Казачий повар. Том 2

Глава 19

Я бросил половник, вытер руки о фартук и вместе со всем гарнизоном выбежал за ворота, к высокому берегу в радостном предвкушении.

То, что появилось из-за изгиба Амура, заставило онеметь даже бывалых казаков.

Это был не просто корабль. Это была целая флотилия. Огромная, растянувшаяся на несколько верст армада, застилающая небо жирным угольным дымом. Впереди шел флагманский пароход «Аргунь», вздымая воду огромными плицами. На его мачте гордо развевался императорский штандарт.

На буксире за пароходом, на веслах и под парусами, шли десятки тяжелых транспортных барж, плашкоутов и длинных лодок-каюков. На палубах судов сновали люди в темно-зеленых мундирах. Солнце отражалось в сотнях штыков и на отполированных бронзовых стволах полевых пушек. В нескольких баржах везли лошадей, которые тревожно заржали, увидев близкий берег.

Это был исторический Амурский сплав. Губернатор Восточной Сибири перебрасывал на восточные рубежи Отечества целую армию.

Когда «Аргунь» пришвартовалась к нашей все еще скромной пристани, над рекой повисла звенящая тишина. Сходни с грохотом рухнули на скрипнувшие бревна.

Первым на берег ступил человек, чье имя в Сибири произносили с благоговением. Генерал-губернатор Николай Николаевич Муравьев: невысокий и сухощавый, с пронзительными умными глазами на подвижном лице. Он двигался с невероятной энергией, всегда требовавшей выхода. За ним следовали штабные офицеры в безупречных мундирах, но генерал не обращал на них внимания.

Сотник Травин, вытянувшись во фрунт так, что пуговицы на его старом мундире едва не стрельнули вперед, отдал честь.

— Ваше Высокопревосходительство! Начальник Усть-Зейского поста сотник Травин! Гарнизон вверенного мне острога…

— Вольно, сотник, вольно, — Муравьев отмахнулся, быстро оглядывая наши ряды, крепкий частокол со следами нескольких осад и достроенные избы. — Вижу, рапорты из Иркутска не врали об ужасах зимы. Людей потеряли?

— Так точно. От цинги, лихорадки и стычек с разбойниками — пятнадцать душ. Но припасы сберегли, крепость отстроили. С туземцами мир, богдойцы через реку не пойдут, переселенцы посажены на землю.

Муравьев удовлетворенно кивнул. Его цепкий взгляд скользнул по нашим обветренным лицам.

— Молодцы! Выстояли! И землицу русскую застолбили. Слышал я и про столичного ревизора Милютина, и про купеческий произвол… — генерал холодно улыбнулся. — Разберемся потом, не время сейчас бумагу марать. Золото намыли?

— Намыли, Ваше Высокопревосходительство, — отрапортовал Гаврила Семенович. — В казне два пуда и самородками и чистым песком лежат.

Штабные офицеры за спиной генерала переглянулись: целое состояние — даже по дворянским меркам — всего за пару недель? Но Муравьев даже не моргнул.

— Славно! Этим золотом расплатимся за закупку пороха и провианта у американских китобоев, — генерал-губернатор заложил руки за спину и обвел нас тяжелым взглядом. Ветер трепал полы его шинели. — Слушайте меня внимательно, амурцы! Пока вы тут с тайгой да медведями воевали, в мире большая кровь пролилась. Англия и Франция объявили Российской Империи войну!

Шеренга казаков дрогнула. По рядам пролетел глухой шепоток. Война! Одно дело шайки хунхузов гонять, совсем другое — биться с двумя сильнейшими армиями мира.

— Вражеская эскадра рыскает в Тихом океане, — чеканя каждое слово, продолжил Муравьев. Рокот его голоса перекрывал шум реки. — Их цель — напасть на Петропавловск-Камчатский, уничтожить порты и запереть устье Амура, отрезав Сибирь от моря! Весь Дальний Восток окажется под сапогом британской короны, если Петропавловск падет. А людей там мало — матросы да ваш брат-казак.

Я почувствовал как по спине пробежали ледяные муравьи. Британский ученый, разодранный тигром, приехал сюда не из научного любопытства! Пока наш бывший пленник искал золото и помогал богдойцам, тот мог картографировать реку для возможной интервенции вглубь Империи.

— Я веду на океан Четырнадцатый Сибирский линейный батальон, пушки и припасы, — Муравьев повернулся к Травину. — Сотник! Сейчас мне нужно два десятка лучших стрелков. Здоровых, выносливых, не обремененных семьями. Тот, кто не дрогнет, кто доказал, что может выжить в любых условиях. Они пойдут с нами до устья, а оттуда морем на выручку Петропавловску.

Травин побледнел, но его голос не дрогнул.

— Так точно. Гаврила Семенович! Отбери людей.

Урядник тяжело шагнул вперед и стал выкликать фамилии. Выбор был очевиден. Из строя шагнули те, с кем я мерз в снегах и спина к спине отбивался от неприятелей.

— Терентьев Иван. Уваров Федор. Жданов Дмитрий. Григорий…

Я сделал шаг вперед. Мое сердце колотилось где-то в горле. Вся мирная жизнь, все планы по строительству хорошего трактира, своим посевам и поварам-ученикам — все это рухнуло в один момент. Империя призывала своих солдат — и мы должны были идти.

Травин подошел к генерал-губернатору и указал на меня. Муравьев подошел вплотную и смерил меня цепким взглядом.

— Сотник докладывает, что ты спас гарнизон от цинги и лихорадки, а на золотых приисках лично положил трех хунхузов. И что у тебя имеются британские нарезные винтовки, снятые со шпионов.

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.

— Мореплавание будет тяжелым. Болезни на кораблях косят матросов пуще ядер, — Муравьев смотрел мне прямо в глаза. — Пойдешь интендантом и старшим стрелком сводной роты. Вернешься живым — Будет тебе чин. Лично выпишу.

На сборы дали всего половину дня. Флотилия спешила, пока океан не закрыли туманы, а британские фрегаты не успели блокировать устье Амура.

Я бежал к своей землянке и внутри меня все сжималось от горечи. Я спасал казаков и местных, я выстроил быт, я привез сюда Умку…

Девушка стояла у печи, собирая мне холщовый вещмешок. Она укладывала еду, свертки с травами и чистые бинты. Руки двигались быстро и четко, но когда я зашел, она застыла, как статуя.

Слез на ее глазах не было. Такие девушки не станут плакать, провожая мужчин на войну. В ее аквамариновых глазах холодно плескалась глубокая тоска.

Я подошел и обнял ее. Крепко, до хруста в ребрах. Она опустила лицо в мое плечо, вдыхая смесь всех запахов, которым пропиталась моя одежда.

— Ты вернешься, железный человек, — прошептала она, крепко сжимая ткань моей рубахи. — Я не отдам тебя океану. Я попрошу духов воды сберечь твою большую лодку.

— Острог теперь безопасен. Травин не даст вас в обиду, — глухо сказал я, отпечатывая в памяти деталь ее лица. — Жди меня. И присматривай за этим кошаком.

Барс подошел к нам, толкнулся рыжей головой мне в бедро и глухо заворчал. Зверь понимал, что я надолго покидаю стаю.

Я взял с топчана свой смазанный и вычищенный до блеска трофейный штуцер Энфилда, проверил патронташ с особенными пулями, сунул револьвер за пояс. Поварской нож остается здесь, его место на бедре занял тяжелый казачий кинжал.

Двадцать отобранных амурцев стояли у пристани. Друзья прощались с ними по-мужски коротко. Гришка с наконец-то заживший рукой обнимал старика Архипа. Могучий Федя смотрел на острог и крестился.

Мы шагнули на шаткие сходни транспортной баржи, где уже теснились солдаты линейного батальона.

— Малый вперед! — донесся с капитанского мостика «Аргуни» усиленный рупором приказ.

Огромные плицы парохода опустились на воду, вспенивая мутный Амур. Буксирные канаты дрогнули, как огромные струны. Баржа медленно шла от берега.

Я стоял на корме, опираясь на шершавый фальшборт, и смотрел, как Усть-Зейский пост с его деревянными крышами, дымящимися трубами и фигуркой Умки на берегу становится все меньше и меньше, пока не скрылся за изгибом реки.

Впереди нас ждали две тысячи верст вниз по дикой реке, неспокойное Охотское море и англо-французские пушки. Время укрощения тайги закончилось. Мы уходили защищать Империю.

Минуло триста верст, пятьсот, тысяча. Амур, поначалу зажатый лесистыми сопками Хингана, с каждым днем ширился. Вода поменяла цвет с мутно-желтого на свинцово-серый. Берега разъехались так далеко, что в дождливую погоду с нашей баржи правого берега было уже не разглядеть. Великая река превращалась во внутреннее море.

Флотилия шла вереницей. Пароход «Аргунь» басил, волоча за собой самые тяжелые плашкоуты с пушками, а остальные баржи шли под парусами или на веслах.

Жизнь на палубе была спартанской. Пехота и наши амурские казаки теснились на холодных, пропахших дегтем и табаком досках. Спрятаться от пронизывающего речного ветра было негде, кроме как под натянутой парусиной.

Моя должность интенданта оказалась не легче службы в передовом дозоре. Варить на стоянках в тайге — это одно, говорить пищу на две сотни глоток, балансируя на качающейся палубе у раскаленной чугунной печи, намертво принайтованной к фальшборту канатами — совсем другое.

Припасы линейного батальона преступно однообразными: очерствевшие до камня сухари и солонина в бочках, твердая, как высохшая кора. Я понимал, что до выхода в Тихий океан половина солдат сляжет с цингой.

Потерять половину состава еще до встречи с врагом было очень глупо, поэтому на каждой стоянке, пока для «Аргуни» рубили дрова, я гнал своих казаков и свободных солдат в прибрежный лес. Мы охапками несли на корабль любую зелень: черемшу, лук и крапиву. Солонина заранее отмачивалась и отбивалась обухом топора. Из этих нехитрых ингредиентов выходили густые зеленые похлебки, которые временами сдабривалсь медвежьим жиром. За такой паек пехотинцы, поначалу смотревшие на нас, как на таежных зверей, готовы были носить меня на руках.

Воздух пропитался запахом соли и гниющих водорослей. И без того не ласковый ветер стал холоднее. Мы вошли в Амурский лиман.

Николаевский военный пост, основанный Невельским, встретил нас густым туманом с мелким секущим дождем. Известия здесь были хуже некуда. Депеши гласили, что объединенная англо-французская эскадра под командованием адмиралов Прайса и де Пуанта уже прочесывает Тихий океан. Шесть кораблей и тысячи морских пехотинцев готовы проливать нашу кровь.

Их главной целью был Петропавловск-Камчатский — база русского флота на Дальнем Востоке и единственный глубоководный порт. Вот только защиты у него никакой: земляные батареи да крохотный гарнизон.

Муравьев действовал так быстро, как только мог. Линейные батальоны пехоты пошли на берег для удержания устья Амура и залива Де-Кастри. А нас, отобранных стрелков, вместе с ключевым грузом — запасами пороха, свинца и намытым золотом — перевели на стоящий на рейде океанский военный транспорт «Двина».

Высокие мачты с паутиной вант, медная обшивка ниже ватерлинии, тяжелые шканцы и батарейная палуба с четырьмя длинноствольными пушками. Командовал транспортом суровый неразговорчивый капитан, которому генерал-губернатор отдал единственный приказ: прорваться на Камчатку любой ценой.

— Ну что, таежники, — хрипел Гаврила Семенович, держась за поручни, когда «Двина» подняла паруса и вышла из лимана в открытое Охотское море. Транспорт тут же зарылся носом в серо-зеленую волну, а палуба то и дело уходила из-под ног. — Медведи да мороз только присказкой были, а сказка сейчас начнется.

Морской переход дался нам тяжело. Всех подкосила жесточайшая морская болезнь. Здоровенный Федя двое суток лежал пластом в кубрике на мешках с порохом, боясь открыть глаза. Гришка зеленел при каждом мощном ударе волны в скулу корабля. Я держался на ногах лишь из чувства долга. Готовить не выходило, сухари и вода — вот и вся пища.

Охотское море опустило на нас такой плотный туман, что с юта не было видно бака. Как мне казалось, это было нам на руку — заметить одинокий транспорт в таком молоке было невозможно. Но капитан «Двины» не спал сутками, лично стоя в рулевой рубке. Мы шли в полном молчании, склянки не отбивались. По ночам строго-настрого запрещалось курить на верхней палубе, чтобы не выдать себя огнем.

Враги были где-то здесь. Они патрулировали эти воды, чтобы отрезать Камчатку от снабжения. А наша загрузка — тонны пороха — превращала нас в плавучую бомбу. Одно удачное попадание — и ничего от корабля не останется, даже досок.

На шестые сутки плавания, когда транспорт находился где-то на траверзе Курильских островов, паруса безвольно повисли. Туман и не думал уходить, плотной серой ватой замотав корабль. Океан умолк. Стояла мертвая тишина, единственными звуками в которой были скрип мачт да плеск соленой воды о борта.

Я поднялся на палубу, сжимая в руке британский штуцер. На мне была моя толстая куртка, пропитанная жиром для защиты от сырости. Гаврила Семенович стоял у фальшборта, вглядываясь в серую пелену.

— Чего это матросы забегали? — тихо спросил урядник, кивая на нос корабля. Там боцман собирал абордажную команду. Я прислушался. В ушах звенело от наступающего тревожного предчувствия. Но нет, звук повторился.

Бам. Бам. Бам.

Ритмичные удары в корабельный колокол. И этот звук доносился не с нашей мачты. Он приглушенно пронизывал туман справа по борту. Кто-то отбивал склянки.

— Казак! Живо вниз, поднимай своих! — хрипло бросил мне идущий мичман. В руках он сжимал абордажный палаш, а в лице не было ни кровинки. — Оружие к бою. Нос к носу с ним выйти можем.

Я сбежал по трапу в кубрик, с силой пнув тяжеловесного Федьку по сапогу.

— Подъем! Всем к штуцерам! Враг по правому борту!

Морская болезнь от азарта и страха ушла глубоко внутрь. Все посторонние мысли исчезли. Амурцы хватали оружие, щелкали капсюли, рвались зубами плотные бумажные патроны. Заряжая свой трофейный Энфилд, я думал лишь о том, чтобы порох не был сырым.

Мы выскочили на палубу. «Двина» по-прежнему дрейфовала. Сбежать не получится, для других кораблей мы были почти неподвижной мишенью.

Звон чужого колокола нарастал. И вдруг сквозь ледяную пелену начал проступать исполин.

Сначала вынырнули концы огромных деревянных реев. Затем показалась черная паутина снастей, уходящая высоко в небо, туда, где за туманом пряталось солнце. А потом из мглы вывалился черный, как смоль, борт. Корабль был втрое больше нашей «Двины».

На нас смотрели два ряда открытых орудийных портов, из которых, словно клыки гигантского чудовища, торчали тридцать чугунных стволов. Это был британский фрегат, элита Королевского флота. Охотник, что наткнулся на добычу в густом тумане.

Фрегат тоже шел по инерции, и замер на расстоянии не больше сорока саженей. Я без подзорной трубы видел удивленно-перекошенные лица английских матросов и офицера в треуголке с золотым шитьем.

— К орудиям! — скомандовал наш капитан, выхватывая саблю. Четыре русские пушки скрипнули на талях, поворачиваясь в сторону вражеского судна. Силы были один к десяти. — Пли!

Но первым выстрелил неприятель. Залп британского фрегата разорвал туман в клочья. Воздух превратился в сплошной, оглушительный грохот.

Над нашими головами с демоническим воем пронеслись десятки ядер. Одно из них с хрустом перебило рею над моей головой, осыпав палубу градом острых щепок. Другое ударило в фальшборт, разнеся в пыль шлюпку и убив двух матросов. Мне на лицо попала их кровь.

— Таежники! По вантам! — перекрывая неразбериху, зарычал Гаврила Семенович. — Бить командиров! Задать им амурского свинца!

Стрелять из корабельных пушек мы не умели, но штуцера были с нами, а враг близко.

Я забросил оружие за спину и метнулся к пеньковым вантам грот-мачты. Сапоги скользили, пальцы цеплялись за смоленые веревки. Взлетев на марсовую площадку (широкий деревянный помост высоко над палубой), я рухнул на живот и упер тяжелый ствол Энфилда в край площадки.

Рядом со мной тяжело дыша, упал Гришка, пристраивая свой карабин. Федька и Иван Терентьев уже стреляли с палубы, укрывшись за обломками фальшборта.

С высоты палуба британского фрегата была как на ладони. Артиллерийские расчеты банниками забивали двойные заряды картечи в стволы пушек. Офицер в синем сюртуке размахивал палашом, командуя подготовкой ко второму залпу. Еще одного, более прицельного залпа, мы не переживем.

Стрелять надо спокойно: только я, мушка прицела и цель. Как при охоте на изюбря в тайге. Ствол смотрел на золотой эполет британского офицера. Медленный выдох. Спуск.

Отдача с силой ударила в плечо.

Офицер на вражеском фрегате дернул руками и кулем рухнул на палубу, уронив бесполезный палаш.

Сбоку грохнул выстрел Гришки — и английский пушкарь, подносивший горящий пальник к запалу перевалился через ствол орудия.

Амурские казаки сказали свое слово в бою. Штуцерные пули Минье обладали чудовищной пробивной силой на такой дистанции. С палубы нашей «Двины» раздавались дружные хлопки двадцати винтовок.

Англичане, собирающиеся потопить невезучую лодочку, внезапно столкнулись с убийственно точным снайперским огнем. Все, кто пытался подойти к пушкам верхней батареи, получал свинцовую пулю.

— Пали-и-и! — снизу раздался крик капитана.

Четыре пушки «Двины» рявкнули в ответ. Картечь ударила по палубе фрегата, сея смерть и панику в рядах британцев.

Я торопливо перезаряжал штуцер: надкусить патрон, засыпать порох в ствол, протолкнуть пулю шомполом, насадить медный капсюль.

— Держись крепче, Митя! — крикнул Гришка, указывая вниз.

Сквозь пороховой дым я увидел, что борта фрегата и нашего транспорта опасно близки. Океан неумолимо толкал корабли друг к другу, что играло на руку врагам.

На нашу палубу со свистом полетели абордажные «кошки» — стальные крючья на прочных тросах. Добрая сотня морских пехотинцев в красных мундирах лезла вперед, готовясь спрыгнуть на нашу израненную палубу.

— В штыки! Не сдавать палубу! — надрывался наш капитан, выхватывая пистолет.

Англичане с ревом посыпались на палубу «Двины». Завязалась страшная рукопашная рубка. Стрельба ружей, звон стали, грохот пушек и хруст костей смешались в адском котле сражения.

Сверху нам больше ничем не помочь — стрелять в эту свалку было невозможно, мы могли положить своих.

— Вниз! — заорал я Гришке, перекидывая штуцер за спину и проверяя револьвер. — Идем на палубу!

Я обхватил толстый канат и, не медля ни секунды, соскользнул по нему вниз, обжигая ладони. Сапоги ударились о доски палубы в то мгновение, когда рослый британский морпех нацелился ударить в спину Гаврилы Семеновича, отбивавшегося сразу от двух неприятелей.