Казачий повар. Том 2

Глава 21

Несколько дней англо-французская эскадра утюжила Петропавловск стрельбой из разнокалиберных и тяжёлых орудий. Флагманы не пытались подойти близко, опасаясь больше неизвестного берегового рельефа и мелей, чем нашего огня. Англичане и французы играли с нами, как маститый палач с приговоренным.

После каждого удачного залпа тяжёлым разрывным ядром какое-нибудь здание в деревянном порту или земляной бруствер на склонах сопок превращался в дымящееся, кровавое месиво. Но Петропавловск был готов к такому: благодаря организованным генералом Завойко дружинам больших пожаров не случилось.

Наша Третья батарея под командованием лейтенанта Максутова стояла на узкой песчаной косе. Перешейке между Сигнальной сопкой и Никольской горой. Пять крошечных старых орудий против бессчётных стволов вражеского флота. Мы для них были не противниками в бою, а скорее учебной мишенью в тире.

Всеми силами мы зарывались в землю, как кроты. Каждое попадание пудового ядра вздымало в воздух фонтаны камней и чернозема, мелкая земная крошка скрипела на зубах, забивалась в глаза и казенники ружей. В самые страшные минуты, попадания пушек разбрасывали людей, как тряпичных кукол. Мне казалось, что уши давно перестали слышать что-либо, кроме сплошного, вибрирующего гула.

— Ядер мало, картечь бери! Подпускай ближе! — надрывался Максутов.

Лицо молодого офицера было сплошь чёрным от гари, а когда-то щегольской белоснежный лейтенантский мундир превратился в пропитанные солью грязные лохмотья. Лейтенант не отсиживался в укрытии. Он лично, упираясь сапогами в песок, помогал истощённым артиллеристам возвращать тяжёлую чугунную пушку на место после каждого отката.

Всё это я видел со склона Никольской горки, втиснувшись в нагретые осенним солнцем камни чуть выше и левее батареи Максутова. Нашей двадцатке амурских казаков во главе с Гаврилой Семёновичем дали четкий приказ: работать меткарями (то бишь снайперами, как сказал бы я в прошлой жизни). Защищать артиллеристов от вражеских стрелков, что будут бить с мачт и марсовых площадок подошедших близко неприятельских корветов.

Я поймал в прицел своего трофейного Энфилда фигурку французского солдата в синей куртке, который прилаживался с ружьем на вантах корвета «Эвридика». Я затаил дыхание, ловя в перекрестье упреждение на океанскую качку. Плавно нажал спуск. Отдача толкнула в плечо, и француз мешком рухнул с двадцатиметровой высоты в воду.

— Отлично, Митька! — скалился Гришка, лёжа в двух шагах от меня и торопливо проталкивая пулю тугим шомполом. — Еще одного зуава с мачты снял! Восемь зарубок, брат!

Но это была капля в море. Напор вражьей эскадры усиливался.

И тут над батареей Максутова взметнулся страшный, огненно-черный столб земли и дыма. Бомба с фрегата «Форт» угодила прямо в центр позиции, разворотив амбразуру до самого скального основания.

Ударная волна швырнула меня грудью на камни. Когда раскаленный дым чуть рассеялся, моё сердце ушло вниз. Четыре из пяти пушек были уничтожены. Их дубовые лафеты превратились в щепки, оставшаяся отброшена взрывом, а вокруг корчились раненые артиллеристы.

Максутов лежал на песке, прижимая окровавленные руки к животу. Его правая нога была неестественно вывернута. Само чугунное ядро лейтенанта не задело, но судьба настигла его иначе, отправив в полёт пудовый, зазубренный осколок лафета. Взрывом ему разорвало бедро, и сквозь рваное сукно панталон толчками хлестала алая кровь. С такой раной он истечет кровью за три минуты.

— Александр Петрович! — истошно закричал Гаврила Семёнович, порываясь встать в полный рост. — Амурцы, за мной! К пушке!

— Прикройте меня! — во всё горло заорал я, срываясь с места.

Мы скатились по сыпучему склону на перешеек, куда в любой момент мог обрушиться перекрёстный огонь нескольких кораблей. Я бросил ружье и на коленях подлетел к Максутову. Лейтенант кашлял кровью, лицо его под слоем грязи стало белее мела, но глаза всё ещё горели тем самым лихорадочным огнем.

Я не тратил время на уговоры. Выхватил тесак и распорол сукно на ноге лейтенанта. Сдернул с себя широкий кожаный ремень портупеи, завёл его максимально высоко на бедро и затянул. Схватив валявшийся обломок деревянного шомпола, я просунул его под ремень и с остервенением закрутил «турникет».

Лейтенант взвыл от боли в пережатых мышцах, но фонтан крови иссяк, сменившись сочащейся струйкой. Свободной рукой я разорвал свою исподнюю рубаху, скомкал чистую холстину и с силой вдавил её прямо в кровоточащий раневой канал, тампонируя рану. Максутов потерял сознание, но он остался жив. Кровотечение было остановлено.

— К орудиям… Не бросать… батарею… — хрипел он в бреду, держа меня за рукав куртки ледяными пальцами. — Жданов… они идут на высадку…

Я поднял голову и посмотрел на бухту, не разжимая окровавленных рук на «турникете». Ледяное отчаяние подступало изнутри.

Фрегаты прекратили бить по обороняющимся. Огонь эскадры постепенно смещался к городу, «Авроре» и «Двине», обрезая нам пути к отступлению. Мимо нас в ту же сторону двинулись два судна.

Но не это стало самым плохим известием. Из-за широких бортов оставшихся кораблей, как рой чёрных ос, на гладкую воду Авачинской губы вылетели десятки вместительных баркасов и десантных шлюпок.

Не только мы заметили опасность.

— Десант! — завопил дозорный с вершины Никольской сопки. — Враги идут на перешеек!

Лодки двигались плотным строем, вздымая воду мощными взмахами вёсел. В них сидели тесно прижавшиеся друг к другу солдаты, элита из элит. На солнце сверкали пряжки высоких медвежьих шапок британской Королевской морской пехоты, рдели красные мундиры и синие куртки французских десантников.

Не меньше семисот отборных головорезов шло захватывать Петропавловский порт. На пути у них лежала полуразбитая батарея, которую сейчас охраняла горстка казаков с бесчувственным командиром на руках.

План врага был очевиден: высадиться на этой песчаной косе, занять доминирующую высоту и зайти Петропавловску в тыл. Если они захватят Никольскую сопку и ударят в спину, то порт падёт в течение часа.

Гаврила Семёнович рывком поднял с песка тяжёлый артиллерийский банник.

— Федя! Ванька! Накатывай крайнюю! — заорал урядник страшным, сорванным голосом, указывая на единственную уцелевшую на лафете пушку. — Жданов, тащи лейтенанта за бруствер! Ядро и две картечи поверх!

Я подхватил Максутова под мышки и волоком потащил его за остатки земляной насыпи, в мёртвую зону.

Крепыш Фёдор, отбросив штуцер за спину, первым навалился на чугунный ствол. Жилы на его шее вздулись, как якорные канаты. Ребята впятером, упираясь сапогами в изрытый, пропитанный порохом песок, выкатили тяжёлую пушку в пролом бруствера, навстречу морю.

Гаврила Семёнович загонял двойной заряд так, что трещало древко прибойника. Десант на баркасах неумолимо приближался. Двести саженей, сто пятьдесят, сто…

Английские офицеры, стоявшие на носах лодок, уже обнажили сабли. Они видели прямое попадание бомбы и считали, что батарея разбита, а артиллерийский расчёт мёртв.

— Подпускай, ближе! — шептал урядник, наводя ствол на воду коротким ломом. — Ещё чуть-чуть, блади, как вы там басурмане говорите, хеллы!

Пятьдесят саженей. Я отчетливо слышал звонкий марш десятков весел в уключинах и гортанные команды командиров.

— Пли!!! — отрезал урядник.

Вспышка ослепила нас на мгновенье. Звериным басом орудие рявкнуло и отъехало назад, зарывшись деревянным лафетом глубоко в песок. Рой свинцовой картечи и рубленого железа снёс передовой британский баркас, будто его ластиком стерли с моря.

Деревянная лодка, шедшая рядом, мгновенно лишилась нескольких досок, превратившись в щепу. Красные мундиры, крича, посыпались в ледяную воду, уже окрасившуюся кровью убитых и раненых.

Но десант это не остановило. Другие шлюпки рвались к берегу, не сбавляя хода и не обращая внимания на потери, из них раздавался яростный боевой клич. Днища заскрежетали по гальке. Британские и французские солдаты массой выплеснулись в полосу прибоя, поднимая длинные ружья над головой. Вода кипела от сотен ног.

Вражеская орда выплеснулась на берег и бросилась на наши разбитые, спешно вырытые окопы. Никольскую сопку защищала жалкая горстка солдат: вовремя подоспевшие матросы «Авроры», чудом уцелевшие артиллеристы Максутова, местные добровольцы из охотников и мы, двадцатка амурских казаков.

Началась самая страшная и самая невозможная рукопашная рубка в истории обороны Камчатки. Битва на штыках, прикладах, ножах и зубах. Вражеский штурм под аккомпанемент ружейных очередей докатился до наших укреплений.

Красный мундир выскочил прямо на бруствер надо мной. Его сверкающий штык устремился мне в грудь. Я инстинктивно ударил по стволу левым предплечьем, отводя удар в сторону. И тут же, не вставая с колен, всадил ему тяжёлую пулю из британского револьвера в живот. Враг упал на меня бездыханным кулем.

Справа от меня огромный французский зуав в красных шароварах оглушил Ивана Терентьева сокрушительным ударом приклада в висок. Ваня рухнул без сознания. И когда зуав занёс штык для добивающего удара, Фёдор с ревом вылетел из-за разбитой пушки, дёрнул винтовку француза на себя и вогнал свой левый кулак, твёрдый как кузнечный молот, прямо в лицо врагу. Хруст сломанной челюсти потонул в общем шуме железа.

Я не помню, как опустел разряженный барабан. Помню только, как в моей руке оказался тяжелый, скользкий от крови поварской тесак, а в левой пустой револьвер, которым я орудовал как кастетом.

Прославленный военный механизм англо-французской армии дал первый сбой: вражеский десант не захватил эти позиции, как планировалось, слёту. Шаг за шагом, отстреливаясь и огрызаясь отчаянными штыковыми выпадами, перехватив раненого Максутова на руки, мы отходили от разбитой батареи вверх на заросшие склоны Никольской сопки.

Захватив берег, британские пехотинцы, уверенные в скорой победе, яростно рвались за нами, взбираясь на крутые склоны по осыпающимся камням.

— Веди их выше! В стланик! На скалы! — хрипло шептал Гаврила Семёнович. Из-под пробитой фуражки урядника сочилась кровь.

Мы отступали на самый верх Никольской горы. Туда, где среди крутых каменных осыпей прячутся густые, непролазные заросли камчатского кедрового стланика. Кустарника, чьи корни и ветви переплетались так плотно, что сквозь них не мог продраться даже медведь.

Для европейцев это была непроницаемая стена. Для нас, таежников, это были родные, пробитые звериные тропы. Где европейская линейная тактика и красивый сомкнутый строй не будут работать. Здесь начиналась наша территория.

Ополченцы и казаки рассыпались за деревьями и прятались за валунами, как невидимые лесные духи. Английские морпехи, без должной разведки сунувшиеся на гору, которая по их плану должна была быть безлюдной, безнадёжно запутались в густом, пружинящем ольшанике, который срывал с них шапки и цеплялся за длинные мушкеты. Неприятельская стрельба шла вслепую, их пули летели в верхушки деревьев наугад.

Я передал бесчувственного Максутова в руки санитаров, залёг за замшелым стволом поваленной берёзы и быстро перезарядил отданный мне Федей штуцер. Британский офицер с обнажённой саблей, тяжело дыша, выбрался на прогалину в тридцати шагах ниже меня. Он озирался и кричал, подзывая своих застрявших в кустах солдат.

Короткий выдох. Выстрел. Офицер рухнул в ольшанник.

Гришка и Гаврила Семёнович работали по флангам. Словно на промысловой охоте, методично, они снимали унтер-офицеров и знаменосцев одного за другим. Оставшись без командиров, зажатая в колючих тисках ущелья под смертельно метким огнём, элита английской армии впервые за бой остановила наступление. Паника поползла по их поредевшим рядам.

И тут…

— Братцы! — вдруг раздался с самой вершины горы густой, раскатистый бас, перекрывший даже гул корабельных орудий.

Сам губернатор Камчатки, генерал Завойко, добрался сюда, ведя последний городской резерв. Сотни две чумазых ополченцев из числа молодых матросов и вольных поселенцев. Он стоял на самом скальном пике в полный рост, попирая ногами небо и сверкая золотыми эполетами мундира. И в руке его была не сабля. В ней был поднят тяжелый деревянный православный крест.

— Братцы мои… Они на нашей земле! За нами Россия-матушка! Впереди — враг! Ура!!!

Этот первобытный, пробирающий до печенок яростный русский клич ворвался сквозь туман и пересилил залпы корабельных пушек. Настало время показать, что случится с теми, кто посягает на край нашей земли.

Команды «в штыки» не было, но мы поднялись из-за камней и кустов единым порывом. И все русские солдаты бросились вниз, на замешкавшегося, застрявшего в кустарнике неприятеля.

Это была не правильная военная атака, это была яростная, неудержимая лавина. Из подлеска, из кустов, прямо со скал на англичан и французов вылетели бурые камчатские медведи в человеческом обличье. В этот момент не было страха, меня переполняла чистая, черная ярость.

Я бежал рядом с Федей и Гришкой, потратив все пули и перехватив винтовку за горячий ствол. Я бил тяжелым прикладом наотмашь, круша виски, кости и плечи. Гаврила Семёнович своей шашкой рубил врага насмерть, словно былинный богатырь, оставляя за собой широкую кровавую просеку в красных мундирах.

Ополченцы в лаптях и суконных армяках, не дрогнув, ударили по элитным войскам. Вчерашние мастеровые и охотники топорами и голыми руками рвали морскую пехоту, в прямом смысле слова валя их на землю и вгрызаясь в чужие глотки.

Захватчики не выдержали всего этого кошмара. Английский десант, элита всех морей, дрогнул и, сначала медленно, а затем всё ускоряясь, побежал к спасительному берегу.

Красные мундиры кубарем катились по крутому склону Никольской сопки вниз, ломая ветки и давя друг друга. Многие, обезумев от животного ужаса перед этой дикой рукопашно-штыковой лавиной, прыгали с отвесных двадцатиметровых скал прямо на камни в ледяное море, предпочитая разбиться, чем попасть под русские приклады.

Мы гнали их до самой кромки воды. До тех пор, пока последние уцелевшие десантники, перемазанные кровью и песком, не попрыгали в свои уцелевшие баркасы, расталкивая слабых и бросая сотни своих раненых на берегу. Визжа от ужаса, враги начали в панике грести прочь, под защиту тяжелых корабельных пушек адмирала Прайса.

Битва за Никольскую сопку была окончена.

Я вернулся и обессиленно опустился на окровавленный песок Перешеечной батареи, рядом с молчащей пушкой и огромным пятном крови, где лежал перевязанный мной лейтенант Максутов, которого уже унесли в лазарет. Мои руки по локоть были в крови и пороховой саже. Рядом с хрипом дышал Фёдор, зажимая грязной тряпкой неглубокую штыковую рану на плече. Гришка сидел прямо на песке, без единой мысли в глазах глядя на море.

Прямо передо мной океан лениво выкатывал на гальку брошенные медвежьи шапки и обломки английских весел. Где-то в ледяной воде, должно быть, остался не один десяток тел. Великая англо-французская эскадра потерпела самое сокрушительное и позорное поражение. Горстка таежников, матросов и ополченцев остановила непобедимую армаду на самом краю земли.

Английские и французские корабли бесславно поднимали обрывки парусов и отступали в наползающий океанский туман.

— Ушли, гниды… — басовито бормотал Гаврила Семёнович. Урядник стянул с головы пробитую пулей фуражку и мелко перекрестился. — Господи, спаси и сохрани. Выстояли.

К нам по перекопанному пудовыми ядрами песку перешейка тяжело шёл губернатор Камчатки генерал-майор Завойко. Его парадный мундир был испачкан землей, фуражка пропала в бою, но шаг оставался по-военному твёрдым. За ним шли несколько бледных офицеров гарнизона. Генерал остановился перед нашей поредевшей группой амурских казаков.

— Братцы, — голос Завойко, обычно зычный и властный, сейчас звучал глухо, с надрывом. — Вы спасли Петропавловск. И лейтенанта мне сберегли. Вы спасли честь всей Империи на этом далёком океане. От лица государя, благодарю вас!

Генерал действительно снял фуражку и низко, в пояс, поклонился нам, измученным, грязным рядовым казакам и матросам. В разоренном строю повисла тяжёлая тишина, прерываемая лишь стонами раненых, которых уносили на носилках в лазарет.

— Ваше Превосходительство… дозвольте спросить, — подал голос Гришка, вытирая изодранное лицо рукавом. — Теперь, когда мы их в море скинули… транспорт наш, «Двину», залатают? Когда нам обратно на Амур приказ будет? У нас там посты не достроены, переселенцы… наши нас ждут.

Завойко медленно выпрямился. Его лицо вновь стало высеченным из камня, а в глазах появилась суровая, ледяная тяжесть.

— Уж простите, солдаты. Транспорт «Двина» останется в Авачинской губе.

По нашим измотанным рядам прошёл настороженный, злой шорох.

— Как это так, не останется? Мы прикомандированы… — нахмурился до бровей Гаврила Семёнович.

— Слушайте меня внимательно! — голос губернатора обрёл привычную армейскую сталь. — Вы думаете, это окончательная победа? Вы думаете, Британская Империя утрется, потерпев позорное поражение в стычке с горсткой сибирских стрелков? Они ушли зализывать раны в ближайшие союзные порты. И весной они непременно вернутся, чтобы отомстить. Не с шестью кораблями, так с двадцатью. Они всю Тихоокеанскую эскадру сюда привезут, и сотрут Петропавловск в порошок.

Я сглотнул вставший в горле, горчащий гарью ком. Генерал был прав, мы лишь больно ударили хищника по носу, не нанеся по-настоящему смертельной раны.

— Мне приказано любой ценой удерживать порт до весны, а затем, если никакой возможности обороняться не будет, эвакуировать весь гарнизон в устье Амура, — продолжил Завойко. — Но до этой спасительной весны нам нужно ещё дожить. А зима на Камчатке сурова.

Губернатор повернулся ко мне.

— Казак Жданов. Сегодняшним делом у пушки ты доказал свою исключительную храбрость и смекалку на поле боя. Но неделей раньше ты спас гарнизон и экипаж «Двины», стоя у простых походных котлов.

— Так точно, Ваше Превосходительство.

— Идём со мной.

Я закинул штуцер на плечо и пошёл вслед за генералом и штабными вглубь израненного, дымящегося города. Мы миновали наполовину разбитую деревянную церковь, сгоревшую гауптвахту управы и вышли к длинным бревенчатым амбарам у самого подножия сопки.

Картина здесь выходила хуже некуда. Главные склады с провиантом приняли на себя множество зажигательных снарядов противника. Дело довершил огонь: крыши обвалились, внутри тлели тонны обугленной в камень муки, годовые запасы дубовой солонины стали золой, уцелевшая крупа была намертво замешана с пеплом и залита грязной соленой водой при попытках тушения пожаров.

Камчатский интендант, тучный, неповоротливый майор с перевязанной головой, стоял у пепелища и по-настоящему плакал, вытирая слёзы закопченным платком.

— Мука сгорела, Василий Степанович… — всхлипывал майор, заикаясь, обращаясь к губернатору. — Англичане прицельно били разрывными по складам. Из годовых гарнизонных запасов чудом уцелело от силы одна пятая часть. Мяса нет, сухари залило.

Завойко с такой силой сжал челюсти, что желваки на его лице заходили ходуном.

— Зима через полтора месяца, — сквозь зубы процедил он. — До мая ни один пароход с материка через льды к нам не пробьётся. У нас на руках тысяча зимовщиков: солдат, матросов и гражданских. И раненые. Башмаки варить будем, как при Беринге?

Я подошёл к чёрным углям хранилища, копнул сапогом попахивающую горелым тестом мерзкую жижу. Штурм британцев не удался, но они словно уже убили нас. Их артиллерия просто обрекла тысячу защитников Петропавловска на мучительную голодную смерть в абсолютной ледяной блокаде.

— Ваше Превосходительство, — я повернулся к губернатору, отряхивая руки от золы. Мой голос звучал сухо и твердо. — Разрешите взять продовольственную часть Петропавловского гарнизона под свой личный контроль?

Тучный майор внезапно, забыв о ране, вскинулся:

— Да как ты смеешь, казак⁈ Я здесь офицер, я головой отвечаю за…

— Твоя голова нас не накормит, Пётр Ильич, — холодно и безжалостно оборвал его лепет генерал Завойко. Затем он испытующе, прищурившись посмотрел на меня. — Ты понимаешь, Жданов, что ты просишь? У нас действительно ничего нет. Даже если сейчас мы пойдём по домам и заберем у горожан все их личные припасы картофеля, гарнизон так протянет лишь до Рождества. А дальше в городе начнется людоедство.

— Я знаю, как прокормить тысячу человек в глухой заснеженной амурской тайге, Ваше Превосходительство. Я делал это в остроге Муравьёва. Сделаю и здесь, на побережье.

— И как же? Начнешь камни варить? — снова злобно встрял уязвленный интендант.

Я криво усмехнулся потрескавшимися губами, поглядев на величественные, увенчанные ледниками вулканы вдали. В XXI веке мы уже отлично знали главный биологический секрет этого сурового края. Но, что важнее всего, я то знал какие продукты идут из каких регионов!

— Урал живёт железом, Амур пушниной и золотом. А Камчатка — это великий рыбный край. Сейчас в реки полуострова прямо из океана пойдёт на нерест кета, мощный кижуч и красная нерка. Рыбы здесь будет вдоволь, — сказал я.

— Рыба? — непонимающе и брезгливо взглянул на меня раненый майор. — Местные дикари-ительмены ходят на неё с луками и костяными острогами. Этого баловства недели на две гарнизону хватит, а на всю долгую зиму ты рыбы для армии не сохранишь! Она мигом сгниет без соли, а каменной соли у нас на складах после потопа в обрез!

— Это без крупной соли она сгниет у вас, господин майор. А у меня она превратится в превосходную вяленую «юколу» и концентрированную рыбную муку, которая без единой крупинки соли годами не портится, — сухо отрезал я приставучему тыловому снабженцу, вспоминая старинные рецепты северных народов, ставших мне уже родными.

— Кроме лосося, на побережье именно сейчас идут тучные выводки морской нерпы и сивучей… А в тайге перед спячкой нагуливают пудовый жир камчатские бурые медведи.

Я сделал шаг вплотную к губернатору и, словно чеканя официальный рапорт перед генералом, сухо обратился к нему:

— Ваше Превосходительство, для спасения людей мне не нужны деньги. Мне нужны все ваши исправные лодки и баркасы. Две роты выносливых солдат для тяжёлой работы с сетями-неводами. Вся уцелевшая на кораблях парусина для постройки ветровых сушилен. Я своими руками построю на реках такие исполинские коптильни, что к октябрю мы забьём пустые амбары до самого отказа. Обещаю, мы не просто физически выживем, мы встретим проклятых британцев весной, будучи сытыми, злыми и крепкими как гранит.

Завойко долго, не моргая, смотрел на меня. В его глубоко уставших глазах впервые за эти жуткие сутки загорелся ясный огонёк надежды. Офицерская гордость уступила место прагматизму выживания.

— Майор, сдайте ключи от всех уцелевших складов этому казаку, — ледяным тоном приказал губернатор интенданту, отрезая все пути назад. Затем он твердо посмотрел на меня:

— Жданов. С этой минуты я лично даю тебе чрезвычайные полномочия: всё, что может спасти моих солдат и перепуганных гражданских, находится в твоём полном распоряжении. Накорми спасённый город!

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА. Продолжение здесь: https://author.today/work/576735