Казачий повар. Том 2

Глава 16

А прямо над остывающим трупом инспектора, испуганно таращась, стоял Гришка.

Его правая рука все еще покоилась на тканевой перевязи, но левая рука и подол рубахи были залиты свежей, еще дымящейся кровью.

— Гриша… — потрясенно, не веря собственным глазам, выдохнул я.

Оружие в груди майора я узнал безошибочно. Это был тяжелый бурятский тесак, которым мы рубили мясо на пельмени.

Тут же за моей спиной раздались истошные крики. В избу с топотом и лязгом ружей залетели разбуженные жандармы из свиты Милютина. Увидев чудовищную картину, конвойные с воплями бросились на Григория, сбивая его с ног, заламывая ему руки за спину и с глухим стуком впечатывая лицом в деревянный пол.

Гришка почти не сопротивлялся. Его тело обмякло. Он поднял на меня остановившийся, совершенно безумный взгляд.

— Митя… Митя, клянусь Христом Богом… Это не я! Я услышал возню во дворе… зашел, а он уже падал! Я просто полез вытащить нож… — прохрипел он, когда тяжелый кованый жандармский сапог беспощадно придавил его лицо к залитым кровью доскам, расквасив губу.

Но взбешенные жандармы уже не слушали его хрипов, связывая ему руки ремнями. В дверях, тяжело опираясь на палку и сжимая эфес шашки, стоял бледный как полотно сотник Травин.

Смерть высокопоставленного столичного инспектора в далеком, полном бунтовщиков гарнизоне. Да еще и застигнутый над теплым телом казак, по локоть измазанный в крови. Это был не просто бунт. Это было политическое убийство императорского офицера.

По безжалостным законам военного времени это означало только одно.

Петля. И не только для моего друга, но, вероятно, и верная расстрельная статья для всего руководства нашего острога. И у меня были считанные часы до рассвета, чтобы найти того, кто на самом деле вогнал бурятский тесак в сердце инспектора.

Жандармы волокли Гришку по раскисшей грязи двора. Мой названный брат не упирался. Его голова безвольно моталась, а по подбородку из из губы тянулась темная струйка.

— В холодную его! И глаз не спускать! На рассвете полевой суд! Мы вас всех, бунтовщиков, к стенке приставим! — Надрывался один из писарей свиты, худой, как жердь, лихорадочно кутаясь в шинель.

Я рванулся было вперед, но чья-то железная рука мертвой хваткой вцепилась мне в плечо. Травин.

— Стой, Жданов. Погубишь и его, и себя. Если сейчас полезем в драку с конвоем ревизора — это государственная измена. Трибунала не будет, расстреляют на месте, — процедил Михаил Глебович сквозь стиснутые зубы. Глаза командира лихорадочно блестели в свете факелов.

— Они его повесят утром! Вы же видели, у него правая рука перебита, он не мог вогнать этот тесак в грудь здоровому мужику с такой силой! — Зашипел я в ответ.

— Я-то знаю. Да только столичному конвою плевать. Им нужен виновный. Гришка оказался в нужный час в нужном месте. Митя, слушай меня внимательно. До рассвета четыре часа. Утром конвой потребует виселицу. Хочешь спасти Григория, тогда найди мне того, кто это сделал. С доказательствами, от которых эти крысы не смогут откреститься.

Я кивнул. Времени на панику не было. Мой мозг, привыкший работать в критических ситуациях на раскаленной кухне, переключился в режим ледяного расчета.

Я дождался, пока жандармы выставят оцепление у избы убитого майора, снял свой перепачканный сажей фартук и уверенным шагом направился к дверям.

— Куда прешь⁈ — Рыкнул на меня усатый конвойный, перекрещивая карабин с напарником.

— Посуду забрать, служивый. Майор изволил кушать из казенного фарфора. Сотник приказал инвентарь вернуть, пока вы его не растоптали.

Усатый брезгливо сплюнул, но кивнул напарнику. Меня пропустили внутрь.

В горнице все еще пахло дорогим одеколоном, жареной дичью и густым, металлическим запахом свежей крови. Тело Милютина лежало там же. Я обошел труп по широкой дуге, делая вид, что собираю тарелки, а сам жадно рассматривал каждую деталь.

Бурятский тесак, торчащий из груди. Мой тесак. Я оставил его на уличной колоде у котлов час назад. Значит, убийца шел к избе снаружи, целенаправленно прихватив оружие, отпечатки которого вели ко мне или моим помощникам.

Я подошел к столу. До ужина он был завален бумагами и бухгалтерскими книгами острога. Сейчас половина листов валялась на полу вперемешку с осколками стакана. Но чего-то не хватало. Толстая сафьяновая папка темно-красного цвета, в которую Милютин прятал самые важные рапорты для Муравьева, исчезла.

Ограбление? Нет. Хунхузы или орочи забрали бы часы на золотой цепочке, которые все еще висели на жилете убитого. Убийце нужны были только бумаги.

Я присел у крыльца, делая вид, что зашнуровываю сапог, и посмотрел на тело убитого караульного жандарма. Шея неестественно вывернута. Перелом шейных позвонков. Никакой возни, никаких криков. Такое не сделать спьяну или в слепой казачьей ярости. Это хладнокровный, поставленный военный прием.

И еще кое-что. На деревянной ступеньке рядом с ботинком мертвого часового виднелся смазанный отпечаток. Белесая пыль. Мел или глина? Нет. Я растер крупицу пальцами и понюхал. Зубной порошок, смешанный с тальком. Таким столичные офицеры на чистку белых перчаток и замшевых отворотов тратят часы. Никто в нашем гарнизоне такой роскоши отродясь не видел.

Убийца — один из свиты Милютина.

Я оставил посуду на столе и тенью метнулся к гауптвахте, крепкому бревенчатому срубу без окон, где когда-то сидел британский пленник. У дверей мерзли два иркутских казака. Я сунул старшему блестящую серебряную монету из британских трофеев.

— Пять минут, дядя Федор. Только удостоверюсь, что живой.

Казак вздохнул, оглянулся и отодвинул тяжелый засов.

Внутри было темно и сыро. Гришка сидел на охапке соломы, привалившись спиной к стене. Его трясло.

— Гриша, времени нет. Рассказывай все по секундам. Как ты там оказался? — зашептал я, присаживаясь рядом.

— Спать не мог, рука ныла. Думал, пойду свежего воздуха глотну. Проходил мимо избы этой гниды. Слышу звук странный. Будто хрустнуло что-то, как сухая ветка под сапогом, — прохрипел он, сплевывая кровь.

Это ломали шею караульному.

— Дальше?

— Смотрю, часовой на ступенях плашмя лежит. Дверь приоткрыта. Я, дурак, вместо того чтоб тревогу орать, тихонько внутрь сунулся. А там Милютин… Хрипит, глаза выпучил, а в груди твой тесак торчит. И кровь хлещет. Я к нему кинулся, левой рукой за рукоять хвать, думал выдерну, помогу… А он дернулся и затих.

— Ты видел кого-нибудь еще? Слышал?

Гришка напрягся, морща переносицу.

— Окно, Митя. Окно в горнице, что на тайгу выходит, было распахнуто. И когда я над ним склонился, я слышал за окном звук.

— Какой?

— Звон. Тонкий такой, мелодичный. Знаешь, как колокольчик на тройке, только маленький. Дзиньк… и тишина. Потом уже жандармы влетели.

Серебряные шпоры. Шпоры с мелкими колесиками-звездочками, которые носят для форсу кавалерийские офицеры в столице. Наши казаки носили глухие железные дужки без резонаторов. Повезло, что Милютин потребовал вокруг избы доски настелить, так как мокрая грязная земля съела бы все звуки, но столичным же не охота шпоры снимать и дорогими сапогами грязь месить.

Я выскочил из гауптвахты. Пазл складывался в жуткую, циничную картину. Кто-то из офицеров конвоя решил избавиться от Милютина. Забрал сафьяновую папку с компроматом (или крадеными деньгами, которые инспектор возил с собой), свернул шею часовому, ударил майора ножом, взятым с кухни, и выпрыгнул в окно. А мой друг просто оказался не в том месте не в то время.

Но кто именно? С Милютиным прибыли двое писарей. Они сразу отпадают, они штатские, шею не умеют сворачивать. И молодой корнет, тот самый порывистый щеголь, что утром целился в Барса.

Осталось меньше двух часов до рассвета. Я направился к гостевой избе, где разместили свиту ревизора.

В окнах горел свет. Жандармы суетились на крыльце, собирая вещи корнета. Сам он стоял у дверей, уже полностью одетый в парадный мундир, куря тонкую папироску. Его серебряные шпоры с крохотными колесиками-звездочками тускло поблескивали в свете факелов.

— Чего тебе, казак? Пришел прощаться с дружком? В шесть утра мы его вздернем на воротах. А потом я, как старший по званию в комиссии, приму командование вашим сбродом, пока не прибудет замена, — высокомерно бросил корнет, выпустив струю дыма мне в лицо.

Я посмотрел на его руки. На костяшках правой руки, выглядывающих из-под белого манжета, багровела свежая царапина и синяк. И от него пахло не только табаком. От него пахло тем самым зубным порошком и тальком, которым он недавно очищал свои замшевые перчатки.

— Вы правы, ваше благородие. Порядок есть порядок, — кротко ответил я, опуская глаза.

Я развернулся и ушел в темноту. Я нашел убийцу. Мотив ясен: власть, страх перед Милютиным или банальная жажда денег из сафьяновой папки. Орудие и возможности совпадали до миллиметра.

Но знание не спасает от петли. Травин был прав, столичным жандармам нужны не логические выводы казачьего повара, им нужна железная, неопровержимая улика. Папка. Если я найду украденную сафьяновую папку в вещах корнета, он не сможет отвертеться.

Я, крадучись, обошел избу с задней стороны. Вещи комиссии уже были погружены на телегу, стоявшую под навесом у конюшни, готовую к скорой отправке на пароход. Конвойный у телеги размеренно храпел, привалившись к колесу.

Я бесшумно скользнул под брезент. Пальцы нащупали кожаные кофры, обитые бархатом чемоданы. Я торопливо, но методично вскрывал один за другим, роясь в тонком белье, картах и бритвенных приборах.

Наконец, на самом дне увесистого кожаного саквояжа с вензелем корнета, моя рука наткнулась на гладкую, плотную кожу.

Я вытащил предмет на слабый лунный свет. Темно-красная сафьяновая папка. Внутри шуршали плотные листы с печатями и тугие банковские ассигнации на предъявителя, астрономическая сумма…

Сердце радостно подпрыгнуло в груди. Доказательство! Жизнь Гришки спасена.

Я сжал папку и приготовился вынырнуть из-под брезента, чтобы со всех ног бежать к Травину.

Внезапно брезент над моей головой резко откинулся.

В лицо ударил слепящий свет масляного фонаря. А в затылок, чуть пониже правого уха, с ледяной тяжестью уперся взведенный ствол кавалерийского карабина.

— Какая досада, Жданов. Вы оказались слишком умным поваром для этой глуши. Положите папку на место. И медленно, без резких движений, вылазьте. Будет так печально, если гарнизон обнаружит второго убийцу, застреленного при попытке грабежа государевой казны, — раздался сверху тихий, насмешливый голос корнета.

Ствол карабина больно вдавился в затылок, прямо под срез шапки. От металла веяло пронзительным холодом и запахом ружейного масла.

Я замер, задержав дыхание. Мозг лихорадочно оценивал шансы. Одно резкое движение, и пуля разнесет мне череп, прежде чем я успею моргнуть.

— Выкладывайте папку, кашевар, — с ленивой издевкой повторил корнет. Свет масляного фонаря, который он держал во второй руке, выхватывал из темноты его холеное, гладко выбритое лицо.

Я разжал пальцы. Сафьяновая папка с глухим стуком упала обратно на дно саквояжа. Очень медленно, держа руки на виду, я начал вылезать из-под брезента телеги.

Спрыгнув на грязную землю, я повернулся к нему лицом. Корнет стоял в двух шагах, карабин был уперт мне точно в грудь. Спящий у колеса жандарм-конвойный зашевелился, просыпаясь, и ошалело уставился на нас.

— Ваше благородие, зачем вам марать руки? Майор был скотиной, это всем понятно. Вы забрали его казну. До рассвета пара часов. Я могу просто уйти, и никто никогда не узнает, чьи шпоры звенели под окном убитого, — спокойно, без тени страха произнес я, глядя корнету в глаза.

Корнет тихо, искренне рассмеялся.

— Какой вы, однако, деловой дикарь, Жданов. Думаете, я Аркадия Николаевича из одной только жадности прирезал? Сидоров, бери его на мушку, — он кивнул проснувшемуся конвойному.

Жандарм вскочил на ноги. Теперь на меня смотрели два ствола.

— Этот старый боров собирался повесить на меня недоимки по иркутскому интендантству. В этой папке не только деньги. Там его рапорты на половину штаба округа. Завтра утром вашего однорукого дурачка повесят. Я, как старший офицер, приму командование. И спишу пропажу всей этой суммы на вас, бунтовщиков и воров. Безупречный план. А вы, Жданов, сейчас попытались оказать мне вооруженное сопротивление и завладеть вещдоками. Сидоров, кончай его, — с презрением выплюнул корнет, ничуть не стесняясь конвойного. Тот, видимо, был в доле.

Он сделал шаг назад, уступая линию огня своему подчиненному.

Это был тот самый момент. Секунда расслабленности. Секунда, когда корнет передал исполнение грязной работы своему псу, отведя ствол в сторону.

Моя рука, опущенная вдоль бедра, метнулась к поясу. Но не за ножом.

Я схватил тяжелую, чугунную сковороду, которую по привычке сунул за веревочный кушак еще на кухне, когда собирал посуду после ужина.

Никакой магии. Никаких изящных дуэльных выпадов. Только грубая, грязная драка за жизнь.

Вместо того чтобы отшатнуться, я рванулся прямо на Сидорова. Чугун со свистом рассек воздух и с хрустом врезался жандарму прямо в челюсть. Грянул случайный, панический выстрел, пуля просвистела у меня над ухом, опалив волосы, и ушла в ночь. Сидоров кулем рухнул в грязь.

Свет фонаря дернулся. Корнет от неожиданности отшатнулся, вскидывая свой карабин, но я уже был рядом.

Я ударил по стволу левой рукой, отводя его в сторону. Второй выстрел ударил в деревянный навес, посыпав нас щепками. В следующее мгновение я бросил сковородку, схватил корнета за воротник его безупречно чистого крахмального мундира и с силой, вложив в рывок всю свою массу, дернул на себя, подставив ногу.

Мы рухнули в раскисшую, вонючую амурскую грязь. Фонарь разбился вдребезги, погрузив нас в полумрак.

Корнет оказался физически крепким, тренированным офицером. Он бросил бесполезный карабин и попытался дотянуться до револьвера на поясе. Я перехватил его запястье, навалился сверху, придавливая коленом его грудь. Он зашипел от ярости, свободной рукой вцепившись мне в горло, пытаясь выдавить глаза.

— Сдохни, смерд! — Хрипел он, брызгая слюной.

Но я прошел школу выживания в тайге. Я ударил его лбом в переносицу. Раздался хруст ломающегося хряща. Корнет взвыл, его хватка ослабла. Я перехватил его руку и вывернул ее на излом, прижимая лицом к зловонной луже.

Тишину лагеря разорвали крики, топот множества ног и отблески десятков факелов. Выстрелы разбудили всех.

Из темноты вынырнули фигуры казаков. Первым подбежал Федор с зажженным смоляком, за ним, тяжело опираясь на палку и держа в руке пистолет, спешил Травин. Следом, бряцая амуницией, бежали остальные жандармы из свиты убитого майора, на ходу взводя курки.

— Стоять! Ни с места! Застрелим! — Заорали жандармы, беря меня на прицел.

Я не стал сопротивляться. Медленно поднял руки, слезая со стонущего, измазанного в грязи и крови корнета.

— Что здесь происходит, Жданов⁈ — Рявкнул Травин, переводя взгляд с меня на поверженного офицера и валяющегося в отключке конвойного.

Жандармы бросились поднимать своего командира. Корнет, сплевывая кровь из разбитого носа, трясущейся рукой указал на меня.

— Взять его! Он пытался выкрасть казну и убил часового! Это он… он…

— В телеге, под брезентом! В кожаном саквояже с вензелем его благородия! Там лежит красная сафьяновая папка. В ней деньги и рапорты майора Милютина! — Перекрывая его визг, рявкнул я так громко, что у жандармов дрогнули стволы.

Жандармы замерли, переглядываясь.

— Проверь, Гаврила Семенович! — Приказал Травин.

Урядник, оттолкнув плечом растерянного конвойного, запрыгнул в телегу. Через несколько секунд он вынырнул оттуда, держа в поднятой руке ту самую красную папку, из которой торчали банковские ассигнации.

Лагерь ахнул.

Я шагнул вперед, не обращая внимания на наставленные на меня ружья.

— Майор Милютин был убит моим тесаком, это правда. Но шею караульному у его избы свернули профессионально, а не спьяну. Посмотрите на его правую руку. Костяшки сбиты. На сапогах убитого жандарма остался зубной порошок — тот самый, которым этот франт сегодня чистил свои перчатки. А под окном избы майора звенели шпоры. У нас в лагере шпор с колесиками не носит никто. Наклонитесь, господа жандармы, посмотрите на сапоги своего командира.

Дюжий жандармский унтер-офицер с сомнением опустил факел. Серебряные шпоры с тонкими звездочками-резонаторами предательски блеснули в свете огня.

Корнет затравленно оглянулся. Он понял, что его идеальный план рухнул. Казаки и жандармы, только что готовые разорвать друг друга, теперь смотрели только на него.

— Вы будете слушать этого каторжника⁈ Это заговор против комиссии! — Взвизгнул корнет, пытаясь сохранить остатки авторитета.

Но слова уже не имели веса. Жандармский унтер, служивый дядька с седыми усами, который сам ненавидел столичных выскочек, медленно опустил карабин.

— Господин сотник, думаю, следствие мы проведем совместно, — хмуро обратился унтер к Травину.

Травин коротко, хищно кивнул.

— Запереть его на гауптвахту. И глаз не спускать. А казака Григория… выпустить немедленно.

Спустя полчаса мы сидели в моей землянке. В печи уютно потрескивали дрова. Гришка, с распухшей губой и слипшимися от крови волосами, молча, жадными глотками пил горячий иван-чай, в который я щедро плеснул спирта. Федька сидел рядом, впервые сконфуженно и по-братски похлопывая своего соперника по здоровому плечу.

У порога, свернувшись калачиком, спал Барс, изредка подергивая полосатым ухом. Умка, прикрыв глаза, размеренно расчесывала его густую шерсть.

Я стоял у окна, глядя, как над Амуром занимается серый, промозглый весенний рассвет. Злая, больная кровь столичной крысы не впиталась в нашу землю. Мы отстояли своего брата, отстояли свою честь и не сдали лагерь.

— Спасибо, Митя. Если б не ты… болтаться бы мне сейчас на воротах, — глухо, не поднимая глаз от кружки, произнес Григорий.

— Тесаки свои в следующий раз нужно мыть и прятать после мяса, а не бросать на колоде, — устало усмехнулся я, отходя от окна.

Разбитая дверь избы убитого инспектора была наглухо заколочена свежими досками. Тело майора Милютина, поспешно зашитое в парусину, еще до обеда отправили в холодный трюм парохода, а арестованного корнета с перебитой переносицей и закованного в двойные кандалы доставили в тесный корабельный карцер.

Капитан парохода, изрядно напуганный событиями прошедшей ночи, спешно загрузил дрова и отдал швартовы, увозя остатки комиссии обратно вниз по течению, в Николаевский военный пост. Вместе с ними отбыл и подробный рапорт Травина о попытке хищения государевой казны.

Гришку перевели в госпитальную избу к Семену Ивановичу, дабы лечить сломанную о сапог жандарма челюсть и заново вскрывшуюся рану на руке.

Лагерь наконец-то смог вдохнуть полной грудью. Мутная вода полностью сошла, оставив после себя лишь жирный ил, который быстро подсыхал под жарким весенним солнцем. Привезенная мука, ядра для пушек и свежие инструменты лежали на складах.

Именно тогда, стоя на свежесрубленном венце новой казармы, сотник Травин собрал гарнизон.

Он окинул взглядом поредевший, измученный, но живой строй казаков, суровых бородачей-старообрядцев и притихших инородцев.

— Зиму мы пережили, православные. В цинге не сгнили, в воде не потонули, китайцам не сдались и столичным душегубам горло не подставили. Вы помните, как по осени вы роптали на меня? Как кляли, когда я запретил вам лезть в ледяную воду за золотым песком и заставлял рубить избы?

Строй угрюмо промолчал. Все помнили замерзшие насмерть трупы британских авантюристов.

— Золотом печь не растопишь, — повторил Травин свою зимнюю фразу. Но затем его губы тронула скупая, жесткая усмешка. — А вот теперь, братцы… избы стоят. Частокол укреплен. Земля оттаяла. С этого дня объявляю вольную старательскую страду!

Над плацем повисла секундная тишина, которая взорвалась оглушительным, яростным ревом сотни глоток. Казаки и поселенцы бросали в воздух папахи, хлопали друг друга по спинам и дико свистели. Золото! Слово, которое зиму произносилось лишь шепотом, теперь было разрешено официально.

— Но слушай мою команду! Это вам не калифорнийский бардак. Мы — государевы люди. Работать будем артелями. Каждую десятую долю намытого сдает в общую казну гарнизона, на порох и коней. Остальное ваше. В тайгу поодиночке не соваться! Оружие из рук не выпускать! За поножовщину на прииске суд будет короткий, — рявкнул сотник, гася эйфорию.

Лагерь охватила суетливая лихорадка. В наш десяток вошли я, Гришка, хоть он и мог работать только одной левой, могучий Федя, Иван Терентьев и еще пятеро опытных иркутских казаков.

Оставив в остроге усиленные караулы, мы выдвинулись вверх по течению лесного ручья. Местные орочи уверяли, что видели здесь тяжелые желтые камни.

В тайге стоял невыносимый звон. Это были миллионы комаров и мошки, вылупившейся после паводка. Гнус висел серыми тучами, забиваясь в нос и глаза.

— Спасу нет! Сожрут живьем! — Отплевывался Федор, отмахиваясь веткой кедра, стоя по пояс в ледяной, обжигающей воде ручья.

Мы разбили стан в узкой, зажатой скалами пади. Шалаши из лапника да растянутые брезентовые тенты.

Работа была адской. Сначала кайлами вскрывали «торфа», мертвый слой пустой породы. Затем начиналась промывка «песков». Я часами черпал лопатой донный гравий в деревянный лоток, вытряхивая гальку и ритмично вращая его, чтобы вымыть легкую глину. Золото должно было оседать на дне.

К концу первого дня мы намыли лишь несколько крошечных, жалких песчинок.

— Тьфу ты! Спину сорвал за три копейки, — сплюнул Терентьев, падая вечером у костра.

Я, как главный по котлам, сварил крутой, густой казачий кулеш. Растопил сало, обжарил дикий лук, засыпал пшено и щедро сдобрил китайским красным перцем, от которого прошибал пот.

— Жри, Вань. Завтра пойдем глубже. Золото не дурак, оно под глиной прячется, — сказал я, протягивая ему деревянную миску огненного варева.

На пятый день каторжного труда удача наконец-то показала нам свое желтое лицо.

— Митя… глянь! — Сипло позвал Федька, не разгибая спины.

В его деревянном лотке, среди черного шлиха, тускло, маслянисто поблескивали три «таракана», увесистых самородка размером с лесной орех. И россыпь крупных золотин.

— Жила! — Завопил я.

С этого момента началась настоящая лихорадка. Усталость и мошка были забыты. Глаза казаков горели алчным огнем. Мы соорудили из деревянных бочек желоба-проходнушки, устлав дно грубым сукном. Река начала отдавать сокровища. Мы забыли про отдых, перебрасываясь лишь обрывистыми фразами.

Но тайга никогда не дает ничего просто так. У золота есть своя кровавая цена, и мы, опьяненные металлом, совершили главную ошибку… расслабились.

Это случилось под вечер, когда солнце уже цеплялось за макушки пихт.

Я отлучился к стану, чтобы раздуть угли. Умка, пришедшая из лагеря с припасами, сидела на валуне и деловито чистила свежую рыбу. Подросший Барс бродил по кромке леса.

Внезапно тигренок замер. Шерсть на его хребте встала дыбом. Он не зарычал, а как-то странно, захлебываясь и пятясь ко мне, зашипел.

Умка бросила нож. Девушка мгновенно скатилась с камня, прижавшись животом к земле, и беззвучно указала рукой в сторону густого кедрового стланика, нависающего над ручьем.

Я посмотрел туда и похолодел.

Это были не звери. Из зарослей, абсолютно бесшумно, как призраки, на каменистый берег выскользнули люди. Около полудюжины. В грязных, перемазанных сажей стеганых куртках, с красными повязками на лбах и рукавах.