Киевская Русь и Малороссия в XIX веке

Глава третья Киево-русское наследие в украинской историографии XVIII века

Имели ли русские путешественники на Украине основания для того, чтобы назвать киево-русское прошлое частью наследия «малороссийской» истории? Пытались ли они насильно «экспроприировать» этот период в свою пользу или просто констатировали факт, вокруг которого в начале XIX века существовал консенсус? Отсутствие «протестаций» с украинской стороны, кажется, должно свидетельствовать в пользу мнения, что сами украинцы еще не видели ничего угрожающего в том, чтобы самое раннее прошлое их территории входило частью в историю великорусскую. Более того, украинские исторические синтезы начала XIX века развивают аналогичный российскому взгляд на вещи.

В течение XVIII века малороссийская история была структурирована таким образом, что в ней не находилось легитимного места для «Киевской Руси». Украинская история в это время мыслится как история «казацкая», а следовательно, насколько бы древними ни были корни «казацкого народа», такая история не может иметь ничего общего с «княжеской» историей Руси. Две схемы истории — великорусская и малороссийская — совершенно свободно «расходились», не конфликтуя между собой.

До начала XIX века украинская историческая мысль продемонстрировала два кардинально отличных способа отношения к «Киевской Руси». Первый явила историография XVII века, второй — писания следующего столетия.

Возникновение специфически украинского взгляда на прошлое, как правило, связывают с интеллектуальным движением, появившимся среди православных Речи Посполитой в начале XVII века. Под угрозой Брестской унии 1596 года, ликвидации иерархии, потери статуса, а в перспективе — полной потери своей религиозной идентичности, православные полемисты того времени пытаются определить границы своего сословия в категориях исторических. В то время как другие маркеры идентичности оказываются нечеткими или амбивалентными, история, общность происхождения и судьбы, становится эффективным средством консолидации. «Православный русский народ» — это не просто современная конфессиональная группа. Его обособленность от других сообществ Речи Посполитой, его своеобразие и уникальность определены длинной историей, начало которой положил выбор святым Владимиром восточного христианства еще в X веке. Времена Киевского государства, следовательно, становятся той самой ранней исторической эпохой, от которой православные ведут свою непрерывную биографию.

Такой взгляд присутствует уже в «Палинодии» Захарии Копистенского (1621 год). Новый толчок поиски киево-русского прошлого получили после открытия в 1620-х годах древнерусских летописей, в частности Хлебниковского списка Ипатьевской летописи, впервые снабдившей православных документальным подтверждением правильности их апелляций к киеворусскому прошлому. Настоящая, древняя летопись «Нестора» позволяла не просто объявлять «своими» заимствованные у «иностранных» авторов (преимущественно польских хроник XVI века — Кромера, Бельского, Стрийковского) факты киеворусской истории, но подтвердить это право собственности документом — собственной летописной традицией.

В 1626 году архимандритом Печерского монастыря стал Петр Могила. В 1633 году он был избран митрополитом Киевским и превратился де-факто в главу православных Речи Посполитой. С могилянской эпохой справедливо связывают наиболее интенсивные поиски киево-русского наследия. Православные русины заново — после нескольких веков полного безразличия и апатии — открывают для себя собственное прошлое в славных временах киевских князей. Могила спонсирует наиболее крупные «исторические» проекты XVII века. Изготавливаются копии «старой летописи Нестора», на ее основании создается новая, более соответствующая времени версия в виде так называемой Густинской летописи (середина 1630-х годов). Эта летопись, в которой большая часть отведена под события домонгольской истории Руси, впервые непрерывной нитью изложения соединила эпоху Киевской Руси с современностью (последняя дата — 1597 год).

Впрочем, для распространения и закрепления идеи киевской эпохи как части исторического опыта православных русинов Речи Посполитой больший вес имели два издания Печерской типографии. В 1635 году Сильвестр Косов издает польскоязычный «Патерикон» — переработку Печерского патерика, снабженную многочисленными историческими справками из древнерусских времен. В 1638 году Афанасий Кальнофойский в продолжение этого начинания публикует «Тератургиму» — труд, преимущественно описывавший чудеса давних и недавних печерских святых, но одновременно «топографизировавший» древнюю историю на современной карте Киева. Кальнофойский не только предоставлял сведения о святынях древнего города, в его книге читатель мог найти несколько планов современного Киева с изображением этих памятников. Общим результатом подобных усилий стало «оживление» киево-русской истории, ее актуализация. Из вереницы подзабытых сведений Киевская Русь превращалась в часть действительного опыта современников, ее остатки становились «видимыми» в сооружениях или руинах современного города. Тот, кто читал «Патерикон» или «Тератургиму», не только начинал чувствовать мистическую связь с подвигами древних киевских подвижников, но начинал узнавать места, где эти подвиги совершались.

В том же направлении шла и «археологическая» часть программы Могилы. В 1635 году он произвел «раскопки» на месте некогда знаменитой Десятинной церкви. Сама возможность распознать в нескольких разрушенных стенах (к которым сейчас лепилась невзрачная деревянная церковь святого Николая) величавый храм, который символизировал крещение Руси, стала возможной благодаря чтению найденных летописей. Оттуда же стало известно о захоронении здесь крестителя — святого Владимира. Во время раскопок был найден саркофаг, в котором, как полагали, содержались мощи святого Владимира. Часть их была перенесена в Успенскую церковь в Печерском монастыре, часть отослана — как считали — потомку крестителя, православному властителю Московского царства.

Могила не был литератором. Программу «топографизации» Киевской Руси, которую Кальнофойский выполнял пером, митрополит осуществлял восстановлением или реставрацией древнерусских памятников. Он восстановил (как мог и как сумел) Десятинную церковь (но, кажется, так и не завершил)[149], провел реставрацию Софийского собора, церкви Спаса на Берестове, Трехсвятительской церкви[150]. Следствием могилянской эпохи был своего рода «киево-русский ренессанс»: православные получили собственную историю, привязанную к реальному ландшафту города и его топографическим доминантам.

Исторические поиски первой половины XVII века часто интерпретируют как сознательные попытки сконструировать современную национальную идентичность, осуществляемые в ответ на вызовы времени. К такой интерпретации подталкивает опыт создания современных наций в XIX веке, в котором история играла одну из ключевых ролей. Если «могилянская эпоха» привела к аналогичному развитию, то более отчетливое ощущение национальной идентичности стало одним из побочных последствий программы, которая преследовала совсем иные цели. Для Могилы и людей вокруг митрополита важнее всего была идентичность конфессиональная, не этническая или национальная. Он жил в эпоху интенсивной «конфессионализации». Контрреформация, опытом которой во многом воспользовался митрополит, «дисциплинировала» верующих, воспитывая в них отчетливое ощущение своей принадлежности к точно определенной общине. Установление границ общины, педалирование барьеров между ней и окружением достигалось различными способами. Не последнюю роль в этом играла институционализация местных и общих праздников, культов святых, поклонения реликвиям и тому подобное. История — если в ней возникала потребность — имела подчиненное значение. То, что мы сегодня воспринимаем как исторические поиски национальных корней, в действительности было постижением благочестивых начал собственной веры и дисциплинизацией паствы.

Практически все древнерусские сооружения, восстановлением которых занимался Петр Могила, считались построенными во времена святого Владимира. Он не ошибся только в одном — наименее импозантном — случае с Десятинной церковью. В остальных идентификациях, например, построенной в конце XII века Трехсвятительской (Васильевской) церкви, митрополит мог руководствоваться сведениями из летописи о том, что Владимир построил какую-то церковь святого Василия на прежнем языческом капище сразу после крещения. В случае церкви Спаса на Берестове (XII век) киевских «археологов» XVII века подвел Мацей Стрийковский, утверждавший, будто первым возведенным Владимиром после крещения храмом была церковь Святых апостолов на Берестове. Но вот в заблуждении, будто Софийский собор был построен в 1011 году, митрополит не повинен, вопреки бытующему мнению. (Впервые эта идея возникает только во второй половине XVIII века, а «документально» закрепляется исправлением года в надписи на арках собора только при так называемой «Солнцевской» реставрации храма 1843–1853 годов[151].) Софийский собор составлял собой, конечно, отдельный разряд: он служил метонимией Киевской митрополии. Особенное к нему внимание Петра Могилы объясняется (кроме практических соображений — то был наиболее полно сохранившийся древнерусский храм Киева) тем, что летопись подсказывала митрополиту: закладка Ярославом Софийского собора была связана с основанием Киевской митрополии. В этом смысле София также принадлежала к числу «изначальных» явлений в истории церкви.

Из всей «Киевской Руси», следовательно, митрополита и людей вокруг него по-настоящему интересовал только ее небольшой сегмент — времена и обстоятельства крещения. Именно их хотели оживить сооружениями и о них хотели напомнить пастве киевские интеллектуалы середины XVII века.

Каковыми бы ни были первоначальные намерения, следствием могилянского возрождения истории стало твердое убеждение православных элит Речи Посполитой в том, что они являются потомками «славено-росского народа», крещенного по выбору святого Владимира, во главе с киевскими князьями сражавшегося против половцев и иных захватчиков и, наконец, павшего жертвой Батыя. Киево-русская история стала «нормальной» и, возможно, самой привлекательной страницей «русской» истории.

После 1654 года православные столкнулись с новым вызовом. Украина стала частью православного Московского царства. Ее элитам приходилось определять собственное место в совершенно новой конфигурации, а главное — попытаться легитимизировать свое положение как несомненно православного и «русского» народа. Подобный статус, как скоро выяснилось, не гарантировался им автоматически. Украинцев в Москве продолжали считать «литвинами», «Черкассами», и в чистоте их православия многие сомневались. Вещи, на утверждение которых пошло предыдущих полвека — православная идентичность и «русское» происхождение, — оказались под вопросом в глазах тех, от кого этого меньше всего ждали: единоверных московитов.

Большая часть усилий этого времени, следовательно, была направлена на преодоление образа «чужого», на утверждение концепции двух частей Руси — Великой и Малой, некогда единых, впоследствии разделенных неблагосклонной историей, а теперь снова объединенных вместе в едином православном царстве. Едва ли не единственной попыткой исторического синтеза этого времени — именно в ключе обозначенной концепции — оказался «Синопсис», впервые напечатанный лаврской типографией в 1674 году. Каковы бы ни были непосредственные мотивы его написания, историческая концепция «Синопсиса» нормализовала новое положение «Малой Руси» как части более широкого православного мира, уходящего корнями во времена Киевской Руси. Местонахождение Украины в составе Российского государства, согласно «Синопсису», оказывалось обусловленным самой историей: киево-русское прошлое малороссиян делало их российское подданство возвращением к естественному руслу истории.

«Синопсис» был последней попыткой написать украинскую историю с конфессиональной точки зрения и последним произведением, вышедшим из крута православного клира. Впереди была эпоха так называемого «казацкого летописания», авторы которого уже не имели социальной и интеллектуальной связи с могилянской эпохой.

Новых авторов беспокоили совсем другие проблемы. Религиозная идентичность и сохранение православного сообщества не представляли для «полковых канцеляристов» (как удачно называл их Грушевский) существенной проблемы. Во-первых, потому, что они не чувствовали угрозы с этой стороны, во-вторых, потому, что, созданные для совсем другого «адресата» — Речи Посполитой, в ситуации Российского государства они теряли роль идентификационных маркеров. Православная вера и русская история ничем не выделяли казацкие элиты Малороссии и не санкционировали их особого положения. Напротив, с этой точки зрения они скорее представляли угрозу. Кроме этих идеологических соображений, была и фактическая правда в переориентации взгляда. В отличие от клерикальных авторов, за которыми стояла длинная институциональная память церкви, военная бюрократия Гетманщины была новым классом и вполне осознавала свое недавнее происхождение. Собственную социальную «генеалогию» «полковые канцеляристы» вели от казацких войн XVII века и не чувствовали интимной связи с «древними временами». Особое положение казачьих элит в Малороссии и специальный ее статус в Российском государстве никак не могли быть легитимизированы апелляциями к временам святого Владимира или Ярослава. Их источником служила особая история — история казаков, с которой отождествят украинское прошлое казацкие летописи.

Попытки каким-то образом ассимилировать феномен казачества в историческом нарративе осуществлялись еще в XVII веке. Они, однако, не привели ни к каким определенным результатам.[152] Казацкое летописание отказалось от самой необходимости такой связи. Крупнейшие нарративы XVIII века — летописи Величко и Грабянки — фактически полностью порвали с тем типом понимания отечественной истории, который развивало предыдущее столетие. Киево-русское прошлое становится неактуальным для казацкого летописания и не включается в схему истории казачества.

Летопись Величко сохранилась в единственном списке. Она не была распространенным чтивом и вряд ли могла оказать влияние на массовое историческое сознание. За исключением отца и сына Полетик, о ней даже мало кто знал. Зато летопись Грабянки пользовалась чрезвычайной популярностью: известно около пятидесяти списков, преимущественно 1750-1760-х годов, но их продолжали копировать в течение всего XVIII века. Грабянка, как известно, был одним из авторов так называемого «хазарского мифа» происхождения казаков. Казаки, они же, согласно Грабянке, «народ Малороссийской страны», являются потомками одного из скифских племен, которое в древности известно было под именем аланы, или же хазары.[153] Начала «малороссийского народа» у Грабянки чрезвычайно древние, даже древнее Киевской Руси, но лежат преимущественно в степной истории. Знания Грабянки (как и любого в XVIII веке) о хазарах были более чем туманны, но интуитивно он определил, что крут народов, среди которых следует искать древнейшую историю «хазарского казацкого народа», — это мир евразийских кочевников: гуннов, аваров, печенегов, половцев, татар. История «хазар-малороссиян» и история Киевской Руси у Грабянки пересекаются один раз: хазары владели Киевом «и иними нѣкіими странами», собирали со славян дань; варяжские князья (Аскольд и Дир, Олег и Игорь) отбирали у них законные земли вокруг Киева, а Святослав Игоревич победил их и взял их «стольный град» Белую Вежу. Этим контакты малороссиян с Русью и ограничились. Весь эпизод занимает менее одной страницы в издании 1854 года.

У нас есть счастливая возможность узнать, как читали летопись Грабянки и какую науку из него извлекали образованные украинцы XVIII века. В1725 году Яков Маркович (дед автора описания Малороссии) записал в своем дневнике за і июня несколько событий: приезд «господ Гамалий», посещение «в лагере» Миклашевских, а также визит «до прилучан пп. Федора, Горленка и прочиих, где книжку писанную літописную о козаках взялисмо для прочитання». Книгой этой оказалась именно летопись Грабянки. После еще нескольких развлечений дня (кулачного боя между своими и гамалиевскими казаками) Маркович решил заглянуть в летопись. Вот на что он обратил внимание и вот с каким образом самой ранней украинской истории остался:

Между «во-вторых» и «в-третьих», то есть между временами, когда хазары собирали дань со славян, и «литовским завоеванием», именно там, где мы ожидали бы найти хотя бы упоминание о Киевской Руси, Маркович не отметил ничего существенного для украинского прошлого. И трудно его в этом винить: в летописи действительно нет никаких сведений из киево-русской истории.

Летопись Грабянки можно без преувеличения считать самым влиятельным историческим синтезом Украины XVIII века. Ее активную историографическую жизнь продолжила публикация текста Федором Туманским в 1793 году в журнале «Российский магазин». Впрочем, менее известные попытки украинской истории XVIII века, многочисленные рукописные «краткие летописи» или даже опубликованные в печати тексты также не включают события киевского прошлого в свое изложение. Украинская историография XVIII века твердо придерживается «казацкого мифа».[155]

XIX век унаследовал «казацкий» миф. Начиная с 1820-х годов восприятие украинской истории формировалось двумя большими синтезами — анонимной «Историей русов» и «Историей Малой России» Дмитрия Бантыша-Каменского. Обе появляются в активном обороте примерно в одно время — в начале 1820-х годов: Бантыш-Каменский публикует первое издание в 1822 году, первое документальное свидетельство об «Истории русов» датируется 1825 годом (хотя можно предполагать более раннюю дату создания[156]). Два произведения, как считают, представляют собой идеологические полюса: история анонима — автономистская и романтическая, история Бантыша-Каменского — официозная и «академическая». Нас, впрочем, кроме хронологического совпадения, интересует еще одна общая черта двух памятников: при том, что обе имеют «Русь» в заглавии, обе практически полностью игнорируют древнерусские времена.

Литературная судьба «Истории русов» — от ее сенсационного появления до 1840-х годов — была на удивление удачной. Псевдоэпиграф (приписанный Георгию Конисскому, архиепископу могилевскому) и, скорее всего, сознательная мистификация, этот текст упал на благодатную почву. Два поколения российских и украинских романтиков черпали в нем и сведения о прошлом Украины, и общий смысл украинской истории. Под ее влиянием в разное время находились Максимович, Гоголь, Маркевич, Костомаров, Кулиш, Шевченко, Рылеев, Пушкин, Срезневский, Погодин и другие.[157] Когда бы ни написали «Историю русов» и кто бы ни был ее автором, произведение оказалось чрезвычайно созвучным с тем пониманием исторической правды, которое культивировал романтизм. «История русов» является политическим памфлетом, который преподносит себя как историческую хронику, она наполнена апокрифическими документами и речами, описывает никогда не происходившие события. Долгое время текст считали достоверным источником, разочаровавшись в нем лишь с наступлением 1850-х годов. Новая эпоха как-то вдруг и ясно увидела в «Истории русов» все те «недостатки», которых так долго не замечали в ней поколения 1820-1840-х годов. Наблюдательные скептики еще тогда указали на ряд сомнительных сведений и утверждений произведения, что нисколько не помешало общей очарованности текстом. Романтизм искал в истории не документальной точности мелочных фактов (того, что поэт называл «тьмой мелких истин»), а высокой поэтической правды. Когда же «правда» расходилась с фактами, тем хуже для фактов: «нас возвышающий обман» был важнее. Романтизм вполне сознательно «обманывался» «Историей русов» и ее образом высокого, героического и победоносного прошлого казацкой Украины.

Читатель «Истории русов» выносил из нее впечатление об украинской истории едва ли не тождественное уроку Якова Марковича, извлеченному из чтения летописи Грабянки. Пролистав рукопись до конца, этот читатель вряд ли помнил, что где-то в самом ее начале речь шла о временах киевских князей. Если распределение объема, отведенного под ту или иную тему, должно свидетельствовать о степени ее приоритетности для автора, следует отметить, что Киевская Русь занимала далекие маргинесы на карте его исторического сознания. Из всех князей автор «Истории русов» знает (или считает целесообразным вспомнить) только святого Владимира, Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха. Из всех событий киевской истории он (автор) приводит лишь крещение Руси (Владимир), устройство в Киеве «училища» и «библиотеки» (Ярослав), а также получение от императора «царского» титула и короны (Мономах). Три князя и три события сопровождаются тройкой дат: 988 год (крещение), 1161 год (распад на отдельные княжения) и 1238 год — нашествие «Мунгальських Татар».

Весь этот рассказ занимает едва ли одну (!) страницу из 257 в издании 1846 года[158]. После монгольского нашествия автор «Истории русов» сразу же переходит к Гедимину и литовскому завоеванию.

Дмитрий Бантыш-Каменский был одним из наших «путешественников», речь о которых шла в предыдущей главе. Родственно связанный с Малороссией, младший Бантыш впервые увидел ее в 1808 году по пути в Сербию. Свои впечатления от поездки (между ними и заметки о Малороссии) молодой человек издал в 1810 году под названием «Путешествие в Молдавию, Валахию и Сербию». В 1816 году Бантыш-Каменский был назначен в канцелярию малороссийского генерал-губернатора князя Николая Репнина. Вторая встреча со страной, где родился его отец, а также содействие генерал-губернатора побудили Бантыша-Каменского к написанию систематической истории края. Следствием длительной работы стало издание в 1822 году четырехтомной «Истории Малой России». Книгу хорошо приняли в самых различных кругах[159]. В отличие от «Истории русов», труд Бантыша-Каменского был написан «ученым способом», то есть ее автор пытался создать изложение истории, основанное на документах и источниках. «История Малой России» оказалась вполне успешной: в 1830 году вышло второе издание, а в 1838 — третье (еще одно издание появилось в 1903 году). Успех был обеспечен как тем фактом, что это была первая попытка подобного рода, так и довольно приличной подготовкой ее автора к историческим занятиям.

Если к «Истории Малой России» применить тот же критерий, что и выше к «Истории русов», то есть принять объем текста за показатель важности темы или эпохи, окажется, что оба произведения совпадают в оценке места Киевской Руси в истории Украины. В обеих «историях» три с половиной века киевской истории до нашествия монголов сильно уступают временам «литовского» господства и совершенно теряются на фоне подробного, неспешного и любовного изложения истории казачества. В издании 1903 года, повторяющем последнее прижизненное, Бантыш-Каменский отвел Киевской Руси лишь семь страниц из 492, то есть менее двух процентов объема[160]. По сравнению с половиной процента в «Истории русов» то был почти четырехкратный рост, но все же величина микроскопическая. Математик мог бы сказать, что такой величиной при вычислениях можно пренебречь.