Киевская Русь и Малороссия в XIX веке

Глава пятая Старосветские помещики

Знаменитое высказывание «В России две беды — дураки да дороги» чаще всего приписывают Николаю Гоголю. Скорее всего, безосновательно. Автор «Мертвых душ», самого знаменитого из фиктивных тревелогов, и человек, на глаз определяющий, доедет ли то или иное колесо до Казани, кажется, должен был сказать что-то подобное[198]. Гораздо больше причин верить иной версии: фразу якобы в сердцах сказал император Николай I по прочтении книги маркиза Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году». Этот известный памфлет, представлявший Россию в самом невыгодном свете, действительно, стал результатом путешествия и имитировал жанр путевых писем. Неизвестно, усматривал ли Николай какую-нибудь связь между плохими дорогами и умственными способностями передвигающихся по ним (а де Кюстина считал скорее негодяем, чем дураком). Но непоседливому, постоянно и без видимой цели меняющему города и веси путешественнику и вправду легко было заслужить репутацию человека неосновательного, даже пустяшного. Среди наших путешественников в Малороссию, притом что действительно глубокие умы среди них не встречаются, совершенно праздных людей, как кажется, не было.

Но было бы ошибкой считать, что только путешественники размышляли над историей посещаемого ими края. Не менее колоритные персонажи в это время жили в своих малороссийских поместьях, мимо которых — по большей части не подозревая о существовании их владельцев и умственном движении, происходящем в их среде, — проезжают путешественники из столиц. А между тем люди основательные, глубоко привязанные к своей родине и ее традициям, эти люди тоже задумывались над собственной историей. Их побудительные мотивы, конечно, были совершенно иными. Для них Малороссия была домом, фамильным достоянием, а ее прошлое — почти семейной историей. Они считали себя патриотами своего края.

Эта книга — о том, как представляли историю Украины в начале XIX века. Представлениями об истории занимается дисциплина историографии. Обычно она имеет дело с опубликованными произведениями, желательно классикой жанра, так что распространение идей оказывается представлено в виде хронологически организованной вереницы названий. Книги, как с несомненностью доказывает такая историография, читают друг друга, спорят между собой или соглашаются. Но как читают их и что выносят из чтения люди, не потрудившиеся написать следующую книгу-в-ответ, остается неясным. Считается, что книги каким-то образом неизбежно находят дорогу к широкому кругу читателей, тем самым формируя историческое сознание больших масс людей. Каналы, посредством которых рафинированная идея спускается с научных высот к более низким уровням информированности, чтобы стать убеждением и клише, редко становятся предметом изучения.

Впрочем, если тираж книги оказался велик или она выдержала несколько переизданий, мы вправе предположить, что ее идеи оказались влиятельны или, по крайней мере, не прошли не замеченными широкой публикой. Но как быть с периодами, не произведшими на свет больших исторических синтезов или даже исторической литературы в общепринятом смысле? Должны ли мы предположить, что живущие в такие времена люди не интересовались историей и даже не осознавали собственного прошлого?

Именно такова украинская ситуация первых двух десятилетий XIX века: за все это время не вышло ни одной книги по истории Малороссии. Подобные периоды практически закрыты для историографического исследования и поэтому считаются несущественными. Ничего важного в историческом сознании в это время не происходило, «тишина бысть», как сказал бы древнерусский летописец.

Положение, впрочем, можно несколько поправить, если отказаться от идеи, что ряд книг на библиотечной полке и есть движение исторической мысли, а длина полки означает ее интенсивность. Книги — только ископаемые окаменелости мысли. Историография должна приобрести антропологическое измерение: формирование исторического сознания происходит также и путем повторяемых человеческих действий, в ходе которых возникает и закрепляется общее некоторой группе представление о прошлом.

Один из примеров — путешествия в Малороссию и Киев — рассмотрен в предыдущих главах. В настоящей главе речь пойдет об аналогичной (и параллельной) деятельности в самой Малороссии. Это — движение малороссийской шляхты, пытающейся утвердить свои коллективные права в рядах имперского дворянства. Эта история растянулась на многие десятилетия. Нас будут интересовать ее финальные главы, пришедшиеся на начало XIX века. В ходе этого процесса возник оживленный обмен мнениями о прошлом малороссийской шляхты и ее территории, составлялись, распространялись и коллективно обсуждались различные исторические записки и мнения, посылаемые затем в виде ходатайств перед имперскими властями. В результате впервые в украинской истории была сформирована общая для большого числа людей согласованная версия прошлого.

Ликвидация автономии, а затем отмена административных структур Гетманщины и введение прямого имперского управления превратили украинскую шляхту в представителей имперского сословия дворян[199]. Вскоре власти столкнулись с рядом проблем: число тех, кто в Малороссии претендовал на благородное звание, было необычайно высоко; традиционные привилегии, связанные со шляхетством, оказывались не вполне совместимы с теми, которыми пользовались русские дворяне; и, что тревожило больше всего, было не так легко определить, кто в Малороссии имел право на допуск во дворянство. В результате процесс интеграции украинской шляхты в дворянское сословие империи, начавшийся в конце XVIII века, растянулся на несколько десятилетий и к началу века XIX все еще не был завершен к обоюдному удовлетворению сторон.

С 1782 года в Малороссии вместо прежней полковой администрации учреждаются губернии. Учреждение губерниального строя предполагало, что внутри территории существует (словами современного рескрипта) «дворянство, вотчины и поместья в тех губерниях имеющее»[200]. Таким классом земельных собственников в Малороссии было шляхетство (вернее, люди, полагавшие себя шляхтой). К ним отныне и переходило в значительной степени внутреннее управление территории, они получали допуск к избранию во все должности, право на которые давала принадлежность к дворянству, обретали другие права и привилегии, которыми в великороссийских губерниях пользовалось родовое дворянство.

Впрочем, предстояло еще оформить надлежащим порядком полученные права: выправить от губернских собраний дворянские грамоты и дождаться внесения Герольдией имени в какой-либо из разрядов родословной книги. Первые двадцать лет малороссийская шляхта проделывала все это без особых препятствий. В польских гербовниках Несецкого или Папроцкого разыскивалась созвучная фамилия, срисовывался «наследственный» герб и вместе со свидетельствами родственников или приятелей (а в Малороссии каждый был либо приятелем, либо родственником) о давности шляхетства предоставлялся в Герольдмейстерскую контору. В самом лучшем случае, у людей были свидетельства, что их предки служили в серьезных чинах при Гетманщине, что, по общему мнению, несомненно давало право на дворянство. Власти были поначалу снисходительны, особенных доказательств шляхетства не требовали, понимая: войны и пожары истребили родовые документы воинственных казаков. К тому же не существовало никакого общего законодательства, регламентирующего «конвертацию» шляхетства в дворянство, и правила были всякий раз сообразуемы с обстоятельствами.

Однако в 1802 году положение решительно изменилось. Герольдия стала подвергать сомнению не только достоверность предъявленных гербов, но и само благородное происхождение их обладателей. Новые, более строгие правила требовали положительных и несомненных доказательств: документов на владения, патентов на российские офицерские звания, иных свидетельств древности рода. Перерисованного из Несецкого герба было уже недостаточно, и к 1804 году Герольдия забраковала 441 представленный герб[201]. Главный аргумент шляхты — их и их предков служба в украинских чинах — также был подвергнут сомнению. Отныне, даже подтвержденная документами, такая служба не гарантировала признания дворянства.

Неожиданный поворот дел вызвал панику в малороссийском обществе. Участие в выборных дворянских органах самоуправления — лестное и почетное — еще можно было потерять. Но непризнание дворянства влекло за собой гораздо более серьезные последствия: оно закрывало дорогу к военной и гражданской службе, детям — не позволяло поступать в кадетский корпус. И, самое главное, ставило под сомнение владение землей и крестьянами, грозило переходом в податное сословие. Помещик должен был доказывать, что отличается от своих крепостных.

Малороссийское общество почувствовало, что ему нанесено оскорбление.

Казацкая военная элита, ставшая после Хмельниччины де-факто привилегированным классом страны, пережила удивительную трансформацию в Московском царстве и затем в Российской империи. Войны и времена нестабильности открывали поистине головокружительные возможности для социального продвижения. Военные командиры, происходившие из социально и этнически разнородной среды, но в большинстве своем люди достаточно скромного племени, продвигаясь в чинах и обогащаясь по пути, вскоре начали считать себя знатью, во всем похожей на только что ликвидированную польскую шляхту. Они перенимали соответствующие манеры, образ жизни, даже некоторое подобие групповой идеологии. Московское правительство молчаливо признало за военной бюрократией Гетманщины право быть и считаться правящим классом, подтверждая это земельными пожалованиями, соболями, русскими чинами и другими отличиями. При всех превратностях отношений казачества с российским правительством, оно было достаточно последовательно: круто наказывая немногих, возвышало всех. К концу XVIII века потомки корчмарей, поповичей и разбойников, теперь — образованные в европейских университетах землевладельцы, уже ощущали себя традиционной аристократией края.

Источником своего положения они по праву считали службу, военную и гражданскую, в Гетманщине, и практически каждый, занимавший в ней сколько-нибудь видный уряд, считал себя приобщенным к благородному сословию. Почти полуторастолетняя автономия Гетманщины и снисходительность центральных властей привели к взрывоподобному росту числа шляхты. Количество претендующих на дворянство в Малороссии изумляло не только правительство, но и самих украинцев. Неизвестный автор «Замечаний до Малой России принадлежащих» (начало 1800-х годов) писал в раздражении:

Хотя эта цифра — 100 тысяч — вероятно, брошена в риторическом преувеличении, логика автора очевидна: только чудесными явлениями можно было бы объяснить то обстоятельство, что две крошечные малороссийские губернии произвели на свет число людей шляхетского достоинства, сопоставимое с остальной империей:

Каково бы ни было качество подобных подсчетов[204], за ними все же угадываются беспрецедентные скорость и размах превращения бывших бунтовщиков и гультяев в «благородную рыцарскую нацию».

Правительство пыталось внести в этот стихийный процесс упорядоченность и правила. Современниками и унаследовавшей их мнение последующей историографией подобные действия Сената и Герольдии были восприняты как специально антиукраинская политика. Это, действительно, был поворот, но нужно сказать, что аналогичным образом власти действовали и относительно других территорий, где претендующие на шляхетство не соответствовали имперским критериям. Так, в западных губерниях, доставшихся России после разделов Польши (Правобережная Украина и Белоруссия), тоже оказалось огромное число людей, называвших себя шляхтой, но не служивших в достаточных чинах или не имевших вовсе земельной собственности. Их статус также оказался сомнителен, и правительственные решения по ним выносились еще в 1840-х годах, много позже того, как «малороссийский вопрос» считался урегулированным[205].

Правда, в отличие от польской шляхты западных губерний, малороссийская шляхта полагала, что вправе рассчитывать на особое к себе отношение: в конце концов, казаки добровольно присоединились к Московскому государству, были единоверны и на протяжении более чем столетия верно служили российским монархам во всех войнах и на всех битвах. Кровью своих предков и собственным усердием они заслужили особое положение в империи. Холодное и бюрократически безучастное отношение правительства, не делавшего различий между ними и польской шляхтой, а только требовавшего исполнения неких формальных критериев, возбуждало чувство досады и обиды.

Василий Полетика выразил это так:

Изменение в правительственной политике привело малороссийское общество к неприятному открытию: то, что здесь считали источником привилегий и статуса, чем так дорожили — «малороссийские чины» — на деле оказывалось помехой. Правительство не понимало (или делало вид, что не понимает) сущности казацких чинов, настаивало на том, что в Табели о рангах они не поименованы, а следовательно, как соотносить с ней гетманские «ранги», затруднялось. А ведь к началу XIX в. все иные способы достижения дворянства уже были преимущественно истощены: гербы, подлинные и подложные, представлены, документы, какие ни есть, предъявлены. Оставался, в сущности, только один аргумент: утверждение, что предки служили в «малороссийских чинах», дающих право на дворянство. Сенат, однако, настаивал, что только те, кто выслужил надлежащий русский чин (военный или гражданский), могут претендовать законно.

Украинское общество почувствовало, что «национальные чины», а с ними и вся «нация», «достоинство предков» и даже «память национальных героев» были оскорблены подобным отношением. Оскорбление было нанесено всем, а значит, и каждому в отдельности. Ищущему дворянства или уже получившему оное. Все общество пришло в возбуждение. Негодование было всеобщим. Началась интенсивная переписка «между патриотами сего края». Люди обменивались мнениями, обсуждали положение на уездных и губернских дворянских собраниях, писали петиции, составляли меморандумы.

Тем не менее, все ощущали, что юридически их позиция слаба и безусловных аргументов, в сущности, нет.

Выход был найден в том, чтобы переместить дискуссию из области административных и юридических доказательств в область исторической аргументации. Право на дворянство проистекает не из индивидуальных заслуг (древности рода или выслуженного чина), но из коллективных привилегий всего сословия. Украинская шляхта представляет собой традиционный правящий класс территории, чье происхождение и права ведут свое начало из «дороссийских» времен Речи Посполитой и привилегий, дарованных тогда польскими монархами казакам за их военную службу. Поскольку Россия приняла под свою протекцию территорию вместе с ее наследственным военным классом и пользовалась его «рыцарскими» услугами, она тем самым признавала, что во всех отношениях трактовала его как дворянство и должна теперь утвердить это положение.

Начали собирать исторические документы: польские дипломы, договоры между царями и гетманами, грамоты на земельные пожалования от русского правительства, гетманские универсалы, исторические хроники и летописи, а также и любые другие материалы, могущие продемонстрировать древность корпоративных прав «рыцарской казацкой нации». Еще важнее для нашей темы: начали составлять исторические записки и трактаты, распространять их среди знакомых и приятелей, публично обсуждать на дворянских собраниях, ходатайствовать ими перед властями. Лица, компетентные в истории, вошли в переписку между собой с целью обмена материалами, суждениями и предложениями. Вскорости образовалась сеть, внутри которой вырабатывались и обсуждались различные версии прошлого края. Все без исключения лица, занятые этой деятельностью, действовали бескорыстно: их собственное дворянство было вне подозрений, а побудительными мотивами стали нужды «милой отчизны» и право называться ее верными сыновьями. Как писал в письме к полтавскому губернскому маршалу Михаилу Милорадовичу Тимофей Калинский, «беспристрастное к отечеству поревнование, а паче унижение наших отечественных чинов, то и безгласного поощряет быть гласным, а потому и заставляет пророческим и апостольским духом говорить правду»[207].

Наши знания об этой среде, а также вышедших из нее текстах мало продвинулись со времен известной работы Дмитрия Миллера[208]. Ценным дополнением к его очерку является книга Владимира Свербигуза, в приложениях издавшего некоторые известные и неопубликованные «записки», а также диссертация Леонтия Дячука[209]. К сожалению, сохранившиеся и опубликованные тексты записок — лишь верхушка айсберга, конечные продукты интенсивной деятельности. Утрачена значительная часть материалов, могущая документировать скрытый от глаз процесс выработки мнений, их обсуждения и согласования. Уже Миллер в 1890-х годах сетовал на утрату некогда богатых частных собраний малороссийского дворянства. Впрочем, даже то немногое, что уцелело к концу XIX века, позволило ему воссоздать историю противостояния украинского дворянства и правительства с достаточной достоверностью.

Попытаемся кратко набросать общий контур событий.

Новые положения Герольдия огласила в 1805 году: украинские чины сотенных и полковых старшин не должны признаваться основанием для предоставления дворянства. Но новое направление в Малороссии уже угадывали задолго до этого. Еще в 1804 году черниговский генеральный судья Роман Маркович составил и подал генерал-губернатору князю Александру Куракину свою записку под названием «Замечания о правах малороссийского дворянства»[210]. Эта частная инициатива не возымела действия, и в следующем 1805 году Тимофей Калинский представил на суд дворянского собрания Черниговской губернии «мнение о малороссийских чинах и о их преимуществе». В январе 1806 года черниговское дворянство собралось для выборов. Зачитывались официальные указы и в ответ — записки, подготовленные «патриотами». После обсуждения было решено обратиться к генерал-губернатору князю Куракину с просьбой ходатайствовать перед властями. Предводитель дворянства составил петицию (очевидно, основанную на ранее подготовленной записке Марковича). Как полагал Миллер, эта петиция не осталась единственной в своем роде. В последующие годы черниговское дворянство, вероятно, составило еще несколько подобных. Была избрана особая комиссия для составления новой версии, и в 1809 году князю Куракину направлена еще одна петиция дворян Черниговской губернии.

Между тем дворянство другой малороссийской губернии, Полтавской, также высказало свое мнение. Обсуждение вопроса началось еще в бытность (1802–1805) губернским маршалом С. М. Кочубея (автора нескольких меморандумов об Украине[211], но, разумеется, прежде всего известного как издатель знаменитой «Энеиды» Ивана Котляревского), продолжалось во время каденции М. Милорадовича, но только во время предводительства Василия Чарныша (1809–1812) полтавское дворянство, наконец, сформулировало свою позицию. Главными действующими лицами здесь были Василий Полетика, Адриан Чепа, Тимофей Калинский, Милорадович и Чарныш. Их коллективными усилиями было составлено несколько записок.

Став губернским предводителем, Милорадович начал подыскивать компетентных людей в Полтавской губернии и за ее пределами. Он обратился к знакомцу, Роману Марковичу, уже писавшему на интересовавшую всех тему. Через него Милорадович познакомился с Калинским, пославшим собственную записку о малороссийских чинах и согласившимся собирать для Милорадовича исторические материалы. Калинский вступил с Милорадовичем в переписку (одна из копий носит название «Переписка между патриотами сего края для общей пользы») и, наконец, в 1808 году составил расширенную версию своей записки. В том же году роменский уездный предводитель Василий Полетика пишет собственную записку[212].

После избрания в 1809 году губернским маршалом задачу подготовить новый меморандум взял на себя Василий Чарныш. Он также обратился к «патриотам» за содействием. Как отмечает Миллер, первый вариант записки распространялся между заинтересованными лицами для исправления и дополнения. Прежде чем попасть к генерал-губернатору, записка долго ходила по рукам. Адриан Чепа, известный местный антикварий, получил копию и снабдил записку обширным историческим комментарием[213]. Ее затем направили Василию Полетике, одобрившему работу Чепы и пославшему ему собственную записку на ту же тему. Вся эта деятельность вызвала интенсивную переписку между Чепой, Чарнышом и Полетикой[214]. Эта переписка сохранилась только фрагментарно. Из случайных ремарок узнаем, что в ней участвовали также Аркадий Ригельман (сын известного историка) и Максим Берлинский, историк Малороссии и исследователь киевских древностей. Материалы к записке, а также собственные варианты документа присылают Василий Ломиковский и Василий Капнист (поэт). Подает собственную записку и Федор Туманский, издатель и любитель старины[215].

В 1809 году вопрос наконец должен был рассматриваться в Санкт-Петербурге. Записка Чарныша была подана императору, поручившему министру юстиции рассмотреть ее и принять решение. Это возбудило большие надежды в Малороссии и привело к очередному всплеску корреспонденции между «патриотами». Увы, их надежды не оправдались и ничего положительного добиться от властей не удалось. Вскоре правительство оказалось занято иными проблемами, затем разразилась война 1812 года, и до 1819 года вопрос так и не был разрешен. Осенью 1819 года полтавский губернский съезд решил обратиться к правительству с новым меморандумом. На этот раз «патриоты» нашли пособника в лице лояльно настроенного генерал-губернатора князя Николая Репнина. Он направил записку дворянства в Петербург, снабдив ее собственным сочувственным предуведомлением. Дело не двинулось. В 1827 году Репнин вновь решительно обращается к властям в Петербурге, разъясняя особенности малороссийских чинов как следствия отличного исторического опыта Малороссии. Его вмешательство привело к неожиданным последствиям: Сенат поручил министру внутренних дел произвести самостоятельное расследование в вопросе о малороссийских чинах. Некто из министерства прочитал опубликованную «Краткую летопись Малой России с 1506 по 1776 год» Василия Рубана (1777), «Историю Малороссии» Дмитрия Бантыша-Каменского и некоторые другие исторические трактаты, а также материалы, предоставленные Репниным[216]. Но всего этого оказалось недостаточно, чтобы положительно решить дело.

Вопрос рассматривали в Петербурге в 1828,1832 и 1834 годах и окончательно разрешили только в 1835 году.

Даже этот весьма беглый обзор свидетельствует о впечатляющих масштабах, которых достигла сеть «патриотов». Люди, проживавшие в различных концах Малороссии и никогде прежде не встречавшиеся лично, начали искать знакомства, вступать в переписку, обмениваться «мнениями», книгами и рукописями. Вдруг выяснилось, что некоторые лица уже давно, десятилетиями, собирают исторические материалы о прошлом Украины и хорошо знают историю края. Прежде они жили в относительной неизвестности, практически ничего не публиковали (да и негде было), рассматривая собственную деятельность как сугубо частное дело. Теперь — благодаря своим знаниям — они оказались в центре чрезвычайно важной общественной дискуссии, едва ли не лидерами всего движения. Они понимали — и декларировали — свою деятельность как патриотический долг, работу для «общего блага». История из коллекционирования и увлечения переместилась в центр общественного внимания, стала инструментом в борьбе за коллективные права. Даже если у нас остается впечатление, что круг «патриотов» был узок, следует помнить, что их «меморандумы» и «мнения» обсуждались на многолюдных собраниях дворянства, доводились до сведения местных властей. Даже в Петербурге вынуждены были заняться изучением украинской истории.

Для нашей темы, разумеется, наибольший интерес представляет содержание документов, подготовленных в процессе борьбы за дворянство, и образ украинской истории, развитый в них. Нужно сразу же сознаться: это не шедевры исторического письма. Причиной тому, в какой-то мере, ограниченные ресурсы, которыми располагали их авторы — местные собиратели раритетов и любители старины, но не историки, профессионально обученные ремеслу. С другой стороны, сам жанр, в котором вынуждены были работать «патриоты», накладывал существенные ограничения. Их «записки» не были предназначены для исторического чтения. То были официальные position papers, составленные для имперской бюрократии в соответствии с определенными конвенциями. Их задача состояла в том, чтобы донести юридическую позицию, а не предоставить увлекательный отчет о прошлом. «Патриоты» старались быть как можно прагматичнее в формулировании аргументов. Они обсуждали различные правовые документы, изданные имперскими властями в течение XVIII века, их дефекты, прецеденты, ими установленные. Однако, учитывая, что общей стратегией «патриотов» было представить всех, служивших во времена Гетманщины в украинских чинах, как единое сословие, сформировавшееся еще до присоединения к России, без истории было не обойтись.

И в самом деле, история оказывалась если не единственным, то самым действенным оружием. Не в последнюю очередь потому, что историю Украины в Петербурге знали очень плохо, и «патриоты» здесь выбирали поле сражения по собственному усмотрению. Все их записки составлены согласно общему образцу. Они все апеллируют к истокам казачества и привилегиям, полученным от польских королей и подтвержденных московскими царями, когда Богдан Хмельницкий с Войском Запорожским переходил под протекцию России. Они напоминали положения Зборовского трактата с Польшей и последующие «статьи», представленные гетманами и утвержденные царями. Они перечисляли войны, в которых царское правительство прибегало к помощи казаков, и битвы, где те «рыцарски» служили своим суверенам.

Оставаясь по видимости в рамках правового разговора, «патриоты» сумели наполнить его до краев историей, доказываю щей главное положение: польские короли создали казаков как рыцарский военный класс, признавая его шляхтой и обращаясь с ним как с шляхтой. То, разумеется, было по меньшей мере преувеличением.

Тем не менее, Калинский утверждал, что в Малороссии было большое число казаков, чье происхождение восходит к польским шляхетским родам, а Зборовский договор устанавливал, что все казаки, чьи имена были включены в реестр, должны пользоваться правами шляхетства. Во времена Речи Посполитой представители мелкопоместной шляхты были известны как земьяне, а под властью гетманов они стали именоваться казаками. Казаков, следовательно, никак нельзя трактовать как простых солдат, они все — благородного звания, независимо от чинов:

Но если такова степень благородности рядовых казаков, то старшина, конечно же, должна быть приравнена к аристократии, а гетманы были равны князьям. Гетман не просто генерал-фельдмаршал, но

как бы какой владетельный принц, и имя гетманов как существует, то более тысячи лет будет: гетманы Дулеб и Вятко на свои имена целые области имели и к короне ближе других были.

Калинский здесь ссылался на известный летописный рассказ о расселении восточных славян, но в передаче «Синопсиса», где действительно утверждается, будто первые славянские князья имели подле себя гетманов, из которых Радим дал название племени радимичей, Вятко — вятичей, а Дулеб — дулебов. Обладая такой древностью, малороссийские чины не только ни в чем не уступают российским, но очевидно превосходят их.

Похожего мнения держался и Роман Маркович, ведь казацкие старшины к военной власти присоединяли и судебную, следственно, обладали несомненно большим ее объемом, чем просто офицеры. Да к тому же происходило все это

Адриан Чепа также начинает свою «Записку о преимуществах малороссийских чинов» с краткого изложения прошлого Украины:

Он далее утверждает:

Чепа затем детально перечисляет войны и кампании (против татар, турок, поляков, персов, шведов и др.), в которых казаки сражались и приносили жертвы государям. Те, в ответ, признавали их отдельным сословием, приветствовали их рыцарские услуги. Это ли не доказательство коллективного права на дворянство?

Автором, наиболее склонным к историческим аргументам, был Василий Полетика. Предрасположенность оказалась наследственной: он был сыном Григория Андреевича Полетики, великого собирателя исторических материалов, среди них и большого числа летописей, чьим собранием пользовался великий Август Шлецер. «Записка о начале, происхождении и достоинстве малороссийского дворянства» Василия Полетики представляет собой довольно эрудированное обсуждение украинской истории, несколько приспособленное для нужд момента.

Полетика начинает свою записку с утверждения, что несправедливое решение Герольдии вообще проистекает исключительно от незнания украинской истории, заблуждения правительства относительно характера ее общества. Малороссия пользовалась особыми правами, привилегиями и свободами, которые были ее историческим наследием, полученным во времена польского владычества (подробно перечислены привилегии, выданные польскими королями). Признание этих прав и свобод было главным условием приема казаками московской протекции (следует длинный список подтверждений, изданных после 1654 года).

«Сказавши о таковом праве малороссийских чиновников на благородное достоинство, надобно сказать как о начале оного, так и доказать то с ясностью, что оно им неотъемлемо принадлежит и, следовательно, хотя слегка коснуться малороссийской истории»[221]. Древнейшая история у Полетики довольно своеобразна. Малороссийская история начинается после «владения татарского», когда бывшие княжества киевское, черниговское и переяславское, составлявшие собою Малую Россию, перешли под власть Великого княжества Литовского, частью добровольно, частью будучи завоеваны. «С того самого времени Малая Россия осталась при великом княжестве литовском на тех самых правах и привилегиях, которые имели жители оного княжества»[222]. Эти права подтвердил на специально для того созванном сейме и завоевавший Малую Россию польский король Казимир, а затем — Владислав Ягелло, когда заключалась уния между Польшей и Литвой. Все последующие польские короли уважали и подтверждали права, а при заключении Люблинской унии выдана была даже особая привилегия, где подробно перечислены все права края. С этого времени русское дворянство было представлено в обоих сословиях, правивших республикой: среди сенаторов и среди шляхты.

Со всеми теми правами малороссийский народ и принял протекцию российских царей. То был добровольный союз, подтверждаемый каждым последующим царем. С того времени малороссы были верны престолу, оказывая героические услуги во всех походах против татар, турок, персов, поляков и шведов. Щедрость сердца и мужественный дух передавались из поколения в поколение и стали наследственными чертами малороссов.

Конечно, «патриоты» делали фактические ошибки и даже сознательно извращали доказательства в свою пользу. Им, кроме того, необходимо было писать сжато, и, следовательно, их истории — не более чем наброски общих контуров. Но нам в этих произведениях важны не точность и достоверность, не детализация исторического рассказа, а общий образ истории, который они были в состоянии навязать весьма широким слоям публики. Сходство между записками, иногда доходящее до буквального, не удивительно и не случайно: то был результат интенсивного согласования версий истории, происходившего между 1804 и 1809 годами. История Украины, вышедшая из-под пера «патриотов», оказывалась «короткой» историей: Малороссия была страной, возникшей после монгольского завоевания и развившей особенности своего быта во времена литовского и польского владычества. Малороссийский народ ведет свое происхождение от шляхты польских времен, превратившейся в казаков после присоединения к Московскому государству. Основное внимание в этой истории сосредоточено на войнах казаков против различных врагов в XVII веке и большей части века XVIII. Малороссияне рыцарственны, благородны, верны.

Будучи выстроенным, образ малороссийской истории оказался влиятельным и устойчивым. Меморандумы и «замечания», составленные в конце 1820-х годов, по существу, воспроизводят тот же набор идей. Даже записка, написанная и представленная в 1827 году малороссийским генерал-губернатором Репниным, кажется цитатой из более ранних, объясняя привилегии малороссийского дворянства все тем же уникальным историческим опытом страны[223].

Разумеется, авторы меморандумов излагали ровно столько истории, сколько было полезно для убеждения правительства. Но их начитанность в истории была более глубокой, а ее понимание изобиловало оттенками, не всегда уместными в официальных бумагах.

Некоторые из этих «патриотов» пробовали свои силы в составлении больших произведений на историческую тему. Если эти усилия и приносили какие-то осязаемые плоды, а не были только намерениями, они погибли бесследно. Но из случайных замечаний мы узнаем, что, например, Василий Полетика готовил какую-то историю Малороссии[224]. Полагают, что она либо осталась незавершенной, либо пропала. Адриан Чепа также намекал, что его собирательство исторических раритетов должно послужить основанием для истории, либо им самим написанной, либо кем-то другим по его материалам[225].

Вся эта деятельность преследовала одну цель: добиться признания и быть принятыми. Вопреки намерениям участников, она привела к противоположному результату: укрепляя легитимность своего собственного, отличного от российского, исторического нарратива, «патриоты» только способствовали убеждению в том, что Украина страна иная, с иным народом и непохожим прошлым. Краткий период их «историографических разысканий» важен не только тем, что создал канон понимания малороссийской истории в самой Малороссии, но и тем, что впервые экспортировал этот канон за ее пределы, в имперский центр, сделав его в какой-то мере официальным пониманием истории края.

Если исторические разыскания «патриотов» все же кажутся лишь незначительным примечанием к украинской исторической мысли, следует помнить, что, вероятно, именно из этого умственного движения возникла загадочная «История русов», мистификация и псевдоэпиграф, оказавший чрезвычайно глубокое впечатление на историческое воображение российской публики. Первые документальные сведения о ней происходят из 1820-х годов, а первая рукопись, по сообщениям, была обнаружена в 1828 году[226]. Работы, посвященные поискам авторства «Истории русов», могут составить целую библиотеку. Кажется, в двух малороссийских губерниях не осталось ни одного человека, умевшего читать и писать, которого бы не прочили в ее создатели. Многим проницательным исследователям всегда казалось, что «История русов» выглядит несколько чужеродно в контексте 1820-х годов и, должно быть, возникла ранее. Некоторые (Горленко, Лазаревский) даже предлагали приписать ее одному из наших «патриотов», Василию Полетике. Недавно гипотеза о более раннем происхождении получила дополнительную аргументацию в работе Сергея Плохия[227].

Кто бы ни был истинным автором «Истории русов», заманчиво думать, что она выросла из дискуссий о малороссийском дворянстве. Если это так, то перед нами тот редкостный случай, когда можно наблюдать действие потайных пружин историографии: от изначального внешнего импульса к формированию среды знатоков прошлого, огранке и шлифовке идеи и, наконец, к знаменитому тексту.

По понятным причинам «патриоты» идентифицировали себя с «короткой» версией украинской истории, которая вскоре ляжет в основание романтического видения украинского прошлого и окажется в наибольшей степени ответственна за «национальное пробуждение» XIX века. В ней было все, что так ценил романтизм: героика, жертвенность, благородство духа, кровавые битвы, жестокие притеснения и путь к свободе. Нельзя сказать, что без «короткой» казацкой истории возникновение украинского национализма в XIX веке было невозможно. Вероятно, национальные «будители» нашли бы какие-то иные исторические символы и мифы, хотя и сомнительно, чтоб они оказались бы столь эффектными. «Короткая» история оказалась идеально приспособлена для конвертации в национальный миф. Она почти безупречно выполняла задачи, возлагаемые на национальную историю. Ни одна версия, предложенная впоследствии, не смогла составить ей достойную конкуренцию.

В «Мертвых душах» слово «дорога» в значении «проезжего пути» употреблено больше 80 раз, и ни разу в откровенно порицательном смысле. Худшее, что Гоголь может сказать о дороге, что она «скучна» или «ухабиста». Но любое путешествие («дорога») несет в себе «странное, и манящее, и несущее, и чудесное», даже «спасительное».