Кика - женщина с изюминкой. Любовные успехи и неудачи разведенной журналистки

Дела на работе улучшались прямо на глазах. Коллеги (жаль, что не могу сказать «сразу») приняли меня в свои ряды, оба шефа, Марку Антониу и Аран, вроде бы восхищались моей работой, и Айлин была со мной ангелом во плоти.

В это время уволилась Марии Беатриш Суареш, пишущая под псевдонимом София К. (в журнале она вела колонку про секс, параллельную моей). В срочном порядке кинулись искать нового работника на эту должность. Марку Антониу тут же предложил мою кандидатуру и пообещал, что я смогу подписываться псевдонимом Бии, если так мне будет удобнее проникнуть в созданный ею эротический мир. Я согласилась, но очень скоро почувствовала отсутствие всякого вдохновения. Тогда я решила, что буду просто рассказывать истории, не такие фантастические, как у моей предшественницы (в моих рассказах никто бы не стал трахаться, положив ноги на стол), и более элегантные.

Когда мне совершенно нечем было заняться в Сан-Паулу, я с детьми проводила выходные в Кампинасе, в доме родителей. Не то чтобы я получала у них больше эмоций, чем находясь дома у телевизора (хотя и возможно), просто у меня были свои причины. Я приезжала не для себя: нескольких минут сосуществования с семьей было достаточно, чтобы я поссорилась с отцом или пришла в крайнее раздражение от вечных причитаний матери («Дочка, какая невыносимая жара сегодня! Дочка, как у меня от нее болит голова! Дочка, как трудно выносить эти мании твоего отца! Дочка, я совсем не спала сегодня ночью!» И тому подобное. В ряде случаев, и правда, было бы лучше остаться дома и поддаться гипнозу телевизора, чем пытаться улучшить наши отношения и играть роль хорошей дочери. Но именно совесть «хорошей дочери», которая всю жизнь должна была подстраиваться под желания других, не позволяла мне отдаться безделью и одиночеству и напоминала о ценности семьи.

Там я была хорошей дочкой, у которой хорошая работа и две замечательные дочки, которых я привезла хорошо провести выходные у замечательных бабули с дедулей. Здесь стояла сельская умеренная (ну, и хорошая , конечно) жара, была хорошая мамина еда ихорошие папины шутки. Если повезет, я встречала того или иного старого друга, но только если очень повезет, потому что в большинстве случаев я встречала самых нудных или интеллектуально обделенных субъектов. Иногда начинало казаться, что люди даже с небольшим чувством юмора испарились, исчезли с лица земли. Мне оставалось только благодарить Бога за то, что я была такая красивая, умная, что у меня есть возможность развиваться и работать, и была возможность так удачно выйти замуж за такого хорошего человека и родить детей (и за то, что родились такие прекрасные и светлые создания, как Алиса и София – дочери, от которых я никогда не устану и никогда не пожалею, что произвела их на свет).

Итак, время от времени я со своей благословенной семьей ездила в это благословенное место, принося счастье и радость провинциальным жителям с фамилией Салви.

Пока не столкнулась лицом к лицу с подругой детства в одном кабачке в центре города. Компания была не из лучших, но все же с ней можно было поделиться идеей найти какого-нибудь красавчика. Нельзя сказать, что Кампинас славился хорошим вкусом своих жителей. Очень сложно было рассмотреть красоту за клетчатыми рубашками, карамельного цвета ботинками и желтыми штанами. Цепь с распятьем на груди была хитом среди мужчин из кабачка.

Торпеды, стрелы, пули и прочее оружие для заигрывания, нацеленное в нашу сторону, уже заставляло искриться наш стол, и даже при этом мы чувствовали себя находящимися в монастыре среди монашек. В поле зрения не было ни одного существа, которое бы хоть отдаленно напоминало представителя мужского пола и обладало чем-либо еще, кроме фаллоса и горы мускул.

Но вдруг я увидела Ромуалдо.

Мы вместе учились в школе в течение трех самых ужасных лет в моей жизни. Тогда мои родители вбили себе в голову перевести меня в главный колледж нашего штата, чтобы я осознала, что это за мир. Школа была отвратительная, грязнущая, бедная, где все как один учителя были никчемными, а ученики не получали совершенно никакого образования. Меня перевели туда перед пятым классом, и я отлично помню, как на протяжении трех лет я каждый божий день просила забрать меня оттуда. Лишь по истечении этого срока мои любимые (и обеспокоенные моим общественным сознанием) родители решили-таки прислушаться к моему мнению.

В соответствии с расписанием я находилась в школе с семи утра до часа дня. В час я возвращалась домой с лопающимся мочевым пузырем, так как не могла заходить в огромный загаженный туалет для девочек. Для меня было невыносимо видеть там низости, написанные менструальной кровью на стенах и дверях. Впрочем, эта обстановка была наиболее подходящей для моего развития, если учесть, что я жила в районе класса выше среднего в Кампинасе, в огромном доме с пятью квартирами и бассейном, училась играть на пианино, занималась бальными танцами и французским. Поистине, родители не могли бы выбрать лучшего учебного заведения, более соответствующего моему образу жизни.

В школе со мной обращались плохо все. Ученики, которые понимали, что я богаче и образованнее их, называли меня принцессочкой, вашим высочеством и т. д. – до того дня, когда они обнаружили, что у меня дома есть бассейн. Тогда они окружили меня, стали расхваливать мою одежду с совершенно нескрываемой целью быть приглашенными поплавать. Поскольку я была глупая, наивная и немного не от мира сего, я не догадывалась, из-за чего они вдруг полюбили меня и перестали придираться, и пригласила всех к себе.

Девочки были старше меня и уже начали оформляться, в отличие от меня, которой процесс полового созревания почти не коснулся. Я была такой же худой, как всегда, у меня не было еще волос в интимных местах и совсем не было груди, а менструация представлялась чем-то фантастическим.

Мы танцевали и пели песни с тем же энтузиазмом, с каким кто-нибудь стремится в Диснейленд. Мы разучивали шаги и движения Майкла Джексона с таким усердием, будто готовились к экзамену по медицине. Не было вроде ничего хорошего, но после появления темы бассейна все казалось не таким ужасным, как раньше. И у меня теперь был Ромуалдо.

Он дружил с Иваном и Фабио, самыми умными и воспитанными мальчиками во всей школе. Иван, несомненно, был самый красивый, но застенчивый и, в целом, провинциальный. От одного его хрупкого вида хотелось расплакаться. Фабио был блондином, что исключало для него вероятность мне понравиться, но он был тоже красив (для тех, кто не считает большое количество меланина непростительным недостатком тела), и имел самый высокий интеллектуальный показатель из всех пятых классов (возможно, и из всей школы, потому что годы спустя я узнала, что он поступил на медицинский в Уникамп, выдержав конкурс в сто кандидатов на место). Но у меня был Ромуалдо, красивый улыбчивый мулат, которым я восхищалась, как может восхищаться только маленькая девочка. Он был менее усердным в учебе, чем оба его друга, и ничем особенно не выделялся, кроме своей улыбки и динамичности (он всегда был самым быстрым из всех). Он был красавец, этот Ромуалдо. И как же он возмужал за эти годы!!!

Девочки, с которыми водилась я, были второгодницами, некоторые даже тремя годами старше меня. Они были шустрыми и только и думали о мальчишках. Самое же серьезное, что было у меня, так это ухаживания Энрике. Он спросил у меня, нравится ли он мне, и за положительный ответ подарил мне марку. Я еще даже не знала, что такое язык мужчины (или, точнее, мальчика), а все девчонки только и говорили, что о своих половых актах, о том, как они или их орально ублажали, и сколько спермы вышло за одну эякуляцию (развлекаясь бесконечным сравнением объема выделений их возлюбленных). Все, что я могла, это записывать услышанное на бумажку и предоставлять бассейн всем желающим, чтобы провести хотя бы тридцать минут в компании девочек.

Как-то, в один из ленивых кампинасских дней мы все отправились в гости к Одри. У ее сестры был свой маленький видеопрокат, в котором Одри работала несколько дней в неделю. В тот день у нее был выходной, и она стащила из проката коротенькое порно, чтобы показать нам за чаем. Тогда мне было лет одиннадцать, и я помню, что меня чуть не стошнило при виде гигантского члена, неистово входящего и выходящего из раскрасневшегося влагалища какой-то женщины. Девчонки пожирали эти сцены глазами, заглатывая одновременно банановый мусс, который мама Одри сделала для дочкиных подружек (во время нашего «чая» она находилась в церкви, где работала на добровольных началах). Мое мироощущение, о котором так пекся мой папочка, никогда не было таким ясным, как в тот познавательный день, подслащенный банановым сиропом.

Ромуалдо был сыном маникюрши и жил вместе с бабушкой. Именно это его положение брошенного ребенка вызывало во мне столько сочувствия и столько тревоги. Хотя на деле он не был совсем брошен, просто его родители развелись, и мать отвезла его и его сестру жить к бабушке.

Он был кусочком моей души. И хотя меня никогда не бросали в полном смысле слова, я чувствовала себя заброшенной в эту отвратительную школу, ведь мне приходилось там учиться против собственного желания.

Я не была ни мулаткой, ни нищенкой, как он, но чувствовала, что я тоже достойна жалости из-за дискриминации, которой я подверглась в первые месяцы пребывания в новой школе (пусть это и не была дискриминация из-за национальности или бедности). Но, несмотря на то, что все мои представления и выводы о нем оказались ошибочными, его очаровательная мальчишеская улыбка, крепкие мускулы, каких я не видела больше ни у одного парня, и его исключительная способность с легкостью выносить изнурительные нагрузки на уроках физкультуры заставляли меня молиться на него. Он, без сомнения, был моим героем.

...Эта неожиданная встреча в баре наполнила мое сердце радостью. Не столько из-за того, что натолкнула на лучшие воспоминания из того тяжелого периода жизни, сколько потому, что Ромуалдо по-прежнему был убийственно красив. Мы поцеловались в восторге от встречи и обменялись телефонами. И он очень скоро позвонил. Мы встретились один раз до моего возвращения в Сан-Паулу. Возможно, это и не было самым образцовым свиданием, если принять во внимание разговоры и место встречи (я привыкла к гораздо более приличным местам, чем сельский кабачок), но я все же подарила ему горячие объятия и один поцелуй. И пригласила его остановиться у меня, если вдруг он окажется в Сан-Паулу.

Он очень скоро воспользовался приглашением и явился ко мне, в кепке козырьком назад и с температурой 39. Было ясно, что лишь перспектива легко завладеть мной могла заставить больного мужчину подняться с постели и приехать.

Мое беспокойство и его напряженность были очевидны для нас обоих. Он был молчалив, спокоен и насторожен. Я нервничала, стараясь казаться радушной хозяйкой, но не быть слишком назойливой и не выдать сожаления о том, что пригласила его в свой дом. В довершение всего дождь шел как из ведра и было невыносимо холодно раздеться даже на секунду. Мы пробыли дома совсем недолго. Вдруг я набросилась на него. Уж не знаю почему (возможно, из-за того, что я ужасно нервничала), я решила, что это лучшее, что я могла сделать, чтоб пригласить его к любовной игре.

Я закрыла глаза, предвкушая, что цель моего приглашения будет вот-вот достигнута. И вдруг поняла, что все, чего я хотела, – это маленькой капельки нежности. Итак, он был со мной – самый красивый парень, из всех кого я знала. Он был непреодолимо соблазнителен. Понемногу ко мне вернулась уверенность, и я решила, что в худшем случае я просто не получу удовольствия (но получу подтверждение, что стала фригидной) и никогда его больше не увижу. А это не будет иметь никакого значения, ведь мы и так не виделись, по крайней мере, лет пятнадцать.

Он был воплощением сексуальной силы, в этом не стоило даже сомневаться. Его тело говорило за него. Мы занялись сексом. И он разочаровал меня во всем, в чем только можно было разочароваться.

Разочаровал тем, как мало времени он уделил тому, чтобы разогреть и подготовить меня, тем, как быстро он пробежал по моему телу, и тем, как быстро он кончил. Можно было прямиком отправляться на свалку; я чувствовала себя жестоко обманутой, униженной и преданной теми ожиданиями, которые я лелеяла на счет этого парня. Не было ничего потрясающего ни в один из моментов, составляющих процесс соблазнения: ни в диалоге, ни в прелюдии, ни даже в самом ответственном моменте. Это был мой очередной провал в школе любовников. В чем была загвоздка? В периоде завоевания? В скорости? В размере, в конце концов? Это был просто провал (и я снова, к недоумению всех феминисток, должна была притвориться, будто чувствовала то, чего не было). Во второй раз он достаточно долго старался, должна признать. Но так и не смог реанимировать меня, реабилитировать себя после предыдущего оглушительного фиаско.

К счастью для нас обоих, мы оба долго спали утром, которое последовало за gran finale[9] , и проснулись за минуту до того, как распрощались навсегда.

Я снова разрыдалась, но с удовольствием и энтузиазмом превратила неудачное свидание в красивую эротическую хронику, первую, какую я написала для «VIP». Это совершенно не походило на мой обычный стиль (или на то, что я считала своим собственным стилем). Это была новая попытка быть принятой и заставить всех на работе восхищаться мной, и, наверное, по моей собственной глупости, я использовала лаконичный, наполненный паузами стиль моей предшественницы.

Всем понравился текст и не понравилась я. Но, пусть в статье все было выдумано, зато это была возможность впервые подписаться моим новым псевдонимом: София К.

Чем хуже, тем лучше

Замечательное исполнение недостижимой когда-то мечты

София К.

Все дело зависит от того, как за него приняться. Провокация и эффективность. Этому меня научил Ромуалдо. Через много лет после нашей школьной поры, когда наши сексуальные отношения не заходили дальше, чем мастурбация в одиночестве. Ничего больше. Разве что мысли друг о друге.

Встреча была ошеломительной. Не потому, что возродила в нашей памяти времена оргазмов в одиночку, но потому, что мы были поражены благотворностью лет, в течение которых мы не виделись. Мы уставились друг на друга. Ромуалдо стал чуть ли не втрое выше, улыбка его была все такой же очаровательной, а тело – образцовым сочетанием мускулов, каждый из которых поражал идеальной формой.

«Вау!» – только и подумала я. «Я задам этому парню», – была моя вторая мысль с пропущенным окончанием «или я ни на что не гожусь».

Во время долгих объятий я представила, с какой легкостью он мог бы размазать меня по стенке.

– Клаудиа! Не верю глазам!

– Ромуалдо! (Сукин сын, каким ты стал аппетитным!) Сколько же лет я тебя не видела? (Сколько же времени назад я уже могла тебе дать? Неужели твой инструмент такой же огромный, как все остальное? Он мулат...)

– Да, старушка, сто лет. Как ты изменилась!

– Да уж, изменилась. Стала хоть чуточку лучше? (Надеюсь, я тоже стала более сексуальной.) Повзрослела я, а? (Натрахалась, поумнела, познала оргазм, потом супероргазм – да-да, он существует! – давала много, но не столь уж многим.)Я уже не та нежная маленькая девочка, что раньше.

– Да, но ты все такая же красивая.

– Как хорошо, что ты так думаешь! (Прелесть! Он хочет меня!) А ты-то как изменился! (О, да у него стоит! А какая у него попка!) Жаль, что мне уже пора. (Черт, и правда, надо идти.)Возьми мою визитку. Позвонишь на этой неделе?

– Конечно, завтра же позвоню тебе. Я был счастлив тебя повидать!

– Я тоже была счастлива! Чао! (Ух, не обнимай меня так, а то я уже совсем мокрая. Давай же, не расслабляйся: быстро повернулась и пошла не оглядываясь. Он будет смотреть на мою задницу. Буду вилять бедрами.)

Он позвонил меньше, чем через сутки.

– Клаудиа?

– Кто это? (Логично. Должна же я играть натурально.)

– Ромуалдо. У тебя все в порядке?

– Привет. Да. (Так уже куда лучше.)

Итак, киношка, пивко, перекус в кафешке, музычка. Все как надо. И напряжение все растет.

Нельзя сказать, что он был совершенно интеллектуально обделен. Он говорил, что никогда не может выбрать, что купить, когда заходит в книжный магазин (предполагаю, что решением трудной задачи являлось не купить ничего). Не был он и тонким психологом. Но в нем было какое-то непередаваемое очарование (помимо светящихся глаз, широкой улыбки, огромных рук, подтянутого живота и упругой аппетитной попки): никто бы не усомнился, что секс – его призвание. Бескомпромиссная мужественность. Одно то, как он невзначай касался моего колена, пока перечислял правила игры в волейбол, было настолько непристойно и сладострастно (легко, нежно и медленно), что я даже вынуждена была его остановить. Долгий глоток пива. Неистовый. Один пристальный взгляд, и я почти растаяла. И поцелуй. И я сдалась.

Я потеряла способность мыслить. Меня охватило желание раздеть его. Сделать все... Я мечтала скорее оказаться дома.

Я не стала ходить вокруг да около, не стала создавать никакой романтичной обстановки. Наверное, потому что я не могла себе представить мужчину такого типа на своих простынях. В первую очередь, из-за распятия на груди. И из-за ужасного вкуса к ужасной музыке. Я сказала: «Давай приляжем». И легла.

Он снял одежду без всяких церемоний. И... господи боже! Черт подери, что же это такое? Он был еще в сотню раз привлекательнее, чем можно было себе вообразить. Настолько привлекательнее, что дальнейшее уже не надо было предсказывать. Самоконтроль отключился полностью – ведь бояться нечего, когда завтра не существует.

Я отдавалась так, словно это было в последний раз в моей жизни. Я была сверху, снизу, сбоку. Он был богом во всем, что мне так нравится. Моя интуиция никогда меня в этом не подводила, будь она благословенна! Искусные полизывания язычком самых чувствительных уголков моего тела лишь доказывали его исключительность как любовника. По статистике, подавляющее большинство мужчин (99%) в характеристике «мужская фантазия» обнаруживают очень низкий показатель, то есть далеки от приятных для женщин изощрений. Этот же был из исключительного 1%. Ротик. Затем язычок. Потом пальчик. В реальности все это не было уменьшенным, но так звучит куда менее непристойно. Наконец, встреча лицом к лицу и изгиб! Потрясающе. Крик боли! Все залито гелем (ночные столики очень стимулируют фантазию). Ода счастью. Страшный суд.

Конечно, было бы идеально, если бы мы расстались в самую умопомрачительную секунду и больше никогда не виделись. Я бы хотела, чтобы машина просигналила под моими окнами, и он выпрыгнул в окно со словами: «Ушел навсегда». Потому что, хотя секс был потрясающим, пропасть, которая всегда существовала между нами, теперь превратилась в бездну.

Я быстро уснула. Ровно настолько быстро, насколько позволило приличие, и куда менее быстро, чем того требовало мое изнуренное тело.

Я чувствовала себя совершенно одинокой. Неделя пробегала за неделей, день, загруженный работой, шел за днем. Но по сути, это было именно то, в чем моя потерянная душа нуждалась: ру-ти-на. Привычка стала движущей силой существования, и я больше не жила ради удовольствий и не мечтала, что мои бесчисленные желания сбудутся. Я жила просто потому, что была хозяйкой организма, который сам по себе не мог перестать функционировать, а я была совершенно не в состоянии запустить какое-нибудь устройство, которое могло бы жестоко износить организм до такой степени, чтобы он сам прекратил свою работу. А еще потому, что у меня было два маленьких красивых и полностью зависящих от меня созданьица, которые нуждались в уходе, любви и защите.

В течение какого-то периода единственным, что заставляло меня вылезти из постели, была мысль об Алисе и Софии, которые меня ждали. Я не хотела, чтобы у них осталось воспоминание о слабой и беспомощной матери, которая была не в состоянии радостно и с легкостью вести хозяйство в разоренной разводом семье. Так что я вставала и делала для своих малюток все, что было в моих силах. Я смотрела на них обеих и не могла понять, как такая непредсказуемая и безответственная личность, как я, вообще могла родить на свет этих прелестных, симпатичных девчушек. Я начинала вспоминать себя.

Я была робкая, серьезная девочка, не приученная улыбаться и разговаривать с незнакомыми. Я воплощала собой полное отсутствие цивилизации. Это происходило из-за того тихого, скорбного и болотистого хаоса, в котором жила моя семья, в котором приходилось жить и мне. И я жила в нем, изводимая таким острым неврозом, что мир казался мне предательским, опасным и чужим. Я была ходячим молчаливым результатом всех ошибок моей семьи.

Девочки были нежными, хотя порой казались бессердечными. Впрочем, бессердечность – необходимая черта характера, весьма полезная для самозащиты. Они обладали (в отличие от меня) веселым нравом, их отец всегда гордился тем, что у него две дочери, удивительно похожие на него в детстве. Он был в детстве толстеньким, розовощеким, улыбчивым – одним словом, мечтой любой матери.

С самых первых лет я учила их защищаться и никому не позволять обижать себя. Они еще только научились говорить и были совсем малютками, но если только какой-нибудь их приятель начинал к ним приставать, бил или задирал их, я брала их за руку и направлялась с ними в сторону агрессора. Я добивалась, чтобы они ему сказали уверенным и громким голосом, что им не понравилось его поведение. Я всегда внушала им, что никто, будь то ребенок или взрослый, родственник или чужой человек, не имеет права издеваться над ними. И когда они не могли произнести защитное заклинание, я делала это за них. В таких случаях я подходила к обидчику нахохлившись и говорила твердым мужским голосом: «Ты не должен с ней так поступать, иначе я сделаю это с тобой, чтобы ты понял, как это неприятно». А у девочек в такие моменты проступала на лице улыбка, полная удовлетворения.

Всю мою жизнь главной задачей своей я считала показать дочерям, что они всегда могут положиться на меня и что я всегда буду защищать их. Это необходимо было и мне, и им. И как я сама ни была слаба, я собрала все возможные силы, чтобы достойно исполнить свою роль защитницы.

Однажды Алиса находилась в Кампинасе с бабушкой и дедушкой. И дедушка в порыве нежности укусил ее за попку (по ее словам, больно, по его словам, легонько, но это не самое важное), и она расплакалась. А потом подошла к дедушке, и хотя меня там не было, сказала ему чересчур гневным для ребенка трех лет тоном: «Дедушка, я не хочу, чтобы ты еще когда-нибудь кусал меня за попку!» – и вышла, а дедушка остался стоять посреди комнаты, словно ударенный обухом по голове. Тогда я поняла, что внушения были ненапрасными и послание дошло до адресата. А я могла теперь немного успокоиться насчет безопасности девочек.

А как я радовалась ежедневному возвращению домой, когда девочки едва не валили меня с ног, прыгая мне на шею. Это была самая что ни наесть чистая любовь в первородной ее форме. И это служило главным утешением, в котором я так нуждалась после целого дня суеты и выполнения однообразных поручений. В те дни все мои чувства свелись к одному – материнскому. И хотя я четко понимала, что быть полноценной матерью и растить дочек служило для меня средством не попасть в сумасшедший дом, я все же день и ночь мучила себя вопросом, могу ли я одна дать своим дочерям столько любви и заботы, сколько им необходимо.

Несколько месяцев спустя после развода, сразу после которого я замуровала себя в квартире, я решила, наконец, выйти из заточения. Дети проводили выходные с отцом и должны были вернуться лишь в понедельник утром. Было воскресенье, и стояла жара.

Я надела джинсы с белой рубашкой, сандалии без каблука, вышла из дома и поехала на машине куда глаза глядят. Я не знала, куда бы мне пойти, потому что те места, которые мы обычно посещали с мужем, были слишком дорогими для моего скромного кошелька, да к тому же совершенно не привлекали меня, потому что они были заманчивыми и уютными для двоих, но уж никак не для одинокой женщины.

Сворачивая то вправо, то влево, я колесила по Вила Мадалена, району, где я жила. И вдруг я проехала мимо бара, в котором играли рок-самбу. Я уже много лет не слышала рок-самбы. Наверное, с самого девичества, потому что, собираясь замуж, я бросила все силы на то, чтобы создать о себе хорошее впечатление. Я считала, что такая приличная еврейская семья, как семья Эду, привыкшая к концертам классической музыки, вряд ли оценит мою любовь к Жоржи Бену и к трио Мокота.

Так вот, эти приятные звуки, доносившиеся ко мне через дверь на противоположной стороне улицы, ласкали мой слух, как мягкий бриз ласкает волосы. Это было приглашением, от которого я не смогла отказаться. Я остановилась, припарковалась и спустилась в подвальчик.

Бар оказался очень симпатичным, назывался он «Grazie a Dio»[10] (!) и был оформлен в деревенском стиле.

Здесь можно было взять горячее, но самое замечательное, что по воскресеньям тут проходили концерты рок-самбы. Когда я вошла, на маленькой сцене уже стояли инструменты группы Sambasonics.

Репертуар включал песни всех идолов моей юности и доставлял истинное наслаждение.

В тот же вечер я познакомилась с Луизой. Она была дочерью китаянки и немца и еще в юные годы оказалась проездом в Бразилии, влюбилась в нашу страну и осталась здесь жить навсегда. Ей было тридцать с хвостиком, и она была влюблена в Марселу, лидера той самой группы, что выступала в баре по воскресеньям. Он был милым, и с ним, много времени спустя, у меня произошла эротическая интерлюдия в дверях бара, где я была прижата к стене и дальше в том же духе. От этого развлечения я не получила никакого удовольствия, кроме, разве что, удовольствия от приятного механического касания наших языков. Позже Луиза с Марселу стали друзьями, и она превратилась в habituue[11] в «Grazie a Dio».

У нее было очаровательное лицо и большие глаза, которые мне очень нравились. Она была красивая, экзотичная и, очевидно, очень живая. Неспокойная и потерянная душа. Она мне нравилась. И нравилось ее лицо. К тому же, было отрадно иметь рядом с собой кого-то еще более сумасшедшего, чем я: она уравновешивала меня, и это помогало мне чувствовать себя на ее фоне совершенно нормальной.

Та ночь в баре принесла мне важнейшее открытие: оказывается, мне не нужно приглашение или компания, чтобы выйти из дома и хорошо провести время.

Я и Луиза стали неразлучны, и поэтому неудивительно, что мы могли вместе натворить глупостей, а потом вместе раскаяться в содеянном.

Я чувствовала себя девчонкой. В своем настоящем отрочестве я была робкая, пугливая и забитая. Лишь теперь, когда я находилась вдалеке от дома, папиных надоедливых наставлений и вечно обеспокоенной матери, когда я жила без мужа и сама оплачивала все счета, я могла понять весь смысл слова «свобода».

Луиза оказалась человеком интересным, достаточно образованным, но слишком нервным, чтобы я могла долго выносить ее рядом с собой. Мне вполне хватало собственных переживаний, стремлений почувствовать себя наконец женщиной, комплексов и целой кучи всего прочего, чтобы я могла разделять еще и ее страдания.

Наши истории были похожи, у нас были одинаковые травмы, что, видимо, и сблизило нас. В детстве к Луизе приставал ее отчим, и из-за этого она теперь относилась к мужчинам еще более враждебно, нежели я (но и еще более жаждала общения с ними, что было заметно по ее горящим глазам и жестам изголодавшейся по любви женщины). Ко мне же с ранних и до самых зрелых лет приставал мой дедушка, пока я не поняла, что это такое, и не возненавидела его. Ее родители развелись, когда она была совсем ребенком, отец бросил ее навсегда, после чего она всегда чувствовала себя покинутой. Мои родители не разводились, но и я ощущала себя брошенной, потому что, хотя папа и трясся надо мной, как над младенцем, он так и не смог защитить меня от моего невменяемого деда. Не знаю, кого я ненавидела больше: деда – за все, что он вытворял, или отца – за то, что он, внимательно следя за каждым моим шагом, не увидел, что сумасшедший взрослый затравил и раздавил его малютку.

Нам с Луизой нравилась одна и та же музыка, мы много ходили в кино и водили детей гулять в парк Ибирапуэра (представляю, что со стороны мы смотрелись как образцовая лесбийская семья). Мы дружили, но основой этой дружбы были наши невзгоды, и поэтому, наверное, эта дружба сама по себе была нездоровой.

Мы (Луиза и я) отлично проводили время, пока ее присутствие не стало в конце концов для меня обременительным. Она была исключительно внимательной, ревнивой, собственницей до мозга костей. Она была неприветлива с моими подругами, названивала мне ночами, уверенная, что я всегда рада выслушать все самые прозаичные подробности ее жизни. Она брала на себя слишком много и проявляла такое участие в моей жизни, какого не проявляли ни моя мама, ни мой муж, и какого я ни от кого никогда не потерплю. Это уже походило на тюрьму. Ее горести и неудовлетворенность жизнью одинокой иностранки, жизнью, полной трудностей, стали единственной темой всех наших разговоров, и я не могла этого больше выносить. Если уж я была не в состоянии дать все необходимое внимание и заботу своим собственным дочерям, у меня не было ни единого шанса (да, честно говоря, и особого желания) дать их взрослому чужому человеку.

Я ничуть не держу на нее зла, хотя она совершенно точно злится на меня за то, что я ее бросила. Зато Луиза оставила после себя ценное наследство. На первое же Рождество после нашего знакомства она поехала в Германию, чтобы навестить родителей, и привезла мне в подарок потрясающий вибратор с тремя скоростями (который я, правда, в дальнейшем использовала только на максимальной). Таким образом, Луиза взяла на себя ответственность за открытие, которое я сделала: мне вообще не нужен мужчина в этот период эмоционального хаоса. Впрочем, сейчас я понимаю, что, скорее всего, она просто хотела свести к минимуму вероятность каких-либо моих контактов с мужчинами, чтобы я проводила с ней еще больше времени.

Немецкая штучка так и не сблизила нас. Но, без сомнений, на долгое время отвадила меня от ночных прогулок по Сан-Паулу (кажется, до тех пор, пока не кончились батарейки).

Приближалась пора второй моей публикации под рубрикой «Тема: секс», а ко мне все не приходило вдохновение. Я собралась было написать о немецком подарке, но одумалась, представив, с каким возмущением народных масс мне придется столкнуться. И, поскольку я ни с кем не встречалась с тех самых пор, как влюбилась в каучуковый фаллос, у меня просто не было никакого материала для колонки.

Я стала вспоминать последние месяцы и пришла к выводу, что моей главной сексуальной деятельностью стала имитация оргазмов. И вот тебе, пожалуйста, публикация на тему: почему женщины делают вид, будто получают удовольствие?

Возможно, это не самая блестящая моя работа, но зато могу сказать без колебаний: она одна из самых правдивых из всего, что мною написано до сегодняшнего дня.

Редкий подарок бывает столь удивительным и неожиданным, каким оказался этот каучуковый вибрирующий пенис. И редкий подарок может удовлетворить до такой степени. Мой немецкий любовник уже через несколько месяцев получил официальный статус поставщика незабываемых оргазмов.

Он был немаленький. Я даже могла бы без колебаний сказать, что он был огромного размера, что делало его еще более подходящим для той задачи, которую он выполнял так безупречно и без каких-либо возражений. Он сводил вероятность чувственной неудачи к минимуму, но в то же время обеспечивал уверенность, что в будущем после него меня ждут настолько же сильные и естественные ощущения при контакте с мужчинами. Он не был ни особенно красив, ни уродлив, ни гладок, ни ребрист. Это была идеальная модель пениса без каких-либо отклонений и анатомических особенностей. Совершенство!

Я по несколько дней никуда не выходила вечерами, бежала с работы домой, охваченная одним лишь желанием: чтобы девочки скорее уснули и я могла бы отдаться бесконечному обаянию своего любовника. Было настоящим наслаждением находить его в глубине шкафа, облаченным в яркий шелк и уложенным на дно старой коробки из-под виски. Одного созерцания его могущества уже было достаточно, чтобы утихомирить всех чертей, накопившихся во мне за целый утомительный день и забыть все тревоги, которые еще наполняли мою профессиональную, семейную, материальную и личную жизнь. Он чем-то походил на тот напиток, который пьют ночью в одиночестве, усевшись в кресло, или на дозу наркотика, которую пристрастившиеся принимают прежде, чем вернуться домой к семье (что мне не знакомо, так как я выросла в строгих семейных традициях). Он был словно мантра, которую напевают, чтобы расслабиться; или словно фимиам, который зажигают, чтобы развеять душевную тоску.

Он стал моей любимой игрушкой.

Главной заслугой «немца» был далеко не ряд оргазмов, которыми он меня обеспечивал, а обретение мною сноровки для достижения оргазмов и отмена запретов (в которой, должна заметить, решающим моментом было участие Николаса Кейджа). С ним (с «немцем», а не с Ником) я научилась настаивать на своем. Это не было сложной наукой, благодаря заранее униженному по отношению ко мне положению, в котором находился мой «поставщик». Учитывая, что он не мог сопротивляться моим желаниям, он к тому же повиновался заданному мной ритму, использовал позы, которые нравились МНЕ, и приступал к делу по придуманному МНОЙ расписанию. Я бы сказала, что это был безукоризненный любовник. Возможно, употребление слова «настаивать» неправомерно по отношению к какому-нибудь иному каучуковому члену, лишенному способности к взаимодействию, так как у него нет батареек, и он не может вибрировать. Но оно вполне правомерно в моем случае.

Я была совершенно неопытна в делах секса, несмотря на то что была замужем и даже зачала двоих детей. Я вышла замуж совсем молоденькой, любила мужа с девятнадцати лет, и всегда была ему верна. Конец супружества положил конец всей моей эротической раскованности, которая была мне свойственна в отношениях с Эду. Она исчезла, растаяла, как дым, и на ее месте возникла огромная связка комплексов, странностей и страхов, которые обычно живут в дневниках молоденьких девочек. И которые, сплетясь, стали похожи на огромную тюремную цепь. Или пояс целомудрия. А поскольку несчастье никогда не приходит в одиночку, то к безумному стеснению раздеваться на глазах у мужчины примешалось противоположное необузданное желание заниматься любовью. Я думала только о сексе. Постоянно. Я мечтала заниматься любовью каждую ночь, каждую секунду проводить с мужчиной, но любая реальная возможность физической близости с мужчиной вызывала во мне ужас. И я не могла побороть этот страх.

В этот период сексуальной изоляции я полностью, душой и телом, отдалась во власть «немца». Это был единственный уверенный выбор в моей жизни, здоровый и безобидный. Я разговаривала с ним, задавала вопросы, рассказывала ему о самых интимных моих фантазиях. И во время этого, такого вдохновляющего, общения у меня появилась способность непринужденно болтать во время секса, что было новшеством в моей жизни (как бы сказал Аран, женщинам лишь бы поболтать). Болтать, болтать и болтать – до того сладостного момента, когда старания друга приведут к заоблачному наслаждению и, вместе с этим, к прекращению болтовни.

Итак, я практиковалась до тех пор, пока не убедилась окончательно, что я не стала фригидной. А следующее потрясающее открытие было, скорее, устрашающим: я боюсь мужчин. Очень-очень-очень боюсь! И чтобы скрыть всякий раз возникающую панику перед настоящим «говорящим» фаллосом (ну, или который был частью говорящего живого существа), я притворилась мужененавистницей, чтобы они не подходили слишком близко. Не такой мужененавистницей, которая предпочитает женский секс, а такой, у которой во взгляде столько решимости, от которой веет такой уверенностью в себе, что мужчин бросает в холодный пот даже при мысли приблизиться к ней. Подавлять их поведением эмансипированной женщины – было лучшей стратегией, какую я нашла, чтобы никто не приближался ко мне и не обнаружил в «этой самоуверенной на вид журналистике» бездонного колодца комплексов, слабостей и одиночества. И сработало – хотя бы ненадолго.

Когда обаяние «немца» уже не представлялось мне таким бесконечным (и батарейки стали подавать сигналы о необходимости их замены), у меня снова появилось желание ходить куда-нибудь по вечерам. Я чувствовала себя не такой слабой и потерянной, как до этого, и к тому же немного похорошевшей. Я не ела шоколад как прежде, меня не мучила бессонница, я была необыкновенно умиротворена и спокойна. Я оплачивала счета, заботилась о девочках и получала неописуемое удовольствие от общения с ними. Казалось, все стало на свои места.

И тут я осознала, что скучаю без любви. Не без Эду, не без жизни рядом с ним, которая так отличалась от моей жизни теперь. Нет. Я соскучилась по нежности; мне так хотелось улыбнуться кому-то, получить чашечку кофе после любовной близости, хотелось, чтоб меня просто обняли и смотрели на меня глазами, полными страсти. Тогда «немец» предстал еще более желанным, еще более лишенным каких-либо качеств и более покорным, чем моя романтичность могла вынести. Я возненавидела Луизу за то, что она мне его купила. Я ощутила неспособность иметь какие-либо реальные отношения после знакомства с ним. И я вновь почувствовала себя одинокой, покинутой и разбитой...

Именно тогда объявилась Франческа. Мы вместе учились когда-то на факультете журналистики, еще до моей свадьбы с Эду. Это была исключительно самоуверенная женщина; красивая, умная, очень харизматичная и потрясающе образованная. До того как стать журналистом, она работала архитектором в Folha de Sao-Paulo. С ней было очень приятно общаться, так как она, как бы страстно ни мечтала быть любимой и любить мужчину (как это делала я и вообще все существующие на земле женщины), не считала это смыслом существования и не жила одним лишь стремлением привлечь самца. Она громко говорила, звонко смеялась после одной-двух выпитых рюмочек саке, но оставалась всегда элегантной. В том, как она была одета, нельзя было углядеть ни тени стремления соблазнить кого-то.

Мне это нравилось. Нравился скромный и романтичный образ Кеки[12] , ее короткие волосы (даже когда в моде были прически a la Bundchen[13] ), отсутствие у нее декольте и одежды, подчеркивающей ее формы.

Мы встречались просто чтобы поговорить, посмотреть какие-нибудь фильмы, в отличие от того, что предлагали мне другие подруги, всегда пытающиеся найти местечко, кишащее представителями другого пола, и одевающиеся так, чтобы не пройти незамеченными мимо ни одного мужчины. Я терпеть не могла ходить куда-то в женском обществе, ненавидела четкую зависимость взлета женской самооценки от присутствия мужчин и еще больше ненавидела скудность тем, муссируемых в разговорах таких женщин. С Франческой все было иначе. Она интересовалась кино и всегда была в курсе новой литературы. Хотя она и мечтала выйти замуж и родить детей, но никогда специально не охотилась на предполагаемого их производителя. Она составила мне отличную компанию, несмотря на наше профессиональное соперничество и ее интеллектуальную законсервированность, обыкновенно присущую высокомерным журналистам. Я ею восхищалась.

Однажды вечером мы вышли из дома – мы вдвоем и ее подруга Инеш – с намерением провести типичный для эмансипированных женщин вечер. Похода в кино и рюмочки водки нам вполне достаточно, чтобы гарантировать хороший вечер. Мы дошли до бара «Балкон» на улице Melo Alves.

Бар был полон, и балкон, давший название заведению, напоминал по форме гигантскую амебу. Все сотрапезники могли видеть друг друга и бросать нескромные взгляды. И вот на другой стороне, там, где балкон делал очередной извив, стоял он.

Он был с тремя или четырьмя друзьями, все они курили, как и он. Каждый из мужчин был особенным и отличался чем-то уникальным, но в то же время у всех у них было что-то общее. Он же был – просто пальчики оближешь! И не потому что поразительно походил на Джанечини[14] , а потому что он достойно пополнил список моих эстетических пристрастий.

По-настоящему смуглый (о, святой меланин!), с короткими черными волосами, черными-пречерными, блестящими, напоминающими шерстку шиншиллы; изящные руки и мягкие жесты создавали образ величественного мужчины. Я посмотрела на него. Он – на меня. Я не отвела взгляд. Тогда он улыбнулся. Я тоже улыбнулась, но пришла в замешательство из-за внутреннего сейсмического толчка лжеэмансипированности (на самом деле – трусости).

Он был высокий – примерно метр девяносто. И красивый, боже, какой красивый! Треугольное лицо, грустные глаза... Он был похож на героев-любовников из кинематографа 50-х годов. Он курил с грустью и шармом человека, копающегося в своем прошлом, и каждая затяжка была словно новая попытка угадать, где он допустил ошибку, понять, куда направить свою жизнь и чему посвятить себя после того, как он все потерял. В нем была типичная для людей с хорошим образованием целостность, порядочность, отпечатавшаяся в форме подбородка, и потерянный вид свободного художника, который находится под действием наркотиков круглые сутки. Он был красавчик, и у меня перехватывало дыхание, когда я смотрела на него.

Я не хотела, чтобы Франческа и Инеш заметили мое возбуждение – чувство, идущее вразрез с духом феминизма и самодостаточностью.

Запав на красавчика, я заслужила бы глубочайшее презрение моей подруги или подруги моей подруги. Ведь мы пришли не только развлечься, но и убедить себя, что мы куда интереснее, чем большинство, и именно поэтому предпочитаем проводить время без мужчин. (Нам троим и в голову не приходило, что, наверное, мы выглядим дурами в своей непреклонности.)

Чем больше я делала вид, будто интересуюсь нашим разговором, тем сильнее присутствие этого полубога отвлекало меня от попыток поддержать умную беседу. Я всеми силами воображения старалась дорисовать образ незнакомца, а заодно – выработать план захвата, который не являлся бы явным предложением себя. И еще: я стремилась хоть краем глаза увидеть его обувь. Да, обувь. Он был симпатичным, с благородными манерами, но имелись два пункта с отметкой «особо важно», которые были для меня решающими: голос и обувь мужчины. Эти пункты – настоящие, безупречные показатели характера, и я не могла приступить к дальнейшим шагам, не оценив эти две личностные характеристики – ту, которая обволакивает ступню, и ту, которая рождается в горле.

Мои спутницы не замечали тех великих усилий, какие я делала, чтобы концентрировать свое внимание на том, что они говорили, и одновременно успевать украдкой взглянуть в сторону своего рослого «киногероя». Это продолжалось до тех пор, пока он не направился в туалет. Я переждала несколько минут, высчитывая, сколько же времени ему потребуется, чтобы опорожнить мочевой пузырь, застегнуть ширинку и подойти к раковине. Это, между прочим, был еще один, не менее важный пункт для поддержания интереса к мужчине: удостовериться, что он мыл руки после того.

И вот я отправилась за ним.

Мужской и женский туалет были раздельные, но раковина общая: специальное архитектурное ухищрение для того, чтобы подвыпившие посетители встречались в момент совместного омывания рук, и женщина могла поставить галочку напротив очередного пункта в нескончаемом женском check-list[15] .

Я вошла в туалет, прислонилась ухом к стене, отделяющей женский туалет от мужского, и прислушалась. Раздался звук от слива унитаза. Через несколько секунд я тоже смыла, открыла дверь и столкнулась лицом к лицу с мужчиной, еще более пленительным, чем мне казалось прежде: а) в элегантной обуви (без изощрений и вычурности); б) моющего руки.

Не обращая на него внимания (хотя у меня сердце выпрыгивало от волнения), я тоже вымыла руки. Он находился менее чем в метре от меня и разглядывал меня.

– Привет.

Я чуть не вскрикнула: «Спасибо, Боже!» Какой это был голос! Твердый, нежный, молодой и мужественный! Он заставил каждую клеточку моего естества трепетать в унисон.

– Привет, – сказала я и взглянула наконец на отражение в зеркале.

Сукин сын, какая у него была улыбка!

Мы поболтали одну-две минуты. Этого было достаточно, чтобы узнать имена друг друга и обменяться адресами электронной почты. При прощании мне показалось, что он собирается поцеловать меня в губы, до того пристально он на меня смотрел и так близко находились наши рты; но он не поцеловал меня (хм-хм).

Бету – так его звали.

Очень скоро пришел e-mail, наверное, в ответ на мой. Из послания было ясно, что он больше не в силах ждать встречи и изнемогает от желания. Вскоре произошло первое свидание...

Между нами возникли отношения, которые открыли мне: 1) я не фригидна, 2) я способна достичь оргазма с кем-то, помимо моего мужа, 3) я точно не лесбиянка, 4) существует нечто куда более интересное, чем тот засаленный «немец», что прячется на дне шкафа, – мужчина, имеющий при себе фаллос (красивый, энергичный, большой и нежный), готовый дарить мне поцелуи, крепкие объятия, ласки и шепоты, заставляющие кипеть все мое тело.

Отношения с Бету были идеальными для того, чтобы я снова почувствовала себя красивой, освободилась от робости и, в конце концов, завязала отношения с мужчиной. И (к чему скрывать?) чтобы вновь чувствовать холодок внизу живота при мысли о мужчине. Какими бы эти отношения ни были, пусть их нельзя назвать ни любовью, ни идеальным романом, я снова чувствовала себя счастливой. Теперь я могла спокойно отправить на заслуженный отдых этого замечательного «немца», который выручал меня в долгие бессонные ночи.

Вдохновленная своим мужчиной, я написала еще одну хронику. На сей раз мне не пришлось ничего изобретать или искажать.

Vaginabusiness[16] ?

Нет ничего лучше, чем мужское начало

Несколько раз в жизни, в моменты глубоких любовных разочарований или когда не видела вокруг ни одного интересного мужчины, я уже обдумывала возможность альтернативы. Как и многие, я имела иллюзорное убеждение, что среди женщин существует бульшая легкость и свобода общения и что между ними быстрее устанавливается желанное взаимопонимание. Такое взаимопонимание, какое встречается лишь между супругами – стоит им только обменяться секундным взглядом. Телепатическое понимание, если вы меня понимаете.

И вот я вообразила женщину, ныряющую в мою постель в чем мать родила и пылающую желанием. Но тут я застопорилась. Потому что не представляла, что мне делать со столькими анатомическими богатствами.

И не надо мне пудрить мозги разговорами, будто только женщина может знать, что именно приятно другой женщине. Это чушь. Все, что я люблю из чувственных наслаждений, не имеет ничего общего с хорошо отработанными техническими навыками в ощупывании (или в ощупывании языком) определенных частей тела.

Выход из этого тупика явился в форме невольного созерцания секретных мужских прелестей.

Я вспомнила волнение, которое невозможно сдержать перед голым фаллосом. И вспомнила о том, какое потрясающее удовольствие получаем мы, видя, как волнуется его мужская анатомия в момент, когда мы раздеваемся. Вид набухшего члена (по твоей вине) – что-то на самом деле несравненное. Даже если вслед за увиденным придется выносить грубый, ненасытный секс. Я даже нахожу, что в этом заключается великая красота. Быть мужчиной – это призвание: вцепиться в женщину, обладая архитипичным превосходством. Только поймите, я здесь не расчищаю поле для садистов, боже упаси. Но как истинно исповедующая гетеросексуальность я чувствую кожей восхитительную власть категоричного грубого секса. Испытать физическое превосходство мужчины – величайшее противоядие от болезни самодостаточности. Дорогой читатель, быть женщиной так не просто! Заботиться о собственной заднице, оплачивать счета, быть признанной на работе, укладывать детей перед тем, как самой идти в постель, следить за собой и регулярно совершать покупки на рынке. И никого, кто бы защитил, назвал «моя хорошая» или просто пожалел. Но все мои печали развеиваются, когда эта красивая мужественность меня хватает – сладко и сильно, с нежностью профессора и грубостью боксера. Я становлюсь маленькой, покорной и опьяненной. И я вспоминаю, возрожденная, что я всего лишь женщина. От этого ослепительного оцепенения приходит уверенность, что «I’mnotinthevaginabusiness»[17] .

Бету было тридцать лет, и он работал художником-оформителем в одном издательстве. Действительно, его голос произвел на меня грандиозное впечатление, как и его красота, аристократические манеры и вид человека, который созерцает жизнь со стороны, словно зритель, и никогда не выступает в ней действующим лицом. В выражении его лица всегда присутствовала печаль, которая дополняла и усугубляла мою хроническую истеричность. Мне это нравилось. Он был спокойный, крайне наблюдательный и отлично умел слушать. Я обожаю иногда поговорить просто с любым человеком, готовым меня выслушать, а тем более – с таким красивым и непонятным мужчиной. Я получала сумасшедшее удовольствие от его непритворной заинтересованности.

Он казался безобидным, и это впечатление успокаивало меня. В любом его слове было нечто колющее, острое, искусно замаскированное едким юмором, прикрываемое благородством жестов (наверное, он и вправду был очень большим и не знал, что со всем этим делать, и поэтому превратил сдержанность в свой стиль). Он очень мне нравился, даже слишком.

Но подозреваю, что истинный источник моих чувств к нему следует искать не в том, что он казался (и возможно, на самом деле был) таким, каким я хотела его видеть (чувственным, нежным, неординарным, моногамным, спокойным и безнравственным), а в том, чем он не был. Он являл собой полную противоположность того, в чем я, не имеющая никакой опоры в жизни, могла нуждаться.

Он был самостоятельный, пессимистичный, путал день с ночью, очень много курил, плохо питался, не занимался никаким спортом и обожал потрясающие чувства, вызываемые употреблением определенных химических веществ. У него не было ничего, что могло бы удерживать его на плаву, он ненавидел рутину, расписания, а больше всего ненавидел, когда от него чего-то ждали. А если ждали, то ненавидел, чтоб ему об этом говорили. Он ненавидел быть в чьей-то власти и не в состоянии был посвятить себя кому-либо. Он был молчаливый, нелюдимый и зависимый от кофеина и никотина. У него была бессонница, но он отказывался от терапии или заведомо эффективного лечения. Казалось даже, что ему нравится жить не так, как большинство населения земли.

Когда он был со мной, он был просто богом любви. Нежности, потрясающие предварительные ласки и качественный секс были его визитной карточкой (и, конечно, пенис, пропорциональный его размерам и очень действенный). Он был горячий и нежный – мечта любой женщины. Ему нравился Jorge Luis Borges, автор, творчество которого он изучил очень глубоко (неужели это не показатель, что он чувственный мужчина?).

Уже в первое свидание можно было бы сделать «эмоциональный рентген» красавчика. По его лицу ясно было видно, что ему сложно проявлять участие даже в своей жизни – а уж что говорить о чужой! Причиной были дозы наркотиков свыше позволенных законом рамок. Он не платил IPTU[18] уже более шести месяцев и скрывался, потому что жил с просроченной квартплатой.

Он удивительно хорошо рисовал, занимался рекламным оформлением с мастерством настоящего профессионала и любил немецкую технику и музыку.

Это Бету. Или то, что я о нем знала.

Он был последним человеком, в которого могла влюбиться женщина, по-настоящему нуждающаяся в защите и заботе. И именно потому я в него влюбилась. Было смешно ждать от него чего-то. Но я ждала, хотя знала, что едва ли он может ответить на серьезные чувства. Я привязалась к нему невозможностью быть вместе. Он мне нравился сильно и достаточно долгое время, и пока он мне нравился, я не хотела знакомиться, узнавать и общаться больше ни с кем.

Мне нравилось думать, что, возможно, он самая большая любовь моей жизни. Мне нравилось думать что, несмотря на непреодолимый барьер, который существовал между нами, все, тем не менее, было вопросом времени. Мне нравилось страдать, ожидая целыми днями, иногда неделями, когда же он мне позвонит; умирать от радости, когда в телефонной трубке наконец-то звучало его «алло!». Мне нравилось ждать его писем по e-mail. И проходить мимо его дома каждый день после работы, даже если мне приходилось ездить из Vila Madalena в Higienopolis, чтобы увидеть его припаркованную машину. И еще мне нравилось позвонить ему домой и молчать в трубку, слушая его нетерпеливый и любопытный голос с другого конца провода.

Мне нравилось отправлять ему подарки, цветы, плитки шоколада, сваренного мной, книги. Мне нравилось все, что о нем хоть издали напоминало. Мне нравилось проходить мимо окон издательства, в котором он работал, и представлять себе, как он там трудится. Мне нравилось открывать списки работников журнала, в котором он сотрудничал, и видеть его подпись в уголке, понимая, что это именно он был редактором такой-то статьи. Я заболела Бету.

Однажды, за неделю до Дня Матери, я нашла вложенный в журнал «Veja» каталог эксклюзивных предложений «Shopping Center Norte», а я знала, что это он делал оформление газеты. Я помнила, как он комментировал фотографии моделей так, словно они его давние знакомые. Я расплакалась. Я смотрела на всех этих мам, некоторые из которых были молодыми и красивыми, светлыми, а некоторые – старыми, почти бабушками, и я представила, как они ему улыбались, пока он ими командовал во время фотосессии, как он ласково касался их лиц, этих счастливых и спокойных женщин. «И это мой Бету, Бету, Бету», – повторяла я про себя, пока не дошла до истерики.

Никогда еще ни одна статья не потрясала меня настолько. Я сохранила эту газету по двум важным причинам: она была создана тем, кого я обожала, и в ней была реклама мебели, которую я собиралась подарить маме в праздник (интересно, мне дали бы скидку, если бы я показала статью?).

Но несмотря ни на что, я верила в него, чувствовала себя в безопасности рядом с ним, ощущала себя желанной и знала, почти наверняка, что он никогда не сделает мне зла. Во всяком случае, намеренно. Он был рядом со мной, держал меня за руку с удовлетворенным видом – и в мое двадцативосьмилетие, потом на двадцатидевятилетие (завладев уже не только рукой), и, наконец, в мое тридцатилетие, когда он уже убедил меня, что нас обоих ничто больше не удерживало вместе и что уже пора было завязывать настоящие отношения.

Скучая по смуглому красавцу с ловкими руками, я постоянно писала тексты о нем в личном дневнике, который убаюкивал мои любовные переживания, и еще, когда получалось, писала о нем в журнал. Перед тем, как опубликовать «Vagina business?», я написала еще одну хронику. Рассказ о нашей с ним второй ночи. Издалека он казался самым очаровательным мужчиной, созданным специально для меня. И чем дальше мы были друг от друга, тем активнее работала память, отбирая лучшие моменты, которые мы пережили вместе.

Когда я вручила текст редактору, он бесцеремонно поморщил нос: «Это слишком меланхолично». Ну, понятное дело: Кикочкина статья должна быть легкой, забавной и бесстыжей, но никогда не должна наводить читателя на меланхоличные размышления (эта «меланхоличность» была привилегией Алейшу, у которой она смешивалась с печалью в колонке «Честная женщина»).

Поскольку все попытки уговаривать шефа были им же запрещены, у меня не было иного выбора, кроме как отправить ему другую статью. Но первую я сохранила для себя.

В поисках искупления

Акт любви как жертва внутреннему покою

(текст, не принятый редактором)

Мы стояли на тротуаре у бара «Балкон», казалось бы, готовые распрощаться. Он колебался – как меня зацепить? Не хотел брать на себя инициативу. Почему я могу быть такой смелой только с теми, кому до меня нет дела? Поцелуи, много поцелуев... Он меня и вправду зацепил. Роман оказался неизбежным.

– Хочешь посмотреть, как я живу? – спросил он.

У него был голос... Боже, у него был просто фантастический голос. Я ни у кого не слышала подобного медового голоса, от которого бы трусики мгновенно становились влажными. «Кикаааааа», – произносил он так чувственно, что все клеточки моего лона начинали вибрировать в унисон. Уй!..

Я очень хотела согласиться пойти к нему, очень-очень, но его приглашению не хватало настойчивости, убедительности. Я хотела почувствовать, что мой приход желанен. Он, казалось, смутился.

– Так ты хочешь пойти?

«Так ты хочешь пойти» – это слишком неопределенно, почти не заинтересованно. Я ожидала, что он станет меня умолять.

– А ты хочешь, чтобы я пошла?

Давай же. Мольбы или я не иду. Ох, этот нежный шепот в моем алчущем любви лоне, который поднимается в ответ на его тембр, я слышу этот шепот...

– Хорошо, я пойду. Но только если мы с тобой переспим.

Не верю, что это я сказала. Ни хрена себе! Думаю, он улыбнулся мне на это. А это уже само по себе можно было расценивать как «да». А возможно, это была просто ирония, кто знает. Единственное, что я знаю наверняка, так это то, что он согласился, а лицо его в эту секунду выражало всю земную нежность. Непонятно, как я отважилась предупредить, что не намерена разрешать себя лупить и напяливать на себя наручники (интересно, он хоть понял то, что я ему городила?). Я не потерпела бы, если бы в кровати со мной общались фразами, типа «пойди сюда, милая». Но, несмотря на все опасения и страхи, я пошла с ним. По дороге я вспомнила, что за целый день после утренней ванны я пережила сотню климатических изменений. А вдруг он решит меня попробовать?

Он зажег рассеянный свет и включил музыку. Точно не знаю названия, но музыка была весьма подходящей. После показал мне дом. Гостиная, стильная ванная, его спальня. Там состоялся первый (и не прерывающийся с той минуты) поцелуй. То был ужасный поцелуй. Долгий и очень «языкастый». Отвратительная неловкость с его стороны из-за проклятой сдержанности, но я помогла ему. Ведь главное – это не умение расстегивать лифчик, а ловкое и нежное обращение с его содержимым.

Возможно, у тела есть свой язык. Я так хотела обрести укрытие и ласку. Да, именно в нем. Я переживала, меня охватили чувства женщины, в которой все слабости обнаруживаются без каких-либо особенных психических причин. Заниматься любовью лучше, чем плакать. Одного взгляда на этого огромного мужчину, который стоял передо мной на коленях лишь для того, чтобы нежить меня языком, было уже вполне достаточно, чтобы дойти до экстаза. Затем он привлек меня к своему богатству – тому, что находилось меж его стройных ног. Я почувствовала себя маленькой и недвижимой в таком положении. Потом я ощутила, как его набухший член слегка скользит по моей спине, но не идет на контакт. Круговые движения его пальцев на самых чувственных участках моей кожи развеяли все мои переживания. Ай... если ты продолжишь в том же духе, я поспею раньше времени, дорогой. Я поймала его член (твердый, твердый, твердый!) и принялась ласкать. Я чувствовала себя на седьмом небе от удовольствия.

Хотя это было еще лишь чистилище. Затем настал тот первый час после смерти, когда мы даже не понимаем, где находимся. Он почти не смотрел на меня, что показывало, что он был в другом измерении в те секунды. А я, чем больше привыкала к его объятиям, тем яснее ощущала, что его преданность была дана мне в пользование лишь на короткий срок. По какой-то причине мы на этом закончили, растворившиеся каждый в себе, но исполненные чувственного упоения. Наша телесная игра послужила тому, чтобы мои слабости улетучились. И в то время как мы в тишине наблюдали за полетом звенящего комара, я размышляла, куда полетит из чистилища моя душа после жертвоприношения той ночи: в ад или в рай.

Через несколько месяцев после того, как мне исполнилось двадцать восемь и его присутствие согрело мою душу в тот день (ознаменовавшийся огромным букетом подсолнухов за раскрытой дверью), он испарился. Мы иногда говорили по телефону, но он ни разу не предложил встретиться. Я скучала по нему, но у меня не было ровно никакого предлога увидеть его. И тогда я отправила электронное письмо с приглашением на ужин. Я писала, что на ужине будет несколько друзей (ложь, конечно, но я бы постаралась собрать их в случае, если бы он согласился прийти).

Я получила совершенно типичный для него ответ, учтивый и прямой:

Я была потрясена. Что значит «попробовать еще раз»? Как он посмел пробовать с кем-то еще раз, вместо того, чтобы попробовать со мной? («Общаться по электронной почте»? Какая чушь!) Значит, во мне была какая-то проблема? Во мне? Во мне?.. Вот сукин сын!

И тогда начался один из самых страшных кризисов в моей жизни. Он хочет сказать, что вся эта очевидная неспособность к постоянству – это МОЙ недостаток? А я-то, идиотка, думала, что это его проблема. Ай-ай-ай! Как я ненавижу его! Как ненавижу! Как ненавижу! Я ответила на письмо, так подорвавшее мою самооценку, на следующий день:

Проклятие. Я молилась каждую ночь, чтобы его вытошнило на первую, вторую или хоть третью попытку сожрать эту корову. Меньше чем через два месяца они расстались еще раз (ха-ха-ха-ха). А я была более одинокой, чем когда-либо, и даже «немец» вызывал отвращение. Я была без сил и совершенно не понимала, что мне делать дальше со своей жизнью. Он собирался поехать в Испанию, погостить там немного у своей сестры, а я должна была остаться, вопрошая, что же я сделала не так. И заниматься сочинительством, чтобы не сойти с ума от собственной несчастливой доли.

Из дневника

У меня совершенно точно серьезные проблемы. Мне нравятся только те, кому на меня наплевать. Вокруг меня всегда была целая толпа ухажеров, добивающихся меня (обожаю это словечко!), до которых мне никогда не было дела, равно как до каких-нибудь продавцов сладкой ваты на улице. Бесполезная трата времени. Стоит только начать хорошо ко мне относиться и дать понять, что меня любят, как мой интерес, каким бы сильным он ни был, моментально исчезает. Настоящая женщина. По кому я страдаю? По тому, кого и след простыл – по моему смуглому красавчику Бету. Собачья жизнь...

Только что дочитала книгу Алана де Ботона, которую мне посоветовала Айлин (она разбирается в таких делах, эта Алейшу): как Пруст может улучшить вашу жизнь. Гениально! Когда читаю такие произведения, вижу, насколько я на самом деле заурядная.

Сегодня на Айлин что-то нашло, и она целый день рычала на всех, кто хотя бы взглядывал в ее сторону. Я притихла и сидела себе спокойненько в своем уголке. Было страшно. Это хорошо, что безумство других ослабляет твое собственное безумство.

Знаете ли вы такие дни, когда тащишься на работу и мечтаешь только о том, чтобы пламя сожрало все здание, где ты работаешь. И кажется, что тогда освободится весь мир. А еще, кажется, что в конце концов убьешь кого-нибудь в этот день? Так вот, у меня сейчас как раз такие дни.

Угадайте, кто прислал электронное письмо бедной Кикочке?Yes,baby, он самый; лаконичный, как всегда. Но хоть подал признаки жизни. А это уже кое-что... Этот сукин сын находится в Мадриде. Надеюсь, что у него там диарея или хотя бы геморрой.

Мне надо раздобыть денег. Раз я не занимаюсь сексом все это время, неплохо хотя бы вкусно питаться.

Я провела с Франческой целый день. Она мне так нравится! Она умная, образованная, глубоко чувствующая женщина (рядом с ней я ощущаю себя невежественной серой мышкой). Видеть, что она тоже томится, страдает, ждет любви, как я, что она иногда очень противоречива, помогает мне воспринимать себя нормальным полноценным человеком.

Ни одного письма от Бету, потому что он, должно быть, трахает каждую испанку в Мадриде.

Вернулась домой без сил, совершенно выжатая, и то, что я представляла себе, как «подремать пять минут на диване», вылилось в глубокий и многочасовой сон. Проснулась я уже в полночь, почувствовала холод и одиночество (о, закрутите меня, жизненные перипетии!). Проклятые пятничные вечера без детей. Их отсутствие я ощущаю почти физически; я не чувствую их запаха, не слышу ровного дыхания Софии в кроватке, не пою им песни на ночь. И в моей жизни нет никакой романтической истории, даже маленького флирта, который мог бы сделать их отсутствие менее ощутимым.

Сегодня я была глубоко шокирована историей одного детского врача, который сексуально домогался своих пациентов. Он давал им успокоительное во время консультации, насиловал их и снимал эти сцены насилия на камеру...

Я лежу на кровати напротив зеркала и вижу, что снова потолстела. Меня раздражает это отсутствие силы воли. Я поедаю сладости, что является скорее результатом несдержанности, чем большого желания.

Иногда мне приходит в голову, что Бог смилостивится и пошлет мне любовь только тогда, когда я перестану быть жестокой с мужчинами, которые меня любят.

Меня пугает мысль, что я внезапно умру, и кто-нибудь найдет мой вибратор в глубине шкафа: это было бы так унизительно. Из всех моих страхов этот сейчас – самый сильный.

Редакция «VIP» находилась на достаточно большом расстоянии от моего дома. И я не только хранила все предметы, которые могли понадобиться (такие, как пинцет для бровей, увлажняющий крем, щипчики для заусенцев, лак для ногтей и зеркало), в ящике стола, но и держала на столе огромную пробковую панель с фотографиями дочек, их рисунками, случайными фотографиями, словами из песен, а также цветы, книги, CD, которые я любила, и коробочку с чаем, чтобы попить чайку в конце рабочего дня.

Как только я приходила на работу, я открывала ящик электронной почты и посвящала первые два часа рабочего дня ответам на письма. И я терпеть не могла, чтобы меня прерывали во время этого занятия, прося руководства в каком-нибудь деле, касающемся журнала.

Больше всего мне нравились письма от сотен читателей. Они все были очаровательны в полном отсутствии оригинальности и совершенно нечитабельном (особенно ранним утром) португальском языке. Кстати, мне приходилось появляться на работе очень рано – около десяти, чтобы в тишине почитать сообщения и спокойно ответить на них. Несколькими часами позже, ближе к обеду, появлялась Айлин, почти всегда вздыхая или задыхаясь, в зависимости от настроения (вообще-то она наводила на всех такой ужас, что некоторые не отваживались сказать ей простое «привет»). Но вдруг что-то изменилось, и ее настроение по утрам стало отменным. Айлин влюбилась в женатого мужчину.

Среди моих знакомых всегда были такие, которые попадали в подобную ситуацию, или пытались попасть, или думали попасть, или мечтали попасть. И даже я, которой всегда была противна мысль спровоцировать чье-то предательство (поэтому у меня никогда не было компрометирующих историй с мужчинами), однажды воспылала страстью к одному типу, против которого не смогла устоять. Я познакомилась с ним во время бесконечной подготовки нашего телепроекта (я еще вернусь к этой теме позже, если решу, что она того стоит).

Главным моим развлечением во время обеда в ресторане нашего центра было наблюдать за парочками «друзей», которые вместе обедали, и вычислять, кто из них на самом деле был только в дружеских отношениях, а кто наслаждался плотскими утехами, названными «адюльтером» и запрещенными Святой церковью. Также в столовой собирались любители посплетничать.

Помню, как только я пришла в фирму, в первую же рабочую неделю, по крайней мере, пять человек рассказали мне одну и ту же историю, очень нашумевшую тогда. Это была история про директора и одну журналистку. В доказательство несправедливости теории, будто сплетничают обычно женщины, хочу подчеркнуть, что все пять человек были мужчинами.

Помимо моего романтического мышления и проверностной позиции, важную роль для меня играл еще один аспект, настолько же благородный, но менее популярный: гигиенический. Секс – очень грязная штука. Не в прямом смысле слова «грязь», и уж тем более не с точки зрения морали, а если иметь в виду ужасающий обмен микроорганизмами во время полового акта. Этот аспект заставляет задуматься очень многих здоровых людей перед тем, как пойти на новую связь. Это весьма неравноценные величины, так как на одной чаше весов – усилия, страхи, терпение, неуверенность в партнере и крайняя опасность для здоровья, а на другой – совокупление и, при удачном исходе, оргазм, длящийся несколько секунд. Такая диспропорция между затратами и доходом всегда помогала мне однозначно решать для себя эту проблему, заставляя ставить галочку напротив одного-единственного пункта – убыток со всех точек зрения. Я никогда не забывала презервативы, но все же не стала бы полоскать рот специальными растворами, прежде чем сделать миньет. А самая отвратительная для меня мысль – вероятность того, что язык, который я целую, мог до этого путешествовать по вагине совершенно чужой женщины.

Только я начала переживать из-за полного отсутствия романтики в моей личной жизни, как появились новости от моего мулата из Испании. На сей раз они были хорошими. И его письмо укоренило мое решение написать апологию романтической любви. К тому же, я знала, что он обязательно прочитает мою статью, и тогда я вырасту в его глазах.

Из дневника

Мои дочки – мое очищение. Как мне нравится, что я могу приходить домой, пропитанная парами алкоголя и накурившаяся вонючих богемных сигарет, и направляться прямо к их кроваткам, чтобы поцеловать их. Они меня освобождают от всего опьянения, сумасшествия, напрасного секса, зависти, которая меня съедает, и лжи, которую я говорила направо и налево. Когда я возвращаюсь к ним, я снова вижу то, ради чего стоит жить, что делает эту жизнь хорошей. И ко мне возвращается благородство, которое делает меня щедрой и спасает от самой себя.

Я только что пришла. Я была на воскресной рок-самбе; у меня звенит в ушах после этой магической музыки. Меня там сильно качало, не знаю, то ли под воздействием музыки, то ли из-за пульсирующей вибрации помещения. Я почувствовала легкие приступы жалости к себе. То есть, сначала-то было возбуждение, ибо никто не может остаться равнодушным к заражающему энергией шоу. А затем – бешенство при виде целой толпы красивых мужчин, ну или почти мужчин (учитывая нежный возраст этих парнишек), которые были переполнены желанием и невозможностью больше терпеть. Еще позже пришла задумчивость. Я размышляла над великим «почему». В конце концов, неужели я еще не вышла из того возраста, когда, сломя голову, бросаются вслед за своими чувствами? Ну и, наконец, появилась злость: я почувствовала себя совершенно беззащитной там, посреди толпы, пытаясь убедить сама себя в том, что я способна быть счастливой и без Бету, и без любви. Таким образом, шоу поблекло и усилило чувство дискомфорта (я пьяна, поверьте, и совершенно не могу выбирать выражения). Нет, я не нуждалась в том, чтобы быть хоть с кем-то. Глупо было бы верить, что поцелуй незнакомца мог бы облегчить мое одиночество. Поцелуй помог бы, если бы его подарил мне Бету. Вот так-то.

Из всего этого я сделала вывод: Бету должен стать прочитанной и перевернутой страницей. Встречи должны быть спонтанными и непредсказуемыми и не должны требовать от меня душевных сил. Не должно возникать ни усталости, ни неудовлетворенности. Нельзя допускать регулярности и близости, о которых я так мечтала.

Неполноценное удовольствие

Неверность не так просто искоренить

Я всегда смотрела на неверность как на величайшее зло. Избрать спутника жизни и сразу же бросаться на тайные поиски замены всегда казалось мне подлостью. Не столько потому, что я считаю это занятие нечестным и незрелым, сколько из-за моей неспособности оставаться равнодушной к тому риску и обману, который кроется в половом акте.

Риск слишком очевиден, чтобы я детально рассматривала его. Неожиданная страсть, потеря покоя и чувство вины – его составляющие части, не говоря уж о неизбежном преступлении закона. Но дело не только в этом. Для тех, кто способен хоть немного чувствовать, измена не ограничивается миром райских наслаждений. Если только вы не специалист по изворотливости и лжи (и не слишком слепы и трусливы, чтобы не признать крах любви), вы никогда не сможете выйти невредимым из огня адюльтера.

Перейдем к честности.

В период жизни, когда мы только знакомимся с гениталиями и самоутверждаемся за их счет, секс может оставаться просто сексом. Это элементарное испытание «оборудования», которым нас снабдила природа. Но как только заканчивается фаза, во время которой мы должны себя убеждать в том, что мы красивы, привлекательны и – эврика! – можем уже соблазнять всех, кто нам интересен, наступает момент компрометирования, хотим мы этого или нет. Наступает этап, когда мы начинаем думать о качестве и честности. Все начинает иметь значение и в то же время теряет значение. Остается лишь истинное.

Что касается «плоти и прочего», то не существует ничего, что бы относилось только к телу, и не касалось бы всего остального.

В этот период секс становится всем самым лучшим и самым худшим одновременно. Худшим, когда становится банальным, механическим и скучным. Оргазм – это всего лишь оргазм. Пикантные ложбинки и анатомические углубления становятся просто мясом. Выделения становятся просто бесполезными липкими субстанциями. Хорошо, если есть гримасы безумства, гнева, злости или страсти, которых все супружеские пары боятся и желают.

Ханиф Куреиши в книге «Близость» написал: «Здравый смысл говорит, что мы не нуждаемся в том, чтобы уступать каждому натиску и бежать за каждой женщиной, которая нам понравилась. Но я нахожу, что мы могли бы отправиться хотя бы за некоторыми из них; ведь мы никогда не знаем заранее, какие прелести они таят». И, еще прежде, чем я его прокляла за эту ложь, он продолжил: «После определенного возраста секс не может быть случайным. Я бы не вынес просить о такой малости. Всего лишь положить руки на тело другого человека или дотронуться до ее губ своими губами – какой великий в этом компромисс! Выбрать кого-то и открыть для себя целую жизнь. Пригласить человека, открыть твою жизнь». Это походит на слова одного моего друга, которому до сего дня не удается быть верным. В приступе уныния он признался, что уступал соблазнительным девушкам, ожидая, что одна из них может оказаться любовью всей его жизни. Наверное, если вдуматься, Куреиши говорит о том же.

Бету вернулся из своего «культурного далека» куда более заинтересованный моей скромной персоной, чем перед отъездом. По тому, как нежно он со мной общался, было очевидно, что он соскучился. Его возвращение пришлось за неделю до моего дня рождения, последнего в двадцатом ряду. Создавалось впечатление, что он вылетел на родину, как только купил последний номер «VIP»а. Потому что цитаты из моей статьи время от времени проскакивали в его речи.

Мы не виделись и не говорили до дня рождения, если не считать двух или трех электронных писем, которыми мы успели обменяться. Мы так изголодались друг по другу, что этот голод приходилось покрывать слоем сердечной радости, чтобы замаскировать его. И хотя желание видеть его изменившимся и более готовым к самопожертвованию было для меня велико (кто знает, вдруг на сей раз повезет), но как только он пришел на мой праздник, крепко обнял меня, я тотчас же поняла, что вернулся он ровно таким же, каким уезжал несколько месяцев назад – потерянным, рассеянным, почти оторванным от действительности. Единственное – он стал еще красивее, или мне показалось так по сравнению с его образом, столько времени царившим в моей голове. И все же я поняла, что нам не уйти от любви.

Еще прежде, чем праздник начался, я уже была пьяна, трусила и одновременно жаждала увидеть вновь «своего» мулата. Он пришел первым (после моей верной единомышленницы Айлин, которая исполняла обязанности помощницы, помогая мне встречать гостей и обещая развлекать их в том случае, если я захочу исчезнуть вместе с Бету). Самая большая моя глупость заключалась в том, что я сделала праздник из-за него. Чем больше я маскировала повод праздника слоганом «последний день рождения перед тридцатником», тем больше моя совесть выдавала меня и показывала, что с этим что-то не чисто. Мне не повезло с праздником, и еще больше – с «потрясающим нарядом именинницы» (так называемым). Должна сознаться, что на тот момент у меня не было даже достаточной суммы, чтобы оплатить долг на кредитной карте. Я знала об этом с самого начала, и заткнула рот ворчливому сверчку, который напоминал и напоминал мне про кошелек, следующей тирадой: «Я и так слишком много страдала в прошедшем году, и должна почтить его память как подобает, в величественном стиле. Это поможет прогнать всех демонов». Кто, встретив такие аргументы, сможет отрицать благородную необходимость таких затрат?

Я была вся в черном. Меня распирало от гордости, ведь я потратила на сногсшибательное платье целое состояние. И вдруг – ошеломление, гром среди ясного неба – моя близкая подруга пришла точно в таком же платье. То есть, мое было однозначно красивее, лучше отделано, из качественной ткани, элегантное, но ее платье при приглушенном свете моей гостиной также казалось очень хорошим, и даже лучшим, чем мое, потому что сама она стройнее, а грудь у нее больше моей. И это придавало ей вид женщины, находящейся в потоке моды, чего не скажешь обо мне (у меня более крепкое телосложение, чем у образцовых красавиц). Неприятное ощущение оттого, что меня заслонил наряд моей же гостьи, омрачило радость, нахлынувшую на меня после слов Бету, которые он произнес, уставившись на меня: «Ты очень красивая, Кика, очень-очень красивая». То, как он выделил «очень», удвоило удовольствие от новой встречи, тем более что стремление произвести на него впечатление было целью всего вечера.

Подруга с таким же (почти) платьем, как у меня (не считая мини-деталей дизайна и моего мизерного удовлетворения от пустякового факта, что она была всего лишь королевой дешевой имитации), находилась в воодушевлении от перспективы встретить моего экс-дружка на вечеринке. Это был очень симпатичный мальчик, с которым мы пару раз сходили куда-то (незадолго до того, как меня покорил мулат с приятным голосом), и чьим главным достоинством был огромный пенис и эрекция idem[19] .

При составлении check-listа этого типа все показалось ей удовлетворительным: он был красавчиком, образованным, любезным, милым в обхождении, любил кино, Шику Буарке, время от времени почитывал что-то и был настоящей секс-машиной, абсолютным и не устающим властителем над эякуляцией и ласками. Он производил хорошее впечатление, но некоторые черты его характера полностью разрушили мой интерес к нему, и в один прекрасный день мы распрощались.

Один из его недостатков заключался в том, что он был из провинции. Типичный паренек из простой семьи. С хорошими манерами, спокойный, без вредных привычек и многообещающий в профессиональном плане. Но он был консервативен, очень привязан к матери, у него был провинциальный акцент, и он обожал плавать на яхте, в то время как сам снимал в аренду квартиру в районах для среднего класса. Мне приходилось делать огромные усилия, чтобы концентрировать внимание на его прозаических историях, и даже всей привлекательности его пениса не было достаточно для того, чтобы я могла не обращать внимания на его интеллектуально-экзистенциальную тупость. Мальчик был блестящим спортсменом, предсказуемым и с очень скромным интеллектом. Но он был хорошим парнем.

Я развлекалась с ним (в самом эротическом смысле слова), но вся его пенисная силища мешала нам творчески фантазировать и часто – даже использовать эту богатую генитальную анатомию, подаренную ему Богом. Я ужасно жалела, что каждый раз, как я не могла устоять перед соблазном, я вновь сталкивалась с проблемой: размер инструмента был так велик, что введение его ограничивалось самой верхней частью.

Как только мы с ним познакомились, я поняла что он составил бы отличную партию одной моей подруге с богатой биографией, но его ровеснице. Я нашла, что у них много общего (происхождение, старомодная семья и первый разряд по олимпийскому сексу), и мечтала познакомить их. Но я сделала это, не посвятив в свои планы подругу, до смерти боящуюся очередной неудачи. Я не переставая нахваливала ей его, говоря, что он отличный парень (во всяком случае, с ее точки зрения, очень отличной от моей) и бесспорный обладатель самого большого члена во всей столице.

Однажды, когда мы наслаждались кофе на пару с подругой в одной чудесной кондитерской в «Иле Мадалене», он прошел мимо кафе совершенно один. Я окликнула его и, наконец, имела возможность их представить. Я заметила, как загорелись его глаза, в то время как глаза моей подруги спрятались от смущения и уставились под ноги. Она просто не могла взглянуть ему в глаза, после того как мы столько говорили про его огромный пенис, который он прятал в брюках. Она была охвачена ужасом и страхом, что было ей свойственно в моменты крайнего возбуждения. На моих глазах рождалось то, из чего после, год спустя, вырос брак, но также, на моих глазах, умирала наша с ней дружба. Вероятно, из-за осознания ею факта, что ее лучшая подруга побывала в Стране чудес до нее.

Эта встреча у кафе состоялась за месяц до моего дня рождения, на который я пригласила всех: ее, нашу эстафетную палочку (точнее, палку), мулата с нежным голосом и всех своих друзей, которых я с таким трудом завоевала за первый год работы.

...И вот наступил праздничный вечер, и дела обстояли следующим образом: я была совершенно пьяна (и счастлива из-за грядущей встречи с Бету, недавно вернувшимся из Испании); моя подруга (в таком же платье, как у меня, но гораздо более дешевом) находилась в возбуждении от перспективы близкого знакомства с мужчиной-мечтой; группа, специально приглашенная для вечеринки, играла рок-самбу; а все самые любимые друзья бродили по гостиной. Была еще Айлин, все еще влюбленная в женатого мужчину, которой наскучило быть одной, и она принялась названивать знакомым, чтобы немного поразвлечься.

Я дослушала вдохновенные похвалы мулата с нежным голосом и была уже в таком состоянии, когда нужно срочно транспортировать желудок со всем содержимым в туалет. Но еще прежде я столкнулась с Бету, который выходил из туалета, и преградила ему дорогу. Я затолкала его обратно и начала говорить с ним, но, хоть убей меня, не помню, о чем. Помню только его смущение. Весь праздник (живенький, судя по рассказам, ведь люди любят маленькие шоу, которые развеивают скуку) свелся к сцене в туалете. И эта сцена убила все сладостные желания и предвкушения. Но гостям было невдомек, что меня в это время рвало на глазах у моего красавчика, и это уничтожило последние приятные ожидания от нашей встречи. Он очень трогательно вымыл мне лицо холодной водой, говорил что-то, пока все вокруг не перестало кружиться в моих глазах, и мы не обменялись ни одним поцелуем из-за того, что мне приходилось отворачивать рот.

...Я позволила пикантной версии переходить из уст в уста моих друзей, немного потому, что моя щедрость не могла мне позволить разочаровать их так глубоко и рассказать, что было на самом деле, а еще потому, что я хотела отделаться от своей репутации святоши.

Уже после отвратительного представления в туалете, я тихонько исчезла со своего собственного праздника, осознав, что не в состоянии фокусировать зрение и выговаривать слова. Мне было стыдно за себя, и я хотела забыть об этой вечеринке или провести ее заново. А еще хотела разрыдаться и провалиться сквозь землю. Ни к чему не привели горячая встреча с друзьями и потрясающий наряд, и ничем не помогли бешеные деньги, потраченные на праздник. Довольными остались только Алейшу, которая забрала к себе домой оставшийся десерт, и моя подруга-обладательница дешевого (к несчастью, похожего на мое) платья, которая забрала к себе домой «Страну чудес».

На следующий день в похмелье я вспоминала славный праздник двадцатидевятилетия, находясь в невыносимой депрессии. Я вышла на работу с таким же энтузиазмом, с каким люди идут на расстрел, готовая объявить всему миру, что за этой суетливой, болтливой и забавной девчонкой прячется несчастная неудачница, стоящая на краю пропасти. Перед тем как я задумалась о возможности покончить с этой несчастливой жизнью, мне позвонил Бету и сказал, что он зайдет ко мне в редакцию (невероятно, что простой телефонный звонок человека, который тебе небезразличен, может оживить мертвого).

Из офиса мы отправились ко мне домой. Это была дождливая пятница, когда нет ничего лучше, чем залезть в теплую постельку. В этот день Бету был ближе, чем когда-либо до этого, а я, вместо того чтобы чувствовать себя счастливой, ожесточилась против него. Это был не тот Бету, которого я знала: открытый, спокойный, забавный и любящий. Свойственное его лицу выражение обеспокоенности сменилось теперь неожиданным выражением легкомыслия и, чем ближе он ко мне подходил, тем больше я его боялась. Он был влюблен.

Мы перенесли матрас из комнаты в гостиную и стали смотреть фильмы по телевизору. То и дело у нас происходили эротические паузы. Иного и быть не могло, раз мы находились теперь так близко. Дверь на балкон была открыта, и мы, обнявшись, любовались дождем, лежа на полу моей гостиной. А я в это время подсчитывала, сколько же времени я мечтала об этом. И испугалась своему собственному ужасу, потому что теперь казалось, что, как бы я этого ни хотела, я все же не была готова это получить.

Ночь прошла хорошо: сон был крепким, и к тому же я поняла, что была бессердечной дурой. И в память об этой ночи я написала хронику для «VIP». Одну из тех, что обычно пишешь, не задумываясь.

О том, как важно быть покорной

Хотите приказывать во время любовной близости?

Тогда ищите властных женщин

Женская самодостаточность – самое злое проклятие, изобретенное за все времена феминизмом. Необходимость делать карьеру, зарабатывать деньги, выдерживать конкуренцию на рынке занятости, самой оплачивать счета и коллекционировать специальности, чтобы скрыть острое ощущение собственной беспомощности, все это – настоящее горе для женщины.

Мы не можем быть совершенно независимыми и полными стремлений, потому что всегда любим или влюблены в кого-то. Доказательство всему миру того, что мы настолько же способны делать то, что делают мужчины, пошло нам лишь во вред. И не имело никакого положительного результата, понимаете? Нас по-прежнему притесняют, так как в стремлении утвердить нашу значимость мы лишь обрекаем себя на вечные соревнования. В древние времена добродетельной женщиной считалась та, что при любых обстоятельствах хорошо вела дом, хозяйство, растила детей и заботилась о муже. Сегодня добродетельная женщина должна быть умной, образованной, современной, красивой, приятной в общении, интересной, сексуальной, профессионально успешной, честолюбивой. Количество необходимых для нас характеристик только растет, а к чему нам это? Чтобы показать противоположному полу, что мы настолько же способные, насколько он, и, таким образом, не обязаны подчиняться.

Но неужели мы хотим жить в этом океане забот? Если продолжать сетовать на мужчин и их «типично мужские качества», то мы так и не реализуем своего потенциала и навсегда останемся несчастливыми.

Потому что все, чего хочет женщина – это быть любимой. Все, о чем мечтает – чтобы о ней заботились и поддерживали ее, чтобы было кому себя посвятить и с любовью, а не в рамках состязания, демонстрировать свою компетенцию во всех сферах. Нельзя стучать кулаком по столу, что нам так свойственно нынче.

Заботиться и обустраивать жизнь. И вдохновлять. И успокаивать. И любить. И быть любимой. И воспроизводить. Вот мечта женщин всех времен и народов. И именно в постели решаются ненужные споры о власти, заканчиваются битвы за признание и славу. Мы не хотим быть рабынями и не хотим, чтобы нас подавляли силой. Но мы хотим иметь эту силу своей поддержкой в обмен на нашу красоту, на то, без чего невозможно их существование, на то, что дополняет неполное.

Печаль от осознания, что мы должны быть всем в одно и то же время, испаряется, когда нами управляет мужчина. Когда крепкие руки любимого манят нас и направляют ход любовного акта, когда чувственные жадные губы самца целуют нас и повелевают нами. В эти минуты мы испытываем истинное наслаждение, ощущая себя маленькими и беззащитными.

Чем более женщина независима, тем больше ей нравится подчиняться своему возлюбленному в постели. Мы должны быть наказаны за то, как мы издеваемся над своей душой, за то, что мы выдумали чудесный виртуальный пенис и вышли на охоту, вступив в вечную борьбу. За то, что скрываем, что мы предназначены для любви и преданности мужчине, и за то, что верим, что могли бы быть еще сильнее, если бы мужчин не было. Нам необходим мужчина, который бы нам приказывал, который напоминал бы нам о нашей слабости и неуверенности и который показывал бы нам без колебаний, что существует кто-то сильнее, к кому мы можем прийти в самые плохие и хорошие моменты. Особенно в хорошие. Именно в сексуальной покорности заключается бальзам для наших ран. Если она есть, мы обретаем счастье и смысл существования.

Пересмотрев то, что я написала до этого момента, и избавясь от всей заявленной чепухи, могу признаться, что солгала. Ложь – это эффективная защита. Она оказывается полезной во многих случаях: например, когда мы используем ее, чтобы щадить самооценку любимых или чтобы быстро и легко сделать счастливым толстяка, который то и дело спрашивает у вас, толстый ли он. Наконец, ложь играет решающую роль в социальном развитии и в способности спокойно взаимодействовать. Напоследок, она – сестра доблести и неотъемлемая часть эволюции.

Пока Бету находился в Испании, мне было очень трудно смириться с тем, что я одна. Потому одна, что в радиусе тысячи километров не было никого, кто бы походил на достойного мужчину, зрелого и влюбленного в меня. У меня было плохое настроение, потому что в те редкие разы, когда такой мужчина приближался, в нем не оказывалось ничего от достойного джентльмена, зрелого и влюбленного. Между нами происходил химический обмен, ну, и миг безумства объединял нас, но в остальном это была лишь иллюзия.

Вот я и приблизилась к своей лжи.

Я мечтала иметь бы достаточно благородства и романтичности в характере, чтобы не желать познакомиться с каким-нибудь другим мужчиной в то время, пока Бету далеко. Было бы так потрясающе видеть себя способной сохранять дистанцию с представителями мужского пола во имя веры во что-то лучшее (даже если иметь в виду телесные характеристики), что находится пока за семью морями, но что должно вернуться рано или поздно.

Я врала много раз в своей жизни. Думаю, что впервые я обманула, когда украла платьице для Барби у своей подружки в начальной школе. Это было длинное золотое платье, купленное для нее бабушкой в Диснейленде. Тогда я сказала родителям, что выиграла его у этой девочки. Несколько дней спустя она пришла ко мне поиграть, увидела платье в ящичке для одежды и, не церемонясь, забрала вещицу. Я не знаю, из-за чего мне было больше стыдно: из-за того осуждающего взгляда, который она на меня бросила в ту минуту, когда я заходила в свою комнату, неся молоко и печенье в форме черепашек, изготовленное мамой, или из-за факта присвоения чужой вещи, о котором могло быть объявлено моим родителям и из-за которого я могла перестать считаться образцовой дочерью, каковой старалась слыть. Потеря длинного золотого платья не могла сравниться с унижением, какое я пережила бы, получив клеймо малолетней преступницы, затесавшейся в самое сердце семьи.

Я, которая никогда в жизни не обманывала, не плакала, не била младших, никого не обижала, даже мыла посуду после ужина, чтобы заработать поцелуйчик мамы (которая, насколько я помню, нас целовала только по особому поводу), принимала ванну без принуждения и с мылом мыла даже язык, я, чьи грехи ограничивались редким пуком или ковырянием в носу, пока никто из взрослых не видит (и не слышит), не заслужила, чтобы меня изобличили в столь низком поступке. Еще прежде, чем гостья успела унизить меня или обвинить в краже платья, я поставила поднос на кровать, нащупала ручку швабры и потребовала в неожиданном приступе гнева, чтобы существо исчезло – быстро и навсегда. Она вытаращила глаза, лишенная дара речи, и даже забыла взять платьице. Я гналась за ней до самого забора (бедняжка плакала, будучи совершенно беззащитной), а поскольку ворота были заперты, я заставила ее перепрыгнуть через него. «Прыгай, не то побью тебя палкой!», – кричала я, а она не знала, чего стоило бояться больше: меня или возможности проткнуть себе внутренности прутьями забора.

В результате этой первой своей махровой ложи (мне было всего семь лет) у меня осталось золотое платье, я сохранила славу хорошей дочери и обрела славу подруги, угрожающей убийством тому, кто проговорится о случившемся. Мораль истории была настолько же очевидной, насколько бесспорной, и в тот день я узнала, что можно быть счастливой, если убедить людей, перевернув факты с ног на голову.

Я должна была бы описать сотни, если не тысячи обманов, которыми я защищала себя или кого-то любимого, или свою фантазию и которые имели место в период между той первой ложью и этой последней (о которой я еще расскажу в подробностях). Но именно об этой последней стоит рассказать. Из-за периода крайнего возбуждения, который она охарактеризовала.

Бету торчал в Испании после его злополучной попытки возобновить отношения с экс-возлюбленной и после нашего отвратительно злополучного прощания (которого не было вообще, если не считать короткого электронного письма, столь глубоко меня ранившего, что я предпочла проигнорировать этот факт, никогда не обсуждать его с подругами и не описывать в моем дневнике душевнобольной). Он в Испании, я здесь, ничто не радует меня, и нет никаких безумных приключений, которые помогли бы мне писать мои хроники. Плачевное положение вещей.

Я бросила все имеющиеся силы на работу и на реализацию проектов, которые и в самом деле принесли мне удовлетворение, потому что к тому моменту мне уже до смерти надоели мои обязанности корреспондента.

Я ушла с головой в подготовку и попытки воплотить в жизнь идею создания телевизионной передачи «VIP», которая должна была привлечь внимание тысяч телезрителей, жаждущих высококачественных развлечений.

Начали мы с канала «Бандейрантеш». Его программным директором был тогда мужчина, к которому я почувствовала такое сильное влечение, что просто стала бояться его. Начался период презентаций и обсуждений проекта, и вместе с ним пришли легкие сердечные потрясения каждый раз, как я встречалась глазами с Рожериу и понимала, что на мои взгляды отвечают открыто и вызывающе. То, что должно было стать всего лишь деловым общением, скоро превратилось в восторженный флирт.

Мы познакомились на празднике по поводу запуска программы Маркуша Миона. Сердце мое замерло, когда я увидела его. Уж не знаю, потому ли, что мне предстояло подойти к нему без единого предлога, представиться и объяснить суть дела, или потому, что он был еще выше, его волосы были еще гуще, чем казалось прежде, а высокие, смуглые мужчины с красивыми волосами так недвусмысленно волновали мое либидо, или потому, что, глядя на него, я видела своего непревзойденного Бенисиу дель Торо и боялась, что он вернется, одумавшись, в поле моего зрения. Что вернется безудержное стремление быть вместе с Бету. Сердце мое все еще было в пятках.

Он говорил с каким-то мужчиной, но мое внимание к его персоне было настолько абсолютным, что я не смогла бы описать ни рост, ни комплекцию, ни внешность его собеседника. Я перебила их разговор: «Прошу прощения, что прерываю вас, но буду очень краткой. Привет, Рожериу (я напряглась, чтобы не назвать его Бенисиу), мое имя – Кика Салви, я корреспондентка журнала «VIP», и у меня есть невероятный проект, который я бы хотела тебе показать. Когда бы мы могли встретиться?» Вот так внезапно и без всяких колебаний, с магнетической улыбкой на губах (и с коллапсом внутренних органов; моя судьба – вечно мучиться от спазмов, когда волнуюсь) я подошла к объекту.

Прошло, должно быть, несколько секунд, но прежде чем ответить мне, красавчик посмотрел на меня с куда большим проникновением, чем я ожидала в такой ситуации, улыбнулся и лишь затем (а показалось – через сто лет) заговорил, чтобы согласовать встречу на той же неделе со своим секретарем. Фу! Миссия была выполнена. Помню, что вызвала у его собеседника некоторое смущение, потому что просто проигнорировала его присутствие, да и сам величавый директор почувствовал себя немного неловко из-за присутствия какого-то парня во время тщательного анализа и нескромного исследования физических данных женщины, обратившейся к нему с вопросом.

В то самое мгновение, когда меня бессовестно заценивал директор канала (навряд ли это был взгляд профессионала), появилось несколько купидончиков, и они взволновали атмосферу вокруг нас стрелами и ветерком, который пошевелил мои волосы. Какой потрясающий момент! Время во всем мире остановилось, чтобы Дель Торо и я смогли созерцать друг друга в тишине и покое, пока все, кому не лень, присваивали его заслуги перед знаменитостями. Небо разразилось светлыми обещаниями в мой адрес!

Через два дня состоялась встреча. Секретарша уже была предупреждена, что я позвоню. На этой встрече присутствовали мы все: я, Даго, представитель от руководства проекта, Марку Антониу, директор редакции «VIP», Рикарду Пэкнесс, правая рука директора по маркетингу. Я хотела хорошо выглядеть, но так, чтобы не показать, что планировала хорошо выглядеть. Хотела быть в меру женственной, очаровательной, но не вульгарной, но не небрежной. Ароматной, но без духов, яркой, но без макияжа, привлекательной, но без показухи. Иными словами, я хотела быть идеальной.

Первое собрание было успешным. Мне удалось достаточно ясно, объективно, убедительно и мило объяснить все и заставить их приобрести проект, но главное – я заслужила такие сильные и непристойные объятия «Бенисиу» при прощании, что вернулась в офис обезумевшая от радости. Я была так решительна, продвигая нашу программу на телевидение, не только стремясь освободиться от рутинной тягомотины на работе и совершить профессиональный прорыв, но и чтобы иметь возможность долгое время наблюдать густые брови моего latinlover (и обогатить мои самостоятельные оргазмы значительной долей достоверости).

В промежутке между первой и второй встречами я только и думала, что о своем бразильском Дель Торо. Я побывала на телепрограмме его любовницы, красотки-блондинки Адриан, директора телевидения (в тот момент в их отношениях был сделан перерыв). Я воображала, как эти губы целовали губы моего красавца и как это тело принимало его тело с регулярностью, свойственной любой супружеской паре. И еще воображала, как она будет очень скоро страдать от потери любимого из-за «серенькой журналисточки, которая удачно заявила о себе на рабочих собраниях». Она будет столько плакать, бедняжка, что вся ее красота поблекнет из-за опухших век и красного носа. Бедная Адриан, такая красивая и находящаяся в такой опасности из-за носатой ведьмы.

Я трепетала, ликуя, от перспективы, что меня захочет этот галантный латиноамериканский пожиратель знаменитых красоток со всей территории страны. Итак, подошла вторая встреча.

Дель Торо принял меня в громадном конференц-зале «Бандейрантеш». Он лукаво улыбался, как будто ждал этой встречи не из-за содержания разговора, а из-за возможности увидеть меня (не то чтобы он совершенно не был заинтересован программой, иначе он не стал бы тратить свое драгоценное время на встречи с нашей компанией, но предполагаю, что мое присутствие придавало особый оттенок нашей совместной работе).

Мы обсуждали детали формата программы, функционирования, обеспечения всех необходимых распоряжений настолько заинтересованно, насколько только могли притвориться. Но на самом деле (я говорю про себя, так как было бы слишком самонадеянно утверждать то же и о другом человеке), я лишь жаждала взгляда, который бы был адресован лично мне, или непристойного прикосновения под столом, скрывающим наши ноги. Встреча была успешной, и лучшая ее часть заключалась в том, что я попросила номер его мобильного телефона, по той причине, что его совершенно невозможно было достать через секретаря в рабочее время, и эта проблема замедляла развитие проекта. Потрясающе улыбаясь, он удовлетворил мою просьбу и попросил мой номер, чтобы занести в память телефона.

Когда я вышла из офиса, моя душа ликовала, как никогда, и я все еще хранила физическое ощущение от сильнейшего объятия Дель Торо и номер его телефона в памяти моего мобильника. Встреча была успешной со всех точек зрения, а у меня был материал, чтобы оживить длинные ночи, наполненные Четом Бэйкером и моей маленькой подушечкой.

Я только переступила порог редакции после визита к нему, как он уже позвонил. Я не могла поверить своему счастью. Он сказал пару слов по работе, а потом сделал попытку завоевания. И я сдалась, естественно (кто может устоять перед Дель Торо?). Я боялась, но сдалась. Он заставил меня пообещать, что я позвоню ему вечером из дома. И я пообещала. И лишь потом меня охватила сумасшедшая паника, страх, что я все поставила на карту, ужас, что меня могли неправильно понять, увидеть во мне вульгарную женщину. Я почувствовала стыд, когда представила себе, что он мог просто захотеть трахнуть меня, подумав, что я очередная девочка, стремящаяся завоевать внимание директора телеканала нехитрыми методами, которые знает любая женщина (что все же неприменимо к моему случаю, ведь я некрасивая и умная). Короче говоря, тысячи ужасных предположений заполонили мой мозг. Я сильно раскаялась, что дала слабину.

Вечером, когда дочки уснули, я позвонила. Я играла роль дурочки, которой, возможно, и была, признавшись, какое мучение причинила моему наивному разуму маленькая беседа по телефону. Таким образом, я еще ближе подошла к тому, чтобы меня считали кретинкой: я сказала, что совершенно не претендую дать ему (ну разве что в своих фантазиях – с помощью указательного пальца или «немца», но об этом ему необязательно было знать), и уж тем более не собираюсь связывать личную жизнь и развитие проекта (святая наивность!). В конце концов я достала беднягу своими причитаниями, сопровождаемыми внутренней истерикой. Он был неподражаем (это, видимо, был еще тот тип, но он был убедителен и изящен): он успокоил меня и рассыпался в комплиментах в мой адрес. Сама изысканность. И тут он заявил, что хочет прийти. «Оля-ля,– подумала я, – вот это да!» Но я не устояла (прости, Господи, прости) и сказала, что спущусь поговорить с ним в машине и не смогу пригласить его к себе («Отче, пронеси чашу сию мимо меня, Отче!»). Ну и угадайте. Как только я села в машину, этот сукин сын меня поцеловал. Поцеловал пленительно, изысканно и незабываемо. Я была ошеломлена. И мы целовались больше часа. Ай, Иисус, Мария, Иосиф! Какого черта я натворила?

Нашему телепроекту покровительствовали директор объединения Паулу Нугейра и директор по маркетингу Алешандре Калдини, что означало для нас карт-бланш в творческом плане и относительную свободу действий. Они были ответственны за коммерческую сторону проекта и создание рабочей модели для телевидения. Но прямо накануне съемок руководитель программы совершил перестановки в руководстве, что нам несказанно повредило. Команды были лишены некоторых людей, некоторые группы распустили или перемешали по критериям, отличным от прежних. «VIP» вышел из отдела мужских передач и попал в состав команды «Стиль». Первым из многочисленных наших лишений стало отсутствие интереса отдела к созданию рабочей модели программы. Сославшись на нехватку денег, наш проект отложили в долгий ящик и в конце концов забыли про него.

Вместе с телепроектом рассеялась и другая моя мечта: завоевать любовь Рожериу. Я была уверена, что если бы мы какое-то время работали вместе, я успела бы продемонстрировать, насколько я интересная и очаровательная, и он бы обязательно влюбился в меня. Но в отсутствие каких-либо профессиональных контактов, те редкие телефонные звонки, которые мы обычно делали друг другу поздней ночью, становились все более редкими.

У нас была еще парочка романтических интерлюдий в его бронированной машине, но скоро стало совершенно ясно, что эта история никогда не станет публичной. Ну или, по крайней мере, в тот период, когда я была так бедна и никому неизвестна. Тогда я решила отдалиться и больше не приоткрывать укромные уголки своего тела для этого мужчины из страха, как бы не влюбиться самой (он был так же хорош или, возможно, даже лучше, чем Бенисиу дель Торо), и не быть затем выброшенной. Перспективы не обещали ничего хорошего, так как я никогда не смогла бы соперничать с Адриан в популярности, красоте и богатстве. При холодном, объективном и совсем не оптимистичном анализе я сделала то, что сделала бы на моем месте любая более или менее рассудительная: я сняла розовые очки.

Я пережила то, что сама захотела пережить, увидела то, что хотела увидеть; так поступают все жители нашей планеты. Что есть жизнь, если не личная ассимиляция, которой мы подвергаем факты и их варианты? Было очевидно, что Дель Торо нисколько не увлечен моей великой личностью и не впечатлен настолько, чтобы посвятить себя мне. Его хитрость и его умение соблазнять были обратно пропорциональны моей способности разбираться в людях, и чем больше он старался заставить меня поверить, будто между нами «что-то» есть, тем больше я верила ему с упоением девочки-подростка. Иногда меня распирало от радости, что я могу развлекаться с этим большим чувственным ртом, который все так желали. Иногда это был уже сам Рожериу, хотя рот был тот же, и наслаждение было еще большим при каждом воспоминании, что эти самые губы целовала блондинистая sex symbol, которую желала вся Бразилия.

Меня забавляла мысль, что я косвенно целовала Адриан, несмотря на то, что они в тот момент не были вместе. Таким образом, я пробовала быстро и втихаря тот самый мед, который дарила Рожериу блондиночка, и неким образом уменьшала, целуя снова и снова ее возлюбленного, свое чувство обиды на жизнь.

Это был головокружительный флирт. И чем больше моя душа страдала из-за развязки того, что называется affair (дело), тем больше я понимала, что единственным грехом Дель Торо был его ужасный выбор – не быть со мной.