Кика - женщина с изюминкой. Любовные успехи и неудачи разведенной журналистки

Я была не в состоянии работать. Я приходила в офис каждый день, но совершенно не могла сосредоточиться на работе. Я проводила долгие часы, исписывая листы бумаги; обычно это были письма суицидного характера, иногда завещания, списки пожеланий и приглашенных на мои собственные похороны, советы обслуге и прочие мелочи. Я была совершенно оторвана от реальности, и от этого происходили все беды.

Теперь то, что всегда было моей страстью – а именно, чтение – превратилось в священное действо, потому что я не могла этим часто заниматься. Я все еще получала книги разных издательств страны с просьбой написать рецензию для раздела в «Кабесе». Я соглашалась, читала начало книги, несколько страниц из середины и конец, и стряпала рецензию, чувствуя себя самой большой мошенницей в мире.

Теперь же я проводила целые месяцы, тщетно пытаясь заставить себя работать, и за несколько дней приходилось делать работу нескольких недель. Я боялась, что меня уволят, и притворялась изо всех сил, будто все находится под моим контролем.

Наступал конец недели, и я сбегала в Рио на самолете (потому что поклялась, что больше никогда в жизни не поеду на автобусе, хотя плата за полеты подталкивала меня к краю финансовой бездны). Я сбегала туда, где никто меня не знает и где я могла скрыть свое отчаяние. Да, именно сбегала.

Каждый раз я останавливалась у Гейнца, который любезно принимал меня в своей гигантской квартире на Копакабане. Когда я остановилась у него в первый раз, он тоже жил в этой квартире, но потом переехал в квартиру на Ипанеме, и я была совершенно одна в этом мавзолее, пока его не продали, и у меня не стало места, куда приезжать.

Во время этих поездок я принимала ванну несколько раз на дню и все-таки чувствовала себя грязной. Я чувствовала от себя какой-то запах, которым, казалось, пропиталось все мое тело. Запах овуляции, который не покидал меня. Я мазалась слоями увлажняющего крема, коротко стригла ногти и ни на секунду не оставалась без помады на губах. Только так я чувствовала себя нормально, но лучше бы еще постоянно иметь в руке щипчики для бровей.

Гейнц решил продать свою старую квартиру и был в полном моем распоряжении, вместе со своей новой квартирой на Ипанеме, на случай, если я захочу перекусить, прогуляться или просто пообщаться. Я бесцельно бродила целыми днями по городу, а когда понимала, что проголодалась, звонила и шла к нему. Он относился ко мне по-отцовски нежно и принимал радушно, никогда не отказывая ни в чем. Когда мы впервые решили пообедать вместе, он пригласил меня в «Кантри-клаб», где и ожидал меня вместе с дочкой. После обеда его дочь (чуть младше меня) ушла, а мы с ним отправились в квартиру в Ипанеме.

Мы выпили кофе, и он стал рассказывать мне про свою семью, что он делал каждый раз, когда мы оставались наедине. Рассказал, что к дочке, когда она была маленькой, приставал отчим, известный журналист, который руководит какой-то телепередачей, и чьего имени не называю здесь лишь чтобы не стать объектом его мести. Я сама часто бывала на съемках этой программы, и тот журналист казался мне самым нежным и прекрасным из всех мужчин, с его обаятельной улыбкой и кротким взглядом, внушающими бесконечное доверие. Так вот, он приходил в комнату девочки по ночам, когда все засыпали и заставлял ее делать ему минет. Наконец она рассказала все матери, и та ушла от этого негодяя. Он же упорно все отрицал, так что вскоре мать и отчим возобновили отношения, а девочка осталась униженной и беззащитной, ей приходилось продолжать жить под одной крышей с насильником.

Когда я услышала эту историю, у меня началась истерика. Гейнцу не нужно было долго думать, чтобы понять, что это была, в некотором смысле, и моя история. Он прижал меня к своей груди и стал успокаивать до тех пор, пока я не прекратила плакать. Я рассказала ему (наверное, впервые в жизни я рассказала об этом кому-то – со всеми деталями и без всякого страха) о том, что произошло в моем детстве, и призналась, что я не в силах больше выносить эту боль. Я держала все это в себе больше двадцати лет и, справившись с несварением и диареей, не смогла справиться с тошнотой из-за паразита, пожирающего мое нутро.

Я испытывала умопомрачительную злость к жизни из-за насилия, через которое прошла в детстве, из-за невозможности открыть рот хоть раз за двадцать лет, из-за слепоты моих родителей, которые не замечали моих мучений. Я чувствовала ненависть ко всему, ко всем, потому что у меня не было ни выбора, ни защиты. Потому что мне никто никогда не сочувствовал.

Он был очень внимателен и терпелив, выслушал всю историю до конца и посоветовал мне сходить к врачу. Но после признания я стала сама себе отвратительна, почувствовала стыд за свою прошлую жизнь и злость к Гейнцу из-за истории про его дочку. Я запуталась во всем и захотела остаться одна. Я дошла пешком до квартиры в Копакабане, от которой у меня был ключ, и в которой находились мои вещи. Там я уселась на веранде в огромное плетеное кресло и расплакалась. Я смотрела на море, которое расстилалось прямо перед моими глазами, и пыталась уверить себя, что броситься в него стало бы выходом. Это был единственный раз в жизни, когда я задалась вопросом, способна ли я позаботиться о своих дочках, таких чистых и нежных, при том, насколько я сама замучена. А вдруг я унаследовала слепоту своих родителей?

Я вернулась в Сан-Паулу совершенно разбитая, и уже через несколько часов работы мне захотелось снова сбежать, прежде чем кто-нибудь заметит мои усилия сдержать слезы. По пути к лифту я неожиданно встретила своего дорогого друга Алешандре Феррейру. Я рассказала ему о своей усталости, тоске, отсутствии каких-либо желаний и о том, что плачу не переставая. Он предположил, что у меня депрессия и что я должна сходить к психиатру прежде, чем мое состояние усугубится. Но идея принимать психотропные средства показалась мне такой неуместной, что я не последовала его совету.

Я позвонила своему давнему психоаналитику, от которого отказалась, как только проявилась моя неудовлетворенность супружеской жизнью. Тогда я была очень молодой и влюбленной в Эду, у меня была Алиса, еще совсем маленькая, так что она не могла развеять моей тоски. Тогда-то я и отправилась к аналитику. Сейчас это снова стало насущно. Я вновь занялась терапией, пережив столько истерических припадков. И тогда мой аналитик, Ана Луиза, тоже пришла к выводу, что мне лучше прибегнуть к помощи психиатра, чтобы избавиться от душевной травмы, которую никто никогда не замечал.

Я задумалась о своем вновь приобретенном таланте жить в одиночестве. Я сгорела за свой день рождения, за поездки в Рио. Я покупала одежду и обувь по привычке, когда их не хватало и когда хотелось приобрести что-нибудь новенькое. У меня не было мужчины, но зато у меня были чудесные замшевые сапоги. Я не занималась сексом, но моя черная бархатная сумочка с красными шелковыми камелиями была почти такой же сексуальной, как поцелуй. У меня не было компании для горячих летних ночей, но я проводила целые часы перед зеркалом, экспериментируя с самой лучшей косметикой «Ланком». В этом заключалась моя нынешняя жизнь: сон, голод, отчаяние и потребление. Заняться терапией было в тот момент единственным выходом.

Дети тоже были не в лучшем состоянии. Они беспокойно спали, плохо ели и все время были чем-то раздражены. Наступили школьные каникулы, а вместе с ними самое глубокое уныние: я была не в состоянии играть со своими девочками, водить их гулять и даже просто купать. Я была совершенно без сил, позвонила аналитику, попросила помощи и назначила консультацию с психиатром.

В приемной мне вдруг стало стыдно. Я, сумасшедшая, должна была выглядеть ужасно для окружающих. Я, сумасшедшая, в приемной доктора, ждала с нетерпением дозы здоровья. Я, сумасшедшая, остро нуждалась в лекарстве, которое бы дало мне необходимое успокоение, которое бы помогло мне избежать самоубийства. Я, сумасшедшая, не оплачивала больше счета, рвала их, отправляла девочек с полуграмотной нянькой в школу на такси. Я, сумасшедшая, не хотела мыться, но стыдилась быть грязной, поэтому включала душ, сама садилась на унитаз, а литры горячей воды уходили в отверстие ванны. Я, сумасшедшая, молила Господа о прощении за разбазаривание чистой и горячей воды, ведь потребности наши растут, а естественные ресурсы планеты заканчиваются прямо на глазах. Я, сумасшедшая, ела только шоколад, от иной еды меня тошнило, и я просила у Бога прощения за то, что отбирала еду у тысяч голодных детей, которые умирали от истощения. Я, сумасшедшая, крепко и часто целовала своих девочек, когда они засыпали, и плакала в ужасе от того, что лишилась душевного равновесия, и молилась, только чтобы девочки не заметили этого лишения. Я, сумасшедшая, отсутствовала на работе с такой дерзкой регулярностью, с какой обычно прогуливают школу. Я, сумасшедшая...

Доктор появилась и представилась, глядя на меня тяжело и радушно одновременно. Когда я села на диван в ее кабинете, а специалист по психическим отклонениям принялась внимательно изучать меня, у меня началась истерика. Я не могла сдерживаться, и казалось, что я нахожусь за ветровым стеклом автомобиля во время грозы, и даже ежесекундные очистительные движения пальцев не улучшали видимость. Из носа, превратившегося в сливу, текли сопли, и пока я, вытерев их грязным платком, засовывала этот платок в сумку, новая порция стекала до самых губ, еще больше расстраивая меня и мешая говорить.

Вполне предсказуемый диагноз депрессии последовал вместе с медицинским рецептом на «Прозак». И вместе с советом прийти снова на следующей неделе.

Я вошла в аптеку с опухшим красным лицом, соображая, необходимо ли предписание врача, ведь любой фармацевт поймет с первого взгляда, что я нуждаюсь в антидепрессанте.

Чувствуя себя неловко из-за необычности моего лекарства, я заполнила все необходимые анкеты, касающиеся контроля над медицинскими рецептами, и побежала домой, как бегут люди, только что вернувшиеся с войны. Я растянулась на кровати и уснула, несмотря на галдеж детей, лай собак под окном, крики соседей и целую симфонию из чувства вины, которую постоянно играл мне мой мозг. Проснулась, я поняла, что нуждаюсь в помощи, и позвонила маме. Я рассказала ей о своем состоянии, и она сама, к моему большому облегчению, предложила позаботиться о девочках в течение нескольких дней. Вот так они отправились в деревню, чтобы провести каникулы со своими бабушкой и дедушкой.

Почти целую неделю я не ходила на работу, под предлогом того, что я заболела воспалением легких. Я и вправду была больна, но мои болезни не имели таких громких названий, как бронхит или дисбактериоз, и очень вредили моему внешнему виду. Я начала с минимальной дозы антидепрессанта и увеличивала ее, пока не дошла до максимальной (подходящей для моего состояния). Но это тоже не помогло.

Предрасположенность к поеданию шоколада, к истерикам и кошмарам стала уменьшаться, но я находилась в постоянном раздражении, у меня каждую минуту менялось настроение, и я пребывала в крайнем возбуждении до самой поздней ночи. Я придумывала рекламу, хроники, телепередачи – и все после полуночи. Безостановочно думала о десятках проектов, которые хотела бы воплотить в жизнь. Я болтала сама с собой без умолку, переходила от смеха к слезам так же легко, как человек листает журнал, и вела себя очень агрессивно даже в мелких бытовых ситуациях.

На следующий день после Рождества я отправилась в обувной магазин в центре Вилла-Лобош, чтобы обменять пару сандалий, которые мне отдала мама. Она купила их в Кампинасе, в магазине, сеть которых охватывает всю Бразилию, и продавщица пообещала ей, что их можно будет обменять в любом магазине страны. Я зашла в магазин немного раздраженная сумасшедшим движением машин на подъезде к центру. Я положила сверток на прилавок и сказала продавцу, что хочу обменять эту пару на другую модель. Она открыла коробку, снова закрыла и сказала, что не сможет обменять.

– Почему?

– Потому что у нас нет такой модели на складе. Наверное, вы их купили в другом магазине.

– Да, они были куплены в Кампинасе, но продавец гарантировала, что я смогу их обменять в любой другой точке.

– Но у нас нет такой модели, поэтому мы не можем произвести обмен.

И тогда я сказала, не на шутку рассердившись:

– Ты хочешь сказать, что я должна отправиться за сто километров, чтобы поменять пару сандалий, так?

– Да, именно так.

Тогда я перешла на крик:

– Сейчас же позовите администратора, я хочу с ним поговорить!

– Его сейчас нет.

– А когда этот чертов администратор есть?

И продавщица, в порыве смелости, ответила мне то, что не надо было отвечать:

– Его не будет .

И вот тогда я заорала изо всех сил:

– А где же это будет этот чертов администратор, этот кретин?!!

Но прежде чем моя речь сделалась еще более грубой, продавец стала осматриваться и искать охрану за витринами магазина. Я же сунула сандалии в сумку и вышла, продолжая кричать, что это абсурд, что я журналистка, что это так не останется и т. д. Меня всю трясло, сердце трепыхалось, а чувство собственного достоинства было превращено в лохмотья. Я не могла дождаться, когда у меня состоялась новая встреча с доктором, и она пропишет мне настоящий коктейль здоровья.

Да, помимо пресловутого «Прозака» я теперь принимала антипсихотики и антиконвульсивные лекарства (для эпилептиков). Мне стало лучше, значительно лучше, уже после короткого периода лечения, что привело меня к мысли, что я, наверное, и впрямь была сумасшедшей.

Вау! Значит, я была сумасшедшей! Значит, это ненормально – разговаривать с самой собой до поздней ночи и мечтать быть похищенной летающей тарелкой.

Постепенно, шаг за шагом, мой тоскливый стыд перевоплотился в огромную гордость, и все, что раньше казалось неправильным и неприличным, стало удовлетворять меня. Я была одинокой женщиной, и с удовольствием пользовалась своим правом оставаться таковой. Я больше не считала себя сумасшедшей, но называла себя «особенной». Я была «нецензурной». Мне нравились психотропные средства. Я была женщиной с изюминкой.

Поначалу я не читала ту часть инструкций, в которой говорилось о побочных действиях. Я боялась найти у себя проявления всех возможных побочных реакций. Но читать и не пришлось. Немного спустя после начала лечения у меня стали течь слюни, я брызгала слюной на людей во время разговора, у меня заплетался язык, было учащенное сердцебиение, озноб, действие всех рефлексов замедлилось и по утрам меня тошнило, как беременную. Хорошим побочным эффектом явилось то, что я спала, как убитая, засыпала моментально, спала долго, а в течение дня была спокоооооооооойна, как гладь шотландского озера. Я снова стала работать, заботиться о детях, не взваливая все на няньку, писбть и выходить по вечерам. Стала снова улыбаться – не истерично смеяться, как во время мании, а у-лы-бать-ся спокойно и приятно, то есть естественно. И даже, несмотря на все побочные реакции, что имели эти лекарства, я была благодарна фармацевтическому производству и доктору Ане Селии, и стала почитательницей таланта моего замечательного аналитика – Аны Луизы.

Из дневника

Я размышляла над тем, что сказала Марилия Габриэла в своей передаче: «В социальном плане иметь детей – значит, простить своих родителей». Наверное, это цитата, но я не уверена. Это правильно на сто процентов. Мой отец был примером этого, и сегодня я это понимаю. Он совершал ошибки, много ошибок, но если брать во внимание то, из какой необразованной, мелочной и бесчувственной семьи он происходил, могу сделать лишь один вывод – он отлично выполнял свои отцовские обязанности. Более того, он стал таким умным, у него была такая тонкая эмоциональная и душевная организация именно из-за той невежественной среды, которая его взрастила. Мой папа был любвеобильным, общительным, работящим и целеустремленным. Жаль только, что я этого никогда ему не говорила. Я провела долгие годы под гнетом его грубости, суровости, в ссорах с ним, без какой-либо нежности в мой адрес и сражаясь с его вечным желанием управлять мной. Я очень злилась, что он меня не слышит, что я стараюсь изо всех сил, а он всегда недоволен и ждет от меня еще большего. Злилась из-за его вечной паранойи, связанной с деньгами, которая всегда мешала нам делить счастливые моменты. Я ненавидела его за то, что он не замечал, что меня сексуально домогается, мучает, издевается надо мной тот лживый, злой человек. Прямо под носом у отца. Я ненавидела его за то, что он не видел моей боли, что обвинял меня в подлости и хитрости, и всегда следил за мной, как за какой-нибудь проституткой. Сегодня я прощаю его и могу его по-человечески понять. Увидеть в нем человека, которого родители притесняли в детстве, человека, неуверенного в себе, несмотря на его твердую походку и громовой голос. Человека, полного недостатков, сломленного семьей, который никогда не чувствовал себя любимым. Человека, ищущего в семье любовь, отдых и удовольствие, которых ему не дали родители.

В социальном плане иметь детей – и в самом деле значит простить своих родителей, потому что всю свою жизнь они стараются дать нам самое лучшее из того, что могут дать.

Даже во время лечения и медленной эволюции в моем материнском сознании, я продолжала время от времени сбегать в Рио на выходные. Там я гостила у Гейнца в его великолепной квартире. Я больше не плакала целыми днями, не бродила уныло по берегу, но все же я еще не была готова к тому, чтобы видеться с теми, кто меня хорошо знал.

Гейнц очень внимательно относился ко мне и очень чутко воспринимал мои нужды. Он прогуливался, разговаривал со мной, когда замечал, что я к этому расположена, и оставлял меня, когда я молчала. Он негодовал из-за моего обособленного существования, из-за отсутствия помощи родителей, из-за ничтожности алиментов, которые мой бывший муж давал на содержание детей, из-за невыносимой тяжести забот, лежащих на моих плечах. Он постоянно предлагал мне помощь, будь то решение практических проблем или просто деньги. «Мне это ничего не стоит», – говорил он (и в самом деле, ничего не стоило, потому что он был самым богатым человеком из всех, кого я видела в своей жизни). Но я никогда не соглашалась, потому что после веры в Бога (или, вернее, отсутствия ее) главным вопросом чести для меня были деньги. Я не выношу, когда меня пытаются учить и когда оплачивают мои счета. В обоих случаях на меня давит отсутствие выбора. В вопросе о Боге потому, что в религии все слишком объяснимо, хотя и не имеет никакого смысла, а я предпочитаю бесплодие атеизма неполноценной вере в Бога. А с деньгами потому, что я на деле могла выбирать и быть той, кем стала, только после обретения финансовой независимости. Все мои ссоры с отцом заканчивались его фразой: «Ты живешь за мой счет». И этим варварским утверждением он закрывал мне любую возможность найти какие-нибудь аргументы в свою защиту.

Я так ни разу и не приняла денег у Гейнца, но я обожала его подарки. Так получилось, что я забыла свою футболку в Сан-Паулу, и у меня не было подходящей обуви, чтобы ходить пешком. Он тут же отвел меня в магазин рядом и попросил выбрать вещь на мой вкус. Эта футболка, подаренная Гейнцом, была самой красивой и дорогой из всех моих футболок. Мы оба остались очень довольны подарком. Я – потому, что для меня было очень странным, что мне дарят что-то, о чем мне не приходилось умолять до посинения; он – потому, что наконец-то смог продемонстрировать материально, насколько я ему дорога. После этого мы пошли в шикарный торговый центр Ипанемы, и как только он увидел в одной из витрин сандалии с бисером, он тотчас купил их мне. Но вместо радости я почувствовала стеснение, потому что такие подарки могли меня сделать обязанной ему, а платить пришлось бы не деньгами. С той минуты я стала делать вид, что не замечаю красивых вещей в витринах, потому что поняла: в этом заключалась стратегия соблазнения. Меня хотел соблазнить человек, которого я считала другом.

Гейнц был вдвое старше меня, имел лысину и он был седым. Он мне немного напоминал моего деда, того самого, которого я ненавидела. И именно эта похожесть притягивала меня к нему. Он был душевным человеком, а я так нуждалась в тепле, но мало-помалу его нежность и расположение становились все меньше похожи на отеческие, о которых я так мечтала. Однажды на краю огромного бассейна в его квартире я писала в дневнике, а он возился с компьютером. Мы слушали Ману Чао, я наблюдала с любопытством за скоплением народа на пляже Копакабаны, который находился на двадцать этажей ниже меня. Море было замечательно красивым, прозрачным и синим, и кожа радовалась ласковым лучам солнца. Гейнц присел ко мне, провел рукой по моим волосам и сказал, что он должен кое в чем признаться:

– Я люблю тебя, Кика.

Я потеряла дар речи от удивления, да к тому же не знала, что сказать.

– Выходи за меня замуж, Кика. Приезжай жить ко мне, привози дочек. Я буду о вас заботиться.

Я не могла смотреть ему в глаза и смотрела на страницы своего дневника.

– Ты не должна делать то, чего не хочешь. Я буду ждать до тех пор, пока ты не захочешь, пока не полюбишь меня и не возьмешь инициативу в свои руки.

Я все еще находилась в замешательстве и молчала. Он вернулся к компьютеру, а потом мы пообедали в тишине. После всего случившегося он смотрел на меня, пытаясь добиться ответа. Лицо его выражало то же волнение, какое охватывает человека, участвующего в лотерее, когда называют последнюю цифру, человека, судьба которого решается.

– Гейнц, я не могу принять твое предложение. Я тебя не люблю, как же я могу стать твоей женой?

– Это не страшно, Кика, моей любви хватит на двоих. Я уже давно не был так счастлив, не любил так. Ты даже не представляешь, что это за счастье – просто быть рядом с тобой.

– Но, Гейнц...

– Не нужно отвечать сейчас. Подумай. Любовь приходит со временем, когда люди вместе живут... Я хочу заботиться о тебе, Кика. Я подарю тебе весь мир, если ты выйдешь за меня...

Да он не шутит! Но финальная реплика была почти оскорбительной, это был призыв отчаявшегося человека. На мгновение я почувствовала себя на прилавке, почувствовала себя товаром, купленным на аукционе пожилым мужчиной-миллионером. Я почувствовала себя оскорбленной и обманутой, попавшейся в лапы голодного сумасшедшего старика. Я полностью разочаровалась в Гейнце: я скорее ожидала бы, что он удочерит меня, а не полюбит, как женщину. Он был старше моего отца и был похож на моего деда, или на то, что я помню о нем, потому что деда я не видела уже много лет.

Я вернулась в Сан-Паулу, охваченная нездоровым беспокойством. У меня больше не было ни кариокского мирка, ни дедушки, который бы покупал мне подарки и рассказывал бы сказки зачарованной внучке. Но стоило только захотеть, и у меня появился бы жених. Муж-миллионер, который любил бы меня, заботился обо мне и о моих детях и который мог дать все, чего бы мы ни пожелали. И я начала мечтать, какой будет наша свадьба.

Первая картинка, что мне представилась, изображала окаменевшее лицо отца, его потрясение. Тогда идея показалась мне более соблазнительной, чем прежде. Дальше я представила себя и девочек прогуливающимися по вечерней Ипанеме, пьющими кокосовое молоко, покупающими щенка (лабрадора, а не какую-нибудь собачку из рекламы маргарина). Представила, как девочки будут учиться в лучшей школе города, как я смогу путешествовать, когда и куда мне захочется: в Европу, Азию, США... Представила чудесную комнату, какую я обставлю для девочек, красивые игрушки, которые куплю им, представила, какие дни рождения я буду им устраивать и какие подарки дарить. Подумала, что смогу проводить с ними уйму времени, потому что мне не придется работать, смогу заниматься спортом, терапией, брать уроки французского, загорать, читать у бассейна, пока девочки будут в школе. Боже, они будут жить, как принцессы, и я буду всегда рядом, я, утонченная леди.

Потом я стала думать о цене всего этого. О финансовой зависимости, об отсутствии самостоятельности, любовных историй, рок-самбы и о том, как далеко будут мои друзья. Я подумала, что для девочек будет тяжело видеть отца раз в две недели, что они будут скучать по нему и винить меня в разлуке. Подумала, что позади меня всегда будет следовать какой-нибудь шпион, обязанный докладывать мужу о каждом моем шаге, и что я даже не смогу поговорить по телефону, не отчитавшись. В беспристрастном подсчете голосов «за» и «против», все же «за» получалось больше, особенно в период, когда я еле-еле оплачивала счета за свет. Но я сверхчеловеческим усилием попробовала представить исполнение супружеских обязанностей, и вот тогда я поняла абсолютно четко, что такое замужество ужасно.

То, что я не любила Гейнца, было ясно для нас обоих, но я никогда бы не смогла признаться ему, что мысль заняться любовью с мужчиной шестидесяти лет вызывает у меня отвращение. А любое самопожертвование в этом деле обретает форму проституции в самом ужасном смысле слова. А призвания к этому у меня не было, и я никогда не смогла бы развить его, даже ради возможности жить роскошно.

– Это из-за моего возраста, Кика? – спросил он, когда я отказалась выйти за него замуж.

– Да, – сказала я и замолчала.

– Именно это я и хотел знать. Спасибо за откровенность.

И мы больше никогда не затрагивали эту тему.

Я стала ездить в Рио все реже, и хотя он говорил мне, что любит меня как друга, и что мое присутствие делает его счастливым, наши близкие отношения на этом закончились. Мое сердце разбилось из-за его безнравственного (с моей точки зрения) чувства ко мне, а его сердце разбилось из-за моего отказа. «Мне никогда не говорили „нет“, Кика», – признался он много времени спустя.

На работе у меня возникла новая интрижка – с редактором одного престижного журнала. Он был высоким, смуглым, с черными красивыми волосами, что доводило меня до исступления; мне нравились его манеры и его голос. Все началось с легкого флирта, за которым последовало «привет» в коридоре. Но однажды, в понедельник вечером, я встретила его в супермаркете, встала за ним в очередь. Мы не проговорили и пяти минут, но он меня рассмешил так искренне, что я сочла его необычным человеком. Чувство юмора обычно сопутствует уму, и поэтому мной высоко ценится. Несколькими днями позже я послала ему дерзкое электронное письмо с приглашением на кофе. И мы пошли пить кофе без всяких церемоний и неловкости.

Он и в самом деле был очень интересным человеком. Ему было тридцать с небольшим, он был разведен, без детей. Одинокий, свободный, целеустремленный – то есть именно такой мужчина, какой может мне понравиться. Мне было хорошо с ним, и в какой-то момент я поняла, что он для меня – настоящая находка.

Каждый из нас был явно заинтересован другим, у нас было много общего, и мы оба жаждали горячего поцелуя. Он очень напоминал Дель Торо (и актера, и того, что предпочел мне блондинку), но был выше ростом и крепче, чем те. Его объятия своей силой и охватом напоминали объятия медведя, и однажды я почувствовала такую слабость, когда он обвил меня руками, что мне захотелось вот так, в его объятиях, прожить всю жизнь. Когда мы болтали по телефону, он приводил меня в такое волнение, что меня это даже стало бесить. Он был соблазнительным и интересным, но у него был язык без костей, он был очень открытым, но все время ругался матом. Короче, был еще тем типом.

У меня было два варианта, как себя повести, и я сделала неправильный выбор. Но скорее по привычке, а не по желанию. Я могла ясно показать, что он мне нравится, и что я желаю более глубоких отношений. Я могла быть нежной и чуткой, чего так жаждала моя душа, быть искренней, но нет. Я умирала от страха, что он мне нравится, а я могу не нравиться ему, что я полюблю, а он может не полюбить, восхищаюсь им, а он не восхищается, боялась быть верной, потому что он может изменить, боялась, что буду преданной, а он не станет заботиться обо мне, боялась открыться ему, потому что он может меня бросить. Короче говоря, меня обуял сильный, детский и нелепый страх. Я хохотала от любого его слова, болтала без умолку и ругалась – в общем, обращалась с ним так, будто каждую секунду готова наброситься на него, а потом все рассказать подружкам. Я не воспринимала его всерьез.

Однажды, после того, как я раскаялась в том, что притворялась бывалой красоткой, я попробовала снова разжечь его интерес, но опоздала. «Кика, поначалу мне очень хотелось иметь отношения с тобой, но потом ты мне ясно дала понять, что я всего лишь очередной в твоем бесконечном списке, а я ищу совсем других отношений», – изрек он. Господи, какая же я была дура! Ясное дело, что сразу после этого он влюбился, потому что богатые мужчины не теряют времени даром, а я потеряла возможность прожить жизнь в его медвежьих объятиях. Слава богу, что я так убедительно пишу. Из всего этого хотя бы получилась хроника для «VIP», хотя она и была опубликована слишком поздно.

Вот что им нравится

Ум – самое редкое качество у мужчин

Больше всего женщину восхищает в мужчинах далеко не красота. К счастью для вас, мужчины (или к несчастью), ваши козыри совсем другие, и их название можно определить как «мужественность». То, что я имею в виду, не имеет ничего общего с почесыванием яичек, харканьем в канаву или с двадцатью двумя потными парнями, бегающими по футбольному полю. И еще меньше общего имеет с тестостеронами.

Я имею в виду уверенность в себе. А это, очевидно, очень редкое качество для мужчины. А вы думали будет легко? Мы не обращаем внимания на толстое брюхо и лысину, так как знаем, что ничто из этого не мешает, поскольку и мужчина, у которого все это отсутствует, может быть совершенно лишен привлекательности, если он не обладает определенными психологическими характеристиками. Но что это, в конце концов, значит, вы никогда не сможете понять. Поэтому я продолжаю.

Вернемся к мужественности. Думаю, что немногие вещи в этом мире так же эротичны и соблазнительны, как мужской ум. Ведь тот, кто им обладает, также обладает хорошим чувством юмора – ибо только умные не принимают все всерьез и находят предмет для забавы даже в рутине. Итак, у вас есть ум и чувство юмора, которые вместе с хитростью (следующим атрибутом интеллектуально одаренных мужчин), завоевывают женщин и поднимают вас в наших глазах. Потому что недостаточно грубо трахнуть женщину в коридоре. Это может сделать любой обладатель фаллоса. Чтобы выделиться из толпы мужчин, необходимо поразить нас.

Вы смотрите на женщину и думаете: «Боже, какая грудь, какая попа, какая талия, какие манящие губы...», и тогда же появляются фантазии, и разжигается желание. У нас же все по-другому. Женщина (обладающая хоть каким-то умом) не может посмотреть на эстетически интересного мужчину и, без разговоров, захотеть его. Нет. Вот в чем разница: наше желание не берет верх над интеллектом (вы уже, должно быть, замечали, как восхищенно и чувственно смотрят ученицы на своего учителя). Нам необходимо сначала пройти через ворота разума, чтобы дойти до ворот наслаждения. И чем лучше ваш мыслительный инструмент, тем больше ваши шансы.

Потому что женщине нравится, когда ее удивляют, а это происходит, только когда мужчина умнее ее. Все понимают, что играют в игру, в эти вечные кошки-мышки, которые составляют смысл нашей ничтожной жизни. И нужно знать правила этой игры, а это доступно только зрелым людям. Те, кто много болтают, имеют немного шансов. Те, кто неубедительно льстят – тоже. Подлецы? Боже сохрани! Люди умеют отличать их и обходят стороной. Для чрезмерных романтиков велик риск умереть от разочарования. Самонадеянных хватает не больше, чем на одну ночь. Остаются, в таком случае, только умные.

Эти-то знают, из чего мы сделаны. И знают, что за всем нашим тщеславием, честолюбием или обольстительностью живет маленький беззащитный червячок, который ищет приюта и плеча. В этом-то и заключается мужественность: в осознании мужчиной, что мы нестрашные и не похотливые, а маленькие испуганные женщины, которые мечтают о том, кто сможет их раскусить. И, желательно, поглотить.