Глава 6

Вид на море с горы был захватывающим. Фима с Дантэном забрались так высоко, насколько могла выдержать девушка. Под палящими лучами солнца, она, постанывая, плелась за бодрым атландийцем, который прятал под чалмой свои кудри, прикрыв ей же пол-лица. На Симу он тоже пытался намотать шарф, но она отмахнулась, не видя в этом нужды.

— Я больше не могу! — из последних сил шепнула девушка и опустилась на каменистую пыльную тропу. Невысокие деревья не кутали её в тень своей листвы и не могли подарить благодатную прохладу.

— Сима, я же предлагал тебе одеться практичнее, — проворчал над её головой Ход, доставая из рюкзака бутылку с водой, а заодно и шарф, который так опрометчиво отказалась надеть ларна.

Ловкими движениями, пока девушка с жадностью пила, Сильнейший намотал ей на голову тюрбан, а подождав, когда девушка отнимет от своих губ прозрачное горлышко бутылки, укрыл ещё и нос, убирая кончик шарфа в складки головного убора.

— Я не допила! — возмутилась Сима, обиженно показывая бутылку.

— Много и нельзя. Мы тут надолго, а воды мало.

— Ход, ну зачем ты меня в горы потащил, я думала, мы купаться поедем, — в который раз капризно простонала Сима, раздражая своим нытьём атландийца.

— Да я уже сам не рад, что вообще взял тебя с собой. Ты слабая и глупая, — бросил ей Дантэн. — Тилинг на руке у тебя для чего?

— А? — отупевший от жары и усталости мозг не сразу сообразил, о чём говорил атландиец, который убрал бутылку и закинул рюкзак на плечи. Фима в недоумении уставилась на изумрудный браслет, ей потребовалось долгих полминуты, чтобы понять намёк Дантэна. Он отчитывал её правильно, Фима даже не подумала обижаться. Конечно, давно надо было активировать атландийское устройство, чтобы оно контролировало жизненные функции организма и следило за той же терморегуляцией.

— Прости, — покаянно подняла взор Сима, а Ход замер, поражённо рассматривая свою ларну. Она была очаровательна. Её выразительные глаза на закрытом лице смотрели на него, переворачивая всё внутри Дантэна.

Лучше бы она отвернулась, не соблазняла своей покорностью, своим обожанием. Сглотнув, мужчина поспешно отвернулся и отошёл вверх по тропинке. Ещё ночью он понял, что есть чувства, которые раньше ему были неведомы. Очень нехорошие чувства, недостойные атландийца. Он хотел отобрать у ларны свободу. Точнее, сначала хотел подарить, а потом представил её Сильнейшей, вольной, красивой и невероятно соблазнительной, и как будут на неё ровняться другие женщины, с каким восторгом смотреть другие мужчины. И вот после этого словно замок свалился с одной из дверей, где были спрятаны эти тёмные мысли, неправильные чувства.

Поэтому он и потащил Симу на гору, чтобы заняться медитацией. Нужно было успокоиться и вернуть внутреннюю гармонию.


— Ход, подожди меня.

— Моё имя Дантэн, — раздражённо бросил он через плечо. — Ход, Ход, как собаку зовёт, — буркнул он себе под нос. — Хоть фамилию меняй, — добавил, когда Сима опять позвала его, но уже по имени.

Дальше идти Фиме стало легче, и она уже не стонала, а получала удовольствие от маленького путешествия на вершину горы. Дантэну её бравада казалась забавной. Тилинг хоть и помогал, но временно, усталость взяла своё и уже через полтора часа Сима начала опять отставать и задыхаться. Тогда-то и нашёл атландиец прекрасное место с видом на море, где можно было помедитировать. Яркое слепящее солнце стояло в зените. Море искрилось до рези в глазах, вырывая слёзы. Корабли важно стояли возле берега. Юркие катера, словно служки, проносились мимо них. В небе тоже было неспокойно. Кроме птиц летали парашюты, дельтапланы и просто флаеры, как пассажирские, так и личные.

Порывистый, но тёплый ветер обдувал, сбивая жару. По зелёным склонам гор, похожим на негранёные малахиты, разноцветные и многогранные, лентой вилась дорога, окольцовывая их. По ней, бликуя серебристыми боками, неслись флаеры и аэробасы. Городок жил своей жизнью и никому не было дела до двух фигур на небольшом плато самой ближайшей горы от дома, который они сняли.

Серафима, раскинув руки, прикрыла глаза и отдавалась игривым потокам воздуха. Дантэну нравилось наблюдать за ней, следить за выражением её лица, за реакциями на, казалось бы, простые вещи. Он понимал, что она изучала мир по-новому. Он открыл её внутренние резервы, и теперь всё вокруг предстало перед ней в непривычном свете. Она смогла увидеть то, что раньше было ей недоступно.

— Город словно огнём объят, — шепнула Фима, оглядываясь на Дантэна. Тот приблизился к ней со спины и обнял за талию, притягивая к себе.

— Я вижу его иначе: множество смерчей кружат в одном месте.

Серафима покачала головой. Языки пламени лесного пожара — вот на что сейчас был похож городок, в котором они обосновались. Если долго на него смотреть, становилось страшно. Лишь поддержка атландийца помогала не запаниковать, а ещё голубое свечение их совместного биополя, которое не разрывалось, даже если они оказывались в разных комнатах. Дантэн предупредил, что им неминуемо придётся разделиться, иначе боль при расставании оглушит. Он, как Сильнейший, выдержит, а вот Фима может пострадать, поэтому и старалась не отходить от атландийца далеко, да и когда он обнимал, было божественно приятно, естественно и привычно.

— Будешь раздеваться или гимнастикой в платье займёшься? — обжигающе провокационно прозвучал вопрос Дантэна.

Серафиме на миг послышалось, что он ей предложил нечто иное, совсем не гимнастику.

— Я думала — мы купаться, — в который раз стала оправдывать свой выбор наряда Фима, разворачиваясь в кругу сильных рук атландийца. Его лицо скрывала ткань светлого шарфа, и лишь глаза смотрели на неё, как и прежде, чуть насмешливо, хитро щурясь.

— Купаться будем ночью, чтобы никто не видел, — заверил её Ход, а Фима покраснела, так как отчего-то представилось ей это купание отнюдь не в приличном виде, а как их полностью обнажённые тела будут выделяться своей белизной на чёрном фоне ночи. Иначе зачем скрываться от чужих глаз?

— Разденусь, — смело отозвалась Фима и почувствовала, как Ход начал расстёгивать лямки пляжного сарафана.

— Я тебя кремом намажу, — заверил он девушку, слыша беспокойные мысли об ожогах.

Золотистый закрытый купальник подчёркивал и без того красивые изгибы женского тела. Робкие взгляды серых глаз с затаённым желанием и надеждой могли соблазнить даже настоящего отшельника.

Вынув прихваченный плед, атландиец расстелил его на плоском камне, затем снял шарф с кудрей и стянул тунику через голову. Медитация позволяла соприкоснуться с самой природой, поэтому лучше максимально обнажиться, чтобы впустить в себя потоки, окутывающие плотной сетью планету.

— Садись на колени, — велел он Симе, которая безропотно выполнила его приказ, села так, чтобы видеть море, и открыла лицо.

— Не снимай шарф, напечёт, — бросил ей Ход, отворачиваясь к рюкзаку, чтобы достать из него крем от солнца.

Ночи было явно мало, хотя и дня оказалось недостаточно, чтобы перестать думать в горизонтальном направлении. Его тело не подчинялось ему, жило своей жизнью, реагировало не только на близость, но и на любую шальную, наполненную страстью мысль, как его личную, так и Симину, которая сгорала в том же желании, что и он. Она была с ним полностью солидарна, мечтая подольше растянуть с ним их любовные утехи.

Дантэн не сопротивлялся своим демонам, решив, что лучше быть с ними заодно, и мечтал о том, что сделает с ларной, как только поможет ей с концентрацией потоков. Сила его рвалась наружу, тянулась завладеть своей территорией. Сима спокойно принимала её, хотя ей и не хватало проходимости каналов.

Белые капли упали на тонкие плечи, Фима вздрогнула и судорожно вздохнула. Крем оказался холодным, а кожа горячей. От яркого контраста ощущений внутри девушки всё сжалось, и она невольно возбудилась. Сцепив руки на коленях, она попыталась успокоить свои мысли и воображение, которое услужливо рисовало откровенные картинки.

Ларна баловала Дантэна своими реакциями на его действия и мыслями. Отзывчивая, страстная, но хрупкая. Нужно было убрать закупорки каналов после ночного соития. Лёгкими массирующими движениями атландиец промял сначала напряжённые, каменные мышцы плеч. Боль приятными уколами пробежалась вниз, словно ветер, дующий на потухшие угли. Стиснув зубы, Фима подобралась, не давая разгореться пожару внизу живота. Крепче сжала кулаки, ногти болезненно впились в ладони, но боль отрезвляла, помогала сознанию выплыть из разгорячённых фантазий.

Атландиец встал к ней лицом и залюбовался сидящей на пятках в покорной позе любимой. Она подняла голову. Доверчивый взгляд, покусанные губы, раскрасневшиеся щёки. Тюбик в руках мужчины жалобно скривился от жёсткого захвата сильных пальцев, а крем потёк из узкого отверстия.

Дантэна охватила дрожь от дикого желания взять девушку прямо здесь, на горном просторе, обдуваемом ветрами, под палящими лучами солнца. Сглотнув, атландиец нежно погладил девушку по щеке, ухватил за подбородок, медленно провёл подушечкой большого пальца по контуру нижней губы. Фима не могла оторвать взгляд от тёмных глаз мужчины. Солнце слепило, подсвечивало его со спины, однако чем ниже склонялся Дантэн, тем отчётливее видела девушка страсть в его безумном взгляде. Властный и напористый поцелуй ошеломлял, подчинял и возносил одновременно. Пальцы на подбородке не давали шанса ускользнуть от требовательных губ, да и не было этого стремления в Серафиме, лишь стать ближе, почувствовать его полнее, глубже…

Но Дантэн будто очнулся, выпрямился, вновь провёл большим пальцем по губе Симы. Она хотела его так же неистово, как и он её. И она получит то, чего так жаждет, к чему тянется, беззастенчиво предлагая себя. Её биополе просачивалась под приоткрытые щиты, и атландиец медленно проникал в любимую своей силой.

Дыхание девушки стало прерывистым, глаза расширились, а зрачок заполнил серую радужку. Ход опустил перед ларной на колени и прожал точки на её лице между бровями, под ушами. Его взгляд блуждал от глаз до губ и обратно.

— Ляг на спину, — сипло приказал он.

Опять покорное подчинение. Это заводило всё больше. Она не промолвила ни слова, полностью доверилась. Дантэну всё сложнее было концентрироваться. Его пальцы продавливали энергетические центры потоков вдоль рук, осторожно прикоснулись к груди. Заречина зажмурилась, не сдержалась, глухо застонала. Плотная золотая ткань дико мешала почувствовать бархат тёплой кожи.

Отложив крем, Дантэн потянулся руками за шею Фимы. Она задержала дыхание, ожидая поцелуй. Но атландиец лишь напряжённо посмотрел на её губы, развязал завязки купальника на шее, аккуратно пропихнул руки под спину и осторожно стянул ткань, наблюдая, как медленно чашечки открывают грудь, увенчанную тёмными ареолами сосков. Она была прекрасна и женственна, его ларна. Такой ни у кого из Сильнейших не было никогда. Хрупкий нежный горный цветок, который крепко цеплялся своими корнями, показывая стойкость и желание дотянуться до ласковых лучей солнца.

Фима приподнялась, выгибаясь, помогла атландийцу стянуть купальник до самых бёдер. Откровенный взгляд Дантэна пробуждал её желание с новой силой, словно масла подливал в огонь. Горячие большие ладони смяли холмики её грудей, пальцы круговым движением нарисовали спирали, закончив на горошинках сосков. Между ног девушки стало влажно. Дантэн наблюдал, как часто дышит Серафима, крепко зажмурившись, и улыбался, продолжая и дальше настраивать её тело. Его сила бежала по её биоканалам, сливалась с её потоками. Дрожь во всём теле атландийца усиливалась, а пах болезненно пульсировал от притока крови. Дантэн не мог остановиться и прекратить эту пытку. Пока ещё его выдержки хватало, да и Серафима не умоляла о пощаде. Игра нравилась обоим. Новые капли холодного крема заставили девушку выгнуться и застонать в голос. Она скрестила бёдра от опаляющего пламени между ними. Сильные и ласковые пальцы размазывали крем, принося успокоение, но новые капли отзывались маленькими взрывами. Низ живота уже тянуло от разрастающегося особенного голода, который способен утолить лишь Ход. Это знала Серафима, это знал атландиец.

Они молча смотрели друг другу в глаза, а капли вновь упали ниже пупка. Фима, приоткрыв рот, не могла уже спокойно лежать. Дышать стало тяжело от переполняющих эмоций. Она раздвинула ноги, надеясь, что Дантэн примет её молчаливое приглашение, но атландиец лишь подогнул одну ногу в колене и продолжил открывать каналы, продавливая точки, одну за другой. Дал небольшую передышку себе и ларне, чтобы оттянуть соблазнительный момент. Он поднял колено Симы и надавил на него, заставляя девушку прижать ногу практически к груди.

Короткий поцелуй был слишком малой наградой. Серафима чувствовала, как Дантэн прижимался к её промежности возбуждённой плотью, спрятанной под плотной тканью брюк, и расстроенно застонала, когда атландиец опустил её колено и приступил ко второй ноге, проделывая с ней всё то же самое.

— Ещё чуть-чуть, — шепнул он, даря очередной дразнящий поцелуй. — Ляг на живот, — приказал, когда плавно опустил её ногу.

Фима перевернулась, Дантэн положил ей под голову свою тунику. Мужской пьянящий аромат дурманил голову. Сильные пальцы вторили волшебство, разминая её мышцы. Дантэн оседлал стройные ноги Симы, любовно погладил ягодицы. И снова девушка не выдержала, застонала, когда прохлада крема упала на разгорячённую кожу. Она закусила ткань туники, пытаясь заглушить свой голос. Атландиец стал втирать крем, любуясь красивым узором позвоночника, лёгкими линиями рёбер. Хрупкая, худенькая. Сильнее нажми и переломится. Но тем не менее волнующая, чувственная. Прожав точки на пояснице, Дантэн понял, что не может больше сдерживаться. Всему есть предел, и он своего достиг.

Приподняв руками округлые женские бёдра, устроился между её ног и медленно стянул золотую ткань со светлой бархатистой кожи ниже, к коленям. Он, как одержимый, погладил между ягодицами, глухо застонал, смял упругие полушария в руках, прижался к ним пахом.

Фима удивлённо оглянулась, понимая, что действия атландийца уже вышли за рамки гимнастики, слишком уж они были красноречивые и нетерпеливые. Опираясь на локти, она видела через плечо, как Дантэн расстегнул штаны. Мысленно возликовав, девушка прогнула спину, приподнимая бёдра повыше, и стала ждать, когда начнётся волшебство.

— Сим, наверное, это неправильно — заниматься любовью с тобой здесь. Нас могут увидеть, — решил остановить Ход безумие, охватившее его и Симу. Правда, пальцы его продолжали ласкать влажные складочки, приводящие в восторг атландийца своей мягкой и гладкой кожей.

— Кто? — вдохнула девушка. Глаза её уже ничего не видели, подёрнутые пеленой страсти. Мысли вяло плыли в голове, и думать не хотелось ни о чём, лишь бы почувствовать внутри себя Дантэна.

— Кто-нибудь, — тихо шепнул атландиец, вводя во влажную горячую щель сразу два пальца. Фима выгнулась и застонала. Да какая разница увидит их кто или нет? Она смяла пальцами тунику Хода и насаживалась на его пальцы, в блаженстве прикрыв глаза и глухо постанывая.

Пальцы вмиг стали влажными, горячее лоно сжимало их. Ход потерял связь с реальностью, наблюдая, как фаланги пальцев то исчезают, то появляются. Невероятное зрелище. Весьма и весьма завлекательное. Член Дантэна уже не просто пульсировал, а покачивался, как стрелка компаса, указывая на вожделенную цель. Зубы свело от нестерпимого желания.

— Дантэн, — тихо позвала Серафима, когда устала ждать застывшего атландийца.

Его глаза медленно оторвались от промежности, встретились с туманным взглядом ларны. Она звала его, она его хотела. И щиты вновь слетели окончательно. Вскрикнув, Сима запрокинула голову, подалась назад, ещё глубже насаживаясь на пальцы Хода. Он зачарованно следил за волной каштановых волос, которые упали на плечи и, ласково омывая их, стекли на грудь.

Мужчина приставил головку к влажной щели, смочил её вытекающим соком ларны. Он встал на одно колено, придвигаясь ближе, и медленно овладел Симой, проникая как можно бережнее в податливое, истосковавшееся по нему тело любимой.

— Да, — у Серафимы вырвался радостный вздох. Даже слезы набежали на глаза. Упоительное ощущение наполненности охватило всё тело девушки. Её всю трясло, и сил держать себя на руках не оставалось. Она припала на локти, застонала в голос, когда Ход погладил её вдоль позвоночника, начиная легко толкаться внутри неё. — Это чудесно, — шепнула она, подстраиваясь под ритм атландийца. Ей хотелось, чтобы он вошёл глубже.

Ладони Хода блуждали по спине любимой, сжимали талию. Руки напрягались от сдерживаемого напора страсти. Эмоции зашкаливали. Дантэн был готов на всё, лишь бы доставить любимой наивысшее наслаждение. Он склонился над ней, сжал руками холмики грудей, припал губами к её шее. Фима запрокинула голову, и тёплая волна её волос омыла лицо атландийца. Необузданная, как самая настоящая водная стихия. Его личный хаос, готовый вырваться на свободу. Она двигалась сама, заставляя ускоряться и Дантэна. Смяв волосы ларны в ладони, Дантэн обхватил рукой Симу за подбородок, развернул её к себе лицом и поцеловал, властно, одновременно резко толкаясь бёдрами.

Фима словно ослепла и оглохла от яркой вспышки удовольствия, его руки удерживали её, она даже пальцами не доставала до земли. Колени через плед чувствовали острые грани камня, что придавало пикантности соитию. Дантэн властвовал над Серафимой и предугадывал её желания. Он рывками пронзал её тело, заглушал громкие стоны, подчинял своим желаниям.

Его тело сводило судорогой, он сильнее сжал бёдра ларны и начал неистово вколачиваться, теряя рассудок. Хотелось лишь двигаться, быстрее достичь разрядки, выпустить своих демонов, раствориться в океане блаженства. Фима уткнулась лицом в тунику, держалась на локтях, вскрикивала от раздирающего удовольствия. Дикий темп лишь сильнее распалял и отнимал способность связно думать. Лишь голые инстинкты, заставляющие подчиняться и принимать всю ярость соития, которую обрушивал на неё мужчина.

Низ живота стянуло, он пульсировал и стал главным нервом, посылающим сигналы всему организму. Пламя опаляло вены. Крик исступления царапал горло, и девушка не сдерживалась, когда тело словно разлетелось кусочками разбитого стекла. Так ярко и упоительно она себя никогда не чувствовала.

Дантэн накрыл своим телом Симу, когда его охватила дрожь экстаза, волнами пробегающая вдоль позвоночника, сводя мышцы. Мужчина ласково целовал плечи любимой, её влажные волосы у виска. Он чувствовал, как влага стекала по внутренней стороне бедра. Он не желал разлучаться с Симой, выплёскивая всё, что накопил за ночь. Мокрые шлепки стали приятными последними аккордами их страсти.

— Я, кажется, схожу с ума, любимая, — тихо шепнул Дантэн, а биополе Симы расцвело алым цветком, быстро растворяясь в голубой ауре атландийца.

— Я тоже люблю тебя, — тихо отозвалась Серафима. Она пошевелилась, и Дантэн помог ей сменить позу. Сам лёг на плед, устроив Симу у себя на груди, помог выпутать ноги из золотого плена купальника и прикрыл её сарафаном.

Серые глаза доверчиво смотрели в лицо атландийца, выискивая ответы на свои вопросы. Так ли сильно он её любит, как она его? Что ждёт их в будущем, и есть ли оно у них, совместное? Она не хотела расставаться с Дантэном ни на секунду. Просто смотреть на него, касаться руками, сплетать их пальцы вместе.

Девушка положила голову набок, протянула свою руку и ласково сжала ладонь Хода. А ведь когда-то её в дрожь бросало от омерзения. Четыре пальца — это дикость. Непривычно. Сейчас это просто отличительная черта возлюбленного.

— Это у тебя лишний пятый палец, — тихо с улыбкой отозвался Ход, постепенно восстанавливая щиты.

Фима фыркнула и поцеловала его в грудь.

— Зато есть чем в ухе ковыряться, — прошептала она и демонстративно залезла мизинцем в ухо атландийца.

Тот в изумлении распахнул глаза, а затем засмеялся, уворачиваясь от шаловливых рук любимой, придерживая её за талию, чтобы не скатилась на голые камни.

— Всё-всё, я сдаюсь! — воскликнул он, когда Сима оседлала его талию и упорствовала, желая доказать, что палец вовсе и не лишний, а очень даже нужный.

* * *

Так прошло шесть дней. Серафима была на седьмом небе от счастья. Ночные заплывы в море, пламенная любовь на песчаном берегу под прицелом миллиардов звёзд. Утренние походы в горы, где Дантэн учил её строить щиты, делал с ней гимнастику, которая сводилась всегда к одному: жаркому сексу под палящими лучами солнца. Рай, сказка. Серафима позабыла обо всём на свете. И только редкие звонки родителей и бабули возвращали её в реальность. И тогда Фима с тоской отсчитывала дни.

— А когда ты научишь меня читать мысли? — лёжа в кровати на груди любимого, разглядывая, как красиво сплетаются их пальцы, тихо уточнила девушка у Хода.

Тот ощущал себя маяканом, объевшимся сливок. На этой планете таких домашних питомцев атландиец не встречал, хотя род кошачьих здесь процветал, но отличался размерами. Маяканы очень маленькие, шустрые, полосатые зверьки, но под их добродушной внешностью скрывались острые клыки и когти.

Так и Дантэн чувствовал себя милым и пушистым. Ему было лениво шевелиться. Он слушал, как успокаивается сердце после очередного занятия любовью. Мужчина отрывался за своё долготерпение. Теперь он понимал тех атландийцев, которые смогли найти своих подруг жизни. С Симой было приятно даже просто лежать, смотреть на звёзды, любоваться луной. И уже по-другому воспринималась её манера выставлять напоказ свою слабость. Хоть он и пытался не унижать её своей помощью, но порой так и тянуло поднять её на руки, каждый раз вызывая в ней непосредственную детскую радость. Кто кого приручал — теперь уже для самого Дантэна было загадкой.

— Сима, то, чем мы с тобой занимаемся, это эксперимент. Ни один атландиец не обучал землянина. И я даже не знаю, появится ли у тебя способность к телепатии хотя бы на уровне имперцев.

— А? — удивлённо протянула Сима и приподнялась на локте, заглядывая в глаза Дантэну, тот не удержался и провёл рукой по её волосам.

— Что а?

— Имперцы эмпаты? — уточнила догадливая ларна.

— А как ты думаешь, почему ты смогла общаться с кровным принцем столько времени и тебя стража не схватила? Потому что принц знал твои чувства, и я думаю, ему понравился твой живой интерес к его творчеству.

— А откуда ты знаешь, чем я занималась с принцем тогда в саду?

Дантэн выдохнул и постучал указательным пальцем по лбу своей красавицы. А Фимы скривилась от осознания, что опять сглупила. Конечно же, прочитал её мысли. Серафима давно заметила, что она для него как открытая книга, от Сильнейшего ничего не скрыть в своей голове. И это одна из его способностей.

— Нет, Сим, порой я переоцениваю твои умственные способности. Почему ты, прежде чем задавать вопросы, не подумаешь?

Девушка расстроенно потёрла лоб и уткнулась носом в шею Дантэну.

— Я просто с тобой расслабилась и совсем обленилась. Обычно ты молчишь, а в последнее время всегда отвечаешь на вопросы. И всё чаще мне кажется, что ты такой же, как и я, землянин.

Дантэн рассмеялся, ловя её улыбку своими губами.

— Я Сильнейший, Сима. Я никогда не смогу стать землянином. Даже если захочу.

— Я знаю, — шёпотом отозвалась Фима, ласково гладя по щеке любимого.

— Спи, завтра тяжёлый день.

Сима нахмурилась, вновь приподнимаясь на локтях.

— Ты что же, не заберёшь меня с собой? — обиженно прошептала она, заглядывая в бесстрастное лицо атландийца. — Нет, — поняла она по затянувшемуся молчанию. — Это из-за моего обещания?

— Если ты позволишь себе не выполнить хоть одно из данных обещаний, ты не достойна высокого звания гражданки республики. А я хочу, чтобы мы были вместе. И ты сама хотела поиграть. Я не против. В кошки-мышки? Кажется, так называется у вас эта игра? Ты убегаешь и прячешься, а я тебя ищу?

Серафима села на пятки, обиженно воззрившись на атландийца. Даже руки сложила на груди, чтобы прикрыть их от ленивого, но жаркого взгляда карих глаз несносного паршивца. Опять он ставит между ними свою республику. Она, как ревнивая жена, незримой стеной пролегла между ними.

— А ты не боишься, что я спрячусь так, что ты не найдёшь? — холодно спросила девушка атландийца, давя в себе слёзы.

— Провоцируешь? Опять? — мягко уточнил у неё Сильнейший. А затем, быстро выкинув руку вперёд, схватил за локоть и уложил себе на грудь.

— Сима, Сима. Я сильнее, умнее и опытнее.

Девушка не ответила. Да и зачем, если он всё сам мог прочитать в её мыслях. Все ругательства, все обидные названия, которые она придумала ему за краткий миг, прежде чем оказалась подмята мужским телом и увлечена в очередной пьянящий поцелуй с томным продолжением, после которого сновидения были наполнены нежностью и любовью.

* * *

Плотно зажмурившись, Серафима кусала губы, заставляя себя не реветь. Хотя бы ни при всех. Солёные капли сорвались с ресниц, чертя ледяные дорожки на щеках. Он улетел. Сволочь принципиальная! Ахметов стоял рядом и ждал, когда она ответит на его вопрос. Как же хотелось послать его вслед за кудрявым Сильнейшим, с которым девушка не перемолвилась ни словом с самого утра, стоило тому заикнуться о том, что пора домой.

Она не могла даже пошевелиться, стояла, изо всех сил сжав кулаки, пряча их в карманах. Медленно вдыхая прохладный влажный воздух, Фима открыла глаза. Дантэн за такой короткий промежуток времени стал таким родным. Он предупредил Ахметова, что у неё может быть истерика. Она и так уже была на грани, когда голубое биополе исчезло, перестало греть. Своё бледно-белое Серафима уже успела возненавидеть. Хотелось вернуть атландийца, утонуть в нём, даже если для этого придётся приковать его к себе наручниками.

— Госпожа Заречина, вы меня вообще слушаете?

Серафима не отреагировала, давя в себе рыдания. Слышит или нет. Да какая разница? Девушка опять чувствовала себя никчёмной, ничего не могущей. Просто стояла возле родного подъезда, рассматривая осиротевшие деревья, золотой ковёр листвы, потерявший свои краски, втоптанный в грязь. Небо было серым, как отражение её состояния. Холодный ветер пробирался под подол пальто, отнимая тепло.

— Серафима, — перешёл на ты Богдан и даже аккуратно развернул девушку к себе за локоть, внимательно заглядывая в лицо.

Растерянно замолчав, Ахметов оглянулся на своих подчинённых, которые оцепили двор, чтобы никто не мешал атландийцу прощаться с Симой.

— Ну что же ты так переживаешь? Он же тебя любит. Или нет? — неуверенно спросил Богдан, а Фима словно очнулась, всхлипнув.

Ей казалось, что он любит её. Но разве отрекаются любя? Разве можно бросить любимую, умоляющую не оставлять, готовую лететь с ним даже на край вселенной. А теперь на сердце рана размером с огромную чёрную дыру, в которую засасывало всё то прекрасное и светлое, что было между ней и Дантэном.

— Это всё из-за вас! — выкрикнула Фима, вдруг осознав, что виновник её бед стоит рядом и чего-то требует от неё. — Я вас ненавижу! Он из-за вас улетел. Из-за вас! Господи, и чего вы все ко мне пристали? Что вам от меня всем надо? Сволочи! Вы хоть знаете, как это больно — расставаться и слушать его, что я обязана вам помочь. Да с чего я вам оказалась должна? Кто вы такой, чтобы что-то требовать от меня? Вы мне что, жизнь спасли? Нет! Вы её разрушили! Сволочь!

Ахметов почесал щетину на щеке, зло глядя на истерящую девушку, поражаясь тому, как хорошо атландиец изучил её. Или она не первая кого он так бросает?

Достав ключи из кармана, девушка, рыдая, открыла дверь и ворвалась в подъезд. Богдан не стал останавливать её, понимая, что ей просто надо поплакать. Завтра он заберет её, и она в составе группы улетит в империю, вот тогда он поговорит с ней, расставит приоритеты и она поймёт, что не имеет права кричать на него, своего непосредственного начальника.

* * *

Баба Мара встречала внучку в проёме кухни, помешивая ложкой коньяк в кофе.

— Я дома, — расстроенно шепнула Фима, стирая злые слёзы со щеки.

— Не слепая, — прокомментировала Мара Захаровна и отпила благородный напиток. Затем кивнула головой внучке в сторону кухни и приказала: — Умывайся и рассказывай.

Серафима опасалась бабулю, когда она раздавала такие вот приказы. И не отвертишься, придётся рассказать, а может даже пару раз, пока бабуля не отпустит. Поэтому Фима не сопротивлялась, считая, что лучше сразу отстреляться, чем мучиться неделями.

— Значит, в «кошки-мышки» решил поиграть? — задумчиво повторила за внучкой Мара Захаровна, сидя на подоконнике и глядя отнюдь не на Фиму.

— Да! — вскрикнула та, жестикулируя, так как очень хотелось некультурно выразиться. — Ты представляешь? Ты же хотела поиграть, я разрешаю!

— Ну что ты хочешь? Мужчина, у них вся жизнь сплошные игры, кто в монополию играет, кто вот в кошки-мышки.

— Это всё Ахметов виноват. Если бы не он. Вот зачем он прилетел, а? Кто его звал? Сволочь!

Бабуля облизнула ложку, хитро стрельнув взглядом на Серафиму, которая уже не казалась несчастной брошенкой, наоборот, воинственной амазонкой, готовой собственными руками придушить бедного майора.

— Ты дала обещание! Ты должна его выполнять!

Опять передразнила Фима Дантэна, а Мара Захаровна усмехнулась. Всё же Красивый Хам крепко запал в душу внучке. Осталось лишь понять, зачем он её пытался отправить в империю Лаудунь, ведь республика и империя пребывали в натянутых отношениях. Было во всей этой ситуации что-то такое же подозрительное, как и чистая биография Елизара Платоновича.

Не женат, детей не имеет. Подарка тоже не прислал, а ведь Мара Захаровна демонстративно игнорировала его звонки уже пять дней. Хоть бы курьером букет цветов прислал, так нет. Лишь регулярно появляется на балконе и подтягивается, красуясь своей широкой спиной, правда, уже в футболке цвета хаки.

— При чём тут обещание? — уточнила бабуля.

— Да у республиканцев бзик на клятвах и обещаниях. Если не сдержишь данное слово, то всё — считай, что не достоин быть гражданином республики.

— Вот как. Что-то такое припоминаю, — покивала Мара Захаровна, отворачиваясь к окну, глядя на пустой балкон. — А при чём тут ты и гражданство республики?

Фима скривилась, понимая, что чуть не проговорилась о клятве, которую дала Дантэну, и о том, что он сделал ей паспорт.

— Говорит, что хочет быть со мной.

— То есть тебе надо выполнить обещание, данное другому мужчине, чтобы вы с Красивым Хамом снова могли быть вместе? Бред какой-то.

Фима выдохнула, села за стол и взялась за кружку с уже остывшим чаем, чтобы промочить горло.

— Знаешь, чем дольше тебе рассказываю, тем больше кажется, что он от меня чего-то хочет. Не просто бросил, обманул. Нет. Он ждёт от меня каких-то действий. Или признания?

— Это я тебе и так могу сказать. Он от тебя точно что-то хочет. Погоди.

Баба Мара на несколько минут покинула кухню, чтобы вернувшись положить перед внучкой на стол золотистую банковскую карту.

— Вот что нашла у тебя в комнате, когда вы уехали.

Бабуля улыбнулась, подмигнув расстроенной внучке.

— Догадалась чего?

— Чтобы я прилетела к нему? Но меня теперь даже не выпустят с Земли! — воскликнула Фима, но потом осеклась и, выпучив глаза, притихла. — Кажется, я догадалась, чего он от меня хочет, — призналась она бабушке.

— Отлично, когда летишь? — довольная внучкой уточнила Мара Захаровна, но та покачала головой.

— Мне надо подумать. Это слишком…

— Слишком что? — не поняла её старшая родственница.

— Слишком смело, — с трудом подобрала определение Серафима.

— А ты у меня всегда была смелой, так в чём проблема? — удивилась баба Мара.

А Фима пожала плечами. Она не знала в чём. Может в том, что не готова предать всё, что было ей дорого с самого детства. Отвернуться от тех, кого любила. Отречься от своей страны ради любимого, который явственно прочертил полосу, которую она должна перешагнуть. Она должна к нему прилететь, с одним единственным гражданством — Атланды. Сам он земного точно брать не станет. Ведь ясно сказал: даже если захочет — землянином не станет. И её обещание Богдану тут ни при чём. Это лишь уловка, намёк, проверка.

— Ау, Фимка, не пугай бабулю, что он хочет? Ну же, говори.

— Хочет из меня сделать атландийку, — сипло прошептала та в ответ и уставилась в тёмную муть чая. — Надо же, как сразу не сообразила. Он хочет, чтобы я стала одной из них.

Серафима подняла глаза, рассматривая бабушку в алом свете её ауры.

— Или уже сделал, — практически беззвучно добавила.

— Глупо конечно с его стороны. Он же влюбился в тебя в такую, какая ты есть. А перекроит и что? Вдруг результат не понравится. Не ожидала, что даже наш Красивый Хам настолько обычный мужчина.

Бабуля пересела на стул, взяла внучку за руки и стала успокаивать её.

— Ну-ну. Ничего, мы ему ещё покажем, кто под кого подстраиваться должен. Хочет поиграть в кошки-мышки? Поиграйте. Лети ты в эту империю и не звони ему. Не принимай звонков. Если любит — прилетит сам. Не любит, ну и тьфу на него. Лучше найдём. Ты у нас красавица, к тому же теперь ещё и не обременена девственностью.

— Бабуля, — простонала Фима, вдруг в полной мере почувствовав, что она вернулась домой.

— А что сразу бабуля? Мне внуки нужны. Вы же предохранялись с Хамом?

Фима на миг смутилась, потом смело ответила что нет.

— Ну если ты от него не залетела, значит совершенно бракованный мальчик-то. А теперь давай прими душ, выброси из головы грустные мысли и настройся на осаду. Мариновать будем твоего атландийца. Он ещё пожалеет, что бросил тебя.

* * *

На следующее утро, стоя возле подъезда Заречиной, Ахметов нервно курил вторую за каких-то полчаса сигарету. Который раз порывался он завязать с этой вредной привычкой, но женщины! Если бы в его жизни не было женщин, то и в сигаретах отпала нужда.

Богдан бросил окурок в урну, сплюнул горечь и убрал руки в карманы. Его всего трясло от злости. Как сопливый мальчишка на первом свидании, стоял, поджидая, когда спустится младшая Заречина. Если бы она жила одна, то Ахметов в два счёта с ней справился, и они уже были бы на полпути к космопорту. Никогда прежде Богдан не встречал таких роскошных и языкастых дам, как госпожа Заречина-старшая. И ведь читал в анкете Серафимы, что та проживает с матерью отца, да только образ красивой брюнетки, открывшей ему дверь, не вязался с его представлениями о семидесятилетних старушках. Да и ни одна дама преклонного возраста не позволит себе в столь откровенном наряде открыть незнакомцам дверь.

Ругнувшись, Богдан опять достал пачку сигарет. Тело до сих пор не слушалось хозяина, никак не желало успокаиваться. Его терзал образ коварной обольстительницы в шёлковом халате, подвязанном под грудью и не скрывающем кружева ночной сорочки, а также выставленную ножку. Густые волосы волнами лежали на плечах. Томный взгляд серых глаз из-под длинных ресниц целился прямо в сердце. Чёткие дуги бровей зазывно приподняты, а улыбка, полная искушения, обещала сладкие поцелуи. Женщины — порочные соблазнительницы. Сначала ловят в свои сети, потом надсмехаются.

Как ехидно она крикнула своей внучке, что клиент готов и у той есть ещё полчаса на сборы. И кто клиент нетрудно было догадаться. Повёлся как мальчишка. И ведь был готов схватить на руки эту красивую язву и бросить на ближайший диван. Престарелая совратительница. И ведь не нахамишь. Строгий приказ свыше — Мару Захаровну ни взглядом, ни словом не оскорблять.

Наконец дверь подъезда открылась и вышла Серафима. Она как могла мило улыбалась Богдану, помня наставления бабули. Та вообще за ночь целую осадную компанию придумала и с самого утра раздавала внучке инструктаж.

Пункт первый: улыбаться, всем и каждому. Томно вздыхать и молчать. Пусть мужчины сами думают к чему улыбка и вздохи, главное эффект неожиданности. Дантэн же обязательно будет смотреть новости и непременно должен заметить Фиму, да ещё и столь яркую, радостную.

Богдан ругнулся сквозь стиснутые зубы ещё раз. Он как-то не подумал, что гражданские не военные и одеваются иначе. И как теперь это алое чудо доставить на военный космический корабль?

Фима в смущении потупила глазки, довольная замешательством начальника семнадцатого отдела. Да, бабуля была права — мужики, как быки, реагирую на красное. Пальто оказалось чуть велико, так как было с бабулиного плеча, зато платье под ним идеально очерчивало и высокую грудь, и тонкую талию.

Сапожки из мягкой замши, увы, чёрного цвета, так как нога у Серафимы была больше бабулиной, чему та всегда безмерно радовалась. Прежде. Этим утром печалилась, так как ей хотелось добить вояку образом глуповатой красотки.

— А кто мой багаж заберёт? — радостно спросила Фима, оглядывая пустой двор. Никого, кроме Богдана и серебристого флаера, у подъезда в полседьмого утра воскресного дня не наблюдалось.

— Госпожа Заречина, не перегибайте палку.

— Палку? — усмехнулась Фима на манер бабули, затем опустила взгляд и поинтересовалась: — А вы это какую палку имеете в виду?

Пункт два бабулиного наставления: пошлить, пошлить и ещё раз пошлить. Сорвётся — появится повод бросить всё и гордой вернуться домой. Не сорвётся и вздумает принять приглашение — сразу подать заявление о сексуальном домогательстве. Всё просто. И страшно. До икоты и коликов в боку. Пошлить Фима не умела, и ей приходилось переступать через себя.

Богдан проследил за взглядом брюнетки и побагровел от стыда, прикрывая рукой пах.

— Не хамите, госпожа Заречина, — отчитал он подчинённую и решил, что лучше ретироваться за чемоданом, чем стоять под ехидным взглядом зарвавшейся малолетки.

И чего только все в ней находят? Дрянь дрянью. Правда, умная. Брюнет остановился на середине лестницы, оглядываясь на закрытую дверь подъезда. Умная на его голову свалилась. А ведь опять повёлся, побежал как миленький за её багажом. Тяжело будет с этой занозой. Но ничего, и не таких обламывали. Она ещё молить будет простить её.

Чемоданов оказалось два. Ахметов, стиснув зубы, забрал их из прихожей, где его караулила Мара Захаровна. Стоило мужчине взяться за ручки дорожных сумок и обернуться, как пришло понимание, что он угодил в ловушку. Заречина-старшая выставила ножку, преграждая ему выход из квартиры, искушающе улыбнулась, лаская пальчиками свою шею и плечо. Сглотнув, Богдан храбро воззрился в лицо обольстительницы, желая высказаться, но она его опередила:

— Я, знаете ли, люблю брюнетов, — томно вздохнув, продолжила, оглядев его плотоядным взглядом. — Таких, как вы. Так что если вдруг заскучаете вечерком, позвоните, — протянула она визитку, которую достала из кармана халатика.

Но Ахметов был непреклонен. Хватит с него издевательств. Скоро вылет, нужно было спешить.

— Я этим не увлекаюсь, — решительно отверг он визитку и приблизился к входу, примеряясь, как перешагнуть обнажённое колено.

— Ах, как вам не стыдно о таком во всеуслышание говорить! — воскликнула Мара Захаровна, изрядно напугав начальника семнадцатого отдела. Он замер, не понимая, что, собственно, такого сказал, чтобы вызвать столь бурную реакцию у брюнетки.

Та придвинулась к мужчине ближе и тихо зашептала ему на ухо, от чего кровь в венах Богдана вспенилась:

— Если не этим увлекаетесь, то всё остальное а-мо-раль-но.

Легко дохнув в ухо, Мара Захаровна отстранилась, любуясь пунцовым Ахметовым, который, не прощаясь, выскочил на площадку, а затем бросился к лестнице, игнорируя лифт.

Заречина-старшая покачала головой.

— А-мо-раль-но, — повторила она томно, пробуя на вкус это слово. — И аморе, и орально. Удивительное слово.

На этом мудрая женщина отошла в глубь квартиры, позволяя дверям автоматически закрыться.

* * *

«Стервами не рождаются, а становятся», — так не раз говорила Серафиме бабуля. Причём виноваты в этой эволюции женщины опять же мужчины. Фима готова была поверить ей, так как чем больше думала о Дантэне, тем сильнее злилась, отчего всё больше вживалась в роль стервозины и всё больше трепала нервы Богдану.

— Мне замуж выйти предложили, — шепнула она, подсаживаясь очень близко к подполковнику, который нервно сжимал штурвал флаера.

— Рад за вас, — пробормотал тот в ответ.

— Ой, а вы даже не спросите кто? — наигранно удивилась Фима, заигрывая с хмурым Ахметовым.

— Нет, — холодно отрезал в ответ мужчина.

— А зря. Но так и быть скажу — бабуля. Она сказала мне утром, сразу после вашего прихода, что мне пора замуж.

Богдан нахмурился и смерил веселящуюся за его счёт шатенку взглядом. Он совершенно не понимал поводов для её улыбки. Им предстояло достаточно опасное дело, в котором немаловажная роль отведена именно ей, а она словно не понимала всю серьёзность ситуации.

— Понимаете, бабулечка у меня с очень активной жизненной позицией и вы в её вкусе, вот она и хочет, чтобы я квартиру освободила. Вы ей явно приглянулись, — ворковала Серафима и осмелилась даже погладить мужчину по колену. Тот вздрогнул от неожиданности, и флаер повело в сторону. Фима вскрикнула чисто по-женски и села прямо.

Пункт три наставлений оказался самым опасным, но обеспечивал безопасность Фиме от поползновений Ахметова в её сторону. Бабуля приказала при каждом удобно случае пугать подполковника её именем, чтобы тому жизнь сладкой не казалась.

— Заречина, сидите смирно и не трогайте меня, это приказ! — рявкнул подполковник, выравнивая аппарат. — Мне плевать на вас и вашу бабулю. И соберитесь уже. Что за ужасные перемены? Ну бросил вас мужчина, чего вы так опустились?

— Плохо же вы знаете атландийцев, господин Ахметов, — укоризненно покачала головой Фима.

— Достаточно, — холодно бросил мужчина. — Наш отдел занимается именно налаживанием отношений.

— Плохо налаживаете. Непрофессионально, — томно вздохнула Фима, краем глаза отмечая, как странно дёрнулся Ахметов и гневно воззрился на неё.

Его биополе вспыхнуло на миг оранжевым цветом, и это пятно расползалось всё больше, пока не растворилось в бледно-красном оттенке.

— Что? — удивилась Фима.

Но Богдан молчал. Он не желал признаваться даже себе, что до сих пор не мог успокоиться. Бабуля вывела его из равновесия и теперь везде чудилась пошлость. Не женщина, а сплошной порок и грех во плоти.

Загрузка...