Книга о счастье и несчастьях

Конечно, меня не задержишь. Я бы и сам не ушел, если бы была надежда переломить положение. А так тянуть нет смысла. Пока вопрос об уходе отложили до конца отпуска. По-честному, я и сам не знаю.

Делал доклад на этой конференции: «Долг и совесть советских медиков». Не помню, когда согласился и кто название придумал. Предупредили за два дня, отказаться не мог.

Тезисы примерно такие.

Партия привыкает к новому подъему нашего общества. Через ускорение — к моральному обновлению. Медицина вполне вписывается в эти задачи.

Но начинать нужно не с медиков. Чванство, ложь, приписки, блат и взятки спустились сверху. Падение морали медиков просто бросается в глаза.

Для всех граждан достаточно этического минимума — заповедей Моисея. Соблюдай их — и общество, как минимум, не развалится.

Для врачей Моисеевых законов мало. Нужна Нагорная проповедь. Сострадай ближнему, помогай бескорыстно, прощай обидчика, хотя бы неразумного. «Лечи больного, как своего родного». Добавить: квалифицированно лечи, а не только душевно. Впрочем, каким должен быть врач, определилось еще до Христовой проповеди. (Смотри Гиппократа.) У нас сильно упало уважение к медикам. Больше, чем в других странах. Как только деньги исчезли из отношений с пациентами, врачи зачерствели и перестали учиться. Речи и призывы не помогли. Забыто само слово «милосердие». Материализм, диалектика и классовое самосознание не заменили вечных моральных законов религии. Бездушие и безграмотность — так бы я определил главные болезни нашей медицины.

Далее привел кое-какие примеры из своего Института.

Что делать?

«Суд чести» должен работать. Ужесточить законодательство о врачах, в смысле лишения диплома и так далее. Порядочно говорил, но не чувствую, что все это поможет.

Неужели нужны религия и собственность?

«Свободен, слава Богу! Свободен. Наконец-то свободен», — это написано на могиле Лютера Кинга в Вашингтоне. Сам видел. Конечно, нахальство — мне такое говорить по поводу болезней и отпуска.

Отходил полчаса по коридору, перемежая с гимнастикой. Есть ощущение в мышцах, давление понизилось, и захотелось освободиться от информации.

Сегодня был годовой отчет. Два с половиной часа говорил, показал более двадцати таблиц. О блоке или стрессах не вспоминал.

— День покаяния и отпущения грехов! И день надежд: очистились и больше не согрешим…

Таким было начало доклада. Только надежд у меня почти никаких нет… В августе 84-го были. Я составил и размножил «Инструкцию по ведению больных после операции». Последние четыре месяца того года были приличные, и впереди ожидалось еще лучше.

Этого не произошло. Смертность 5,2 процента — это одна из самых низких за нашу историю, но по операциям с АИК — 16, а нужно по крайней мере 12–13 процентов.

Что хорошо, так это закрытые операции. При приобретенных пороках сердца вообще получили 1 процент смертности почти на полторы тысячи больных. При врожденных, правда, выше — около 2 процентов, но тоже хорошо. Именно они, эти цифры, и помогли снизить общий процент до вполне приличного уровня.

Количество операций с АИК — 1002, добрались до рубежа, о котором думали еще с 80-го года. Общий итог операций — 3870, четырех тысяч не разменяли, не поступали больные. Из трех показателей — 5 процентов; 4000; 1000 — достигли одного, но к двум другим приблизились. За 2,5 года существования Института на 55 процентов возросли операции и на 23 — число персонала. Производительность труда — на 26 процентов Если будут больные, то этим штатом и 4500 можно прооперировать. Да, в самом деле неплохо, все-таки примерно тысяча дополнительно спасенных жизней за один этот год. Не преувеличивая, половине только продлили жизнь. Все больные с приобретенными болезнями не доживают до старости. Ну, если даже 600 прочно спасенных детей, то и за это можно быть довольным собой.

Но я недоволен и постарался внушить это чувство всем.

Еще вчера передал Геннадию дела. Сказал о своем намерении уходить с директорства.

Администрация — Мирослав, Алла и Света — приходили поздравить с Новым годом и упрашивали, чтобы возвращался. Не обнадежил их.

Кибернетики тоже поздравили, рассказали о своих делах: очень надеются «журавля в небе поймать…» в следующей пятилетке. Подумалось из песни: «Не для меня придет весна…» Приглашали зайти в отдел, отпраздновать безалкогольно Новый год. Сослался на болезни.

Зашел в реанимацию, взглянул на безнадежных детей. Сказал, чтобы вечером докладывали Геннадию. Простился.

Неделю в отпуске — и одно расстройство. Высокое кровяное давление, и почти постоянно болит голова. Даже утром было 200, а вечером — все 220. Сдался и снова начал принимать таблетки клофелина, черт бы их побрал. Из физкультуры ничего не — вышло. Частота пульса вчера опустилась до 34.

Прочитал книжки по своим болезням — блок плюс гипертония, — получается, что нужно вшивать стимулятор. Решение такое: попытаюсь полечиться еще. Если это не удастся, то поеду в Каунас. Уже Лиду к этому приготовил. Пока все…

Сегодня уезжаем на операцию. Целая экспедиция: Лида, Катя и еще Саша Стычинский — он у нас специалист по хирургии нарушений ритма. Саша везет стимулятор и программатор к нему, должен научиться управлять моим аппаратом.

Чувства: спокойствие. Опасность операции невелика, как и цена оставшейся жизни. Конечно, я присматривался к риску. Такой стимулятор не применялся в Советском Союзе. Малая возможность конфликтов своего и чужого ритмов существует, возможна даже фибрилляция. Есть еще куча осложнений. Однако внезапная остановка сердца при блоке и инсульт от гипертонии — еще вероятнее.

Удивительно мало осталось такого, что жалко потерять. Сладкое напряжение операций? Но смертность, видимо, снизить уже не смогу. Так, как сейчас? Нет, не хочу. Хотя и тяжки были последние две недели отпуска, но полное отключение от реанимации компенсировало головные боли.

Только в романах дела кончаются победами героев. Жизнь, как правило, их поражением. Так и я уйду побитым.

Недавно кубинцы сердце пересадили, до этого — чехи, поляки. У нас в стране — ноль. Наверное, есть и моя доля вины.

И вообще, не могу больше переносить смерти. Не могу! Значит, хирургию, самое сильное, что было в жизни, уже не жалко.

Что еще?

Творчество. Модели общества не довести до достоверности. Если бы и довел (невероятно!), не доказать. Заниматься этим буду. Книги тоже буду писать, их читают.

И это суета. Не жаль.

Люди? Сотрудники, друзья, родные? Давно наблюдаю реакцию окружающих на смерти. За редким исключением, все быстро успокаиваются.

Что еще осталось пожалеть? Красоту? Восходы и закаты? Хорошую книгу? Да, большое удовольствие. Но будем честны: оно уже значительно поблекло за последнее десятилетие.

Вот какой получается расклад.

Думаю, что спокойствие было бы при мне даже при смертельном риске, а не то что при вшивании ЭКСа. Поэтому изучил инструкции к стимулятору и выбрал режим, который нужно мне запрограммировать. Вполне возможно, что от улучшения кровообращения некоторые взгляды могут измениться. Посмотрим.

Итак, в пятницу вернулись. Нужно начинать новую жизнь, существование со стимулятором.

Сначала — короткая сводка, как все было.

В Вильнюс приехали в три часа ночи. Саша Стычинский встретил с машиной, Юргис Юозович Бредикис организовал. В шесть утра были уже «в люксе» гостиницы в Каунасе. В 14 часов приехал Бредикис и забрал нас с Катей в больницу. Отделение у него на 60 коек. Нормальное отделение, нормальная палата на три кровати, без санузла. Видно, что ни для какого начальства условия не создавались, как и в нашем учреждении.

Переодели в нормальное (однако новое) больничное одеяние. Юргис Юозович меня послушал, посмотрел анализы, ЭКГ, рентгеновский снимок — я все привез с собой. Операция назначена на следующее утро. Скоро пришла красивая девушка со шприцом антибиотиков.

— Куда будете колоть?

— В задницу.

Сказано было с очаровательной улыбкой. Она — литовка, и просто не знает нашего слова «ягодица».

Лег в позу и воспринял… Хирург должен владеть собой.

Никаких новых мыслей в первую в жизни больничную ночь не возникло. Катя подскакивала в своей постели при малейшем моем шевелении. (Если откровенно, то ее присутствие было мне совершенно лишним. Но любовь близких нужно уважать.)

Утром — еще укол. Уборная (хирурги знают, как это важно!). И повезли.

Состояние чувств определю словом, которое уже называл, «спокойствие». На операционном столе довольно удобно. Операция вроде бы несложная, но требует опыта. Как и всякая, впрочем.

Стимулятор — это овальная металлическая коробочка 5×4×0,8 сантиметра — внутри содержит литиево-йодную батарею и микропроцессор с программой генерации импульсов. В сердце, в правый желудочек, они проводятся через электрод — это две проволочки в общей изоляции. Важнейшее дело для контакта, — чтобы конец зацепился за внутреннюю поверхность желудочка.

Стимулятор вшили под кожу ниже левой ключицы, а электрод провели в сердце через яремную и верхнюю полую вены. Я даже не заметил, когда участились сердечные сокращения. Раны зашили, сняли простыню и сделали наклейки. Анестезия — местная. Ни болей, ни страха не испытал. Поблагодарил, и поехали в палату.

Ходить разрешили в первый же вечер, и мы с Лидой отшагали по коридорам два километра. Со следующего утра добавилась моя гимнастика, но с осторожностью.

Каунасская больница — учреждение уникальное. 1800 коек, построена в 1936 году. Длиннющий трехэтажный корпус, соединенный туннелями с несколькими зданиями новой постройки. Говорят, что общая длина туннелей около пяти километров. Главный врач, Герой Социалистического Труда, содержит больницу в отличном состоянии. Для персонала — столовая, несколько кафе, продовольственный магазин, парикмахерская, почтовое отделение с междугородным телефоном, киоск «Союзпечати». В аудитории для больных показывают кино. Предполагается еще бассейн и промтоварный магазин. Трудящиеся женщины обеспечивают себя, не выходя за территорию больницы. Мне было стыдно за свой Институт. Конечно, у нас почти вчетверо меньше работников и впятеро меньше больных. Но для них же просто ничего не сделано.

В пятницу Юргис Юозович взял меня на обход и показал отделение. У него первоклассная хирургия нарушений ритма и достаточно представлены другие операции на сердце с искусственным кровообращением. У нас, к сожалению, пока только вшивают стимуляторы. Стычинский как раз должен наладить важнейшие операции. Аппаратура для этого теперь подбирается. (Трудное дело — импорт.)

В субботу я снова был в операционной: вводили программу в стимулятор. Для этого существует программатор-микропроцессор, вмонтированный в чемоданчик. Плоский электрод накладывают на область стимулятора и вводят программу. Не буду это описывать. Для себя я выбрал частоту 60 импульсов в минуту, а максимальное учащение при движениях — до 100. Полагаю, что этого хватит для моей физкультуры и бега.

Конечно, еще в четверг я попробовал на лестницах эффект стимулятора, когда была еще постоянная частота 60. Совсем другое дело! Раньше я избегал ходить дальше второго этажа, а тут на третий почти свободно.

В субботу сразу после программирования пошел снимать характеристики: как быстро нарастает частота, до каких цифр доходит, как снижается при переходе к покою. И самое главное, каковы ощущения — одышка, сердцебиение.

Испытания прошли отлично, программа выполняется — организм переродился. Опять почувствовал себя свободным человеком: хоть беги!

Однако Юргис Юозович предупредил:

— Не форсировать! Не делать очень резких движений, особенно толчков. Возможна дислокация!

Вот только кровяное давление остается повышенным и голова болит.

Чтобы закончить с отчетом: в понедельник сделали проверку порога возбудимости и выписали в гостиницу.

Во вторник провели вечер у Бредикиса. Было очень хорошо. Подарили мне для коллекции «Мысли и сердце» на литовском языке — в 69-м году издатели не прислали.

В среду Юргис Юозович показал экспериментальную лабораторию — очень серьезные работы! Три его статьи напечатали в «Торацис серджери».

В четверг уехали через Вильнюс. Были у Марцинкявичуса перед отъездом.

Нужно отметиться в дневнике. Не более того, потому что нет желания писать. Сомнения одолевают… Старикам надлежит помалкивать…

В пятницу был в Институте. Не так чтоб хотелось, но есть долг. Нужно проверить, как работали.

Расстроился. Уже в конце декабря наметилось усиление инфекции, а в первой декаде января — настоящая вспышка. Умерло семь человек с прошлого года. Еще несколько погибло от других осложнений. Результат: 12 дополнительных смертей к итогам прошлого года. Общая смертность повысилась на 0,3 процента — до 6,5. Только у меня от инфекции никто не умер. Не знаю почему.

В январе они работали прилично: 350 операций. Однако смертность не снизилась, и снова ошибки — неправильные показания к операции, кровотечения, воздух… Не ослабевает комплекс вины: «Не смог наладить дело». Вывод все тот же: «Нужно уходить».

Несколько слов о здоровье. В норму пока не пришел. Голова болит все время, хоть и несильно, как с похмелья или когда недоспал. Давление нормализовалось. Сердце работает хорошо, пульс учащается при нагрузке так, что одышки почти не чувствую. Бегать пока боюсь («Дислокация!»), но гимнастику расширяю и уже дошел до 800 движений. Хожу с любой скоростью, даже на подъемы.

Буду дома до 14 февраля, отдыхать и заниматься моделями общества. Если хорошо получится, вставлю между дневниками.

Есть ли закономерности в истории? Наша философия утверждает: есть! Производительные силы, производственные отношения, борьба классов, в результате — социальный строй. Экономика — базис. Всякая там философия, наука, религия — второстепенные надстройки. Правда, допускается и некоторое обратное влияние на базис, но небольшое. Так и идет историческая цепочка: первобытное, рабовладельческое, феодальное общество, капитализм, социализм, коммунизм. Все просто. Возможны задержки, но этапы неизбежны. Ход истории по науке.

Конечно, кроме марксизма, существуют другие «философии истории». Не могу дать обзор, слишком сложно. Для иллюстрации возьмем хотя бы Тойнби. В предельном упрощении: «Нет порядка. Самоорганизация. Неопределимое разнообразие».

Что нас ожидает? Еще недавно не требовалось раздумья: коммунизм. Светлое будущее. Другая крайность: гибель неизбежна. От беспорядка.

Можно ли управлять историей? Конечно. Раз познали ее пружины, то и управлять можно. Мировая революция, диктатура пролетариата, быстрое перевоспитание всех граждан — равенство, братство и светлое будущее. Если не бесконечное — это против диалектики, — то надолго.

В эти схемки я не верю со студенческих лет. Не чувствовал под ними науки. Сначала засомневался от Павлова, когда задумался над поведением человека: не мог отделить его от животных. Потом, 30 лет назад, — от кибернетики. Если элемент общества — человек — большое животное с агрессивными эгоистическими инстинктами, то и общество не может так пряменько идти к идеалу и на нем застрять. Потом прибавились мысли о механизмах интеллекта, они подправили первые идеи о поведении. Нет, не настолько нахал, чтобы заявить: «Создал теорию человека и общества и знаю, чего можно ждать и как управлять». Слишком много неопределенностей. Но подходы к проблеме мне видятся.

(Амосов, Амосов, не загибай!) Понимаю, что не может у меня быть ума, способного прояснить мировые загадки. Не может! Ну и бог с ним. Это же очень интересно — изобретать гипотезы. Даже если знаешь: ты — дилетант. А кто не дилетант в гуманитарных науках? Великие философы и историки? Какая такая у них была наука, чтобы можно доказывать? Не было такой науки. Подбор сомнительных фактов, объединенных вольными трактовками, против которых можно выстроить другие гипотезы.

Разумеется, мои эвристические модели — это тоже гипотезы, но я и предлагаю только подход к задаче, а не ее решение. К задаче: объяснить человека и историю и наметить пути исследований. Не обещаю получить однозначный ответ о будущем. Он невозможен, поскольку общество — самоорганизующаяся система, то есть меняющаяся в процессе деятельности. Правда, может быть, удастся наметить границы этой изменчивости, тогда вероятности будущего чуточку прояснятся. Но это уже за пределами моего века.

О принципах эвристических моделей я уже писал. Это модель гипотезы о структуре и функциях некоего объекта, обязательно сложного, для которого еще нет теории, выраженного в цифрах. От клетки до общества. Словесных описаний таких систем много, но они не доказательны. Модель же позволяет рассчитывать и намечает пути экспериментов, чтобы превратить гипотезу в теорию. Или опровергнуть.

Общий принцип модели: «входы» (внешние воздействия) и «выходы», то есть действия объекта на среду. Между ними внутренняя сфера: элементы структуры с цифрами состояний, связанные «стрелками» функций с другими структурами, с «входами» и «выходами». Под каждой стрелкой — формула. Расчет ведется по тактам времени — минутам, часам, годам. Высчитывается, сколько получено внешних воздействий, как они повлияли на «крайние» элементы, как их изменили, как изменение передалось на следующие элементы; и так, по цепочке — до «выходов», до действий. Для человека — до движений, для общества — до труда, даже до войны или революции.

Возьмем для примера модель человека, личность. На «входе» — воздействия общества: сколько платят за труд, как отзываются окружающие люди, власти на высказывания и поступки в адрес других людей или правительства. На «выходе» — поведение, труд, поступки, высказывания. Посредине — психика: разум и чувства. Некая сложная вычислительная машина, перерабатывающая информацию «входов» в «выходы».

Я уже не раз упоминал о движущих силах поведения человека: об инстинктах и порождаемых ими биологических потребностях — собственности, общении, лидерстве, сопереживании, любознательности, об убеждениях, как словесных формулах, порожденных идеологиями, определяющих, что хорошо, что плохо, или какое распределение собственности и власти признать справедливым. Писал о характере — главном показателе типового различия между людьми: сильные, средние, слабые. От него зависит напряжение труда. Разум, интеллект и уровень его развития определяют способность человека решать задачи: оценивать внешние воздействия, прогнозировать события и выбирать выгодную тактику поведения. Творчество — главное проявление интеллекта и отличие человека от животных. От него начался и продолжается прогресс, и не только технический, но и изобретение идеологии.

Но все-таки, какие же обобщенные качества человека, вернее, людей, определяют общество? Существуют ли ограничения в выборе путей развития человечества? Показатели его оптимальности? Перспективы на будущее?

Первое: относительная значимость эгоизма и альтруизма как способности к сопереживанию.

Второе: распределение людей по типам — процент умных и глупых, сильных и слабых, жадных и добрых, лидеров и конформистов.

Третье: воспитуемость и обучаемость. Насколько можно изменить врожденные качества в части эгоизма — альтруизма и слабости — силы характера и обучением повысить уровень интеллекта.

Последний пункт особенно важен и менее всего изучен. От него зависят наши надежды: в какой степени можно изменить генетически заложенный в людях эгоизм. Или иначе: на какой идеал замахиваться и какие требуются воспитательные усилия. Странно, но факт — человека изучают две тысячи лет, а именно на этот вопрос нет сколько-нибудь достоверного ответа. Утописты (и наши философы) говорят: «Измени общественное устройство (читай: сделай революцию, запрети экономическую эксплуатацию, повесь лозунги), и люди быстро станут добрыми, как ангелы». Пессимисты на Западе, во главе с Фрейдом, наоборот: «Человек — невоспитуемое животное…» Истина где-то между крайностями, но ее желательно определить точнее. Вот почему настоящая наука о человеке — с моделями. От нее зависят идеалы, к какому обществу стремиться.

Для науки об обществе важно еще одно предположение: насколько коллективы людей, сложившиеся группы отражают поведение индивидов, членов группы. Наша гипотеза предполагает, что группе присуща психология индивида: потребности, воспитуемость убеждения. Однако группа — это не средний человек в ней. Это новая система с внутренними отношениями, вожаками и подчиненными. Поэтому поведение группы требует расчета. В нем воплощены черты лидеров и рядовых членов в неодинаковой степени, в зависимости от структуры группы и обстановки ее деятельности.

Итак, человек с его биологией и воспитуемостью — основной, независимый элемент моделей общества. Но не единственный. Другим является уровень научно-технического и экономического развития. Он определяет средние материальные условия, то есть удовлетворение потребностей, а также образование, возможности воспитания — факторы, которые изменяют генетически заложенную программу человека и превращают его из первобытного в современного, соответствующего уровню цивилизации.

Конечно, мне могут возразить: а где идеология? Где социальный строй? При одинаковом уровне экономики люди разные в социалистических и капиталистических странах. Разное содержание воспитания. Да. Все правильно. Нужно признать и третий фактор: идеология.

По моим представлениям, идеология не просто следует за технологией и экономикой. Как я уже упоминал, она является самостоятельным продуктом творчества, наряду с техническими изобретениями. Конечно, не каждая идеология уживается с различными уровнями техники и экономики, но диапазон приспособляемости довольно широкий. В определении его как раз и состоит одна из задач моделирования общественных систем.

Модели требуют структур и цифр. Как выразить ими модель общества? В основе должна лежать идеология. Мы выражаем ее двумя главными координатами, основанными на двух инстинктах: собственности и власти. На оси абсцисс откладывается процент государственной (общественной) и частной собственности. На оси ординат — система власти: от единоличной диктатуры до полной демократии. Переходными точками отмечаются: ограниченная монархия, однопартийная диктатура и другие соотношения личной, групповой и классовой власти. Любой государственный строй можно выразить точкой в этих двух координатах.

Например, на оси ординат — нашу сталинскую систему, брежневскую, современную и будущую демократию, на оси абсцисс — процент обобществленной собственности на средства производства. У нас она что-нибудь около 90. Третьей необходимой координатой является уровень экономики. Он отражается в показателе внутреннего валового продукта на душу населения. Сочетанием всех трех координат можно определить структуру общества: распределение населения по социальным группам, их материальное и правовое положение, участие в труде. Более того, из трех координат можно вывести этику и отношение к труду, к религии, коллективизм или индивидуализм. Правда, для дальнейшей конкретизации общества нужны еще несколько независимых факторов, главный из них: положение на международной арене, а следовательно — вооружение как важный экономический показатель.

Модель общества, выраженная системой координат, детализируется в виде структурной схемы. В ней квадратами обозначены — «правительство», «социальные группы» — управляющие, рабочие, специалисты. Отдельно обозначены «фонды» собственности. Стрелки между квадратами отражают количество труда, получаемые материальные блага, а также интенсивность пропаганды, высказывания и поступки социальных групп в отношении правительства и друг друга, законы, ограничивающие свободы. Состояние каждой группы обозначается рядом показателей — богатство, образование, власть.

Для каждой группы создается «модель личности», в которой отражаются «входы» со стороны общества и «выходы» на него.

Внутренняя структура модели личности представляет потребности и убеждения: значимость чувств — жадности, страха, лидерства, притязания к обществу, которые имеет личность (группа) для удовлетворения своих потребностей. Сопоставление «входов» — того, что дает человеку общество с его притязаниями, — позволяет подсчитывать основной показатель — Уровень Душевного Комфорта (УДК). Именно он характеризует степень удовлетворенности гражданина, группы своим существованием. Если угодно, это счастье граждан. Этот же показатель, усредненный по всем социальным группам, с учетом крайних отклонений является основным критерием оптимальности общественного устройства. Он же служит для сравнения различных общественных систем, если их исследовать на моделях или пытаться моделировать реальные страны. УДК приблизительно соответствует показателю «качества жизни», который нашел распространение среди социологов в последнее время.

Модель общества можно сделать очень простой, ограничив варианты координат социального строя, число социальных групп, чувств и не вдаваясь в экономику. Можно постепенно расширять границы модели, стараясь приблизить к реальному типу общества. Такие работы я проделал. Должен, однако, сказать, что большое усложнение модели пока не оправданно, поскольку не существует достоверных психологических характеристик людей в их разнообразии. Без них модель — лишь гипотеза, по которой нельзя делать выводов. Поэтому сейчас главная цель моделирования: дать направление экспериментальным исследованиям человека.

Работа началась. Уже два дня ходил в Институт (вчера — субботник). Главная сестра Света и уборщица Варя расцеловали в вестибюле, на конференции стоя аплодировали. Небось — искренне.

И все покатилось, как и не было перерыва. Доклады на конференции. Девятнадцать операций на сегодня, из них четыре с АИКом, вчерашние операции, доклад общего дежурного: в Институте 460 больных, обсуждение вскрытия… Обход реанимации — увы! — те же осложнения и проблемы: «…в контакт вступает плохо, сердечная деятельность на поддержке слабыми дозами допамина, третий день искусственная вентиляция, без этого не тянет…» Статистика за январь — февраль посредственная, а с учетом умерших с прошлого года даже совсем плохая.

Но не заметил, чтобы кто-нибудь тревожился. На все находят оправдания или ссылаются на непредвиденные случайности. Как бы я хотел ошибиться в этом впечатлении!

Все еще идут годовые отчеты отделений. У Вити Хондоги в поликлинике приняли свыше 40 тысяч больных, большинство через рентген, ЭКГ, фонокардиографию, теперь еще ЭХО… Огромнейшая работа в тесноте. Одна жалоба была за прошлый год, и та не подтвердилась.

Отдел переливания крови — Криштоф. 7 тысяч литров крови, 26 тысяч доноров. Но, к сожалению, были проколы — слабый контроль за переливанием крови в отделениях. Один мой больной умер, когда дали замерзшую кровь. Отдел критиковали, но работу признали хорошей.

С Л. М. Пиевским смотрели реконструкцию поликлиники. Дело идет хорошо, спасибо ему. (Тоже старый друг — строитель. Он проталкивал все наши новостройки последние двадцать лет.)

От конференции жестоко заболела голова. Повысилось давление. В понедельник назначил операцию, не знаю, как буду переносить.

Физкультуру довел до тысячи движений, бегаю примерно полтора километра. На будущее смотрю с сомнением…

Все вернулось на круги своя… Приятное и неприятное. Прошла первая рабочая неделя после полуторамесячного перерыва. Перерыва, после которого предполагалась новая жизнь, со старостью и болезнями, другими радостями и заботами.

Но — снова отсрочка.

Вторую неделю бегаю и делаю тысячу движений. Бег еще пока тяжеловат, но видно, что восстановится. Стимулятор исправно учащает сердцебиение при сотрясениях тела, и одышки почти не испытываю.

Было два операционных дня: в понедельник вшил митральный клапан. И неприятности тоже вернулись. Протезирование клапана прошло хорошо и быстро, но обнаружилось кровотечение. Остановить его удалось с большим трудом и эмоциями.

На следующее утро кровотечение повторилось, пришлось делать реторакотомию. Больной все еще лежит на искусственном дыхании, не знаю, вытянем ли. Мужчина, пять человек детей, но, как сказала жена: «Так болен, что для семьи помощи никакой».

Снова с трепетом ожидаю телефонного звонка из клиники, проклинаю хирургию и собираюсь осенью кончить…

Было так много намерений, что уже сам не верю. Но не вечный же я?

В четверг после операции читал публичную лекцию в Доме офицеров. Публики около 800 человек, ажиотаж с билетами, как и раньше. Даже друзья были. Похвалили.

Снова провожу рутинную работу: конференции, обходы хозяйства, распекания, распоряжения.

Печатаю научные труды, что надумал за отпуск.

Календарная весна. Мороз 10 градусов. Вдоль бульвара, где бегаем с Чари, ветер, как в аэродинамической трубе, бьет насквозь. Одежда снова легкая. Все восстановил. Кровяное давление нормальное. Самочувствие хорошее.

И снова отодвинулись границы будущего.

«Живой о живом думает». Так и я. Снова живой. И мысли соответствующие.

В понедельник было очень кисло. Из ума не выходил умерший больной. Как представлю себе пятерых ребятишек у гроба, так к горлу подступает. Пусть тяжело болел, пусть обуза для семьи, может быть, все и так, но пятеро детей у гроба!..

На вскрытии нашли стрессовые язвы в кишечнике и желудке, все заполнено кровью. Никто не виноват: осложнение операции.

Может быть, прибила бы меня эта смерть, не восстановись здоровье. А так — озлила.

Еще один заход!

Во вторник открылся съезд партии. К сожалению, не удалось послушать Горбачева с самого начала — не было минутки, только вечером подключился.

Время сейчас интересное. Все читают газеты, и такие попадаются перлы, каких в жизни не видел. К примеру, 22 февраля в «Правде» была статья «Очищение».

Со съезда слышно несколько мотивов. Первый — обюрократилась и даже разложилась некоторая часть верхушки при попустительстве всех других, включая Центральный Комитет. Нужно восстановить ленинский стиль. Слова об этом стиле и раньше регулярно произносились, только никто не чувствовал, в чем он состоит. «Критика сверху донизу, невзирая на лица». Это я тоже слышу с самого детства, только снизу она, критика, не поднималась выше районного звена, да и то — хозяйственников или, иногда, советских бюрократов.

А теперь М. С. Горбачев поснимал иных зубров и даже в прессе многих оскандалил. Все очень, очень здорово. Появилась надежда на истинное очищение нашего общества.

Однако скепсиса тоже достаточно. Многое уже слыхали и видали.

Второй мотив — заставить лодырей работать, не хотят — не платить, а сильные и честные пусть зарабатывают сколько могут. При том — дать им товары. «Дуже приемно», — как говорят украинцы. Только как это воплотить? Привыкли нянчиться с бездельниками, больше всего боимся: выгонишь, а вдруг с голода помрет? Поэтому сначала его надо трудоустроить, а потом выгонять. Нонсенс!

Еще одно. Горбачеву принадлежат слова: «борьба за социальную справедливость». Звучит, конечно, странновато, если учесть, что почти семьдесят лет назад ради этого буржуев ликвидировали. Но правда превыше этого. Даже горькая.

Во вторник тоже было событие, чисто местное, для нашего курятника, но значительное. Пришла ко мне одна сотрудница, я ее даже в дневнике не назову, и сообщила, будто наш врач, тоже пока не назову, выманил у больной деньги. Она одумалась и деньги вытребовала обратно.

Всякое мы уже видели, но такое! Больная еще находится в отделении и, возможно, расскажет мне сама… Только очень боится, чтобы «не прибил». Этот врач уже известен своим поведением. Я молодчика сгоряча тут же вызвал и, не называя проступка, потребовал написать заявление. Он отказался.

Удалось все-таки выгнать. Больная рассказала мне историю, я записал на магнитофон. Пригрозил прокрутить на конференции. Только тогда сдался, принес заявление.

На другой день объявил:

— Чтобы не было кривотолков, товарищ уволился сам.

Разумеется, это его желание возникло не без моего воздействия.

В пятницу был отчет за два месяца, поскольку в январе меня не было…

Снова мы потеряли все, что накопили.

Конечно, можно отойти в сторону. Мне 72, у меня блок и стимулятор, я «сдал» Институт в конце декабря с рекордными показателями. Но разве отойдешь от самого себя? Когда могу оперировать по пять часов самые сложные операции.

Поэтому была разгромная конференция.

В понедельник было объявлено голосование. Аня раздала бюллетени, поставила в приемной ящик для научных сотрудников и для врачей. За два дня должны проголосовать.

И было две операции. Сначала сложный межпредсердный дефект, а потом тетрада Фалло. Оказалась осложненной, были еще два межпредсердных дефекта. Последний раз оперировал тетраду года полтора назад. Очень волновался. Сделал будто как нужно, из операционной вывезли в порядке, но в реанимации сразу началась сердечная слабость, и всю неделю не можем отключить девочку от искусственного дыхания и сердечных средств. Очень боюсь, вдруг что не так сделал? Никогда хирург не может быть уверен. Вот и получается: настращал других, а сам не потянул. Нужно обязательно доказать, что можно оперировать без воздуха.

Трудно, очень трудно держать экзамен старику.

Во вторник не оперировал. Весь день прошел за хозяйством.

В четверг после операции вытряс бюллетени из ящиков. Признаюсь, с трепетом разбирал листочки. Чего я ждал? Был готов, что получу до 20 процентов отрицательных оценок. Два с лишним года прошло с последнего голосования, и, наверное, никого не обошел я своей, скажем осторожно, директорской строгостью. Бывало и чересчур, и несправедливо, и под горячую руку — всякое бывало.

И вот — радость! Из 128 оценок личных и деловых качеств я получил только четыре минуса. Чуть больше трех процентов. Это четвертый опрос с 76-го года, и так мало еще никогда не было. Растрогался чуть не до слез (старики сентиментальны…).

Вечером подсчитал и всех других. Картина пестрая — от 32 до 1 процента отрицательных оценок. Есть такие завы, что много от меня выговоров получили, а имеют всего три процента минусов.

Вчера на пятничной предпраздничной конференции сказал вполне искренне хорошие слова женщинам. Оказывается, их у нас 850 — чуть не 90 процентов. Нужно, обязательно нужно что-то сделать для них в социальном плане.

Потом поблагодарил за хорошее голосование, сказал, что тронут очень.

Демократия вчера еще раз сработала. В добавление к двум медалям, которые мы уже распределили, дали нам разверстку еще на одного заслуженного врача и на грамоту Верховного Совета УССР за работу в 11-й пятилетке. От имени профкома и партбюро выдвинули на коллектив партийного секретаря и главного врача. Уже готовы были голосовать, как кто-то из задних рядов возьми и крикни:

— Чего голосовать, когда все уже решили…

Пришлось вступиться и сказать, что не то теперь время.

— Давайте добавляйте, и проголосуем. Выберем счетчиков, как, я помню, в далекие прошлые годы, и сосчитаем.

И вот добавили в список еще четырех человек, вышли считать, подняли руки и оказалось: главного врача поддержали, а секретаря забаллотировали. Выбрали Васю Урсуленко.

Все разошлись с удовлетворением.

Сегодня месячный и квартальный отчеты.

Директорская деятельность достаточно эффективна. За март удалось снизить смертность.

Надежды, силы… Сколько раз уже бывало? Вспоминается 75-й, 80-й, прошлый год, три первых месяца. Тоже снижалась смертность, тоже казалось — бога за бороду схватил! А потом снова спад: то инфекция, то воздух.

Думаю, что болезнь глубже. Расхлябанность, безответственность… и ума мало.

Геннадий был на всесоюзном совещании. Привез цифры: во всех центрах Союза застой с сердечной хирургией.

Мы по крайней мере по количеству операций все время растем и впереди всех.

Отвратительная погода, мрачное настроение. Первая неделя была очень теплая, и начали распускаться почки на каштанах. А сегодня идет мокрый снег, облепил листочки, такие жалкие.

В понедельник две операции. Одна очень сложная: митральный протез и пластика гигантского левого предсердия. Пожилая слабая женщина. Прошла с трудом.

Во вторник с большим опозданием самолета улетел в Москву на сессию Академии медицинских наук. Заседание в среду, доклад министра о перестройке «в свете решений». Науку повернуть к производству, то бишь к больным. Приветствую и давно уже повернул.

Только ничего наши ученые не перестроят. Отсидятся в обороне, поскольку организационных реформ не видно. Если без конкуренции производство идет тихо, то наука вообще не может двигаться. Дело не изменится от того, что теперь планы стали называть программами. Нужна работа по контрактам, свободная циркуляция способных людей по стране, не ограниченная прописками и квартирами. Дать права директорам или, еще лучше, коллективам распоряжаться деньгами и штатами. Да и самих директоров назначать не по удобству для властей, а выбирать по научному потенциалу и организационным способностям. Впрочем, не буду распространяться, все уже говорилось множество раз.

В четверг в 8 утра был у Бураковского на обходе и конференции. Володя все такой же толстый, вальяжный, институтом правит хорошо. Только коньяк из холодильника исчез.

— Я его теперь в другом месте держу…

Понравился мне обход. Реанимация у них мала, и тем не менее делают до семи АИКов в день. За прошлый год они почти нас догнали: 930 операций против наших 1002, а нынче могут и перегнать, если так будут дальше идти. Больные сложнее, чем у нас. Поэтому из института ушел «с комплексом»…

Снова началась дачная жизнь. В воскресенье к вечеру переехали, сегодня первый день, чтобы оглядеться. Все дни — не до природы. Делал сложные операции. Был месячный отчет, хорошие результаты.

А за стенами бушуют страсти: на Чернобыльской атомной электростанции — авария, горит реактор. Радиация в Киеве возросла в несколько раз, и нет уверенности, что это уже предел. Такая страшная вещь — эта радиация. Чудный день, тишина, солнце, цветы, птицы, а в воздухе, в воде, на зеленых овощах — частицы йода, цезия, стронция. Кое-кто из знакомых уехал на праздники, подальше от греха.

Информация, как всегда, скудна и противоречива. Тяжело пострадавших, видимо, немного, но для эвакуированных тысяч людей — большое бедствие. И страх на всю жизнь.

Две недели не писал дневник. Дела. В праздники и выходные редактировал «Раздумья о здоровье». Издательство «Физкультура и спорт» обещает тираж полмиллиона.

Киев живет под радиацией и слухами о чернобыльской аварии. Об этом только и говорят; сколько миллирентген в воздухе, в квартире, на траве, на земле? «Закрыли?» — «Нет?» Говорят, взрыв? Эвакуация Киева?

Нельзя сказать, что настоящая паника, вульгарных беглецов мало, но, кто мог, детей вывезли. Около вокзала и касс Аэрофлота толпы стояли.

Виновата безобразная информация. Сначала вообще молчали, потом стали говорить, но не всегда что следует.

Народ ропщет. Чего смотрело начальство? Почему не отменили первомайскую демонстрацию?

Я все сосчитал, какие дозы можно получить за день, за месяц, за год. Получилось, что если три часа в день сидеть на улице, а остальное время дома, то суммарная доза достигнет пяти рентген в год. Это то, что разрешается рентгенологу на работе, и меньше, чем получает больной при просвечивании желудка. Но ни один из них еще не умер от лучевой болезни и калек не народил. К тому же в литературе не сообщалось об учащении уродств и онкологических болезней после Хиросимы.

Примерно так я каждый день убеждаю на конференции своих сотрудников, дома — свою жену и всех вообще, с кем приходится говорить. К сожалению, такого простого и понятного расчета по телевизору не представили. Поэтому миллирентгены кажутся ужасными, думают, что нужно сейчас же бежать или лечиться.

Моя Лида тоже дрожит, окна заклеила, чистоту блюдет, совсем замучила строгостями. Жаждет переехать в Киев, там радиация вдвое меньше, от Чернобыля дальше на 50 километров.

— Можешь переезжать одна, мы с Чари останемся.

И то сказать: мне здесь хорошо, радиация ничтожная, да каким я покажусь перед своим народом? «Сбежал, испугался», — этого я перенести не могу.

В Институте история с аварией не прошла гладко. Первого мая моему заместителю позвонили из министерства и попросили выделить двух врачей, чтобы обследовать эвакуированных в Бородинке (это 15 километров от нашей дачи). Он начал искать по телефонам и напал на Б. и К. — хирургов 6-го и 5-го этажей. Сказали, что явятся. Утром 2-го Геннадий был в Институте, ему звонят и стыдят, что прислал негодные кадры. Один заболел, показал температуру, а второй вообще отказался ехать. Будто сказал:

— Права не имеете посылать. Вывезите людей в больницу, в Киев, тогда буду обследовать.

После праздника оба сообщили, что имеют больничные листки. Никто им не поверил. На работе появились только в середине этой недели.

Вчера утром их обсуждали на трудовом коллективе. Оба клялись, что болели, а К. заявил, что он свои слова и сейчас готов повторить. Это уже всех разозлило. Я молчал и даже не думал наказывать, но у нас все такие принципиальные.

— Уволить!

— Предупредить!

Проголосовали: 140 — за увольнение, против — 0, воздержались — 13. К. приходил, вел себя нахально, но я сдержался.

Вот какой у нас народ. Самолюбие задели, опозорили наш славный коллектив. Постановили попутно отчислить чернобыльцам дневной заработок. И это без рекомендаций райкома. Приятно было.

Дневник прост. Ничего особенного не случилось. Операций — половина. Результаты мая плохие, больные были преимущественно тяжелые, приезжали те, которым не до радиации.

Врач-дезертир, осужденный коллективом, на следующий же день пришел на конференцию с раскаянием, просил направить в самую «зону». Простили. Бумагу написали в министерство, чтобы послали в Чернобыль. Однако пока не берут, небось не верят. Надбавку к зарплате, которую получают за тяжелую работу наши хирурги, я ему срезал. Пусть хоть чем-нибудь пострадает. Похоже, что он искренне переживает. Сдуру завелся парень. А второй — Б. — ходит на работу как ни в чем не бывало. Бессовестный… По закону уволить его нельзя. Трудовой коллектив, оказывается, такого права не имеет.

Киев живет как прифронтовой город. Школьников вывезли в лагеря, в южные области очень организованно. Наши добровольцы сопровождали три поезда. С маленькими — хуже. Отправлять без матерей не решаются, семейных санаториев мало. А самое главное — работать в городе кому-то нужно. Представьте, если все матери уедут со своими детишками? По сути, и опасности нет. Дозы малы, один страх. Теперь запретили измерять радиацию и дозиметры заперли. Чтобы слухи не распространялись… Хорошо или плохо? Старая проблема, каков оптимальный уровень информации для народа? Бесконтрольная — паника, слишком мала — недовольство и просчеты в управлении.

К вопросу об обратных связях. В «Известиях» за 28 или 29 мая напечатана статья «Вокруг прилавка» — о коррупции в торговле Москвы. Такие размеры, что читать страшно. Прямо сказано, не отдельные лица, а чуть не все. От продавцов — до торготдела столицы, а подарки (и взятки) шли даже в райкомы. Небось и выше, да газета скрыла. Тянулось много лет. Мафия!

А почему? Мало обратных связей. Похоже, что теперь партия их ищет.

Это же очевидная истина: нет управления без обратных связей. Во всех современных конституциях они заложены, и даже многократно. В США — сенат, администрация, суд, кроме того, свобода печати и оппозиционная партия. А у нас — только одна: анонимки на начальников.

Черт знает, что делается в клинике. Необъяснимые смерти у Ситара, Урсуленко. У меня результаты мая очень плохие. Народ вчера высказывался за то, чтобы попросить из Москвы от Бураковского помощь: пусть бригада от него пооперирует неделю. Я всей душой за это, но сомневаюсь, что будет толк, а кроме того, москвичи боятся радиации.

Все это так скверно, что жизнь немила.

Но и без смешного не обходится. Вчера опять работала демократия: выбирали на Доску почета ко Дню медика. Непростая процедура оказалась. Раньше, бывало, треугольник список составит, на собрании объявят: «Нет возражений!» — «Нет!»

Теперь засело партбюро с месткомом, все обсудили, а как пришли на собрание, так минут сорок спорили, с большим криком, будто на Новгородском вече. Саша Ваднев просил его исключить: «Стыдно мне, когда столько раз в году приходится сообщать родным о смертях». Проголосовали и просьбу удовлетворили. Потом Паничкин взорвался, почему его сотрудников не выдвинули, кричал, что процедура выдвижения неверная, требовал снять и его.

Я советовал собранию уважать просьбу, опять голосовали. С трудом, но оставили. Решили на следующий год усовершенствовать процедуру выдвижения. С собрания все вышли веселые.

Нравится демократия!

Жара: ночью — 20, днем — 30–33 градуса. В операционной благодаря кондиционеру — 23. Всего хуже — в электричке после работы.

В понедельник приносил дозиметр: радиация на даче снизилась втрое. По этому поводу уменьшены строгости для Чари и меня…

Сделал всего одну операцию — нормально. В поликлинике работа понемногу оживляется. Радиационный шок проходит.

Коррупция не щадит социализма. Доказательства: читай газеты. В них теперь полно материалов. Обратная связь.

В пятницу отмечали День медика. На конференции Шкарлат показал кубок и грамоты за спорт. Мне удивительно, что ребята так стараются. Даже Наташа Воробьева, не столь уж юная (но красивая) отмечена за волейбол.

После работы у нас был доклад и концерт. Второй уже дебют собственной самодеятельности. И очень, очень удачный! Особенно пантомима «Операция с АИКом». Все смеялись, хлопали и гадали, кого изображают артисты.

Вот у нас какие достижения — не только операции и ремонты.

День закончил на городском заседании, там было скучно.

Думаю о моделях общества неотступно, хотя и непонятно зачем?

Спокойная неделя. Но невесело. Впереди тяжелые больные. Первая — девочка четырех лет. В Институте полгода назад ушили первичный межпредсердный дефект (не я). Возник блок, с трудом вывели из тяжелого состояния, выписали. Теперь поступила снова с жуткой декомпенсацией. Думали, сразу погибнет, но удалось удержать жизнь. Больше месяца видел в реанимации жалкое, нервное создание. Постепенно дело улучшалось, стала улыбаться, играть с игрушками. Перевели в палату, чтобы мать ухаживала.

Выписать нельзя. Живет только при строгом режиме и лекарствах. Нужно вшивать клапан. Сердце огромное, приращено к грудине. Жестокая правда: и девочку жалко, и выхода, кроме смерти, нет. Хотелось бы, без хирурга или хотя бы без меня.

Вчера пришла Валя Гармаш, палатный врач, и плачет навзрыд:

— Прооперируйте Наташу. Не могу больше смотреть на мучения девочки и матери. Стыдно за Институт, за всех нас, врачей. Поговорите с матерью. Пусть будет какой-нибудь конец! У нее есть еще дочка.

Знал, что этим кончится.

Вошла мать, еще молодая и даже миловидная. И тоже слезы, упрашивания:

— Сделайте операцию! Я никому больше не доверяю!

— Но поймите: умрет. На сто процентов! Почти на сто. И мне скоро семьдесят три! Не могу я переносить таких смертей!

— Ну прошу вас, ведь вы же делаете сложные операции, все знают… Девочка пришла в Институт разве в таком состоянии? А что получилось?..

Она недоговорила: «навредили», поделикатничала. Мучительно стыдно за нашу работу.

— Деться некуда. Ладно, прооперирую. Но никакой надежды не питайте.

А может быть, это меня и держит?

Издательство «Дніпро» прислало договор на издание «Книги» по-английски. И опять тщеславие: «Подарю своим знакомым американским хирургам». Один из них — профессор Бэренд. На днях прислал письмо мне и Мише, что их семья готова принять наших детей, пока радиация кончится. Хороший человек.

— А что, Миша, мы с тобой, пожалуй, не послали бы таких писем?

Согласился. Потом я подумал, не такие уж мы плохие (внутри), чтобы не пригласить. Обстановка виновата. Отучили. Задавили чувства.

Этот Бэренд был у нас в клинике в 1975 году, тогда еще молодым ассистентом. Показал нам одну операцию, пользуемся до сих пор. В 1977 году наша группа хирургов ездила по обмену в США, навещали и Мичиганский университет, были в гостях у Бэренда.

По поводу задавленных чувств. Чтобы обнаружить причины, достаточно читать газеты, особенно «Литературную», «Известия». Все написано о коррупции, о лжи, карьеризме, лицемерии, разложившихся начальниках и множестве других «негативных явлений». Только не называется, откуда они взялись. Догадывайтесь сами. Особенно разошлись писатели: подавай им правду, и все тут! Не могут больше жить в порядке! Только забыли, как изгоняли Пастернака и Солженицына из Союза писателей. А в Москве киношники, говорят, забаллотировали все бывшее руководство.

Только было уже это, «оттепели», в прошлом. Другой ветерок подует, и опять пойдут гулять по романам секретари обкомов, восстанавливающие справедливость. Ничего не поделаешь: пить-есть надо. Вот писатели и наступают на горло собственной песне.

На этой неделе прошла сессия Верховного Совета СССР. Поглядел в телевизор, как депутаты сидят с сосредоточенными лицами, голосуют единогласно. Вспомнил, как сам семнадцать лет так же голосовал. Сожаления о такой демократии не почувствовал.

Но доклады Горбачева на Пленуме и Рыжкова на сессии понравились. Со всем согласен. Только ох как трудно будет провернуть все, что они задумали. В электричке прорабатываю статистический справочник «Мы и планета». Сравниваю прежние пятилетки. Очень хорошо помню, как опубликовали планы на вторую пятилетку в 1933 году, обещали поднять благосостояние в 2,5 раза, а граждане получили шиш. Но планы по группе «А» были перевыполнены.

Пытался понять, в чем причина снижения темпов?

Если совсем коротко: стали много проедать и хуже работать. Рабочие, бежавшие от колхозов на стройки и заводы, довольствовались малым. Супчик, пшенная каша с запахом постного масла, кипяток почти «вприглядку», хлеба — рабочая карточка, 800 граммов. Одежда — в год максимум по паре штанов, обуви, белья, рубашек. Табуретки, стол, топчан или даже нары, матрац, набитый соломой. Все вместе потянет рублей на тридцать в месяц. Так жили девять из десяти. Десятый — немного получше, рублей на 60–80. В общем, рабочая сила стоила дешево, проедали мало. К этому страх, «черный ворон» — не болтай лишнего. За 20 минут опоздания — 6 месяцев принудительных работ. И вообще были закреплены за заводом, как крепостные.

Был и пряник, материальный стимул: талон на штаны или отдельная конурка в бараке.

Теперь страха нет, а материальный стимул не очень действует. Среднюю зарплату выведут, но очень много заработать нельзя — «потолок». Однако на телевизор и костюм можно скопить. А вот чтобы на машину или садовый домик — требуется уже героическая экономность. Да и где это достанешь? Кроме того, была идейность. По крайней мере у молодых рабочих и интеллигентов. Верили в большую цель: социализм построить. Вот он, уже близко, на глазах растут домны и электростанции, только подналечь. К тому же на пороге война с фашизмом, нужно защищаться. Было примерное равенство: все работали много, и начальники жили скромно, не дразнили трудящихся. Авторитет Сталина был непререкаем. Он даже Фейхтвангера обдурил (на днях читал его «Москву 37-го»). Поверил, шляпа, во вредительство и шпионство бывших соратников Ленина.

Я, во всяком случае, никогда не верил.

Теперь с идейностью стало трудновато. Особенно у молодежи. Социализм, сказывают, построили, а если и коммунизм будет таким же, то светлое будущее не вдохновляет. А тут еще Рейган со своей СОИ… Вот и живут сегодняшним днем. Выпить, потрепаться, переспать, добыть дефицит, поглядеть телевизор.

Еще кризис с авторитетами. К должности они не приросли, надежда только на честных, увлеченных. А много ли таких? Очень вредит неравенство «вверху» и «внизу». Начальники и те, что около них, слишком выделяются стилем жизни. Столь же раздражают спекулянты, дельцы, взяточники из продавцов и хапуги из рабочего класса. Катастрофически упала мораль труда и отношений. Диалектика, материализм и классовая борьба сыграли с нами злую шутку. «Добро и зло» — всего лишь «продукт» и может меняться чуть не раз в месяц…

Сорок пять лет назад в этот самый час Молотов объявил по радио о начале войны. Сегодня хмуро, капает мелкий дождь. А тогда светило солнце, в Череповце был первый летний день после холодной весны.

Что делать, когда тоска в 72 года? Когда ты один на даче и тишина кругом непробиваемая? Когда в тебя заложена потребность: делать, делать, делать! Хотя точно известно: делать ни к чему. Будущее коротко и ничего хорошего не сулит.

Амосов, пойми, неприлично скулить старику. Он должен все хранить внутри и не показывать вида. Выражение чувств — привилегия молодых. Тоскующий старик вызывает брезгливость.

Хирургическая неделя. Все четыре дня оперировал, сделал семь операций. Завелся, как шесть лет назад, когда начинал писать «Книгу».

Ничего нет лучше операций, когда больные не умирают. Все — побоку: и отпуск, и писания, и науки. Только оперировал бы и оперировал, все больше и все сложнее.

Вчера был отчет. За месяц показатели хорошие. По сравнению с прошлым годом лишь немного уступаем. Смертность, к сожалению, выше. Сказался подбор тяжелых больных.

Легкие не едут из-за радиации.

Но какое наслаждение оперировать и оперировать — и без смертей! Про отпуск и не вспоминал.

Впереди трудная неделя. Больные подобрались только тяжелые.

Да, еще: мой стимулятор Саша проверил — контакт хороший, не изменился. Были мысли, когда отключили на несколько минут, вдруг не пойдет сердце? Нет, страха не было.

Наконец напечатали сообщение от Политбюро о Чернобыле. Как я и подозревал, причина аварии — халатная работа эксплуатационников. В журнале «В мире науки» (это переводы с английского) показаны новые конструкции безопасных реакторов. Дорогие, но придется и нашим думать, поскольку необходимо создать достойную атома «защиту от дураков». Разговоры о радиации постепенно стихают. Особенно после того, как американец — ученый Гейл приехал в Киев с двумя детьми и их показали по телевизору. (Вот сколь мало доверие к нашей информации.)

Несколько вечеров смотрели и слушали Михаила Сергеевича на Дальнем Востоке. Очень понравилось. Так что даже вчера на конференции комментировал. Если предельно кратко, то всего два слова: «совесть» и «гласность».

Лето уже пошло на ущерб. Вечером по лесу, когда успеваю, хожу с Чари. Но и там мысли все те же: больные, Институт. В городе бы даже удобнее было…

Дозвонился в Институт. Все прилично. Ничего не мог делать, пока не подошел срок звонка.

Лежит в реанимации девочка 6 лет с митральным протезом, оперированная в среду. Была очень тяжела. Только в пятницу под большим моим нажимом удалили трубку. Беспокоился, что ночью придется снова интубировать. Света Петрова сказала: «Пока держимся».

На таком градусе сейчас живу. Называется: «страсть».

Жара доходит до 33. Под вечер приду, обольюсь холодной водой, и опять ничего. Банная кабинка очень пригодилась.

Сердце не чувствую совсем. Но Бредикиса вспоминаю каждый день. Может, и меня также кто-нибудь вспоминает…

Телеграмма из Архангельска: умер Георгий Андреевич Орлов — последний друг из моего поколения. Он был молодым ассистентом по хирургии, когда я учился на третьем курсе в 1936 году. Перед войной занял кафедру. Личных отношений с ним тогда не было. Знал, что во время бомбежки Архангельска в 41-м убили его жену. Осталось двое детей.

Подружился с ним уже много позднее — в шестидесятых, на конгрессах. Потом виделись, когда приезжал в Архангельск на юбилей и встречи однокурсников.

Чтобы сказать коротко: добрый и умный был человек. Белые архангельские ночи, что проговорил с ним, навсегда останутся в памяти. (Смешно — «навсегда». Будто это надолго.)

Из сферы его романтики: каждое лето ездил в тундру к оленеводам и рыбакам. Говорил: «Хочу написать книгу об оленях…» Уже не напишет…

Жизнь переполнена эмоциями. И такие скучные дневники! Нет таланта. Пишу для информации. Кому? Зачем? Неизвестно. Кажется, уже выработана вся личная программа, исчезло будущее, а живу в страстях, как в молодости.

Страсти — отрицательные.

Умерла та девочка, Наташа. Никаких ошибок не сделал, кроме одной, главной: не дал ребенку дожить свой короткий срок, что отпускала болезнь. Пусть в больнице, в безнадежности, но пусть бы жила. Маленькие дети, как животные: они не знают о конце, привыкают к страданиям и ухитряются получать еще частицы удовольствия, если окружены любовью. Даже умирающий в реанимации ребенок зажимает в кулаке игрушку… Смотреть на это невыносимо.

Наташу оперировали во вторник. Операция длилась восемь часов. Очень прочные спайки. Вшили клапан. Перфузия 90 минут. Кровопотеря маленькая. Казалось, победили… Но сердце не пошло. Полтора часа я стоял над девочкой, массировал сердце.

Мать не встречала меня. Спасибо ей и за это.

Домой приехал в половине десятого.

Еще было протезирование клапанов у трех больных. Душа неспокойна. Сейчас буду звонить в клинику.

Позвонил — и отлегло. Чаю попили с Лидой. Поговорили о статье Айтматова в «Литературной газете». Попутно о других писателях: Астафьеве, Распутине, Быкове, Белове, Адамовиче. Все — провинциалы. В столицах только Бондарев да Гранин. Вот так-то.

Почему мы этих перечисленных любим? За гражданственность (слово немножко затаскалось…). При таланте, конечно. Астафьева я открыл для себя недавно, на «Печальном детективе». Просто очаровал меня.

В чем могу упрекнуть всю «обойму»? Взывания к прошлому и воскрешению мумий. Помочь это уже не может. Нужно искать новые основы для отношения людей, научные основы.

(Ты бы им небось модели презентовал. А они, писатели, модели точно не примут. Они надеются на добродетели от воспитания на прежних идеалах. Притом хотят сохранить Бога, нацию и коммунизм или делают вид, что хотят.) Это немыслимо. Бога не реанимировать. Без Бога — нет вечных ценностей. Упорство в национальном и идеологическом создает тупиковую ситуацию. Всюду слышны призывы к разуму «в новых условиях», но ни одна социальная группа не хочет поступиться ни карманом, ни престижем, ни эфемерными идеями.

Ладно, слезай со своего коня, Амосов. Писатели эти все равно замечательные, и слава Богу, что они есть.

За прошлую неделю были еще события.

Вернулись из неполного отпуска главный врач — Мирослав и заместитель по АХЧ Володя Ф. Оба просрочили против условленного срока по неделе, у обоих — сплошные прорехи, которые выявились без них. Хозяйство запущено до крайности. Внутри Института все блестит, потому что прошлый год сами отремонтировали и теперь берегут. Но вне стен — боже спаси! Карнизы облупились, крыши текут, воды в патанатомии и в конторе нет, стройка гаража остановилась, у заведующего автохозяйством вскрылись плутни.

Нет больше моих директорских сил терпеть!

Решил поменять «кабинет».

С прошлого года имел на примете В. X., из отделения Зиньковского. Были с ним сложности в отношениях: пять лет назад уморил мою больную.

Его я и попросил замещать Мирослава в отпуске, чтобы проверить.

В среду вызвал хозяйственников и предложил:

— Завтра же чтобы лежали на столе заявления об уходе «по собственному желанию». А ты, Мирек, полечись, отгуляй прошлогодний отпуск.

С такими делами вчера вышел на конференцию.

— Катастрофа с хозяйством. Все это знаете. Мои возможности воздействовать исчерпаны. Нужно менять людей. Кабинет подает в отставку. Мирек слишком добрый и хороший, но его здоровье подорвано. Пусть полечится. Володя Ф. — тоже хороший, но сел не в свои сани.

Вроде бы поняли, хотя молчали настороженно. Не любят репрессий!

— Вы очень добренькие все. Вспомните, чем кончилась ваша доброта!

Напомнил Ш., А., Б. и еще нескольких, которых защищали, пока дело не дошло до милиции и позора.

Однако в принципе мне нравится, что коллектив имеет доброе сердце.

История шестилетней давности с Эдиком, которого я хотел уволить за ошибки, а товарищи отстояли голосованием. Год он пробыл в поликлинике, а теперь уже стал старшим научным сотрудником. И работает хорошо. Во вторник ассистировал мне на той несчастной операции.

Вроде бы дело мое — правое, а от конференции остался неприятный осадок.

Давно не писал дневник. Голова была занята. Настроение плохое.

14 сентября переехали в городскую квартиру, жили в холоде, но вчера уже затопили.

Летали с Лидой в Ташкент, на тридцатый Всесоюзный съезд хирургов. Пожили три дня в «резиденции» для начальников. Обставились, как миллионеры — народные слуги.

Ташкент — отличный город, население — к двум миллионам, а места для застройки еще полно. Землетрясение им сильно помогло — халупы разрушило, а новые дома стыдно было плохо строить. Трущобы еще показывают туристам для контраста. Рассказывают даже, что старики не хотят их покидать.

Приятно было пообщаться с хирургами.

Доклада не делал, но председательствовал на сердечной секции. Немножко повеселил народ заключением.

Сейчас сидим и ждем звонка о самолете в Вильнюс. Летим, и снова с женой, на конференцию по сердечной хирургии. Сплошные развлечения.

Нужно все-таки записать про жизнь… Так уж привык. Целый день собирался печатать свои социальные измышления, ходил, вздыхал — и не смог.

Вчера прилетели из Вильнюса, с конференции. Сразу, с аэродрома, заехал в Институт. Ничего хорошего не нашел. Писать не буду. Из-за этого и пребываю в тоске… Ладно, подожду с решением до конца года.

О Вильнюсе. Шесть лет назад, когда начинал «Книгу», также ездил туда. Только теперь более людно. Собралось человек пятьсот, заседали в роскошном Дворце культуры МВД. (Думалось: «Стоите ли вы того, друзья-милиционеры?»)

Отчет был: состояние сердечной хирургии по Союзу. Мы, бесспорно, занимаем первое место по числу операций — около 4 тысяч за год, а за нами — Новосибирск — всего 2 тысячи. Правда, по операциям с АИКом разница меньше. У нас — 1002, а у Бураковского — 920. Но они мало делают закрытых операций. К сожалению, это наша единственная заслуга. По перечню операций и смертности мы не выходим из средних цифр. И это плохо, серость.

Наши научные доклады были средние. Разве что Юра Паничкин поддержал марку своими расширениями легочной артерии. Немец из ФРГ, Берет, прочитал лекцию — 130 пересадок сердца. Да, да, 130! Смертность такая же, как у нас при клапанах. Я бы сейчас подал в отставку, если б увидел кандидата на кресло.

В ЧССР тоже сделали уже 14 трансплантаций, умерло 3. И в Польше и в Болгарии… Со всех сторон поджимают. И выхода не вижу. Главное, нет донорской службы. Во всем мире берут живые, бьющиеся сердца, после того как специальными исследованиями установят смерть мозга от травмы или кровоизлияния. Родственники разрешают. Потому что создано общественное мнение. В Америке многие имеют в водительских правах особые карточки-заявления, что «разрешают взять свои органы в случае смертельной травмы». Реципиенты ожидают сердце в больнице или даже дома, и как появится покойник с живым сердцем, вылетает бригада забрать органы, а другая уже начинает оперировать реципиента. Эта практика теперь во всем мире. За 1985 год сделано 900 пересадок, вдвое против 1984-го…

Вот какие дела на нашем фронте. Плохие дела, хуже некуда. Число сердечных операций по стране в 85-м году возросло всего на 3–4 процента.

Теперь про веселое. Один академик защищал гипотермию против искусственного кровообращения, а я ее опровергал — вроде бы остроумно. Всем понравилось.

«Быть бы Якову собакою, выл бы Яков с утра до ночи…» (М. Горький). Чем старше, тем безысходнее тоска. Нет будущего! Когда сегодняшний день идет туда-сюда, еще живется, а как плохо — так край. А плохо по крайней мере половину времени.

Куда пойдешь? Кому скажешь?

Снова умерла больная, которая не должна была умереть.

Третий месяц идет плохая полоса. Моя смертность уже поднялась с 12 до 18 процентов. Это совершенно убивает.

Сегодня отчитывались за девять месяцев. Отставание, наверное, не ликвидировать. Но надо биться до конца.

Во время конференции Аня подала записку: «В три часа ночи умер Григорий Гаврилович Горовенко». Ушел еще один бывший соратник, если не друг, то хороший приятель и уважаемый человек. Сорок лет он проработал в туберкулезном институте: как пришел с фронта, так и тянул до самой смерти. Задыхался, а все ходил в отделение. Еще в этом году оперировал. Несколько раз уже был на грани, лежал у нас в реанимации, но силу воли не терял.

Когда я приехал из Брянска в 52-м году, он пошел ко мне в ординаторы, уже будучи кандидатом, чтобы научиться резекциям легких. Научился хорошо. Через два года стал заведовать отделением. Лет десять был заместителем директора. Всякое бывало по части отношений. Но уважение осталось. Завтра надо сходить, проститься.

Да, в четверг была публичная лекция, рассказал о том, что надумал по модели общества. Народ любит мои лекции, как и 15 лет назад.

В понедельник был в Москве: туда — обратно. Совещались в АМН по письму того академика. Он написал Лигачеву. Возмутительное письмо! Ни много ни мало как обвиняет советских кардиохирургов, что пошли на поводу американских капиталистов, производящих аппаратуру для ИК. Нужно-де поискать конкретных виновников этого злостного дела: замалчивания отечественного метода гипотермии и расходования государственной валюты. В 37-м по такому доносу объявляли «врагами народа». На совещании он свое получил: назвали «Лысенком» и демагогом. Я начал. Другие поддержали. Выбрали комиссию для составления ответа Лигачеву. Постановили: включить заявление о вопиющем пренебрежении к изготовлению аппаратуры. В ближайшие годы даже не ожидаются АИКи, оксигенаторы.

Как раз к этому: в «Литературной газете» в начале месяца были обвинения Минздраву, да и хирургам, что сердце не пересаживаем. Что-де есть все для этого, дело только за инструкцией по взятию живого сердца при «мозговой смерти».

Встреча в Рейкьявике закончилась неудачей. Все жалеют, хотя особых надежд не возлагалось. Позиция М. С. Горбачева безупречна.

В дневниках я мало пишу о политике не потому, что не задевает (даже очень!). Но критика некомпетентна, а поддакивание — не нужно.

Сломалась машинка. Пришлось снова перейти на старую, заслуженную «Континенталь». На ней, сердечной, настучал все свои труды, как научился печатать в 47-м. Порой задумаешься: окружает масса старых вещей: машинке свыше сорока, зеркальце — всю войну прошло, как и перочинный ножик. Есть книги, полученные из мединститута при окончании. А уж двадцатилетних предметов — полным-полно.

Лента старая, буквы не совпадают с прежней, печатать трудно. Поэтому — только самое главное.

Занимаюсь историей. Такие, например, перлы. Будто бы писал Аристотель о тиранах. (Из Б. Рассела — «История западной философии».)

Чтобы удержать власть, нужно следующее: 1. Не позволять возвышаться достойным. Даже казнить. 2. Запретить совместные обеды (!), а также диспуты, образование, даже литературу. 3. Держать общественную жизнь под контролем. 4. Иметь сыщиков. 5. Сеять раздоры среди подданных. 6. Давать обещания лучшей жизни. 7. Держать граждан занятыми: строить общественные здания. 8. Дать права рабам и женщинам, хотя бы для того, чтобы иметь осведомителей. 9. Вести войны, чтобы народ нуждался в руководителях.

Ну, каково? 2300 лет назад сказано, и все последующие тираны соблюдали. Гитлер и Сталин сами изобрели, едва ли они читали Аристотеля.

Праздник, если бы… Если бы не все то же.

Посмотрел парад.

Семейство вместе с Чари уехало на дачу, что-то там надо подготовить к зиме. Важнейшее качество разума — предвидение. Оно, несомненно, есть у собак. Достаточно посмотреть на Чари, когда собираются ехать. Узнает заранее по неведомым признакам и устраивает концерт. Любит дачу.

Тихо за окном. Люди сидят дома или маршируют по Крещатику. Мелкий дождик моросит. Соответственно и настроение.

Остается читать и думать. В. Быкова читаю, «Карьер». Не очень нравится. Военная тема без новых пластов уже мало трогает, а новое вычитал только о судьбе попа и попадьи в 30-е годы.

В прошлой его вещи, «Знак беды», было о раскулачивании. Спасибо автору и редакторам, что осмелились. Я-то помню, как было.

И вообще — оттепель идет по газетам и журналам. Вторая уже на моей памяти, но эта — теплее прежней, что при Никите Хрущеве.

Недавно прочитал «Плаху» Айтматова. Там в первой части, что ни фраза — то Господь Бог, с большой буквы. Очень зауважал Чингиза за это. Досадно: из моей «Книги» редакторы в 1982 году все вымарали, например, о репрессиях, о том, что тетка Евгения (колхозница) и дядя Павел (начальник НКВД) в лагерях умерли.

А газеты? Фантастика!

Оказывается, коррупция захватила крупные социальные группы. Уже писал о московских торговцах, что сообщали «Известия». Теперь — руководство Министерства хлопкоочистительной промышленности Узбекистана. Судили всю коллегию. Министра — расстреляли. Приписки составили 20 процентов производства. Нити воровства явно тянулись в высшие партийные органы республики. В Ташкенте был Рашидов, местный вождь. Он умер. Теперь улицу Рашидова переименовали в улицу «Правды». Буквально на днях объявили партийный выговор за приписки секретарю ЦК Молдавии. И одновременно республику лишили звания победительницы в соревновании.

МВД, суды и прокуратуры целых республик (Белоруссия), оказывается, тоже поражены заразой. У судей нет ни квалификации, ни независимости. Партийные органы вмешиваются в приговоры, как в колхозные дела. Давно все это знают. Новый термин — «телефонное право». Два судебных заседателя явно недостаточны для объективности. Уже поговаривают о присяжных. О взятках в милиции и МВД (до уровня прошлого министра Щелокова) знают тоже все.

Угроза наркомании стоит перед страной в полный рост. Это — почище пьянства. Пока в газетах — очень мало, но на служебных совещаниях сильно пугают.

Уже нередко высказываются обобщения: упадок морали и безыдейность как массовое явление во всех слоях общества. Не зря заговорили о социальной справедливости. Правда, пока ее нарушения ищут внизу: дескать, лодырям и хорошим работникам платят одинаково.

Вот такие теперь дела во всесоюзном масштабе.

Пришел рано. Не оперировали. Подходящих больных нет.

Грущу.

Утром в коридоре перед залом Яша сказал:

— Привезли Константина Константиновича. В реанимации. Без сознания.

На обходе: лежит наш дядя Костя — большой, исхудавший, голый, старый. Искусственное дыхание, капельницы. Глаза закрыты, сознания нет. Кома. Оказывается, утром стало плохо. Вызвали «скорую», попросили свезти в Институт, в свою реанимацию. Анализы — очень высокий сахар. Возможно, что от этого все. Но печень большая, плотная. Ввели инсулин, сахар снизили, но сознание не вернулось.

Врачебная практика: какая болезнь? Как будто не все равно, от чего умирает человек.

Неизвестно, чем болен. За полгода ослаб, похудел на 20 килограммов. Диабет небольшой. Похоже, рак. Но все органы исследовали, не нашли. Он еще два месяца назад ходил на работу, вшивал стимуляторы, не хотел сдаваться. Жил.

В ординаторской стояла Станислава Игнатьевна, его жена и наша бывшая заведующая лабораторией. Поплакала на моем плече, и у меня слезы навернулись. Еще бы! Тридцать второй год работает Костя в нашей клинике. Вся история — с ним. Резекция легких, докторская диссертация, потом операция на сердце. Заведовал отделением. Никогда не оперировал с блеском, но всегда надежно. Был добрейшим человеком.

Посмотрел на Костю и сразу почувствовал: старость.

Один. Лида уехала закрывать розы.

Костя умер. В четверг утром вернулось сознание. Удалили трубку. Казалось, еще поживет. Даже улыбался в ответ на мои бодрые фразы. Просил перевести в палату. Увы! Оказалось, ненадолго.

Когда я пришел в реанимацию, измочаленный после операции, снова застал его на аппарате и в беспамятстве. Утром в пятницу уже был безнадежен, а в пять — скончался.

Трое профессоров умерло из моих первых учеников-помощников: Дедков, Горовенко и Березовский. Добавить сюда Орлова, Алю, Смирнова… (Подбирается смерть!)

В пятницу на конференции снова демонстрировали демократию. Новый главный врач, назначенный три месяца назад при «смене кабинета», не прижился. Я недоволен слабым ходом ремонтных дел, народ невзлюбил его за высокомерие. А тут еще в понедельник он допустил грубую хирургическую ошибку и уморил ребенка. Это уже была третья промашка (двух больных спасли вмешательством старших). Человек явно преувеличил свои возможности. Пришлось его отчитать на конференции. (Нет ничего опаснее самоуверенного хирурга!)

В понедельник приходил Мирослав. Кончились его больничные отпуска, принес заявление о переводе в ординаторы. Предложил ему вернуться на старую должность, если выберут.

В пятницу собрали большую конференцию и объявили голосование: «Новый или старый?» Дал короткую и объективную информацию: что сделано, чего не сделано за три месяца. «Если по-честному, Институт не устраивает ни старый ни новый. Но третьего нет. Кого выберете, того и поставлю».

Восемьдесят процентов — за Мирослава. Вера, старшая сестра от Ситара, сказала: «Мирослав, хоть не поможет, так утешит, а от этого уходишь как оплеванная…»

Нам нужны хорошие люди.

Вчера отвлекли именинные хлопоты. Без энтузиазма, но пришлось чинить пылесос, покупать воду, вне очереди гулять с собакой.

Вечером был традиционный прием.

Очень давно не писал: нет желания и жизнь затуркала. Так вовлечен в служебную текучку, что и мыслей других нет. Остановишься на минуту, окинешь взглядом: «Дурак! Зачем тебе все это и повышение давления?»

И в самом деле, разве годится директорствовать и оперировать на сердце в 73 года? Отвлекись, поищи занятие, пока голова еще варит. И жди смерти спокойно, без суеты.

(Повтор, Амосов, повтор!)

На день ездил в Москву, были выборы в АМН. Наконец Марцинкявичуса провели в членкоры, а Бредикиса — даже в действительные.

Оперировал мало. По три операции в неделю. Не было подходящих больных. Но и смертей не было.

Сейчас в Институте аврал. Как и каждый год, больных в декабре всегда много.

Последний вечер старого года. «Итоги и перспективы?» — как спросили бы журналисты.

Итоги всегда есть. Вопрос — какие? А вот перспективы… Но сначала. Отчет уже составлен, хотя обсуждение будет только 9-го.

Вот цифры: операций с АИКом — точно, как в прошлом году, — 1002. «Выиграли» только «черной субботой» — сделали пять операций. Всех больных, кому показано, прооперировали. И даже пока счастливо. Тяжелых больных («кандидатов») в реанимации только двое, но и те с большими надеждами. Поэтому все родственники в вестибюле спокойные, если не сказать — радостные. И для всех нас праздник будет праздником. По общему количеству операций недобрали много: триста операций. Но тут уж виноват Чернобыль. До мая шли с опережением прошлого года на эти самые триста операций, а после аварии как отрезало; особенно мало было детишек. Операции с АИКом выполнили главным образом за счет тяжелых больных, приезжавших издалека на протезирования клапанов.

Летальность после операций в этом году выше. С АИКом — 17 процентов, общая — 6,2.

Год протолклись на месте. Устояли, но не двинулись вперед. И это очень плохо, потому что место, «не подобающее нашему коллективу и нашим условиям». Хорошо, что не отказали ни одному больному.

У меня 170 операций и 30 покойников — 17,6 процента. Это на 1 процент выше средней цифры для Института. Значит, я оперировал немного хуже, чем в среднем все хирурги. И это мне очень больно. Но еще недостоверно. Ошибок у меня меньше…

Одно приятное дело. На прошлой неделе кибернетики сдавали трехлетнюю, очень ответственную тему. Из Москвы приехала представительная комиссия. Сдача прошла блестяще. Какие дифирамбы! Правда, я сам к этой работе имею лишь то отношение, что она построена на моих идеях. Но факт остается: меня считают законным руководителем этого коллектива. И не только начальство, а сами ребята. Намечены большие планы, только берись, условия будут… Вот так-то.

Смотри, какой выбор перспектив!

Вспомним, что было год назад: пульс 36–40, давление 220, головные боли. Бегать не мог. Сделал 31-го отчет на конференции и ушел. Как считал — навсегда. Кое-кому даже сказал тогда об этом.

Разница в здоровье большая. Сердца совсем не чувствую, будто его и нет. Знаю, что благополучие может кончиться в любой момент, но страха не испытываю. Эксперимент продолжается.

Уже не хотел писать дневник, но… Куда пойдешь? Кому скажешь? Самовыражение.

Пишу чуть-чуть. Самую малость.

Первую неделю января хотел отдохнуть, но и четырех дней хватило, чтобы надоесть. И все прошло, как раньше.

За эту неделю прочитал свой дневник. В восторг не пришел, написано серо. Однообразная, безрадостная жизнь. Угнетающее впечатление от бесконечных хирургических несчастий. Хорошее почему-то не писалось. Научные истины интересны только для любителя. Себе кажется, что познал законы общества, но это не прибавило радости: предвидение — сомнительное, самоорганизация цивилизации делает будущее почти непредсказуемым. Повлиять на ход событий нельзя. Стихия.

Впрочем, такое бессилие — для маленьких людей. Руководители сверхдержав, как Горбачев, Рейган, могут очень значительно подвинуть или затормозить прогресс. Это по части войны. Хуже с экологией. Похоже, что и они не могут изменить тенденции к катастрофе.

Но жить надо. Поэтому — уменьшай притязания, Амосов. Это верный способ не быть несчастным. Еще пару лет буду пытаться оперировать и директорствовать. Впрочем, можно и утешить: год назад было много хуже.

Институтские дела. (Они прочный якорь!)

10-го был отчет за год. Показатели чуть хуже 1985-го. В лидеры вышел Леня Ситар. В декабре он прооперировал 39 клапанов, 17 тяжелых, без единой смерти. Похвалил. На втором месте Вася Урсуленко, на третьем — Миша Зиньковский, в конце, примерно одинаково, — мы с Геннадием. Мои показатели испорчены самомнением. Оно нахлынуло после выздоровления. Семь больных не следовало брать: непомерно тяжелые, безнадежные. Все и умерли…

Теперь собираюсь быть осторожным.

В четверг, 30-го вечером, был маленький пожар в реанимации, около детской палаты. Загорелась проводка в трубе, что ведет к щитку. Отключили, погасили. Пожарники не понадобились. Но приезжали (будто аж 12 машин!). Дыма было много.

Реаниматоры оказались на высоте: детишек быстренько развезли по другим помещениям. Благодарность вынес всей бригаде. А инженерам — строгие выговоры. Заодно пришлось перетрясти все аварийные службы. Это очень страшно, если в реанимации что-то возникает, даже свет погаснет: больные на аппаратах. Приходится вникать самому. Впрочем, зачем же тогда и директора держать?

Вчера было бурное собрание. Принимали коллективный договор. Профком, партком думали провернуть быстренько, как всегда было: «Кто за? Против нет? Принято единогласно». Да не тут-то было! Договор не приняли, послали на переработку и обсуждение по отделениям. Демократия в действии. Хорошо.

Но трудящиеся — тоже гуси лапчатые. Например, из «Элемы» потребовали приобрести им 68 (!) просвинцованных фартуков для защиты от радиации. А фартуки — дефицит, все на Чернобыль израсходованы.

Что еще было за три недели?

В прошлую пятницу общественность провела конкурс «Умелые руки». При большом стечении публики каждое отделение представило стряпню, разные изделия и самодеятельность. Весело, интересно и вкусно. Жаль, что желудок не позволяет наедаться.

Потом в зале смотрели представление. Давно так не смеялся. Особенно пародии-пантомиме из операционной. Шкарлат изображал меня жестами и дикими звуками. Будто я пинаю под столом ассистентов и рычу… За всю жизнь, может быть, два-три раза и согрешил, но запомнили. Все лежали от смеха…

Чернобыльский шок, кажется, проходит, и в Институте снова 460 больных. Не знаю, будет ли весенний спад, поскольку ожидают повышение радиации.

У нас тоже перестройка. Демократия оживилась. Повторно принимали коллективный договор, и было много дебатов. Трудящиеся требуют всякие блага, вплоть до плавательного бассейна и супа в буфете. Пришлось резко выступить и вернуть фантазеров на землю. На спорткомплекс нет денег, нет подрядчиков, нет проекта. Возможно, лишь в следующую пятилетку, и то сомнительно. Супов в буфете не будет, потому что нет помещения и транспорта.

— Кроме того, вы забываете, что у нас нет обеденного перерыва, и в буфет вы ходите незаконно, за счет рабочего времени.

Зал загудел неодобрительно.

— Все хотите брать, а давать — ничего. Многие не более половины времени эффективно работают, остальное тратите на разговоры.

Была у меня попытка заключить с анестезиологами договор о бригадном подряде: администрация дает им 26 ставок на 18 человек, они обеспечивают все операции — до 27 в день. Притом дирекция не требует отработки времени, освободился — можешь идти. По моим расчетам имеют около 1/5 свободного времени. Долго обсуждали, не согласились. Выжимают еще две с половиной ставки, а их нет.

А вообще жить в нашей стране при Горбачеве стало очень интересно. Я уже, слава Богу, пережил всех вождей. Только бы не проснуться в один прекрасный день у разбитого корыта, обнаружив, что это был лишь сон…

Дневник за месяц. Нет смысла писать чаще: однообразная, бедная жизнь.

Хирургия, разумеется, на первом месте. Два месяца жил почти счастливо: было всего два покойника. Смертность 7 процентов. С начала марта уже пошло хуже, а в последнюю неделю все обрушилось и привело к обычным цифрам.

Да, событие: Шумаков пересадил сердце. Сообщили через две недели, когда больная была уже в полном порядке. Наконец-то! А то просто позор: такая страна — и не можем. Позвонил ему и поздравил от всего коллектива. Каждый не прочь бы оказаться на его месте, но нам не потянуть. Это уже останется тому, кто меня сменит. Наше дело — оперировать обычных больных, как можно больше.

Общественная жизнь. Вчера был культпоход на «Покаяние». Такого я еще в жизни не видел, КИНО — большими буквами. И одновременно раздевание сталинизма. Неужели все снова закроют? В «Новом мире» за февраль потрясла статья экономиста В. Селюнина «Лукавая цифра». Оказывается, данные, что печатали десятилетиями, — ложь. Все прозрели и лупят правду-матку.

В марте прочитал три лекции. Последнюю преподавателям общественных наук на курсах усовершенствования при университете. Изложил всю свою концепцию об обществе. Народ, однако, серый. Вопросы только о здоровье и радиации.

Имею приглашение на встречу в Останкино. Публичные успехи, как и операции, — допинг для жизни (для безнадежной стариковской жизни).

Сердце ведет себя хорошо, хотя размеры (на рентгене) великоваты.

Еще прошлой зимой, когда «комплексовал» из-за блока, исследовал простые модели социализма и капитализма. Вчера еще немного поработал.

Общие результаты сравнительных расчетов экономики получились такие. Темпы роста производства и накопления при социализме вначале обгоняют капитализм за счет планового низкого потребления, а не высокой производительности труда. Однако постепенно темп замедляется, по мере выветривания убеждений и развития детренированности. Капитализм в то же время стойко удерживает рост производства и потребления и постепенно начинает обгонять своего конкурента.

Однако нас больше интересует сравнение психологических показателей, то есть УДК разных типов и групп населения. Естественно, что мы получили различные цифры при разных системах. Люди сильного типа в капитализме имели максимум приятного во всем, кроме тревоги за будущее. Наоборот, слабые типы оказались несчастными, потеряв очки по своим чувствам, больше всего от бедности и тревоги.

В социалистическом обществе проиграли люди сильного типа: они не могут удовлетворить свои притязания, не могут себя реализовать. Граждане слабого типа имеют преимущества перед той же группой в капитализме, гораздо меньше тревожась за будущее и не притязая на богатство. Капитализм как раз воспитывает большие притязания. Они сами по себе хотя и не приносят счастья, но побуждают к напряженному труду.

Когда сильные люди в социалистической системе проигрывают в счастье, то это не очень заметно отзывается на средней для всего общества величине УДК, поскольку сильных — всего 10 процентов. Тем не менее потери, которые несет общество, не позволяющее им развернуться, непропорционально больше, потому что не менее половины творческого потенциала общества сосредоточено именно в этих от рождения сильных людях.

Эвристические модели позволяют экспериментировать с разными вариантами социализма, изменяя исходные значимости потребностей и убеждений, характеристики воспитуемости и тренируемости, а также и координаты: уровень экономики, процент частной собственности, степень демократизации власти.

Работа только начата, но намечаются интересные результаты.

Например, такие. Стоит повысить воспитуемость, и тотчас убеждения приобретают гораздо больший вес в стимулах, значительно улучшают социалистическую систему, давая ей преимущество, если не в эффективности, то по крайней мере в УДК.

Однако показатель воспитуемости перестает работать, если правящая элита деградирует и теряет авторитет из-за порочного способа формирования кадров кооптацией «сверху» — через «номенклатуру». Стоит заменить этот порядок на демократический, и положение меняется к лучшему. В частности, повышается интеллектуальный и моральный уровень управляющих, их авторитет.

Введение безработицы также улучшает результаты экономики. В ту же сторону работает борьба с уравниловкой, то есть расширение диапазона заработка для сильных людей. Однако эти меры снижают УДК граждан слабого типа и уменьшают преимущества социализма.

Таким образом, наши упрощенные модели не позволили сделать вывод о преимуществах одной из систем, если смотреть по среднему УДК. Если же исходить из «равного права на счастье», то социализм получается более оптимальным… Впрочем, это слишком поверхностный вывод. Дело в том, что за пределами нашей модели осталась природная среда. В конечном итоге именно ее сохранение является главным критерием оптимальности идеологии и общественного устройства в глобальном масштабе и дальней перспективе. И вот тут нельзя сказать ничего определенного: социализм (и какой?) или капитализм (и тоже какой?). Где лежат компромиссные координаты, при которых общество будет миролюбивым и способным сохранить среду обитания? Пожалуй, передовые капиталистические страны доказали свою дееспособность в этом плане. Однако с большой поправкой: они сохраняют природу на своей территории, а вредные производства выводят в страны «третьего мира». Там же «покупают» места для захоронения ядовитых отходов.

Остается главный вопрос: возможно ли создать реальные, неэвристические модели общественных систем, достаточно доказательно, чтобы способствовать взаимопониманию идеологических противников. Известно, что физики, вооруженные марксистской диалектикой, способны на 95 процентов договориться со своими коллегами, не признающими Маркса. То же касается и биологов. Почему же социологи (от философии) расходятся в идеях на 100 процентов? Мне кажется, что главная причина в упрямстве именно наших философов, с порога отвергающих саму идею правомочности естественнонаучного подхода к изучению общества.

Еще одно: можно ли считать модели пригодными для дальнего прогнозирования? Трудно ответить. Нет, потому что творчество присуще человеку, следовательно, уже индивидуум предсказуем лишь с вероятностью, а общество — еще неопределеннее. Да, поскольку у человека существуют стабильные биологические потребности — главный фактор, ограничивающий идеологические крайности. Правда, техника тоже стала условием, меняющим лицо общества, но пока еще менее значима, чем человек. Кроме того, не следует рассматривать математическую модель как неизменную. По мере эволюции общества в нее будут вноситься поправки, так что ее опережающее значение всегда сохранится.

Нужно записать мини-дневник за месяц.

Сегодня был отчет. Апрель — хорош.

Другие события. Ездил в Москву и в Ярославль к сестре. Пять дней отсутствовал. В Останкино записывали мою встречу с «народом». Были интересные вопросы: о перестройке (что нужно задействовать страх, кроме пряника), о гласности (что нужно открыть прошлое, хотя бы назвать следователей, без этого нет гарантии перемен). Об этике: вернуть законы Моисея и даже Нагорную проповедь. О новом мышлении (что неизбежны компромиссы, внутри — с частными интересами, вовне — с капиталистами). Все это из-за биологических качеств человека. Что они гораздо сильнее, чем думали, однако все же оставляют надежды на социализм. Разбросал много шпилек в адрес властей. Предполагаю, что все это вырежут, оставят одну физкультуру и медицину. А может, и всю передачу перечеркнут. Теперь с цензурой так неопределенно, что никто уже не знает, что можно, чего нельзя…

Погода очень холодная. Снега в прошлый понедельник намело. Потом потеплело, и листочки только в праздник проклюнулись. На дачу, возможно, поедем в конце недели. Все.

Половину отработал за 74-й год. Быстро бежит. Весь дневник можно свести к сводкам операций. Взлеты и падения.

Социальные события. Хлопочем о хозрасчете. Был в министерстве — просить денег на ремонт общежития, а Лариса Николаевна Кирик, глава министерских финансов, подсказала эту федоровскую идею. Я на хозрасчет давно целюсь, но был уверен, что у министерства нет денег, чтобы платить за повышение производительности. Оказалось, могут найти… Тут же я отправился в ЦК и получил всяческое одобрение. Им тоже нужно выдавать «инициативы» к Пленуму.

На следующее утро представил мысль на конференцию. Народ вроде бы зажегся. И не только возможностью подработать, самой идеей. «Социалистическое медицинское учреждение нового типа» — так называется эксперимент. В ЦК сказали, что слово «хозрасчет» — не гуманно: жизни оцениваются, а не чурки. Пожалуйста.

В прошлое воскресенье напечатал докладную записку для начальства — в ЦК и в министерство, а также проект устава. Во вторник отнесли. Дважды уже прочитали на коллективе и на стенку повесили для обсуждения.

Суть проста: сосчитали себестоимость операций с искусственным кровообращением и закрытых. Теперь можно заключить договор с министерством, чтобы нам платили не по смете и штатам, а за число операций. В Институте будет самоуправление — совет трудового коллектива, он распределит заработки.

Что меня прельщает? Возможность увеличивать число операций, если будет повышаться зарплата. Поток больных все время растет, и, того гляди, придется заводить очередь.

Кроме того, социальный аспект. Связать коллектив в тугой узел так, чтобы после моей отставки он остался — живой и эффективный — при любом директоре. И тут же тайную мысль поймал: чтобы без меня долго не обошлись… Чтобы в моем совете нуждались. Так устроен человек! Нет, дело полезное, без всякого эгоизма. Если Минфин будет упираться, прессу приключим. Вот как!

Еще месяц пролетел.

Большие дела затеваются в Институте: переход на хозрасчет. Кажется, начальство сдастся и разрешит. Ходил по инстанциям, приглашал корреспондента «Известий» Сережу Цикору. Наши представители (Криштоф и Вера вместе с министерской дамой) ездили к С. Н. Федорову. Еще не знаю, что привезли. Было всеобщее голосование (тайное): 76 процентов за эксперимент. Против те, кто боится потерять что имеет.

Две недели назад показывали мое выступление в Останкино. Смотрел, понравилось. И всем другим — тоже. Теперь меня в электричке узнают. Слава все-таки сладкая вещь. Хотя зачем она мне? Наверное, биологическое лидерство.

В журналах печатают черт-те что. В Сталина буквально осиновый кол вбивают. И по экономическим вопросам — тоже очень вольно. «Голоса» не глушат. Но экономика идет туго. Был Пленум «даешь полную реформу». Однако не убеждает. Консерваторов очень много. Экономику раскрутить трудно, поскольку никто не напрягается, а безработицы нет, чтобы придавить страхом.

Месяц борьбы за независимость. Нельзя сказать, что совсем удачный, но и не без надежды.

События развивались так: в июне обходил начальство — министра финансов, зампреда Совмина, клерков. Составил проект «Положения об эксперименте». Пошло по инстанциям. Узнал силу бюрократии. Все «за», но каждый сначала хочет внести свою лепту под предлогом улучшения. Потом заявляет, что он не может взять решение на себя и передает другому, соседнему или высшему, чтобы получить визу.

В Министерстве финансов нашелся такой деятель, что четыре раза переделывал мое вполне ясное положение, пока не запутал окончательно.

Две недели назад последний раз (казалось!) исправил и понес к нашему министру. Он не придирался и подписал. Но тут Минфин заявил, что не может без Москвы. Я окончательно обозлился, резко поговорил с ним по телефону, а заодно и с кураторами здравоохранения в ЦК и горкоме.

Да, забыл важное, статья Сережи Цикоры вышла в «Известиях», и, казалось, бюрократам уже некуда податься, а они все равно — в Москву!

В это время позвонили из Центрального ТВ, что приедут снимать для программы «Прожектор перестройки». Хорошо, используем это для нажима. В последний момент Минфин поставил подпись на «Положении», испугавшись ТВ. Оставалось только отбиться от направления в Москву. Не потому, что сомневался в успехе, а просто ожидал проволочек еще на месяцы.

В прошлый вторник был у Предсовмина УССР В. А. Мосола. Принял очень хорошо и на все согласился. При мне позвонил министру финансов, договорился, что не будут посылать в Москву, и я ушел спокойным.

Телевидение нам вроде бы уже и не нужно, но они в среду были у нас. Засняли мою операцию (клапан), потом стали беседовать. Молодая и красивая ведущая Татьяна Комарова сбила меня с подготовленной программы, и интервью получилось не очень складным.

В четверг оставался дома, кончал большую учебную таблицу по болезням сердца для обучения и для экзаменов врачей.

Телевизионщики в этот день хотели «снять сюжеты», поговорить с народом и побывать у министра.

Вчера утром прихожу, является Криштоф и заявляет, что все опять изменилось: без Москвы не разрешают. Поматерился про себя и пошел на обход. Речь на конференции — для коллектива и ТВ — была приготовлена в электричке, но теперь пришлось переделывать.

Рассказал о мытарствах последней недели, не поскупившись на эпитеты, а потом изложил выводы из всего дела. Ничего не скрывал: одновременно годилось и для своих, и для ТВ.

1. Никто не воспринимает, что делаем спасающие жизнь операции и что поэтому их нужно делать как можно больше. И вообще пользы для народа начальники не понимают.

2. В 30 миллионов, что дают в национальный доход наши оперированные и выросшие больные только с врожденными пороками сердца, не верят, хотя и не оспаривают из вежливости.

3. Демократизацию всерьез не принимают, считают, что это все выдумки Амосова.

4. Самое главное: все подозревают, что мы ловчим, имеем намерение обмануть государство и даже способны ради денег делать операции, ненужные больным.

Дадут эксперимент или не дадут, все равно мы будем увеличивать производительность, потому что поток больных после Останкино возрос. И демократию будем развивать! И об этом уже никого не будем спрашивать.

Миша Атаманюк огласил результаты всеобщего тайного голосования: выбрали председателем Совета трудового коллектива (СТК) Мишу Зиньковского. Вторым шел Урсуленко — получил 20 процентов голосов. Позднее будем выбирать весь Совет. Кандидатов выдвигали по отделениям. Затем будем уточнять Устав (первый проект висит на стенке).

Потом будет референдум о справедливых долях деления возможных заработков. Нужны варианты коэффициентов долевого участия. Это СТК решит.

Последнее. На нас теперь все пристально смотрят, и многие ждут, чтобы сорвались. Поэтому нужна отличная работа и бдительность. Нужно снизить смертность при АИКе с 17 процентов до 12 — иначе обвинят, что погнались за наживой. Заработок можем повышать не более чем до двух ставок, при потолке для квалифицированного врача — 400 рублей.

Телевизионщики многое записали, а когда прощались, очень нас хвалили.

Впереди последняя неделя дачи. Трогательный розовый цветочек стоит в одиночестве у калитки уже две недели и роняет последние потускневшие лепестки. Напоминает о проходящей жизни. «Век почти что прожит», как поет мой любимый Окуджава. У стола, на который прыгает Чари для физкультуры, подгнили ножки. Нужно бы подремонтировать, и отложил. Может, уже не понадобится? Без меня кто будет ее гонять? Никуда не денешься от таких мыслей.

Месяц прошел удовлетворительно.

Но снова не мила мне хирургия и кажется бессмысленным свое упорство. Начинаю считать месяцы до 75… А то воспрянул надеждами, будто вечно будет хорошо. Оперировал каждый день, не считался с болями в животе, плохим сном…

Ладно, помолчи, Амосов, все уже было.

Весь месяц воевал за хозрасчет. В общей сложности за лето я сходил к разным начальникам восемь раз. Никогда столько не ходил.

Самые упорные — чиновники из Министерства финансов. В последний момент, когда проект решения Совета Министров лежал в протокольном отделе, один большой финансист сказал: за основу расчетов стоимости операции возьмем не 1985 год, а первое полугодие этого года. Это значит прибавить нормативы на 35 процентов, потому что мы в этом году жали из последних сил, чтобы прооперировать всех обратившихся за помощью.

При таких условиях нечего и начинать. Мы не только не заработаем «сверху», но можем потерять, поскольку никто не гарантирует, что поток больных не ослабнет.

Опять мне пришлось идти и даже кричать и грозить, что снова пригласим «Прожектор» и ославим их, бюрократов, на всю страну. Не знаю, что подействовало, но сдались, подписали. Операция с АИКом стоит 3300, без АИКа — 350, неоперированный больной — 80 рублей. По сравнению с Западом это раз в 7–10 дешевле.

В нашем народе большое возбуждение. Завтра будем голосовать (тайно) за членов СТК. Нужно выбрать 30 человек из 40 кандидатов. Очень хочу, чтобы совет работал. Главное — повысить ответственность каждого, дать не только количество операций, но и низкую смертность.

В общем, Совет Министров подписал решение начать с 1 октября эксперимент нового хозяйствования. Остались мелкие утряски «Положения» и отношения с банком. Интересно, как все это будет…

Скоро месяц, как живем в городе. Тоже есть свои прелести: тепло, книги, близко от Института. Сквер перекопали, бегаем на бульваре — не лес, конечно, бензиновый перегар, за Чари нужен глаз. А все остальное лучше, осень ведь, хотя и теплая.

В сентябре при АИКах смертность 13 процентов, а предел — 12. Это у нас так запланировано теперь: при хозрасчете умирать должны меньше, иначе нас съедят. За каждый процент превышения смертности на 10 процентов сокращаем приплаты к зарплате.

Хозрасчет официально пошел с 1 октября. Сейчас поступает много больных, и делаем уже по девять операций с АИКом. Будет десять.

Задача номер один — пристроить к операционной новое помещение еще на три стола. Рассчитываем на силу «свободных денег» от хозрасчета и на кооператоров.

Совет трудового коллектива выбран и начал работать. Были неожиданности при голосовании: забаллотировали секретаря комсомола, да и партийный прошел еле-еле. Прокатили самого хозяйственного из заведующих. У всех проваленных обида и недоумение. Кажется, выдвигали «самых-самых», а тут — получили более 200 против из 500 голосовавших. Сила тайного голосования!

У председателя СТК Зиньковского — масса хлопот. Нужно установить систему распределения «доходов» — денег, которые получим за перевыполнение числа операций. Возможно, уже в этом квартале наберется до 50 процентов прежнего фонда зарплаты. Демократия действует, а я только радуюсь: на меня бы свалились эти денежные дела.

Одно несомненно: ответственность повысилась, и понукать работать никого не нужно. Вот только бы результаты не подвели!

По Украинскому телевидению полчаса показывали наш Институт в связи с перестройкой, а больше — мою персону. Целое лето мелькаю на экране: сначала из Останкино, потом «Прожектор перестройки», теперь — это. Стыдно. (А в то же время и приятно. Вот какая скотина — человек). Одно скажу: никакой фальши не было, все правда. Но слишком много. Впрочем, мое тщеславие вполне контролируемое. Не знаю, какая будет жизнь без операций и общения, а без славы точно проживем.

Летали с Лидой в Ленинград. Там была маленькая сессия АМН о медицинской кибернетике, задумана еще весной. Меня просили сделать доклад. Я поставил условие: буду говорить, что пока от этой кибернетики — одни расходы и никакой пользы. Они согласились, и такой доклад я сделал. Хороший доклад, веселый, но кому это надо? Галочка поставлена. (Суть моих соображений: пока не будет хороших отечественных компьютеров — ничего серьезного сделать нельзя. Надежность наших ЭВМ в 100 раз меньше западных. Все вычисления приходится дублировать людьми. Впрочем, будущее, конечно, за ЭВМ. Только не надо преувеличивать и спешить вопреки затратам.)

Прочитал лекцию в Центральном лектории Ленинграда. Лет 10–12 назад я у них выступал, и не раз. По окончании подошли старые друзья из очень дальних пластов биографии. Пришла Валя, щупленькая старушка. С ней учились с 5-го по 8-й класс. Был очень влюблен и без взаимности. Второй, Пашка Прокопьев, сменный механик с Архангельской электростанции. У него я стажировался в 1932 году, когда приехал работать после техникума. Даже жили в одной комнате в общежитии. Красивый парень был, сердцеед. На конференции встретил также однокурсницу — Лиду. Вторично вышла замуж на старости лет, довольна.

Что еще было за месяц? Выдвинули в оргкомитет Детского фонда. Один раз уже заседали, я не поехал. А теперь — вторично, в понедельник еду. Перевел в фонд большую сумму, еще до того, как выдвинули. Послушал по телевидению, очень плохо в детских домах, и засовестился.

Оживляется общественная жизнь. Боюсь только, что «зарегулируют», как с обществом трезвости.

Гласность шагает по стране. Не по стране, а по газетам и журналам. И это очень нравится.

Катя закончила докторскую диссертацию. Прочитал ее и порадовался. За тринадцать месяцев докторантуры провела огромную работу.

Выступал с лекцией в Доме кино: «В поисках идеала». Пользуясь гласностью, не стеснялся в выражениях и сказал примерно следующее:

— Если упростить предельно, то идеал общества — это его модель с координатами, обеспечивающими реализацию неких формул, уже давно имеющих хождение: «свобода, равенство, братство», «от каждого — по способностям, каждому — по потребностям», «человек человеку — друг, товарищ и брат», «отдай последнюю рубашку», «от каждого по способностям — каждому по труду», «непротивление злу насилием» и пр.

У людей есть потребность верить в идеалы и авторитеты. И здесь снова биологические корни: слабый ищет защиты прикосновением к сильному.

Потому и предлагаются идеалы, что действительность любого общества полна недостатков, и люди во все времена мечтали их радикально устранить. Как известно, ни одна мечта еще не осуществилась.

Нужны ли идеалы? Необходимы. Для воспитания. Если бы людям с самого детства говорили об их истинной эгоистической природе, то они стали бы еще хуже. Идеалы основаны на вере. Однако чем человек становится разумнее, тем больше он ищет доказательств истины. Если идеалы вступают в противоречие с действительностью, они низвергаются и часто меняются на противоположные. Это очень болезненно.

Поэтому нужны идеалы реальные. Фактически они уже не заслуживают своего названия и превращаются в компромиссы. По ним и приходится управлять обществом, чтобы смягчать разрушительные противоречия реальностей.

Перечислю противоречия нашего времени, требующие компромиссного решения.

Экспансия жадного и могущественного человека угрожает биосфере. Одним усилением защиты, видимо, не обойтись: нужно ограничивать потребление. Компромисс.

Нетерпимость идеологий не только чревата войной, но и мешает договориться о защите природы. Нужно искать научную платформу для компромиссов.

Неравенство является сильным стимулом прогресса, но в то же время служит источником недовольства слабых. Нужен компромисс внутри идеологии.

Вот реальные идеалы нашего общества, порожденные компромиссами.

1. Охрана природы должна стать моральной категорией. Экологическая катастрофа, несмотря на ее неопределенность во времени, уже воспринимается реально. К сожалению, законы разума — «коэффициент будущего» и адаптация к опасности, а также природный эгоизм человека — мешают ввести экологию в качестве императива поведения граждан и государств.

2. Необходимо восстановить в правах общечеловеческую мораль и христианскую религию.

3. Да, недопустима эксплуатация. Нужно добавить: не только экономическая, но и моральная. К ней относится и «технологическая», вызванная служебным подчинением. Уменьшить ее можно только демократией и высоким уровнем морали. Нельзя унижать человеческое достоинство.

4. Труд есть обязанность, а не потребность. Он — источник богатства, прогресса и тренировки. Для стимуляции труда не избежать неравенства в доходах и даже безработицы.

5. Потребность в собственности заложена в генах, но регулировать размеры имущества необходимо, чтобы ограничивать жадность и зависть. Собственность желательна гражданину еще и для того, чтобы чувствовать себя независимым от государства.

6. Демократия обязательна — от правительства до предприятия. Воля большинства должна сочетаться с уважением к интересам меньшинства. Полезно заимствовать демократические процедуры Запада: разделение власти, выдвижение нескольких кандидатов «снизу», тайное голосование, ограничение сроков и пр.

7. Конституция должна обеспечить гражданские права в полном объеме, включая и свободу ассоциаций, однако при соблюдении принципа социализма. Обратные связи осуществляет независимая пресса.

8. В сфере экономики единственно возможный вариант — рынок и конкуренция самоуправляющихся предприятий и коллективов с государственным регулированием, обеспечивающим защиту природы, социальные программы и препятствующим монополиям производителей. Частное предпринимательство необходимо (компромисс!), но подлежит контролю.

В заключение: устоит ли мир? Биология человека (лидерство и жадность) — сильна, вооружения — страшны, разум — слаб и подвержен увлечениям. Но, кроме него, не на что надеяться. Правители должны… и т. д. Есть немалые надежды: Горбачев 7 декабря встречается с Рейганом.