Княгиня

1

Полуденный зной свинцовой тяжестью опустился на город Рим. Он клубился в безлюдных заулках, проникая в пазы стен, раскаляя тысячелетние камни. На небе, откуда нещадно палило солнце, словно пытаясь превратить мир в пустыню, не было ни облачка. Даже величавый купол собора Святого Петра, извечного прибежища всех христиан Рима, казалось, осел под грузом зноя.

Это было в шестой день августа 1623 года. Вот уже три недели в Сикстинской капелле заседал конклав, которому предстояло избрать нового папу. Вышло так, что большинство кардиналов свалила малярия, кто-то из них находился между жизнью и смертью, так что выбор, похоже, должен был пасть не столько на самого благочестивого, сколько на самого выносливого из кандидатов.

Но судьбоносный день, судя по всему, лишь отдалялся. Даже площадь перед собором, которую в дни заседания конклава обычно заполняли толпы переполненных ожиданием верующих, и та опустела — один лишь босоногий мальчуган на палящем солнце играл с черепахой. Ведя ее на самодельном поводке по камням площади, ребенок вдруг замер. Прикрыв глаза рукой, он поднял взор на небо, и рот его невольно раскрылся — не веря себе, мальчик смотрел на поднимавшуюся свечой из трубы Сикстинской капеллы тонкую струю белого дыма.

— Habemus Papam! — Высокий детский голос прорезал знойное безмолвие. — Да здравствует папа!

Какая-то женщина, высунувшись в этот миг из окна, чтобы вытрясти одеяло, услышала крик мальчика и тоже вперила взор в синее небо. И тут же многоголосое эхо стало вторить сначала в домах по соседству, а вскоре охватило уже весь квартал до самых его отдаленных проулков.

— Habemus Papam! Да здравствует папа!

Уже несколько часов спустя улицы и площади Рима кишели народом. Паломники на коленях пробирались через город и, громко молясь, прославляли Господа, прорицатели на рынках, гадалки, астрологи второпях предсказывали будущее. Будто из ниоткуда возникали живописцы уже с готовыми изображениями наместника Божьего на холсте. Их возгласы тонули в многоголосии бродячих торговцев, предлагавших за пару медяков одежду и церковную утварь, побывавшую якобы только вчера в руках его святейшества.

Сквозь толпу, нетерпеливо расталкивая стоящих у него на пути, пробирался молодой мужчина с роскошными черными локонами и изящной формы усами: Джованни Лоренцо Бернини, который, несмотря на молодость — ему было двадцать пять лет от роду, — сумел стать одним из почетных членов цеха ваятелей из мрамора. Он был охвачен волнением, будто спешил на свое первое ночное свидание, — неудивительно, его призвал к себе не кто иной, как сам Маффео Барберини, кардинал, избранный папой и взошедший на престол понтифика как Урбан VIII.

Царившее в зале для аудиенций папского дворца напряжение достигло пика. Прелаты и епископы, князья и посланники перешептывались между собой, время от времени украдкой бросая взоры на огромные двустворчатые двери в конце зала В ожидании быть призванными к его святейшеству. Среди этого многообразия роскошных, вытканных позументом бархатных одежд Лоренцо чувствовал себя бедняком в своем скромном черном наряде рыцаря ордена иезуитов. Смахнув со лба пот, он опустился на стул неподалеку от выхода. Наверняка его очередь быть приглашенным подойдет никак не раньше полуночи.

Для чего папа вызвал его? Однако обдумать ответ на этот вопрос он так и не успел — едва Лоренцо занял место, как дворцовый лакей пригласил его последовать за ним. Лакей провел

Лоренцо через дверь, а затем они пошли длинным прохладным коридором. Шаги звучным эхом отдавались на мраморных плитах пола, но куда громче казался Лоренцо стук его сердца. Он проклинал охватившее его волнение и пытался взять себя в руки.

Вдруг распахнулась вторая дверь, и, не успев осознать, что происходит, Лоренцо оказался лицом к лицу с папой. Не мешкая, молодой человек опустился на колени и застыл в глубоком поклоне.

— Святой отец, — прошептал он, совершенно сбитый с толку происходящим.

Тем временем взявшаяся откуда-то болонка принялась обстоятельно обнюхивать его лицо. И тут Лоренцо осенило — папа принимает его в своих личных покоях! А все чванливые господа просители вынуждены дожидаться его соизволения там, в общем зале!

Припав губами к протянутой руке в белой перчатке, Лоренцо расслышал слова понтифика:

— Велико твое счастье, рыцарь, лицезреть перед собой Маффео Барберини на папском престоле. Но наше счастье сознавать, что такой славный рыцарь Бернини принадлежит к нашему понтификату, куда значительнее.

— Я всего лишь скромный слуга вашего святейшества, — произнес в ответ Лоренцо и откинул голову, поцеловав, как того требовал этикет, перстень и туфлю папы.

— О скромности твоей мы наслышаны, — продолжал Урбан с хитроватым выражением голубых глаз, пока болонка забиралась к нему на колени. И тут же сменил тон на менее официальный: — Я ведь помню, как ты во время последнего выезда попытался обойти меня на своем коне.

Лоренцо почувствовал себя гораздо менее скованно.

— Это произошло не из гордыни, святой отец, просто я не сумел вовремя справиться с лошадью.

— С лошадью или же со своим темпераментом, сын мой? Мне помнится, ты, вместо того чтобы взнуздать кобылу, напротив, поддал ей шпорами в бока. Но прошу тебя, поднимись с колен. Я надевал на тебя одеяние рыцаря не для того, чтобы ты им здесь полы вытирал.

Лоренцо поднялся. Человек, который нынче стал папой, был ровно вдвое старше его. Он терпеть не мог показной преданности, однако куда сильнее ему претило всякое неповиновение. Бернини знал его как своего покровителя. С тех пор как Лоренцо вместе со своим отцом Пьетро отреставрировали фамильный склеп Барберини в Сант-Андреа, Маффео всячески поддерживал их, а когда его посвящали в рыцари, собственноручно набросил на плечи Лоренцо плащ ордена, что должно было служить знаком особой признательности. И все же Бернини не покидало чувство тревоги в обществе этого могущественного человека — Лоренцо понимал, что отеческая доброта вмиг может перевоплотиться в безудержный гнев; и даже теперь, когда над широким, угловатым лбом Маффео Барберини вознеслась папская митра, это обстоятельство вряд ли могло серьезно изменить характер новоиспеченного понтифика.

— Тешу себя надеждой, что ваше святейшество и впредь найдут время прогуляться верхом в лесах Квиринала.

— Боюсь, пора выездов канула в прошлое, — со вздохом ответил Урбан. — Как безвозвратно миновали и часы праздности. Должность моя вынудила меня позабыть даже о завершении моих только что начатых од.

— Горе для поэзии, — заключил Лоренцо, — зато благо для всего христианского мира. — И, когда брови папы удивленно доползли вверх, поспешно добавил: — Осмелюсь утверждать, что отныне ваше святейшество сможет без остатка посвятить себя службе церкви.

— Да услышит Господь слова твои, сын мой. Но и ты должен помочь мне в этом. — Произнеся это, Урбан продолжал раздумчиво поглаживать восседающую у него на коленях болонку. — Знаешь, почему я решил пригласить тебя сюда?

— Вероятно, для того, чтобы поручить мне изготовить бюст вашего святейшества, — помедлив несколько мгновений, ответил Лоренцо.

Морщины недовольства прорезали лоб Урбана.

— Разве тебе не известно решение римского народа никогда впредь не ставить папе прижизненные памятники?

«Ах ты, старый лицемер!» — мелькнуло в голове у Лоренцо. Разумеется, он знал и помнил об этом, но что могло значить какое-то там решение? Ведь и папы, в конце концов, люди! Вслух, однако, он произнес следующее:

— Все так, но решение это не должно распространяться на такого папу, как вы, ваше святейшество. И не следует лишать народ его законного права увековечить в камне облик вашего святейшества.

— Я подумаю об этом, — отозвался Урбан, и Лоренцо уже послышался перезвон золотых монет из папской казны. — Да, возможно, ты и прав. Но не это я хотел обсудить с тобой. У меня есть кое-какие планы, великие планы… И ты не должен оставаться в стороне.

Лоренцо насторожился. Что за великие планы, если это не бюст? Что же? Уж не саркофаг ли для погребения папы, когда придет его время почить вечным сном? Лоренцо раскрыл было рот, чтобы спросить об этом, но в самый последний момент сдержался. И, памятуя о том, что Маффео Барберини, прежде чем заявить о чем-то серьезном, все как подобает взвешивал и прикидывал, безмолвно дожидался, пока папа не наговорится о всякой ерунде, прямого касания к делу не имевшей: о наглых выпадах севера Европы против Священной Римской империи, о еретиках-протестантах, подстрекаемых этим дьяволом Мартином Лютером и объявивших войну единственно праведной вере, о господствовавшем в самом Риме гнетущем настроении, о постоянно сокращавшихся поступлениях в государственную казну, о нерадивости его предшественников-пап, об упадке хозяйства, шерстяных и ткацких мануфактур, о ночных бесчинствах остающихся безнаказанными бандитов, о распутстве позабывших о своем долге прелатов, даже о смраде в переулках и утопающих в нечистотах общественных уборных не позабыл упомянуть Урбан.

— И тебя, конечно же, удивляет, — наконец перешел к заключению Урбан, — мол, какое до всего этого дело мне, скульптору, ваятелю? Не так ли?

— Безграничное почтение, питаемое мною к вашему святейшеству, не позволяет мне задать подобный вопрос.

Папа осторожно опустил собачку на пол.

— Нам предстоит подать этому миру знак.

Понтифик снова перешел к официальному Pluralis Majestatis.[1] В голосе папы звучала твердость, заставившая Лоренцо невольно вздрогнуть.

— Знак, доселе невиданный в мире. Рим обязан вернуть себе былое величие столицы мирового христианства и оплота против грозящей с Севера опасности. Нами принято решение превратить этот город во врата рая, в земной и благословленный Господом символ во славу католической веры. Камень за камнем предстоит нам сложить стены этой твердыни, и ты, сын мой, — уточнил папа, ткнув перстом в стоящего перед ним Лоренцо, — ты, будучи первым в Риме творцом и художником, Микеланджело нового времени, и станешь тем, кто ее возведет!

Переведя дух, Урбан изложил Лоренцо свои планы. И когда час спустя он наконец завершил свою речь, голова скульптора шла кругом. Лицо понтифика расплывалось перед его взором, и молодой человек уже готов был пожелать, чтобы этой аудиенции вообще не было.

Ибо речь шла не просто о парочке золотых и пустячной славе. Речь шла о вечности.

2

— Какое приключение, Уильям! И все же мы здесь! В Риме!

— Приключение, нечего сказать! Чистейшее безумие, а не приключение, вот как это называется! Боже мой, ну почему я не остался в Англии? Горе нам, если кто-то из проклятых шпионов пронюхает о том, что к нашим бумагам доверия здесь нет.

— Подумаешь! Они все равно с чтением не в ладу! Вверх ногами все бумаги читают!

Заходящее солнце золотистым цветом заливало Порта Фламиния, северные ворота в Рим, когда два жителя туманного Альбиона подъезжали к городу. Один из них — очаровательный, безусый молодой человек в широкополой шляпе, его гордая самоуверенность отпрыска знатного рода бросалась в глаза, другой, которого звали Уильям, высокий, сухощавый, с крючковатым красным носом, явно принадлежал к породе старых холостяков, был в три раза старше своего спутника и, вне всякого сомнения, являлся его слугой. Оба англичанина слезли со своих увешанных сумками и дорожными мешками коней — им преградил путь таможенник-лейтенант, чья борода по пышности успешно соперничала с плюмажем на шлеме. Напустив на себя важность и неприступность, что отразилось на его физиономии, лейтенант занялся проверкой свидетельств, без которых въезд в Рим был заказан. Два солдата начали осматривать багаж прибывших с целью обнаружения контрабанды. С нагловатой будничностью они расстегивали притороченные к седлам сумки, бесцеремонно ворошили их содержимое и даже заглядывали под хвост лошадям, будто там могли укрыться запрещенные к ввозу товары.

— Столько лет я ваш наставник и учитель, — брюзжал старший путник, пока офицер, кипя от раздражения, складывал их бумаги, — но то, на что вы осмелились и подбили меня, не сравнимо ни с чем: отправиться в папскую столицу, куда, согласно высочайшему повелению короля Британии, въезд его подданным строго-настрого запрещен! Если наши с вами земляки прослышат об этом и доложат посланнику, как нам в таком случае возвращаться домой?.. Эй ты, бандит, может, все же хватит?

Возмущенно размахивая руками, англичанин бросился к таможеннику, судя по всему, намеревавшемуся ощупать его подопечного.

— Не тревожьтесь, Уильям, я знаю, что ему нужно, — ответил молодой господин по-английски и тут же обратился к офицеру на почти безупречном итальянском: — За сколько ты готов пропустить нас?

К его вящему удивлению, офицер в ответ даже взглядом не удостоил юношу, а решил наброситься на Уильяма:

— Раздеться!

Хотя Уильям владел итальянским ничуть не хуже своего молодого спутника, в первый момент он не уразумел, о чем идет речь.

— Раздеться! — снова рявкнул офицер и тут же принялся расстегивать пуговицы и прощупывать швы на одежде Уильяма.

— Именем короля Англии протестую! — дрожащим от возмущения голосом выкрикнул Уильям.

Прохожие вовсю забавлялись при виде его жалких попыток прикрыть наготу ладонями.

— А теперь твоя очередь! — крикнул таможенник молодому господину. — Личный досмотр!

— Только попробуйте прикоснуться ко мне! — предупредил тот. Юноше бросилась кровь в лицо. — Никакой контрабанды я с собой не везу!

— А это что?

Офицер ухватился за золотой крест на груди молодого человека.

— Только посмейте! Этот крест освящен самим папой!

— Папой?

Гримаса крайнего изумления выступила на лице офицера-таможенника. Если еще мгновение назад он лютовал, будто намереваясь перебить всех на свете англичан, то теперь его лицо засияло, словно он вдруг обнаружил в этом юноше своего пропавшего сына.

— Так вы не еретики? Хвала Господу нашему Иисусу Христу!

И прежде чем оба британца сообразили, что к чему, он бросился к ним с объятиями, тыча своей бородищей им в лицо.

— Что же вы ждете, друзья мои? Садитесь на лошадей и скачите в город! Празднуйте вместе с нами! Да здравствует Урбан, новый папа!

Не успел офицер договорить, как оба уже были в седле. Едва они выехали за каменную стену, как молодой человек рассмеялся и поцеловал свой крест.

— У-ух, и на этот раз сошло с рук!

— Сошло с рук, говорите? Да мы едва избежали катастрофы! — бушевал Уильям, приводя в порядок свое платье. — Что, если бы вам пришлось обнажиться перед ними! И что же это за страна — Италия! Одни бандиты и мошенники!

— Перестаньте браниться, Уильям! Лучше посмотрите кругом! Какой прекрасный город! — Высокий голос юноши дрожал от восторга, когда он вертелся в седле и размахивал руками, будто желая показать своему слуге и наставнику враз весь Рим. — Вон туда взгляните, на этот сад! Вы когда-нибудь видели такие растения? А здания? Что ни дом, то дворец! А как одеты женщины! Куда богаче и красивее, чем наша с вами королева! Вы только вдохните воздух! Так, наверное, пахнет в раю!

— Вот-вот, сладкий яд красоты, он самый, — пробурчал в ответ Уильям. — Не зря король воспретил своим подданным показываться в этом городе. Да, поневоле голова пойдет кругом от всех этих красот, а что за ними? Гниль и распад! А римляне — да они же сплошь иезуиты! Стоит им только раскрыть рот, как они налгут вам с три короба. А если улыбнулись вам, знайте — задумали вас укокошить. Всюду сладкоголосые распевы сирен, и все для того, чтобы оторвать от мачты крепко-накрепко привязанного к ней узами истинной христианской веры благочестивого человека. Но горе тому, кто к ним прислушается и последует за ними! Определенно его ждет участь хрюкать в свинарнике Цирцеи!

— Ого! Вы только посмотрите на этих двоих!

Юный господин, пришпорив коня, уставился вслед промелькнувшим в толпе двум красавицам с ярко-красными губами и черными как смоль локонами высоких причесок.

— Ядовитые цветы, произрастающие в трясине нечестивой похотливости, — наставительно заключил Уильям.

— Зато сколько в них достоинства! А что это вон там? — Рука юноши указывала уже в другую сторону. — Вон у той будки, где тьма народу?

— Полагаю, прорицатель. — Крючковатый нос наставника презрительно сморщился. — Хотя здешние люди по три раза на дню ходят в церковь, они продолжают верить в колдовство.

— Прорицатель? — Юноша был явно заинтригован и даже остановил лошадь. — Надо с ним побеседовать!

— Вы желаете оскорбить меня? — взвился Уильям. — Что же, по-вашему, я зря потратил столько лет на то, чтобы воспитать вас в благочестивом духе, а вы тут собрались туманить свой разум разными нелепицами?

— Мне необходимо знать, какая судьба меня ждет!

— Ну вот что, хватит! — Уильям схватил под уздцы коня своего господина, на что лошадь ответила протестующим ржанием и поднялась на дыбы. — Видите, в конце площади постоялый двор? Туда мы сейчас и направимся. Там и переоденетесь. Или вам больше по душе предстать перед кузиной в подобном наряде?

В трактире постоялого двора народу за столами было немного. Уильяма это ничуть не удивило. Ведь, как все нормальные мошенники, итальянцы предпочитают обедать за полночь, когда люди достойные десятый сон видят. И когда молодой господин с портпледом в руках направился в свою каморку, Уильям велел хозяину позаботиться о лошадях. Сам же, не теряя времени, уселся за путевые заметки. Однако из этого ничего не вышло. Едва он с дорожным письменным прибором устроился за столом, как хозяин легонько дотронулся до его плеча:

— Scusi,[2] синьор, могу я узнать, откуда вы?

— Откуда я могу быть? — Сказав это, Уильям для пущей верности плюнул на покрытый опилками пол. — Оттуда, откуда прибывают все почтенные и порядочные люди, — из Англии.

— О, из Англии? — Физиономия хозяина засияла, будто сама Дева Мария поведала ему свою тайну. — Обожаю Англию! Великий и бесстрашный народ! Ваше путешествие прошло благополучно?

— Путешествие? Да это был чистейший ад, а не путешествие! — Уильям звучно вздохнул. — Вам об Альпах слышать приходилось?

— Si,[3] синьор. Это высочайшие в мире горы!

— Не спорю. Только вот люди не созданы для того, чтобы по ним карабкаться.

— Обычные люди, наверное, нет, синьор, но только не англичане! Англичанам все под силу!

Уильям был поражен: и здесь, оказывается, иногда встречаются разумные люди.

— Прошу вас, синьор, расскажите! — не отставал хозяин. — Как вам удалось перебраться через Альпы? В экипаже?

Присутствующие уже подвигались вместе со стульями поближе к диковинному чужеземцу. Уильям счел своим долгом просветить их насчет горных перевалов, а заодно и насчет того, что под силу англичанам. Что поделаешь — беднягам, наверное, просто не выпадало счастья встретиться с цивилизованными людьми.

— Нет, разумеется, — буркнул он в ответ. — Какой же экипаж с кучером проедет там, где дорог и в помине нет? Понадобилось натягивать ботинки с шипами на подошвах и взбираться самим, на четвереньках карабкаться через все эти каменья да скалы под стать горным козлам по вечному снегу и льду до самых до облаков, до которых там, на горных вершинах, просто рукой подать — как дома до сливового пудинга, если он на столе. Впрочем, обо всем этом вы скоро сможете прочесть в моем труде. — С этими словами Уильям похлопал по лежавшему на столе дневнику. — «Путешествие по Италии, с описанием и учетом всех многочисленных искусительных и манящих соблазнов и обольщений, каковые в этой стране встречаются…»

— Сливового пудинга, синьор? — переспросил слегка изумленный хозяин таким тоном, будто именно в этих незнакомых ему словах и заключалась загадка путешествия чужестранца. — Что это такое?

— Да пирог такой, отменный на вкус!

— Так вы проголодались! Эй, Анна, послушай, синьор желает макарон! — Хозяин проворно повернулся, собравшись выйти в кухню, но вдруг замер как вкопанный. — Porca miseria! Черт подери! Вот это красавица!

Уильям невольно поднял взор. Все уставились на дверь каморки, за которой несколько минут назад исчез молодой человек. Теперь в свете последних лучей вечернего солнца показалась молоденькая девушка несказанной красоты, одетая в длинное платье со сборками на рукавах и бедрах, — надушенное колышущееся облако из муслина, кружев и бантов, и посреди всего этого великолепия золотым блеском возвещал о себе крест на груди.

— Так, Уильям, теперь можно отправиться и к моей кузине.

— Ну, что я вам говорил? — спросил хозяин, невольно протирая глаза. — Англичане могут все!

Уильям обреченно развел руками:

— Боже мой! Вот теперь-то и начнутся проблемы.

Гордо откинув голову в светлых локонах, девушка прошествовала через зал трактира и, остановившись, вызывающим взглядом зеленых глаз окинула сидевших за столами.

— Кто-нибудь из синьоров разъяснит нам, как проехать к палаццо Памфили?

3

Палаццо Памфили возвышался на пьяцца Навона, одной из самых главных площадей в столице. Дворец этот был возведен на месте прежнего цирка Домициана, там, где вот уже на протяжении многих столетий располагался не только самый крупный рынок, который днем оккупировали торговцы, а по ночам — городские шлюхи, но и ставшее традиционным место проведения пышных празднеств. Здесь проходили рыцарские турниры, карнавальные шествия, игрались спектакли под открытым небом на церковные и мирские темы.

Строго говоря, дворец этот, расположившийся на западной стороне площади, и дворцом-то назвать было трудно — всего-навсего несколько выстроенных в линию домов, скупавшихся в течение многих лет не одним поколением. Связанное общим фасадом четырехэтажное здание хоть и считалось резиденцией дворян, но в сравнении с действительно роскошными постройками по соседству выглядело более чем скромно. Почти везде штукатурка фасада облупилась, а в непогоду миазмы отбросов, переполнявших помойку, добирались до покоев piano nobile — бельэтажа. Да и сама семья Памфили давно не принадлежала к действительно богатым римским фамилиям. Впечатления захудалости рода не менял даже лившийся в этот поздний час из многочисленных окон свет, будто за толстыми стенами дворца бурлило великое торжество.

— Не перестаю удивляться, — воскликнула донна Олимпия, — как родители отпустили тебя в это странствие! Через Германию, Францию, Италию… Сколько же мужества надо иметь! Ты и в Венеции побывала?

— Город, полный чудес, — подхватила Кларисса с сияющими восторгом глазами. — Один только собор Святого Марка чего стоит! На башню ведет лестница, такая широкая, что по ней можно подняться даже верхом на лошади!

— Город, полный бессмыслицы, — саркастически заметил Уильям. — Вместо улиц какие-то зловонные каналы между домами, женщины разгуливают в высоченных деревянных башмаках, чтобы не промочить ноги, а из подвалов разит гнильем.

— А во Флоренции мы были в соборе, где один ученый доказал, что Земля вращается. Представьте себе — Земля крутится и не падает! Этого ученого зовут Галилей.

— Как я тебе завидую! — воскликнула донна Олимпия. — Женщина в одиночку добралась из Англии до Италии. Мне еще ни о чем подобном слышать не приходилось.

Клариссу прямо распирало от гордости, однако девушка изо всех сил старалась не показать этого и сохранить невозмутимость светской дамы. С напускным равнодушием сидела она, сложив перед собой руки на столе, когда слуги начали подавать ужин, хотя сердце ее было готово выпрыгнуть из груди. Тридцатилетняя донна Олимпия старше ее всего на двенадцать лет — но насколько взрослее, опытнее и увереннее в себе выглядит! Изящное лицо обрамляли черные локоны, плясавшие, стоило донне Олимпии заговорить; величественная и гордая стать, так импонировавшая Клариссе, ничуть не умаляла ее женственной красоты.

— Все молодые джентльмены у нас в Англии, — рассказывала Кларисса, — совершают поездку на континент, почему бы и нам, женщинам, не попробовать? Мы ничуть не менее любопытны, чем мужчины, в том, что касается житья-бытья в мире! К тому же, сколько я себя помню, мать моя всегда грезила об Италии, о ее природе, городах, шедеврах искусства. Но больше всего о солнце Италии, которое здесь светит круглый год. Бедная мама! Она так и не смогла привыкнуть к английской погоде.

— Мы с твоей матерью были лучшими подругами, — напомнила Олимпия. — Боже, как же я ненавидела твоего отца за то, что он увез ее в Англию!

— Мне думается, и мама до сих пор его за это ненавидит, — улыбнулась Кларисса. — Зимой уж точно. Во всяком случае, именно она убедила его отпустить меня сюда. А когда Уильям, уже дважды побывавший в Италии, дал свое согласие сопровождать меня…

— …совершив непростительную ошибку, — мрачно перебил наставник, закатив глаза.

— …то отец мой в конце концов перестал упорствовать. Какой же это полезный инструмент, — резко переменила тему Кларисса, по примеру Олимпии нанизавшая на изящную серебряную вилку лежащие на тарелке кусочки жаркого, чтобы было удобнее разрезать их ножом. — Ничего подобного в Англии нет, мы вынуждены за столом призывать на выручку не всегда чистые руки, будто какие-нибудь варвары. Непременно куплю себе здесь пару дюжин перед отъездом домой.

— Нет нужды покупать, я просто подарю их тебе к свадьбе, — пообещала Олимпия. — Твоя мать писала мне, что она уже не за горами. Когда же?

Под испытующим взором Олимпии Кларисса вдруг посерьезнела.

— Свадьба? Когда я вернусь домой.

— Стало быть, как я понимаю, медлить с отъездом ты не намерена?

— Да, разумеется, донна Олимпия.

— Уже в третий раз напоминаю тебе, чтобы ты перестала меня называть донной и на вы! Но отчего ты так изменилась в лице, когда я спросила тебя насчет свадьбы? Похоже, ты не рада?

И снова этот строгий, испытующий взгляд, от которого Клариссе было явно не по себе. Может, взять да и выложить кузине правду? Хочется рассказать все как есть, вот только стоит ли? Ей явно достанется от Олимпии. Да и вообще они едва знают друг друга, собственно, это их первая встреча. Кларисса решила ограничиться полуправдой.

— Дело обстоит так, — начала она с вымученной улыбкой, — что я с удовольствием побыла бы здесь подольше. Ведь чтобы осмотреть все, что есть в Риме, понадобится не один год — древние развалины, церкви, картинные галереи, а я хочу посмотреть все-все! Кто знает, когда еще представится возможность выбраться сюда.

— А где вы собираетесь поселиться?

Впервые за вечер князь Памфилио Памфили, супруг Олимпии, вмешался в застольную беседу. Когда они переступили порог дворца, этот симпатичный и тщеславный человек едва удостоил Клариссу взглядом, а с начала ужина сидел, уткнувшись в тарелку, безмолвно поглощая еду, лишь время от времени с кислой миной вставляя скептическое замечание, будто ужин в обществе Клариссы и Уильяма был величайшим испытанием для его нервов.

— Я… я рассчитывала… — смешавшись под пронзительным взором князя, пролепетала Кларисса. Запас итальянских слов куда-то улетучился. Это что же, гостеприимство на римский манер? Если да, то от него предстояло отказаться! Откинув голову, она ответила на безупречном итальянском: — Думаю, что сниму пару комнат в городе. Вы не могли бы порекомендовать гостиницу, донна Олимпия?

— Гостиницу, мисс Уитенхэм? — недовольно переспросил Уильям. — А как же моя работа? — Крючковатый нос теперь уже смотрел на донну Олимпию. — Дело в том, синьора, что я — писатель и согласился на это обременительное путешествие исключительно ради возможности создать литературное произведение, которое с нетерпением ждут в образованных кругах Англии. «Путешествие по Италии с описанием и учетом всех многочисленных искусительных и манящих соблазнов и обольщений, каковые в этой стране встречаются».

— О том, чтобы оставаться здесь, не может быть и речи, — не дал ему договорить Памфили. — Незамужняя женщина, разъезжающая в мужском платье! — Князь неодобрительно покачал головой, метнув взгляд на Клариссу. — Надеюсь, вы умеете читать и писать, не так ли? Не сомневаюсь, что в Англии и женщин этому учат.

— А здесь разве нет? — вопросом на вопрос ответила Кларисса.

Олимпия нахмурилась:

— Ты хочешь сказать, что умеешь читать и писать?

На лице княгини отчетливо читалось изумление.

— Конечно, умею! — ответила Кларисса.

— Как мужчина? — Олимпия секунду помедлила, будто догадавшись о чем-то. — И что… по-итальянски тоже?

— А как же? Ведь я говорю по-итальянски. К тому же итальянский — это забавная перемена, произошедшая с латынью, — добавила Кларисса с торжествующим видом, повернувшись к князю, — а ей обучил меня Уильям, когда я еще была ребенком.

Лицо Олимпии осветила теплая, почти нежная улыбка.

— Ты мне так напоминаешь твою мать, — призналась она, ласково похлопывая Клариссу по руке. — И еще немножко меня саму в молодости. Мне хотелось бы стать для тебя старшей подругой, как когда-то твоя мать была для меня. Во всяком случае, ты останешься у нас. Здесь более трех десятков комнат, и хотя не в каждой из них можно жить, все же парочка для тебя сыщется.

— А паспорт? — поинтересовался Памфили. — Вы забыли, что вашей кузине воспрещено пребывание в Риме? Если английский посланник узнает, что она находится под кровом нашего дома, это может возыметь весьма неприятные последствия — в первую очередь для моего брата.

— Предоставьте заботу о вашем брате мне! — отрезала Олимпия. — Не сомневаюсь, что он ничего не будет иметь против. — Нет-нет, не перечь. — Олимпия не дала Клариссе и рта раскрыть, видя, что та уже собралась что-то возразить. — Семья — святое понятие для нас, римлян! К тому же, если мы, женщины, сами о себе не позаботимся, кто это сделает за нас? Когда я была молоденькой девушкой, меня хотели против моей воли отдать в монастырь; лишь то, что я сражалась как лев, и спасло меня — только потому Памфили и смог на мне жениться. На свое и на мое счастье, — добавила она, взяв на руки младенца, поднесенного ей кормилицей. — Не так ли, мой дорогой супруг?

Памфили снова мрачно уткнулся в тарелку с едой, а донна Олимпия принялась укачивать ребенка, что-то ласково нашептывая ему, и когда малыш заснул у нее на руках, стала покрывать его личико поцелуями.

Что за чудо эта женщина! Кларисса даже почувствовала себя виноватой, не сказав ей всей правды. Однако, отбросив в сторону мрачные мысли, девушка стала с отрадой и надеждой представлять, как будет проводить эти месяцы в Риме в обществе кузины. Они непременно подружатся! Клариссе достаточно было взглянуть на сидевшего с оскорбленным видом Памфили, чтобы окончательно поверить в это.

— Значит, решено? — еще раз обратилась к ней Олимпия. — Остаешься у нас?

— Да, досточтимая синьора, — ответил за девушку Уильям.

4

На строительной площадке собора Святого Петра — крупнейшей стройке Рима — работы замерли по случаю обеденной трапезы. Отложившие свой инструмент каменотесы и каменщики, отирая со лба пот, усаживались в боковом приделе громадного собора, чтобы там, в прохладе, закусить чем Бог послал. Среди них был и Франческо Кастелли, молодой каменотес из Ломбардии, в котомке которого вместо вина, хлеба и сыра лежали рисовальная доска и грифель.

— Эй, Микеланджело, что ты там малюешь?

— Нагих ангелов, разумеется, вон, смотрите, как глазеет, чистый святоша!

— Или Еву со змеем в обнимку?

— Нет-нет! Быть того не может — откуда ему знать, каково там, в раю!

Франческо не слышал колких фраз товарищей по работе. Пусть величают кем угодно, если им так уж хочется, пусть даже Микеланджело — он-то знает, что делает. Юноша использовал любую свободную минуту, в том числе и обеденный перерыв, для изучения архитектуры собора Святого Петра. Сосредоточенно и терпеливо выводил он колонны и арочные своды, стремясь проникнуть в тайну замысла создателя этого архитектурного шедевра — Божьего храма, Григорианской капеллы, где как раз находился сейчас Франческо, величественного купола, каменным небесным сводом возвышавшегося над средокрестием.

Франческо не собирался всю жизнь оставаться каменотесом, чтобы однажды кончить свои дни безвестным ремесленником, сраженным силикозом, как его товарищи, день за днем годами скоблившие камень для украшения созданных по чужим замыслам балюстрад. Нет, он, Франческо Кастелли, верил, что когда-нибудь станет зодчим, возводящим храмы и дворцы, и вера его была столь же непоколебима, как и твердая вера в триединого Бога. Поэтому он и расстался с родной Ломбардией; собрав однажды в непроглядную ночь свой нехитрый скарб, не обмолвившись словом с родителями, отправился сначала в Милан, а потом и в Рим постигать тайны архитектурного мастерства.

— Неслыханная наглость! Немедленно покиньте мою стройку!

— Вашу стройку? Это просто смешно! С каких это пор вы стали папой?

Громкая перебранка оторвала Франческо от его занятия. Возмущенные голоса доносились со стороны главного алтаря, с каждой секундой становясь все громче, все агрессивнее. Поспешно собрав принадлежности для рисования, молодой человек выглянул из-за колонны, отделявшей его от среднего нефа собора.

В крытом куполом помещении, святыне храма, у могилы апостола Петра Карло Мадерна, престарелый наставник Франческо, вне себя от гнева, воздел руки к небесам. Поднявшись с носилок, на которых его обычно доставляли к месту строительства, еле держась на ногах, старик нападал на разодетого точно павлин молодого человека, стоявшего, демонстративно скрестив руки на груди, с такой презрительно-высокомерной миной, будто он вот-вот сплюнет на пол.

Франческо знал этого человека, они с ним были почти ровесники; впрочем, его знал почти весь город. Джованни Лоренцо Бернини, молодой, но удачливый ваятель, успевший завоевать известность вышедшими из-под его резца мраморными фигурами. В свое время Мадерна познакомил их, однако Бернини предпочитал не замечать юношу, если им случалось столкнуться на улицах Рима.

— Я — архитектор этого собора, — дрожащим старческим голосом кричал Мадерна, — и не позволю вам здесь ни к одному камню притронуться!

— Не вам позволять или не позволять мне, — бросил в ответ Бернини. — Папа Урбан доверил мне возвести здесь главный алтарь.

Франческо закусил губу. Значит, то, что ему довелось услышать пару дней назад, правда. Ремесленники, проживавшие тут же в лачуге на территории стройки собора, поговаривали, что новый папа собирается поручить внутреннюю отделку собора Святого Петра какому-то молодому скульптору. Какое унижение для прежнего мастера!

— Вам — возводить алтарь? — недоуменно переспросил старик Мадерна. — Как же так? Вы что, вундеркинд? Для этого нужно быть архитектором, инженером! Вы вообще хоть имеете понятие, что есть статика и как пишется это слово?

— Нет, — ухмыльнулся в ответ Бернини, смерив взглядом пожилого мастера. — Зато мне известно, как пишется слово «простофиля», — так вот, оно пишется так: М-а-д-е-р-н-а! — отчеканил он по буквам имя мастера.

Седовласый мастер окаменел, лицо его мгновенно налилось кровью, челюсть отвисла. В какой-то момент Франческо испугался, что старик вот-вот упадет без чувств. Юноша понимал, что удар угодил в самую точку, и понимал почему. Но уже в следующее мгновение Мадерна, резко тряхнув седой гривой волос, повернулся, опустился на носилки и велел двум рабочим унести его прочь. Франческо заметил блеснувшие на глазах пожилого человека слезы.

— Это здание, — дрожащим голосом воскликнул он, — хотя и самый большой в мире храм Божий, но даже он слишком тесен, чтобы вместить этого человека и меня!

Франческо не сразу понял своего учителя. Как могло случиться, что Мадерна, великий мастер Мадерна покидает собственное детище поджав хвост, будто побитый пес? Как зодчий, который возвел неф собора Святого Петра, его фасад и притвор, мог спасовать перед надутым павлином, не выстроившим за свою жизнь даже простой стенки и, наверное, в глаза не видевшим мастерок каменщика?

Оцепенев от возмущения и ярости, Франческо смотрел вслед удалявшимся носилкам, где, понурив голову, сидел его старый учитель, мастер Мадерна, которому он был обязан всем своим умением.

Тут взгляд его упал на разложенный на столе эскиз. И в тот же миг у юноши перехватило дыхание, а бушевавшая в нем ярость куда-то испарилась.

Перед его глазами лежал проект главного алтаря: четыре величественно изогнутые колонны, взметнувшиеся ввысь, увенчанные балдахином с изображением только что восставшего из могилы Христа с хоругвью и крестом. Что это? Наброски гения? Франческо, познакомившийся с замыслом Мадерны еще несколько лет назад, тут же понял, что этот проект разом устранял все проблемы, так докучавшие прежнему зодчему, безрезультатно пытавшемуся разделаться с ними; на этом листе все сложности организации внутреннего пространства и пропорциональности с обманчивой легкостью преображались в истинный шедевр, образец гармонии.

Кому же принадлежит это воистину гениальное решение?

— Надивиться не можешь? — осведомился Бернини, бесцеремонно выхватив эскиз из-под носа Франческо. — Это и есть алтарь, который я возведу здесь. Скажи-ка ты мне вот что, — Бернини пригляделся к юноше, — уж не ты ли ассистент этого старого пердуна? Ты, ты, конечно, я тебя узнал! — Улыбнувшись во весь рот, Бернини положил руку на плечо Франческо. — Славно, ты мне и поможешь. Да, — спохватился он, — а ты вообще настроен мне помогать?

От клокотавшего в нем негодования молодой человек не нашелся что ответить.

— Что… что… да что вы себе вообразили? — выдохнул он, запинаясь.

И тут же, круто повернувшись, чуть ли не бегом бросился вон. Покинув стены собора, Франческо вдруг услышал, как где-то вдали заливисто прокукарекал петух.

5

Лоренцо взял яблоко — их запас в мастерской не истощался — и с удовольствием вгрызся в него.

— Неаполитанский порок, — произнес он с набитым ртом. — Мне кажется, будь я на месте Адама, я бы тоже не смог воспротивиться искушению.

Перед ним на табурете сидела Констанца Бонарелли, супруга его помощника Маттео, женщина редкой красоты, такой, что, пожалуй, даже сама Ева позеленела бы от зависти. Женщина через плечо взглянула на Лоренцо. На ней не было ничего, кроме просторной сорочки с глубоким вырезом спереди, и Лоренцо стоило невероятных усилий сосредоточиться на своей задаче — увековечить ее красоту в мраморной глыбе, над которой он колдовал сейчас, памятуя о наставлениях своего родителя Пьетро, который и вложил долото в руки сына.

— У меня такое ощущение, — сказала Констанца, — что у тебя сегодня дела не клеятся. Ни одно, ни другое, — добавила она, плутовато улыбнувшись.

— Не вертись! — буркнул он в ответ. — Мне нужен твой профиль.

Бюст был почти готов. С яблоком в руке Лоренцо, отступив на пару шагов, склонил голову набок и, прищурившись, стал сравнивать оригинал со скульптурой. Боже, до чего же она красива! Потаенная и в то же время целомудренная чувственность благоухающим облаком окутывала женщину. Полураскрытые губы, слегка наморщенный лоб — так женщина смотрит на внезапно возникшего из ниоткуда и заставшего ее врасплох мужчину. И сразу же тебя охватывало непреодолимое желание обнять и поцеловать ее. Лоренцо нетерпеливо доел яблоко и снова приставил к камню долото, чтобы запечатлеть это мимолетное выражение ее лица.

— Дьявол! — вдруг выругался он, торопливо сунув в рот пораненный палец.

— Да что с тобой сегодня? — удивилась Констанца. — Раньше за тобой такого не водилось! У тебя что, неприятности?

— Неприятности, говоришь? — Лоренцо испустил тяжкий вздох. — Неприятности — не то слово! Папа Урбан принял мудрейшее решение: вырастить в своем понтификате второго Микеланджело. Угадай, кому предназначено им стать!

— Тебе, разумеется! Какой же все-таки умница его святейшество! Вряд ли я могла бы представить себе кого-нибудь еще в этой роли, кроме тебя. Может, у тебя есть кто на примете?

— Нет, конечно, — отрезал Лоренцо, вынув палец изо рта. — Но что за вздорная идея! Словно гения можно просто назначить папским указом, как епископа или кардинала. И теперь Урбан каждый день дожидается от меня шедевров.

— Вообще-то и мне ты кое в чем иногда кажешься гениальным.

— Я говорю серьезно. Он разработал для меня план, как для школяра какого-нибудь. Я должен ваять, я должен рисовать, я должен создавать архитектурные проекты — словом, совсем как Микеланджело. Тот ведь владел в совершенстве и тем, и другим, и третьим. Как будто в сутках не двадцать четыре часа, а вдвое больше. Мало того, я теперь каждый вечер должен быть у папы. И он все талдычит и талдычит о своем новом Риме, его Риме, который мне предстоит возвести. Сначала за ужином, потом у себя в спальне часами втолковывает мне свои идеи, даже в постели не умолкает, пока веки не смежит. Только когда полог задернут, мне позволено уйти.

— Ты, значит, постельничим нашего папы заделался? Ну-ну.

Констанца шутливо погрозила Лоренцо пальцем.

— Слушай, мне сейчас не до шуток. Меня сейчас другое заботит — как я все это осилю? Ни днем ни ночью нет покоя от этого человека. Знаешь, что он потребовал от меня вчера вечером? Я должен выполнить главный алтарь в бронзе! Каждый, кто хоть капельку смыслит в архитектуре, только руками разведет. Пол никогда не выдержит такого громадного веса, проклятый алтарь рухнет вниз, прямиком в могилу святого Петра. Да и где мне взять столько бронзы?

— Почему же ты в таком случае не откажешься?

— Мне? Отказаться? — Лоренцо засопел. — Да будь я хоть трижды Микеланджело — папа есть папа…

Скульптор вновь вооружился долотом и молотком и в таком темпе замолотил по бюсту Констанцы, будто намеревался завершить его еще к нынешнему вечеру.

— Как бы то ни было, — пробормотал он немного погодя, — этот алтарь — мой шанс. Такое раз в жизни бывает. Если я его сделаю, тогда… — Не уточнив, что будет тогда, мастер умолк, продолжая обрабатывать мрамор. И тут же снова взорвался: — Черт меня побери! Как это все вообще будет выглядеть? Кто, скажите на милость, положит для меня фундамент, способный выдержать такую махину? Да один только балдахин весит столько же, сколько полкупола!

Не выдержав, Лоренцо швырнул на пол инструмент.

— Старый хрыч Мадерна прав, тысячу раз прав! Я не смогу, да и не хочу. Я скульптор, черт меня побери, а не инженер!

— Мой маленький Лоренцо! Бедняжка! — Констанца поднялась с табурета, на котором сидела. — А не лучше ли нам закончить на сегодня?

Проведя пальцами по его щеке, она подарила художнику столь проникновенный взгляд своих огромных глаз, что у Лоренцо голова закружилась. И тут его словно подменили.

— А ты не боишься, что твой благоверный обо всем догадается? — ухмыльнулся он.

— Маттео? У него только одно желание — чтобы я была счастлива!

— Ах, Констанца, Констанца, — чуть задумчиво произнес Лоренцо. — Если бы на свете не существовало греха, ты бы его изобрела.

— Тсс! — Женщина приложила палец к его губам. Потом, улыбнувшись, как, наверное, Ева улыбалась Адаму, бережно сняла с себя сорочку. Нагая, как ее сотворил Создатель, она нагнулась к вазе с фруктами, взяла яблоко и принялась вертеть им перед носом совершенно ошалевшего от ее прелестей Лоренцо. — Скажи, мой драгоценный, — прошептала она, — а тебе разве не хочется яблочка?

6

Рим, 22 сентября 1623 г. Мои дорогие родители!

Вот уже полтора месяца я в Риме, но только нынче выдалась свободная минута сесть и отписать вам. Оттого меня изводят укоры совести, однако здесь столько всего приключилось, что я уверена, вы меня простите.

Переезд через Альпы стал самым настоящим событием, которого мне не забыть до своего смертного часа. В Граубюндене мы дожидались, пока укротится снежная буря. Кроме этого, надобно было разбирать наш экипаж на части с тем, чтобы погрузить их в виде поклажи на лошаков. После проводники (простой, но сердечный крестьянский люд) укутали нас в бобровые меха: выдали нам бобровые шапки, такие же рукавицы и сапоги — вы и вообразить себе не можете, какой холодище царит в этом резком воздухе, где и дышится-то с великим трудом. Кое-как мы отправились далее на носилках.

Проворство горных проводников неимоверно. У них на ногах надеты башмаки с шипами на подошвах, дабы с уверенностью можно было передвигаться по снегу и льду. Обутые таким способом, подобно горным сернам вскарабкались они, таща на себе носилки с нами на Мон-Сени. У моего наставника Уильяма зуб на зуб не попадал, я так и не поняла, то ли от холода, то ли от страха, и бранился он премерзко, так, что я не в силах и припомнить его высказываний, не покраснев от стыда. И глаз он не раскрывал, вняв совету провожатых, — дабы уберечь себя от головокружения. Я же время от времени приоткрывала то один глаз, то другой — отвесные скалы и бездонные ущелья пугают безмерно. Дома в долине казались совсем крошечными, я даже с трудом их различала, а бывали мгновения, когда мне мерещилось, что мы вот-вот окажемся на небесах.

Что же до моей жизни здесь, в Риме, то вы можете быть спокойны, как и Уильям, который все печется о том, как бы здешний посланник не прознал про наше с ним пребывание в этом городе. Но такое исключается — Памфили держит меня взаперти, будто пленницу! По ту сторону каменных дворцовых стен неведомые мне вещи, с которыми мне не терпится ознакомиться, но нечего и думать о том, чтобы дворец этот покинуть. Только на мессу в собор, да и то укутанная с ног до головы, словно мусульманка какая-нибудь. А мне бы весьма хотелось полюбоваться на старинные красоты, на дворцы и церкви, более всего увидеть шедевры Микеланджело Буонаротти, о котором говорит весь мир!

И если я задумываюсь над тем, что недалек тот день, когда нам придется покинуть Рим, так и не увидев достопримечательных мест сего города, то хочется расплакаться. Лишь мой тюремщик не желает допустить меня в свет, чего никак не скажешь о донне Олимпии! Та, несмотря на недолгий час, успела стать мне самой настоящей подругой, хоть мне и нелегко обращаться к ней на ты, будто она мне ровня. Донна Олимпия проявляет неизменное участие, расспрашивая подробно о делах наших домашних. Теперь я поняла, как же была глупа и неопытна дома, лишь изредка давая вам разумные ответы па вопросы ваши. К примеру, на такой: отчего король так жаждет, чтобы я вышла замуж за лорда Маккинни? Уж не связано ли это, как полагает Олимпия, с тем, что мы принадлежим к дворянству, будучи вдобавок и католиками? Тем более меня радует, что имею возможность хоть в одном стать полезной Олимпии: вы только представьте себе, что кузина моя ни читать, ни писать не обучена! И при этом редкостно любознательна и внимательна. Стоит ей лишь раз что-то увидеть или услышать, как запоминает накрепко. Каждодневно мы с ней изыскиваем время для занятий, хотя это и нелегко при ее обширном домашнем хозяйстве и трогательно ничуть не меньше, поскольку младенец также требует ее материнского внимания. У Камильо, сыночка ее, чудные темные кудри и глазки точно пуговки и тоже черные.

С моим тюремщиком Памфили мы только и встречаемся, что за столом, и я солгала бы вам, если бы стала уверять, что сие обстоятельство гнетет меня. Все, что ему надобно, так это иметь под боком покорную жену. Если он и раскроет рот иногда, то лишь к тому, чтобы вновь и вновь о нас, женщинах, в презрительном тоне высказаться — что, мол, у нас недостает врожденной кротости и что мы, дескать, не в свои дела суемся, вместо того чтобы своим исконным отдаться. Будто донна Олимпия иными себя обременяет!

Раз на дню, и не реже, к Олимпии наезжает гость, ее деверь, настоящий монсеньор, настоятель одного монастыря неподалеку от Рима. Такой на вид безобразный, с лицом, изборожденным оспинами, сущий урод, зато сердцем человек предобрый. Если чопорный князь ставит ни во что супругу свою, то аббат, напротив, так ценит донну Олимпию, что ничего не станет решать, изначально с ней не обговорив суть дела, и не уедет до тех пор, пока она не присоветует, как поступить. Он и уговорил кузину отдаться с рвением обучению грамоте (за спиной у мужа, разумеется), но недавно папа назначил его своим нунцием и направил в Испанию. Они будут переписываться с донной Олимпией. И так как Олимпию ничто не заботит сильнее блага семейства Памфили, она отдает себя занятиям с великим усердием.

С сожалением вынуждена завершить на том свое послание. Как раз хлопнули двери — это семья возвращается. Сегодняшним вечером по случаю отъезда своего деверя донна Олимпия устраивает проводы. И, насколько я могу судить по раздающимся внизу звукам и шумам, первые гости уже прибыли, а я еще не переоделась. Как думаете, не надеть ли мне то самое платье с кружевной оторочкой, какое вы поднесли мне к восемнадцатилетию? С тех пор и полугода не прошло, а мне сдается, что миновала вечность.

С любовью и почтением к вам,

Ваша покорная дочь Кларисса Уитенхэм.

P.S. Не соизволите ли вы перевести в здешний английский банк небольшую сумму с тем, чтобы я смогла обосноваться во дворце? Донну Олимпию мне не хотелось бы обременять подобными просьбами. Она, как мне видится, живет скудно, вынужденная содержать многочисленную прислугу, надобную для ведения такого громадного хозяйства, как дворец.

7

Кларисса не ошиблась. Войдя в зал палаццо Памфили, — в последний момент она все же решила остановить выбор на другом платье, на темном, отделанном парчой одеянии, придававшем ей в сочетании с собранными в тугой узел волосами солидность и зрелость, — так вот, войдя в зал, она обнаружила там уже несколько десятков гостей.

— Ты как раз вовремя! — обрадованно бросила ей на ходу Олимпия. — У меня для тебя приготовлен сюрприз.

— Сюрприз? Для меня? Какой?

— Увидишь, — ответила Олимпия, загадочно улыбнувшись. — Потерпи немного, а я пока займусь моим деверем.

Интересно, что же все-таки кузина имела в виду? Клариссе не терпелось узнать. Может быть, Олимпия собралась представить ее гостям, ввести в римское общество? Как удачно, что она решила выйти именно в темном платье! Воображение девушки уже рисовало картину обступившей ее толпы местной знати, засыпающей ее вопросами насчет жизни на родине, в Англии.

Однако ничего подобного не произошло. Гости явно не спешили проявить к Клариссе повышенный интерес, окружив не ее, а монсеньора Памфили, восседавшего в кресле с Олимпией по правую руку и с капризным выражением на лице выслушивавшего пространные и туманные предсказания астролога, жирного, щекастого толстяка, к прогнозам которого, по слухам, прислушивался сам папа. Речь шла о митре епископа, чего там, о пурпурной кардинальской мантии, которая ожидает аббата в ознаменование его заслуг в период предстоящей миссии в Испанию, — так утверждали звезды. С изумлением Кларисса отметила, что и Олимпия заглядывает в рот прорицателю, будто боясь пропустить нечто весьма важное.

— Что за детское легковерие?

— Верно, Уильям, тут я вынуждена с вами согласиться, — ответила на родном языке Кларисса.

Обернувшись, девушка поняла, что лучше бы ей откусить себе язык. Перед ней стоял не ее учитель и наставник, как ожидалось, а незнакомый мужчина неопределенного возраста, седоволосый и сероглазый. Воплощение хмурой британской природы.

— Полагаю, Кларисса Уитенхэм, — проговорил он по-английски.

— Кто?.. — по-итальянски пролепетала Кларисса. — Кто вы?

— Лорд Генри Уоттон, — ответил ее земляк самым что ни на есть будничным, скучающим тоном. — Посланник его величества Якова Первого, короля Англии.

Кларисса готова была провалиться сквозь землю. Вот и произошло то, от чего ее постоянно предостерегал Уильям, — ее раскрыли! И кто — сам британский посланник! Боже праведный, и чего ради ей вздумалось перейти на английский?! Беспомощно оглядываясь, девушка искала глазами кузину, но Олимпия, судя по всему, была всецело поглощена обществом своего деверя и лишь, приветливо улыбнувшись, кивнула Клариссе. А Кларисса между тем уже ничего не понимала. Если это и есть обещанный Олимпией сюрприз, то сюрприз издевательский!

— И как вы только осмелились отправиться сюда? — произнес лорд Уоттон. — Разве в вашем разрешении на выезд не прописано черным по белому о том, что въезд и пребывание в Риме и на подвластных испанскому королю территориях подданным английской короны категорически воспрещаются?

— Но, — ответила Кларисса, — я приехала сюда навестить родственницу — кузину Олимпию.

— Только и всего? Вашу кузину? — осведомился посланник все тем же безучастным тоном, будто вел эту беседу в сотый раз. — А иезуиты, с которыми у вас состоялись здесь встречи? А британцы-католики, готовящие свержение нашего короля? Как быть с ними? Не говоря уже об обычаях папистов, которые вы успели перенять и собираетесь привезти на родину. Inglese italianato, и un diavolo incorporato! Англичанин, живущий в Италии, — воплощение дьявола. Поверьте, я знаю, что говорю, — решительным тоном подытожил лорд Уоттон. — Нет-нет, ваше пребывание в Риме, какими бы целями оно ни было оправдано, — вероломство по отношению к королю.

Внезапно Кларисса ощутила сильную слабость.

— Что будет теперь со мной? — едва слышно спросила она посланника.

Лорд Уоттон пожал плечами:

— Мне ничего не остается, как поставить в известность моего короля. Таков мой долг.

— Это означает, — Кларисса никак не могла себя заставить договорить вопрос до конца, — это означает, что меня ждет тюрьма?

Лорд Уоттон вздохнул:

— Видите ли, политика — великая неразбериха, а искусство ее состоит в том, чтобы обратить эту неразбериху во благо тем, кому служишь. Благодарите Бога за то, что кузина ваша владеет сим искусством ничуть не хуже короля Якова! — Он взглянул на нее своими серыми глазами, и в этот миг по лицу посланника пробежала тень, будто сказанное им доставляло ему невыносимую муку. — Донна Олимпия — незаурядный дипломат. Счастье, что она не мужчина, иначе быть бы ей папой. Отчего она так заинтересована в вашем пребывании в Риме?

— Я обучаю ее чтению и письму. Но боюсь, я чего-то не понимаю. Какое это вообще имеет значение?

— Большее, чем вам может показаться, — ответил Уоттон и жестом указал ей на банкетку. — Давайте-ка лучше присядем! Вы побелели как полотно.

Кларисса с благодарностью оперлась на его руку и уселась на бархатную скамеечку. Голова у нее кружилась, как на Мон-Сени при переходе через Альпы.

— Полагаю, мне надлежит вам кое-что объяснить, — начал лорд Уоттон, усаживаясь напротив. — И лучше всего начать с самого начала. Дитя мое, вы имеете представление о том, сколько конфессий существует у нас на родине, кроме англиканской церкви?

— Ни малейшего, — ответила девушка.

— Я тоже. — Он снова вздохнул. — Именно в этом и состоит проблема. Слишком уж много у нас различных верований, и каждое утверждает, что лишь оно дарует истинное избавление. И приверженцы их не находят ничего умнее, как грызться друг с другом. И называют все это обращением в свою веру, дающим преимущество убивать друг друга во имя Господа.

Посланник умолк и принялся неторопливо извлекать носовой платок из кармана камзола. Развернув его, он продолжал:

— Чтобы положить этому конец, король Яков женил своего престолонаследника Карла на католичке Генриетте Марии Французской — очаровательная особа, доложу вам, — а свою дочь Елизавету — между нами говоря, куда менее очаровательную — выдал замуж за курфюрста Фридриха Пфальцского, протестанта. Вы следите за тем, что я говорю?

Кларисса храбро кивнула.

— Прекрасно, теперь перейдем к вашей особе. Вероятно, вы предполагаете, что в недалеком будущем вы станете женой лорда Маккинни?

— Вам известно и то, что я собираюсь замуж? — искренне изумилась Кларрисса.

— Политику полагается знать обо всем, во всяком случае, куда больше, чем иногда хочется, — ответил лорд Уоттон. — Однако вернемся к нашему вопросу. Если король Яков дает согласие на то, чтобы вы, Кларисса Уитенхэм, католичка и англичанка, вышли замуж за пресвитерианца и шотландца Маккинни, он тем самым желает не только ознаменовать примирение между враждующими конфессиями, а хоть на дюйм, но все же приблизиться к своей заветной цели — объединению Англии с непокорной Шотландией, — пусть цель эта, если желаете знать мое мнение, иллюзорна ничуть не меньше, чем вечная любовь. Так что, дитя мое, — произнес он в заключение, протирая лоб носовым платком, будто разговор отнял у него все силы, — надеюсь, теперь вы уразумели, что к чему.

Клариссе потребовалась пара мгновений, чтобы переварить сказанное посланником. И вдруг в ней шевельнулась мысль, нет, не мысль, а скорее зачаток мысли, но и его было достаточно, чтобы боль сковала виски. Зачаток рос, становясь мыслью, обретавшей отчетливость.

— И если вы теперь, — осторожно, будто не до конца веря в то, что говорила, спросила Кларисса, — сообщите королю о моем пребывании в Риме — что будет тогда?

— Тогда. — лорд Генри Уоттон испустил третий по счету вздох, — тогда вам не останется ничего иного, как отложить на какое-то время ваше возвращение в Англию Скажем, до того момента, пока не улягутся поднятые вами при дворе страсти, или пока король не умрет, с чем он — все в руках божьих — вполне может и повременить.

— Это означает, что я буду вынуждена остаться в Риме?

— Лучше всего, если вы посвятите себя осмотру исторических развалин и церквей, здесь в них недостаткат нет, — ответил посланник с огорченной миной школьного учителя, заждавшегося верного ответа ученика. — Разве я не говорил, что ваша кузина — умнейшая женщина?

В этот момент, словно по незримому знаку, к ним подошла Олимпия.

— Ну и как тебе мой сюрприз? — поинтересовалась она.

— Уильям убьет меня! — воскликнула Кларисса. — Что же касается меня лично, то лучшего и желать не приходится.

От радости девушка обняла и расцеловала кузину.

— Ну-ну, где твой разум? — пыталась урезонить ее Олимпия. Однако мгновение спустя строгости на ее лице как не бывало. — Настоящая женщина, — заговорила она с обычной доброжелательностью, — никогда не должна давать волю чувствам. Что толку от строгой прически, если выказываешь свой восторг? Но постой, я же тебя еще ни с кем не познакомила. Дамы и господа, — обратилась она к гостям, — имею честь представить вам мою кузину. Нетрудно догадаться, что она прибыла к нам из далекой страны. Лишь по причинам, о которых я не имею права упоминать, — она бросила заговорщический взгляд на посланника лорда Уоттона, — я не назову вам ее имени, однако спешу заверить вас, что она — дама знатного происхождения. Если вы пожелаете обратиться к ней, называйте ее, пожалуйста, — тут Олимпия сделала паузу, — княгиня!

Новый титул — княгиня — все еще звучал в ушах Клариссы, когда она уже лежала в постели. Свалившиеся на ее голову события не давали девушке заснуть. Вновь и вновь в памяти мелькали образы минувшего вечера. Она, а не уродец Памфили стала его центральной фигурой: княгиня тут, княгиня там! С полдюжины предложений руки и сердца! Ее общества жаждали не только люди молодые, но и вполне зрелые епископы и княгини, монсеньору же пришлось киснуть остаток вечера в одиночестве, сидя в своем кресле. Всем хотелось обменяться с ней хоть парой фраз, разузнать о ее происхождении. Однако Кларисса ни словом не обмолвилась о том, кто она и откуда прибыла в Рим. Вот это великолепная игра!

Вздохнув, девушка закрыла глаза. Как знать, может, кто-нибудь из новоиспеченных поклонников именно в эту минуту лихорадочно строит планы ее похищения? Экипаж с занавешенными окнами, глубокая ночь, бешеная скачка по улицам спящего города — наверное, это и есть счастье! Рим представлялся Клариссе городом, где суждено осуществиться ее мечтаниям. И теперь ей предстоит провести в нем месяцы, а то и годы — и все благодаря Олимпии.

Чуть свет Кларисса была уже на ногах. На ее счастье, кухонная челядь хлопотала над приготовлением завтрака. Укутавшись в шлафрок, девушка поспешила по бесконечным коридорам, ступая необутыми ногами по холоду мрамора, но тут внезапно замерла. Из темной часовни палаццо доносились какие непонятные и загадочные звуки. Ну и ну — в такой час!

Изумленная, Кларисса решила подойти ближе и заглянула через неплотно притворенную дверь внутрь. В первое мгновение она ничего не могла разобрать в полумраке, а потом увидела два неясных силуэта, в обнимку сидевших на скамеечке перед исповедальней.

— Без тебя, — отчетливо произнес мужской голос, — я словно корабль без рулевого в бушующем море. Обещаю писать тебе каждый день.

— А я каждый день буду слать тебе ответные письма, — донесся женский голос. — И мы всегда и во всем будем с тобой советоваться.

Кларисса стояла затаив дыхание. Женский голос принадлежал донне Олимпии — никаких сомнений. А мужской — кто же это мог быть? Кларисса мучительно вспоминала, где могла слышать этот голос. В следующую секунду темная фигура шевельнулась, и Кларисса различила обезображенное лицо, которое прикрывал капюшон. Монсеньор Памфили!

В испуге отпрянув от двери, девушка стремглав бросилась к себе. Где-то вдалеке заплакал ребенок. Наверное, проснулся малыш Камильо.

Минуту спустя Кларисса лежала в постели. О сие нечего было и думать. Что все это значит? Прощание в часовне? Донна Олимпия и монсеньор Памфили? В такую рань? Перед глазами девушки вновь встал образ двух темных силуэтов, заключавших другу друга в объятия.

— Как тебе спалось, княгиня?

Донна Олимпия с малышом Камильо на руках за завтраком выглядела, как всегда, беззаботной. Кларисса невольно спросила себя, уж не привиделась ли ей во сне сцена прощания в часовне. Но уже во время утренней мессы в церкви Саит-Андреа на пьяцца Навона, куда она отправилась в сопровождении Уильяма, девушка твердо знала, что ей не пригрезилось, — картина увиденного с такой ясностью стояла перед глазами, что Кларисса с трудом проговаривала слова молитвы. Ее снедали томление, неизъяснимая и неотступная жажда, не испытанная до сих пор настоятельная потребность абстрактного действия, непокой, которому она не могла найти объяснения, томительная неопределенность. Амальгама этих чувств разительно отличалась от той, что девушка переживала в связи с предстоящим браком с лордом Маккинни. Может, это каким-то образом связано с теми загадочными узами, связывавшими мужей и жен, о которых предпочитали помалкивать ее родители?

Ее наставник и провожатый Уильям также пребывал в то утро в сильном волнении, правда, по причинам совершенно иного толка. По окончании мессы по пути назад к палаццо Памфили он никак не мог взять в толк, что же его возмущало сильнее: легкомыслие Клариссы или поведение донны Олимпии, явно приложившей руку к тому, чтобы их пребывание здесь стало достоянием английского посланника в Риме. Уильям проклинал лукавство женщины, по чьей милости возвращение в дорогую его сердцу Англию откладывалось на неопределенный срок, поклявшись себе сливовым пудингом матери, равно как и грядущей славой литератора, не допускать более промахов, позволивших бы Клариссе выскользнуть из-под его опеки.

А Кларисса, подчинившись все тому же обуявшему ее чувству неопределенности, точно лунатик брела в никуда сквозь лабиринт улиц города тысячи соблазнов и тысячи угроз.

8

Благодаря сноровке, приобретенной за годы строительства в Милане и Риме. Франческо проворно взбирался на высоченные леса завершить работу над херувимом, на которого потратил два дня, при первой же возможности отрываясь от однообразия вытачивания фестонов, гербов и детских головок. Из-под его резца вышел уже не один десяток этих головок и на фасаде собора, и в притворе, но эта была особенной. В то время как все остальные херувимы были неотличимы друг от друга — одни и те же начисто лишенные всякой индивидуальности ангельские личики, на которых застыло одно и то же выражение нереального благочестия, — этот, расположенный на недосягаемой для критичного взора его наставника высоте, Франческо создавал в соответствии с собственным замыслом.

Встав на колени на доски лесов, Франческо долотом коснулся камня. Если бы Мадерна позволил ему работать так, как он стремился! В голове у него громоздились планы, идеи, многие из них даже были запечатлены в эскизах, но ни один не мог быть воплощен ни здесь, ни в соборе Святого Петра, ни в палаццо Барберини, ни на каком-либо из ныне возводимых зданий. Учитель вечно ворчал на Франческо, мол, ему надо еще учиться, копируя старых мастеров, прежде всего, конечно же, его самого, и, вместо того чтобы дать ему самостоятельное задание, дотошно напоминал юноше о том, чтобы тот ни на йоту не отклонялся от его предписаний. И при всем том Мадерна не предлагал ни единой свежей идеи. Проекты его оставались серыми, однообразными, и юноше уже не было нужды изучать их — он и так знал их назубок.

Не приходилось удивляться тому, что вновь избранный папа поручил возводить главный алтарь не Мадерне, а Бернини. Стоило Франческо всего раз увидеть этот план, как он намертво засел у него в голове. В сравнении с ним все проекты Мадерны выглядели робкими попытками бредущего на ощупь ребенка. Такая легкость и в то же время элегантность! Хотя алтарь непостижимым образом оставался прозрачным, это не стирало впечатления величественности купола и средокрестия, он в них не терялся. Taйком Франческо сделал кое-какие расчеты касательно статики фундамента и балдахина проблемы, которые пока, что не удавалось разрешить даже Бернини.

Не дать ли Бернини взглянуть на них? А не будет ли это предательством по отношению к Мадерне?

Звук приближающихся шагов вывел Франческо из раздумий. Стоит только уединиться и на тебе — являются!

Когда юноша обернулся, сердце его остановилось. Будто снизошедший с небес ангел, к нему с улыбкой приближалась молодая светловолосая женщина. Такой красавицы нельзя отыскать даже на холстах самого Микельанджело. Лицо ее просто очаровывало изящными чертами и привлекательностью, в ней было воистину нечто неземное.

Франческо так и застыл, не шелохнувшись, на коленях с долотом и молотком в руках. И хотя он встретился с этой женщиной впервые, юноше показалось, что он видел это лицо много много лет назад в одну вьюжную зимнюю ночь. Неужели это она? Она тогда явилась к нему во сне, и зарождавшаяся в нем мужественность впервые заставила его изливать любовный сок, событие, повергшее Франческо в ужас и сладостие. Каждый раз когда он вспоминал ее, Франческо охватывало сладостное блаженство, но юноша, храня целомудрие, ждал ее появления. С непоколебимой уверенностью он вдруг понял она — та единственная, предназначенная ему самой судьбой.

9

Наконец Кларисса увидела его: Вот как, оказывается, выглядит этот великий и знаменитый человек. С удивлением она от метила, что он еще очень и очень молод — года двадцать четыре от силы двадцать пять. Она представляла его себе куда старше! Отряхивая осевшую на платье пыль, девушка пробиралась по лесам.

— Пресвятая Мадонна, что вас занесло на такую верхотуру?

В его голосе звучала и грубоватая мужественность, и вместе с тем участливость.

— Рабочие сказали мне, что я найду вас здесь, — ответила Кларисса.

— Вы — меня? Я… я не понимаю… Вы что же, искали меня?

— В общем, да. С тех пор как я приехала в Рим, мне хотелось с вами познакомиться, — ответила девушка, подходя к ваятелю поближе. — Вот только до сих пор не представлялось возможности.

— Осторожнее! — громко предупредил он. — А то еще свалитесь!

— Надо же, как это было бы глупо с моей стороны! — Заглядевшись вверх, Кларисса невольно отступила на шаг. — Я не заметила, что здесь и вправду высоко! Благодарю вас! Выходит, вы только что спасли мне жизнь.

— Бросьте! — отрезал он. — Насмерть вы бы не разбились. Но кости переломать здесь можно запросто.

Какое-то мгновение оба стояли почти вплотную друг к другу. Руки юноши продолжали сжимать ее запястья, черные глаза строго взирали на Клариссу. Она обратила внимание на пролегшую между бровей вертикальную складку, затем посмотрела ему в глаза, и он выпустил ее руки. Теперь молодой человек выглядел смущенным, даже виноватым.

— Доски здесь не сколочены, так что ничего не стоит провалиться, и тогда…

Он не договорил. Вдруг, в мгновение ока покраснев как рак, юноша схватил долото, молоток и, присев на колени перед незаконченной фигурой, вернулся к прерванной работе. Скульптор явно считал тему исчерпанной. Это сбило Клариссу с толку. Она столько времени угробила на поиски, взбиралась в своем длинном платье на эти жуткие леса, и все ради чего? Чтобы лицезреть его спину? Может, просто взять да уйти?

Снизу, не скрывая любопытства, на нее уставились рабочие, те самые, кто объяснял ей, как найти мастера.

— Что это за диковинная фигура? — поинтересовалась она после паузы.

— А вам что, не нравится? — не поворачивая головы, бросил скульптор.

— Я не говорю, что не нравится. Только… — Кларисса подыскивала итальянское слово, — она такая… особенная, так сильно отличается от всех виденных мной раньше. Кто же это будет?

— Разве не видно? Херувим.

Юноша продолжал ожесточенно колотить молотком по зубилу. На его лице застыло мрачное выражение, заставляющее Клариссу чувствовать себя виноватой. Она подошла ближе. Так и есть, он ваял херувима, но херувима безрадостного. Каменное лицо было отнюдь не привлекательным — рот искривлен, вместо локонов волос непонятно что, больше напоминавшее клубок змей.

— Если это ангел, — проговорила девушка, — отчего он тогда не улыбнется? Глядя на него, можно подумать, что он вот-вот возопит от боли.

Молодой человек, прервав работу, повернулся к ней:

— Вы заметили?

В его голосе звучали недоумение и гордость.

— Этого нельзя не заметить! Что-то доставляет ему страшные муки. Объясните мне, что именно.

— Боюсь нагнать на вас скуку.

— Не нагоните, обещаю. Расскажите. Почему он скорчил такую гримасу?

— Потому… — скульптор помедлил, потупил взор, — потому что он не в силах вынести выпавшую на его долю судьбу. Судьба его — муки. Отчего же тут смеяться да улыбаться? Тут впору завопить.

— Херувим, страдающий от выпавшей на его долю судьбы? Странная идея! Я считала херувимов любимцами Бога, которые всегда рядом с ним. Он не может быть несчастным!

— Вы и правда в это верите? — спросил скульптор. Теперь он уже не избегал взгляда Клариссы. — Вы действительно верите, что близость Бога делает его счастливым, а не превращает существование в муку? Да, он совершеннее других небесных созданий, но в сравнении с Богом он существо несовершенное. Каково ему в таком случае переносить Божье совершенство? И свое вечное несовершенство? Разве не это самое ужасное из наказаний: быть созданным лишь для того, чтобы вечно ощущать свое убожество и ничтожность?

Когда молодой скульптор говорил, в голосе его чувствовалась безысходная печаль, и вдруг Кларисса поняла, что на самом деле он имел в виду отнюдь не этого херувима. Возможно, изваянный им ангел был лишь слепком его собственной души? Но если так, что же мучит его самого? От чего пытается он заслониться этим кротким и в то же время отталкивающим произведением искусства?

Кларисса улыбнулась ему, однако юноша только больше смутился и сразу опустил глаза. Клариссу это раздосадовало. Почему он не улыбается ей в ответ? Впрочем, уже в следующую секунду досада исчезла. Непонятно отчего, но на нее волной накатывалось теплое чувство к этому человеку, и девушке тут же захотелось во что бы то ни стало выудить из него эту улыбку. У Клариссы созрел план: он ведь художник, а какой художник устоит перед комплиментом?

— Вам известно, что у меня на родине вы знаменитость? — спросила она.

— Я — знаменитость? — переспросил совершенно сбитый с толку молодой человек. — Вы меня явно с кем-то путаете. Я всего лишь скромный каменотес.

Скульптор схватил инструменты и снова занялся работой.

— Ну, меня-то вам не переубедить! — Кларисса засмеялась. — Каждый образованный англичанин знает ваше имя: Микеланджело Буонаротти!

Она выкрикнула это так громко, что слова отдались эхом. Ваятель, опустив долото и молоток, огорошенно посмотрел на нее.

— Вас это удивляет, разве нет? — Кларисса была явно довольна произведенным эффектом. — Отыскать вас особого труда не составило. Я просто спросила у ваших рабочих, где смогу увидеть знаменитого Микеланджело…

Разразившийся под сводами церкви хохот заставил ее умолкнуть. Бросив изумленный взор вниз, она увидела от души смеющихся рабочих, тычущих пальцами вверх. Их подслушивали!.. И в ту же секунду Кларисса поняла, какую оплошность совершила.

— О, мне жаль, что все так вышло! Мне кажется, я здорово сглупила. — Кларисса лихорадочно подыскивала нужные слова. И не могла — что вообще можно сказать в подобной ситуации? — Ваше… ваше имя… наверняка звучит куда красивее. Вы мне его откроете?

— Кастелли, — безучастно ответил мастер. — Франческо Кастелли…

Вдруг его лицо странно исказилось, и он закашлялся, да так, что согнулся пополам, будто в приступе тошноты.

— Вам помочь? — забеспокоилась Кларисса и бросилась по доскам лесов к нему.

Скульптор поднял руки вверх, словно в попытке защититься от дурного глаза.

— Оставьте… меня… в покое… прошу вас. выдавил он в перерывах между приступами кашля. — Оставьте меня… одного!

Что же она натворила? Мастер смотрел на Клариссу, словно раненое животное, широко раскрытыми от напряжения глазами, в которых были и гордость, и стыд одновременно. Теперь Кларисса знала, как поступить. Повернувшись, она стала спускаться с лесов и поспешила покинуть церковь. Вслед ей продолжал раздаваться ужасный кашель, перемежавшийся с гоготом веселившихся работяг.

По пути домой образ этого человека не покидал ее. Как мог он считать себя каким-то каменотесом? Создать произведение, подобное этому херувиму, под силу только настоящему художнику, а может, даже архитектору. Жаль, что она больше не увидит его.

Так как же все-таки его зовут?

10

— Начнутся волнения! Нет-нет, римляне такого не потерпят!

— Не лезь ко мне с. новыми проблемами. Я и старыми сыт по горло.

— Но римляне любят этот храм. Он — их святыня!

— Их святыня, говоришь? Я не ослышался? Ты кто — христианин или язычник?

Вместе со своим отцом, Пьетро, Лоренцо Бернини руководил работами по сносу Пантеона. Чтобы обеспечить количество бронзы, необходимое для сооружения главного алтаря собора Святого Петра, он пришел к мысли переплавить бронзовые балки стропильной фермы притвора, когда выяснилось, что металла, который Бернини намеревался получить от переплавки лишних несущих элементов купола, не хватит. Пo непонятным причинам, вероятно, чтобы унизить своего противника, а может, просто из-за старческого слабоумия, именно Мадерна указал папе на возможность запастись бронзой, разорив языческий храм. И хотя подобная идея пришлась явно не по вкусу Урбану, человеку образованному и культурному, будучи главой католического мира, он все же признал значимость подобного акта и дал на него благословение.

— Так что ты не докучай мне сейчас, — сказал Лоренцо Бернини, обняв за плечи своего отца — низкорослого, лысоватого человека, разменявшего седьмой десяток. — Лучше скажи, что нашел решение по фундаменту!

Пьетро лишь покачал головой:

— Нет, сынок, к сожалению, не нашел.

— Но, черт возьми, почему? — взорвался Лоренцо. — Я ведь тысячу раз говорил тебе, что мне оно позарез необходимо.

— Все очень просто: такого решения нет.

— Вздор! Чепуха! Старческий бред! — Лоренцо принялся расхаживать взад и вперед. — Оно должно быть — должно, должно, должно! Представь себе, что я разрушу захоронение Петра, — да Урбан меня изничтожит! Или еще хуже. — Бернини-младший замер на месте, осененный ужасной мыслью. — Вдруг выясняется, что и захоронения никакого нет! Что его обожаемый собор Святого Петра сооружен на пустом месте! Тогда он уж точно снесет мне голову с плеч долой, да еще вдобавок и четвертует!

— Наконец-то ты начинаешь понимать, — произнес Пьетро. — Заклинаю тебя — брось все это! Все это предприятие изначально обречено на провал!

— На провал? — Лоренцо, устремив на отца взор горящих глаз, кругами ходил вокруг него. — Такого просто быть не может! Как ты себе это представляешь? Мне что же теперь, отправиться к папе и заявить ему: «Прошу прощения, сожалею, ваше святейшество, но мой папаша слишком туповат, чтобы произвести верные расчеты»? Бог мой! Да ты в своем уме? Урбан уже сочинил договор и что ни день наседает на меня, чтобы я его подписал.

— И что ты ему отвечаешь?

Лоренцо пожал плечами:

— А что я могу ответить? Разумеется, тяну время, но не разочаровываю его.

— Так возьми и разочаруй! — Пьетро схватил сына за плечи и посмотрел ему прямо в глаза. — Поверь мне, старику, я знаю жизнь. Ты должен признать, что все это — чистейшая авантюра, честно признать, прежде чем втянешь в нее весь Рим и будет слишком поздно.

— Признать? Прекратить все! Я что, похож на безумца? — Глаза Лоренцо снова полыхнули огнем. Внезапно, как меняется погода в апреле, строптивый настрой куда-то исчез. — Пойдем, отец, ты просто не можешь оставить меня в беде! До сих пор ты всегда отыскивал решение. — Лицо сына осветила ласковая улыбка. — Помнишь, как ты впервые представил меня лапе Павлу? И как гордился мною, когда я нарисовал ему голову его покровителя, святого, в честь которого его назвали, и все кардиналы от восхищения зааплодировали? А мне ведь тогда не было и десяти.

— Разве такое забудешь? — По лицу Пьетро было заметно, как приятно ему вспомнить об этом. — Да, я всегда делал все, что в моих силах, ради того, чтобы из тебя вышел толк. Все, что знаю и умею сам, я передал тебе. Даже свои произведения я выдавал за твои, чтобы слава к тебе пришла поскорее. — Вздохнув, он помолчал. — Но теперь я ничем не смогу тебе помочь. Теперь тебе предстоит овладеть наукой взросления!

— Наукой взросления? — возмущенно переспросил Лоренцо. — У меня нет на это времени! — И с той же внезапностью, с которой строптивость сменилась дорогими его сердцу воспоминаниями, голос его зазвучал тихо, вкрадчиво, почти угрожающе. — Предупреждаю тебя, отец. Если папа уничтожит меня, в этом будешь виновен ты. Ты готов взять на себя такую ответственность?

Он устремил на отца проницательный взор в ожидании спасительного ответа, однако Пьетро выдержал этот взгляд.

— Нет, сынок, — покачал головой старик и безвольно развел руками. — На сей раз помочь тебе я не смогу. Правда не смогу.

Лоренцо потребовалась пара мгновений, чтобы осознать услышанное. Резко повернувшись, он покинул стройку.

Как мог отец так разочаровать его?! Лоренцо почти ничего не соображал — настолько был взбешен и машинально забрался в седло, чтобы ехать в собор Святого Петра. Невзирая на снующих прохожих и скопление повозок между лавчонками торговцев, он проехал на другой берег реки и, как следует поддав мерину шпорами в бока, опрокинул на скаку тележку точильщика.

Лоренцо проклинал договор, подсунутый папой. Каким же дьяволом надо быть, чтобы измыслить подобные условия? Да, ему определили солидное жалованье в двести пятьдесят скудо — в месяц! Так можно разбогатеть, причем очень скоро. Но тот же договор предусматривал и жесткие сроки проведения работ — вплоть до дня. Все расходы, возникшие в связи с превышением срока сдачи работ, ложились бременем на него, архитектора. И если такое, не дай Бог, произойдет, до конца жизни он будет прозябать в нищете.

Перед порталом собора Святого Петра Лоренцо, остановив коня, спешился и отдал поводья одному из рабочих. Громко ступая по каменным плитам, он прошел через средокрестие к главному алтарю, смахнул со стола все, что там лежало, развернул эскиз и углубился в него.

Стоило ему только взглянуть на свое детище, как все тревоги и злость куда-то пропали, словно у истового верующего, который, скрывшись от шума мирского за стенами собора и преклонив колено перед алтарем, сразу же ощущает себя под защитой власти Божьей. Лоренцо в один миг сосредоточился, всеми чувствами, всей плотью вбирая в себя линии и штрихи на листе бумаги, которым предстояло увековечиться в бронзе и мраморе. Все же остальное, не имевшее касания к его творению, исчезло и растворилось в тумане небытия. Где-то в лабиринте этих конструкций, сотворенном им, таилось решение проблемы. Но где?

Лоренцо почувствовал за спиной чье-то присутствие.

— Не мешать! — буркнул он, не обернувшись, — Я занят.

И тут же вновь погрузился в размышления. Однако некоторое время спустя понял, что тот, кого он пытался прогнать, по-прежнему здесь.

— Ты что, не слышал? Я работаю!

Не вытерпев, Лоренцо обернулся. Что надо здесь этому Кастелли? Мальчику на побегушках Мадерны? И чего это ему вздумалось пялиться через плечо Лоренцо на эскиз? Выведывает? Бернини инстинктивно прикрыл бумагу эскиза ладонью.

— Мне кажется, — начал Кастелли, тут же перейдя на шепот, — что у меня есть решение.

— Что? Какое решение? О чем ты?

— О статике. В том виде, в каком вы задумали этот проект, он невыполним.

— Э, да я вижу, ты перегрелся на солнышке! — воскликнул Лоренцо, скорее недоумевая, чем возмущаясь. — Что ты понимаешь в статике, всезнайка? Убирайся вон! Мадерне ты куда нужнее, чем мне.

Однако Кастелли, похоже, сдаваться не собирался. И хотя от волнения его глаза часто-часто моргали, он не дал Лоренцо запугать себя.

— Вся сложность в венчающем элементе, — тихо, но настойчиво произнес он. — Если его убрать, все получится.

— Нет, ты и вправду перегрелся на солнце! — Лоренцо даже расхохотался. — Венчающий элемент представляет собой Иисуса Христа, Спасителя! А что еще ты надумал убрать? Может, Бога-Отца? На что только не пойдешь статики ради!

— Вы позволите?

Кастелли развернул на столе большой лист бумаги, причем действовал он настолько уверенно, что Лоренцо невольно посторонился.

— Я начертил схему. Взгляните! Теряете вы немного. Снизу ведь фигура Спасителя почти не видна. А из-за своего веса она вызывает перегрузку фундамента, и не только фундамента, но и оказывает на колонны такое давление, что они, не выдержав, обязательно переломятся и рухнут. — Юноша взглянул на Лоренцо. — Что мешает вам заменить ее фигурой поменьше и полегче? Например, крестом?

Лоренцо присвистнул.

— Недурно! — пробормотал он, не отрывая взора от схемы. — Нет-нет-нет, очень даже недурно! А ведь ты прав! Прав, черт возьми! — Бернини уважительно кивнул Франческо. — Но скажи мне, — Лоренцо усмехнулся, — с чего такая быстрая смена позиций? Я уж было начинал думать, что вы с Мадерной навек повенчаны.

— Я сам себе хозяин, — нервно моргнув, ответил Кастелли.

— Что ж, тем лучше! Тогда валяй, показывай, какие там у тебя еще приготовлены схемы и планы! У тебя их вон целая кипа под мышкой!

Оба, разложив перед собой приготовленные Франческо Кастелли эскизы и расчеты, углубились в их изучение. И по мере того как бывший мальчик на побегушках Мадерны терпеливо и вдумчиво разъяснял, какие силы воздействуют на фундамент и конструкцию балдахина, Бернини чувствовал, как мучивший его неделями непомерный груз постепенно спадает с плеч.

— Ты ниспослан мне самим небом, — подытожил Лоренцо после того, как Кастелли свернул в рулон последнюю из предложенных схем. — Если бы не ты, мне оставалось бы только одно — капитулировать. Веришь, всего полчаса назад я думал бросить все. А теперь, с тобой вместе, мне кажется… Нет, не кажется, я уверен, что справлюсь.

Распрямившись, он подал Кастелли руку.

— Ну что же, гений, ты будешь моим помощником и… — тут Лоренцо помедлил, — и моим другом?

Вечером того же дня, за столом папы Урбана VIII, в перерыве между закуской и огненной pasta diavolo[4] Лоренцо Бернини подписал договор на сооружение нового главного алтаря собора Святого Петра.

11

— Синьор Франческо Кастелли!

Возвестивший о его прибытии слуга, посторонившись, дал Франческо Кастелли войти, и тот, опустив голову, со шляпой в руке прошел в пустынный, скупо меблированный зал для приемов палаццо Памфили, где явственно ощущался запах сырости, напоминавший прелые шампиньоны. Молодой человек представления не имел, кто и зачем пригласил его сюда. Может, все это просто недоразумение?

— В этом доме кое-что требует ремонта, — толком и не поприветствовав его, объявила донна Олимпия. — Сначала я намеревалась поручить дело Пьетро да Кортоне, но позже мне рекомендовали вас.

— Меня? А кто?

— Не имеет значения, — ответила донна Олимпия. — На чьих стройках вам доводилось работать?

— Вот уже три года как я возглавляю мастерскую каменотесов моего дяди Гарово, первую в цеху, и с тех же пор работаю под началом архитектора Мадерны.

— А разве, — брови донны Олимпии недоуменно взметнулись вверх, — сами вы не архитектор?

Сердце Франческо учащенно забилось. Значит, его все же считают архитектором! Сколько лет мечтал он об этом! Но если сейчас сказать хозяйке все как есть, она, судя по ее настроению, без долгих разговоров выставит его за дверь. Что ей ответить?

— За годы учения я приобрел ряд умений, — наконец ответил Франческо, — необходимых для архитектора. Я могу чертить, выполнять необходимые расчеты и руководить мастерами.

— Вот как? А где же доказательства этих навыков?

— По моему проекту выполнен фонарь купола церкви Сант-Андреа-делла-Валле, вероятно, вы знаете ее, это неподалеку отсюда, а также окна палаццо Перетти.

Донна Олимпия пожала плечами:

— Меня интересует, есть ли уже построенные вами палаццо и церкви.

Что мог ответить Франческо? Пока что ни одной постройки по его проекту возведено не была — Мадерна не позволял. Тут скульптор почувствовал, что глаза снова предательски замигали, но сумел подавить накативший приступ кашля.

— Мои церкви и палаццо — мои будущие дети, — негромко произнес он. — Зачаты, но не рождены. И для меня было бы большой честью воплотить в жизнь свой первый замысел по заказу Памфили. Если позволите, могу показать вам проекты.

— Проекты? — Донна Олимпия так энергично тряхнула головой, что заплясали ее черные локоны. — Нет нужды. Боюсь, не смогу воспользоваться вашими услугами. Джузеппе, — обратилась она к слуге, так и остававшемуся у дверей с тех пор, как прибыл Франческо, — проводи синьора… как, вы говорите, ваша фамилия?

— Кастелли.

— Верно! Проводи синьора Кастелли! Он покидает нас.

— В таком случае готов откланяться, — сказал Франческо. — Но прежде чем я уйду, позвольте мне вам кое-что сказать, и надеюсь, что мои слова не покажутся вам бесцеремонными.

— Что там у вас еще? — Донна Олимпия уже повернулась, чтобы уйти.

— Кому бы вы ни поручили выполнение работ, не забудьте сказать ему, чтобы не использовал дерево из сухостоя. Как в этом зале.

— Дерево из сухостоя? О чем вы говорите?

— Каменные стены поражены домовым грибком. Судя по всему, в свое время не обратили должного внимания на то, из чего изготавливались деревянные элементы. Домовый грибок поражает только сухостой. Вот какими неприятными последствиями иногда оборачивается нерадивость.

— Домовый гриб? — повторила донна Олимпия, явно передумав уходить. — А как вы определили?

— Чувствуете едва уловимый запах? Похожий на запах шампиньонов? Это и есть домовый грибок. — Франческо спиной стал продвигаться к дверям, где его дожидался лакей. — Прошу прощения. — Молодой человек отвесил церемонный поклон.

— Подождите! — Шагнув к Франческо, донна Олимпия вопросительно посмотрела на него. — То есть, как я поняла, домовый грибок может разрушить всю стену?

— А заодно и все здание!

Кастелли хлопнул по стене, затем еще раз и еще, пока не отвалился порядочный кусок штукатурки.

— Что вы делаете? Зачем? Вы что, с ума сошли? — запротестовала донна Олимпия.

Франческо как ни в чем ни бывало продолжал молотить кулаком по стене.

— Вот видите!

Он показал на грязновато-серые полосы плесени, скрываемые штукатуркой.

— Боже всемогущий! — испуганно воскликнула женщина. — И как быть?

— Удалите все деревянные элементы, наполнитель и штукатурку. Иначе грибок расплодится — необходимой для роста водой он запасается сам.

— Это ужасно! — вырвалось у донны Олимпии, однако уже в следующую секунду на лице ее снова была маска патрицианской холодности. — Мне кажется, вы мастер своего дела. Думаю, что смогу поручить вам выполнение работ. Сколько это будет стоить?

— Не беспокойтесь, — спокойно, но твердо произнес Кастелли. — Меня устроит любая сумма, которую вы предложите.

Донна Олимпия на минуту задумалась.

— Знаете… все же мне хочется, чтобы именно вы занялись палаццо. Кроме того, вам предстоит создать проект небольших отдельных покоев. Микеланджело, — добавила она, едва заметно улыбнувшись, — тоже начинал не с купола собора Святого Петра. Может, придет день, когда Памфили сочтут за честь, что они когда-то стали первыми заказчиками синьора Кастелли. Пройдемте со мной, я покажу вам помещения!

Они поднялись на второй этаж, и тут донну Олимпию будто подменили. Княгиня с жаром принялась расспрашивать Франческо о его жизни, учебе, о ходе работ в соборе Святого Петра, пообещав в случае успешного выполнения заказа помочь получить другие, наиболее выгодные, в самых высоких кругах дворянства и церковной знати. Мало того, она взялась представить его членам папского рода Барберини, с которыми донна Олимпия, но ее словам, была знакома довольно близко.

— От души надеюсь, — сказала она, когда они приблизились к дверям в конце коридора, — что этот заказ не покажется вам сущим пустяком.

— Для меня не важно, какое задание, большое или маленькое, лишь бы при работе не стесняли.

— Вот и прекрасно. А сейчас вам предстоит увидеть ту, для кого вы будете строить эти покои. Ее вам нужно благодарить, именно она и порекомендовала мне вас!

Когда донна Олимпия открыла дверь, Франческо не поверил глазам. Перед ним вновь возник белокурый ангел, уже являвшийся ему в соборе Святого Петра.

12

На улицах Рима царило оживление. Старик Бернини оказался прав: римляне не желали допустить разграбления Пантеона. Храм этот оставался единственным в Риме сооружением времен Цезаря, который пощадили даже варвары во время своих завоевательных походов, но тут явился папа из рода Барберини и додумался вырвать бронзовые стропильные фермы, которые понадобились ему для украшения своего собора! На рабочих, разбиравших бронзовые балки, и на грузчиков, тащивших эти балки на повозках по узким проулкам к только что отстроенной литейной мастерской у Ватиканского холма, обрушился град из конского помета, гнилых помидоров и персиков. Повсюду раздавались полные ярости и возмущения крики: «Чего не сумели варвары, сумеют Барберини![5]»

И хотя Лоренцо Бернини мог передвигаться лишь под охраной солдат папской гвардии, он лично наблюдал за ходом всех работ, начиная от выламывания бронзовых балок и возведения плавильной печи до изготовления форм для алтарных колонн. Бернини работал так, как не работал никогда в жизни. Круглыми сутками под палящим солнцем и в проливной дождь мотался он от одной строительной площадки к другой, пытаясь оказаться сразу везде — у Пантеона, в соборе Святого Петра, в литейной мастерской. Время подстегивало неумолимо: всего лишь год спустя должна быть отлита первая из колонн — событие, которое обещал почтить своим присутствием брат папы и командующий его войском генерал Карло Барберини.

Чаще всего вконец измотанный Лоренцо добирался до постели только за полночь. Как он тосковал по тем беззаботным временам, когда мог сколько угодно упиваться женской красотой! А теперь? Теперь вместо ласковых объятий — железные тиски заключенного с Урбаном договора; вместо нежных лобзаний царственной груди — две с половиной сотни скудо, отсчитываемых в конце каждого месяца; вместо аромата бархатистой кожи — смрад горелого воска отливных форм; вместо того, чтобы покоряться зову плоти, Лоренцо вынужден был сам подчинять и держать в узде целую орду мятежных работяг.

Чем он заслужил все это? «Слава тебе, Господи, что ты ниспослал мне Франческо Кастелли!..» Лоренцо быстро нашел подход к молчаливому, вечно погруженному в себя бывшему помощнику Мадерны. Работать с Кастелли было куда легче и плодотворнее, чем с отцом. Последний отличался способностью отовсюду накликать проблемы, не говоря уже о брате Лоренцо, Луиджи, чья бесталанность могла сравниться лишь с его непомерным честолюбием, — даже по части любовных утех он неизменно старался перещеголять брата.

Франческо оказался воистину даром небес, прирожденным помощником. Он умел чертить, делать все необходимые расчеты — вот только не мог управляться с рабочими. Он был излишне строг, излишне нетерпим и крайне неуступчив. Но то, что Кастелли требовал от других, ничто в сравнении с тем, что он требовал от себя. Его самоотдача граничила с самоотречением, усердие — с самопожертвованием фанатика. Утром, еще засветло, когда Бернини спал, молодой человек уже был на стройке и чаще всего покидал ее последним, глубокой ночью. И хотя Франческо своей дотошностью и педантичностью не раз подвергал суровому испытанию терпение Лоренцо, не удовлетворяясь половинчатым решением, Бернини уже не мог представить, как бы обошелся без него. Они дополняли друг друга, как мозг и руки: он, Лоренцо, был мозгом, создателем идей и замыслов, а Франческо — руками, эти замыслы воплощавшими.

Это проявилось уже у Пантеона. Демонтаж требовал солидных умений и сноровки, аккуратности и точности — качеств, которых у Лоренцо не было, зато они в избытке присутствовали у Франческо. Но куда ценнее были его познания по части литья бронзы. Лоренцо всегда полагался на своего отца, однако для Пьетро задача сия оказалась непосильной. Колонны алтаря должны быть высотой одиннадцать метров — что за безумие!

Именно Франческо предложил отливать многометровые колоссы не целиком, а по частям — поделить каждую колонну на пять элементов: базисный элемент, три стволовых и капитель. Вместе они изготовляли модели, лепили из глины литейный стержень для каждого элемента, покрывали его слоем пчелиного воска точно по толщине стенок будущей бронзовой чушки, следя за равномерностью покрытия: жидкий металл, которому предстояло заполнить занятое воском пространство, на толстых участках застывает медленнее. В завершение снаружи наносилась футеровка из глины, внутренняя поверхность которой миллиметр за миллиметром копировала все запечатленные воском детали.

И все же каждый раз, когда Лоренцо задумывался о первой отливке, его начинал терзать страх. Именно она должна подвергнуть суровой оценке результаты труда последних месяцев — когда по его распоряжению в форму начнут заливать расплавленную бронзу. Тогда и станет ясно, выдержит ли глиняная облицовка и верны ли его расчеты при определении количества бронзы для переплавки. Если форма треснет или же бронзы окажется недостаточно, вся работа пойдет насмарку и все нужно будет начинать сначала.

Незаметно приблизился знаменательный день. Лоренцо был как в горячке, пот градом лился с него, и не от царившей в литейной жары, а от охватившего его странного чувства, складывавшегося из абсолютного самообладания и страсти, схожей с той, которая охватывала Бернини каждый раз, когда ему удавалось покорить очередную красавицу.

— Не могу я здесь больше оставаться.

Слова Франческо прозвучали для Лоренцо как гром среди ясного неба. С раннего утра они раздули высоченную, с дом, печь, в докрасна раскаленном чреве которой, будто куски сыра на августовском солнце, таяли бронзовые балки, и теперь с минуты на минуту ожидалось прибытие генерала Барберини, жаждавшего своими глазами увидеть это диковинное зрелище.

— Ты что, спятил? Ты нужен мне у лётки!

— С ней управится и твой отец или брат.

— Ты что? Отец — старик, а Луиджи довериться нельзя — у него одни бабы на уме, и, глядя на лётку, он только и будет думать о том, какой бы из них засадить сегодня вечером.

Франческо собрался было возразить, но у входа в литейную вдруг возникло оживление. Пожаловал собственной персоной генерал кардинал Барберини, при всех регалиях и в полной парадной форме. Вместе с ним прибыла свита — около десятка духовных лиц. Барберини был болезненный, субтильный человечек, о котором поговаривали, что он уступил папство своему младшему брату лишь по причине недюжинного здоровья последнего, каковым сам не отличался. С явной неохотой он подошел ближе к печи.

— Давай, Франческо, отправляйся на место! — прошипел Лоренцо. — Сию же минуту! Или можешь убираться отсюда! Навсегда!

Помощник выслушал эту тираду с каменной миной, но с места не сдвинулся.

— Ну как ты можешь сейчас подводить меня? Ты — лучший из всех!

Лоренцо видел, что в душе у Франческо идет борьба, однако, судя по его виду, свое решение он менять не собирался. Неужели и правда придется просить отца?

— Прошу тебя! Умоляю! — Помедлив пару секунд, Лоренцо отважился на последний довод: — Ты мне необходим, потому что без тебя ничего не получится.

Наконец Франческо дал себя уговорить. Взяв в руки железный прут, он вернулся к плавильной печи. Слава тебе, Господи!.. Лоренцо, спохватившись, распорядился, чтобы гостям подали освежающие напитки, и поспешил навстречу генералу, который бросал недоверчивые взоры на печь.

— Прошу вашего позволения, ваше святейшество, начать литье.

Барберини кивнул, и тут с Лоренцо мгновенно спала нервозность. Теперь он был сама сосредоточенность. Из полости матрицы слили растопленный воск, все отверстия наглухо законопатили. По его знаку двое рабочих стали вращать рукоять огромной лебедки, с помощью которой приподнималась каменная створка печи. Защищаясь от ударившего в лицо жара, Лоренцо невольно прикрыл лицо шляпой. Над раскаленными угольями вздымалось вверх зеленоватое пламя. Отлично! Значит, добавленная к бронзе медь расплавилась.

— Подбросить угля!

Человек десять рабочих проворно заработали лопатами, другая группа принялась раздувать огромные мехи, подавая в горн воздух. Лоренцо железным прутом размешал похожую на лаву расплавленную бронзу, дожидавшуюся заливки в форму. Затем прибавил к расплаву куски цинка, свинца и олова из сложенных подле печи куч, а в это время двое рабочих при помощи мехов продували сток, очищая его от пыли и грязи. Затем дверь печи закрыли, и Бернини кивком велел своему отцу и брату Луиджи убрать затычки из пакли из воздуховода и глиняные пробки из центрального литника.

Лоренцо, набрав в легкие побольше воздуха, выкрикнул:

— Франческо, давай!

Команда предназначалась Франческо, который должен был открыть лётку, — сейчас решалось все! Но Кастелли словно заснул. Застыв, будто изваяние, и глядя в одну точку, он так и продолжал стоять с железным прутом в руке. Что с ним? Оглох, что ли? Лоренцо уже бросился к нему вырвать из рук прут — как вдруг раздался резкий хлопок, от которого содрогнулась литейная, и что-то ярко вспыхнуло, словно в печь угодила молния. Присутствующих обдало струей горячего ветра. Лоренцо невольно попятился от печи, как от свирепо оскалившегося на него дикого зверя. Генерал и члены его свиты, побросав бокалы, бросились к выходу, за ними последовали Луиджи и толпа рабочих.

— Все по местам!

Рык Лоренцо заглушил поднявшийся было шум. Теперь Бернини понял, что произошло: разорвало крышку печи, и жидкий металл стал переливаться через ее край. Лоренцо, перескочив через лежавшего на полу рабочего — тому придавило ногу упавшей балкой, — бросился к лётке. Но Франческо, опомнившись, уже пробил прутом отверстие лётки. Черт побери — металл, слишком густой, еле сочился! А если он застынет у выхода из желоба, вся работа, считай, впустую!

Лоренцо, не растерявшись, стал бросать в раскаленную кашу оловянные и цинковые миски, специально сложенные для такого случая у печи, они десятками летели в желоб, а Франческо, скинув рубаху, принялся скребком подгонять расплавленную бронзу через желоб, поближе к зарытой глубоко в землю литейной форме. Разжиженная бронза пошла в форму.

Лоренцо бросился на землю и, приложив ухо к каналу воздуховода, пытался уловить, что происходило внутри литейной формы: оттуда доносился, с каждой секундой приближаясь, мерный рокот бурлящего металла.

— Bravo! Bravissimo!

Генерал Барберини и его свита ринулись сквозь дверь литейной и, не снимая перчаток, бурно зааплодировали. Лоренцо выпрямился, машинальным жестом смахнул пот со лба. Вид у него был такой, будто он только что покинул ложе возлюбленной, с честью выполнив мужской долг.

Они справились! Литейная форма выдержала! Теперь расплавленная бронза доходила уже почти до ее краев.

— Еле-еле успели, — пробормотал Лоренцо, обращаясь к Франческо, и вытащил яблоко из стоявшего тут же мешка.

Рабочие торопливо забрасывали землей с песком излишки металла, перелившиеся через край печи.

— Эй, Луиджи! — позвал Бернини, кивая на лежавшего под балкой и вопившего от боли рабочего. — Унесите раненого домой!

Только сейчас Лоренцо заметил, что это Маттео, его первый помощник и супруг его любовницы Констанцы. Раздраженно отшвырнув недоеденное яблоко, Бернини снова повернулся к Франческо:

— Что с тобой случилось? Ты едва не прозевал выпуск бронзы!

— Я тебя не расслышал.

— Я ору, ору — а он стоит будто вкопанный! Ладно, черт с ним! В конце концов, мы справились!

Положив Франческо руку на плечо, Бернини по-дружески ткнул кулаком ему в щеку.

— Знаешь что? Сейчас мы это спрыснем! Там, в сарае, стоит целая бочка вина.

— Нет у меня времени на это, — отмахнулся Франческо, снимая руку Бернини с плеча. — Мне нужно в собор.

— В собор? — Лоренцо не скрывал изумления. — Сегодня? Чего ради? Нет-нет! Ты сейчас идешь со мной, ничего не хочу слышать!

— Выпьешь с кем-нибудь еще! Я действительно не могу. Некогда мне.

— Боже милостивый! Да что на тебя нашло? В последнюю минуту перед выпуском бронзы ему вдруг приспичило смыться, потом он корчит из себя лунатика, а теперь — пожалуйте! — ему некогда отпраздновать с другом победу!

— Это очень важно для меня, пойми. Именно сегодня.

— Ты сдурел? Что может быть важнее сегодняшней победы? — И вдруг его осенило. Бернини пристально посмотрел на Франческо. Тот потупил взор и закашлялся. Лоренцо присвистнул. — Вон оно что! Ах ты, бедняжка! Влюбился! Признавайся, у тебя свидание?

— Я могу идти?

— Я так и знал! Да ты покраснел как рак! Скажи хоть, как ее зовут! Симпатичная? Я ее знаю?

— Так я могу идти?

— Понимаю, понимаю, не желаешь поделиться со мной, — разочарованно протянул Лоренцо. — Неблагодарный! Ладно уж, чего там! Давай беги! Негоже заставлять даму ждать. Но не забудь морду помыть, — весело крикнул Лоренцо вслед удалявшемуся Франческо. — А то ненароком напугаешь ее. Посмотри на себя — черный, как черт!

Когда Лоренцо покидал литейную, свита во главе с генералом уже собралась отбыть. Командующему папской гвардией явно не терпелось покинуть изрядно напугавшее его место. Уже сидя на лошади, он бросил Лоренцо мешочек. Веско звякнули монеты.

— Должен сообщить, — пришпоривая животное, изрек генерал, — что его святейшество дожидается тебя. И лучше, если ты отправишься к нему немедленно!

Лоренцо не мог сдержать вздох разочарования. Вот тебе и спрыснул! Вместо того чтобы отметить такой день как подобает, ему предстоит выслушивать речения Урбана, или — не дай Бог! — его оды. Лоренцо при этой мысли даже передернуло. Изречения из Библии в стопах Горация! Хвалебные песни старика Симеона в стихах!

Внезапно Лоренцо почувствовал пустоту, как после ночи, проведенной в публичном доме. Но стоило ему вспомнить о приятно тяготившем руку туго набитом кошеле, это ощущение улетучилось столь же внезапно, как и накатилось на него. Урбан наверняка вознаградит его за удачный выпуск бронзы. Такой возможностью бросаться нельзя: если Франческо влюблен, ему наверняка понадобятся деньги — и он, Лоренцо Бернини, поможет ему, не ровен час — его assistente возьмет да и перебежит к кому-нибудь еще.

Папу одолевали заботы явно иного толка.

— Уличные выступления весьма беспокоят нас, — недовольно произнес Урбан, величественно-одобрительным жестом дав

Лоренцо понять, что его отчет о только что завершившейся заливке формы принят к сведению. — «Чего не сумели варвары, сумеют Барберини!» Каково?

— Это всего лишь игра слов, святой отец. Римляне почитают ваше святейшество!

Урбан отрицательно покачал головой:

— Римляне почитают свой Рим и не желают разорения его святынь.

— Могу я напомнить о том, — ответил Лоренцо, которого явно не удовлетворял такой поворот беседы, — что с предложением о переплавке бронзовых балок Пантеона выступил не кто иной, как мастер-архитектор Мадерна?

— А ты с истовым рвением тут же бросился его исполнять, — парировал Урбан. — Вероятно, с моей стороны все же было ошибкой давать тебе столь ответственное поручение. Ты молод, тщеславен, безогляден. Нам доложили, что при выпуске бронзы один из рабочих погиб. Это верно?

— Нет, у него всего лишь перелом ноги, ваше святейшество.

— Подобные инциденты могут послужить поводом для новых выступлений. — Урбан вновь покачал головой. — А выступления сейчас мне ни к чему. — Последнюю фразу папа произнес с нажимом, отчего Лоренцо невольно вздрогнул. — Кардинал Ришелье во Франции наглеет с каждым днем, присваивая себе одно право за другим, не испрашивая на то нашего позволения. В Германии идет война, долго идет, конца ей не видно. И кто знает, что станет с Англией теперь, после смерти Якова. Его сын Карл, похоже, человек нерешительный, колеблющийся.

— А разве король Карл не женат на католичке? — осторожно поинтересовался Лоренцо. — На Генриетте?

— В Англии от этого мало проку. Ничто не мешает ей не сегодня-завтра перейти в протестантство.

— Надо подольститься к ней, ваше святейшество. — И, видя, что лоб Урбана прорезали морщины недовольства, Лоренцо добавил: — С вашего позволения, ваше святейшество, женщины это любят. Возможно, следовало бы одарить ее.

— Одарить, говоришь? — переспросил Урбан. — Что ты задумал?

— Предположим, что Генриетта любит своего супруга. Хорошо, если бы ваше святейшество повелело изготовить бюст короля Англии и передать его королю через Генриетту. Думаю, отыскать скульптора, которому можно было бы поручить изготовить этот бюст, труда не составит…

Впервые за время аудиенции лицо папы осветилось улыбкой.

— И если в запасниках вашего святейшества имеется портрет молодого короля, мастер мог бы приступить к работе уже нынешним вечером. Что касается уличных выступлений, — добавил Лоренцо, — то и здесь, мне кажется, есть решение. Колокольня Пантеона в плачевном состоянии, она вот-вот рухнет, можно было бы заменить ее двумя новыми башнями. Уверен, что рассчитанный на чисто внешнее впечатление шаг вполне сгладит утраты внутренние.

Теперь на лице папы читался нескрываемый восторг, его недремлющие голубые глаза поблескивали.

— Все же мы не ошиблись, остановив наш выбор на тебе, — признался он. — Да хранит Господь твою работоспособность и изобретательность и наше здоровье!

13

Собор Святого Петра наполнился звуками хвалебной песни Христу, звонкой и чистой и такой неземной красоты, что казалось, ее исполняет хор самих ангелов. Кларисса не могла усидеть на месте, пытаясь отыскать знакомое лицо среди верующих, нескончаемой чередой тянувшихся мимо изваяния святого Петра неподалеку от входа. Склоняя голову перед святым, они крестились либо припадали устами к отполированной тысячами прикосновений ноге святого.

Зачем она здесь? Не раз Кларисса порывалась уйти из собора и даже уходила, чтобы тотчас же вновь вернуться. Девушка сознавала, что поступает неверно, ибо ее визиты сюда совершались тайком даже от донны Олимпии, однако разве могла она поступать иначе? А может, она здесь лишь потому, что ее вечный цербер князь Памфили сегодня в отъезде? Будь князь в Риме, разве сумела бы она вырваться из заточения? Мучившие Клариссу вопросы так и оставались без ответа; ее целиком поглотили все то же смутное стремление, все тот же настойчивый и неопределенный позыв к действию, однажды уже приводивший ее сюда. Кларисса почти желала, чтобы здесь вдруг появился Уильям и силой утащил ее в палаццо. Но наставник ее слег в жесточайшей горячке, умудрившись простудиться в разгар римского лета.

Пение разом умолкло, и базилику заполнила почтительная тишина. Кларисса, поднявшись со скамьи, твердо решила покинуть собор. В этот миг за спиной у нее негромкий голос произнес:

— Прошу прощения, княгиня, я никак не мог прийти раньше.

Кларисса повернулась. Как всегда печально глядя на нее, перед ней стоял Франческо Кастелли. Лицо молодого человека раскраснелось, будто накануне он оттирал его песком. Ей снова захотелось во что бы то ни стало заставить его улыбнуться.

— Вы обещали показать собор, — торопливо начала она, — мне не терпится осмотреть его.

— С вашего разрешения, — ответил Кастелли, — я бы рекомендовал начать с самого важного места.

Ни сказав больше ни слова, он повернулся и повел Клариссу к средокрестию. Странный человек! Больше ни извинений за опоздание, ничего. За последние месяцы ей довелось несколько раз встретиться с ним в палаццо Памфили, и каждая встреча приносила с собой новую порцию удивления. Чему она удивлялась? Быть может, себе? Куда легче, логичнее и понятнее было бы, если бы Кларисса засыпала Франческо упреками, но ничего подобного не произошло, хотя ей пришлось дожидаться его более двух часов; чего-чего, а невоспитанности Кларисса не прощала никому. Девушка чувствовала, что его опоздания объясняются отнюдь не невоспитанностью, нет — для этого молодой человек слишком застенчив. И слишком горд — как раз гордость и не позволила бы ему вести себя столь неподобающим образом.

Франческо, остановившись перед мощной колонной, отпер дверь. Взору девушки открылась узкая и плохо освещенная винтовая лестница.

— Не угодно ли последовать за мной?

Кларисса на мгновение задумалась, однако, не уловив в приглашении Франческо никакого скрытого смысла, пошла за ним. Куда он ее ведет? Одолевая ступеньку за ступенькой, они поднимались все выше и выше и, когда позади осталась добрая сотня ступенек, оказались в скромной ризнице, где Кастелли уже другим ключом отпер еще одну дверь.

Переступив вслед за ним через порог, Кларисса обомлела.

— Невероятно! — вырвалось у девушки. — Будто на небесах! Они находились на внутренней галерее купола. Над ними и над колоссальным помещением собора необозримым каменным шатром взметнулся ввысь усеянный тысячами звезд рукотворный небосвод, с которого взирал Спаситель в окружении ангелов, и Клариссе даже почудилось, что заливавший все вокруг поток света готов растворить ее.

— Многие сотни лет, — тихо, почти благоговейно произнес Кастелли, — зодчие мира мечтали возвести на этом месте, на могиле святого Петра купол, который сравнился бы по величию с Пантеоном. Однако воплотить эту мечту в жизнь смог лишь Микеланджело.

Девушка невольно перевела взгляд на Франческо. Стоило ему заговорить, как былая строгость в голосе исчезла, черты лица смягчились, а темные глаза засияли восторгом и увлеченностью.

— В куполе этом, — продолжал он, — небеса сливаются с землей, а Бог с людьми. В нем заключено все мироздание. Здесь у всего свое место. Видите фонарь вон там, наверху? — Франческо показал на вершину купола, откуда исходило сияние, казавшееся даже ярче исходившего из высоких окон купола света. — Там запечатлен Бог-Отец, шагнувший из облаков, дабы освятить свое творение. Рядом с ним между золоченых полос восседающий на троне Иисус Христос, Пресвятая Богородица с ангелами, со всем небесным войском.

Кларисса была не в состоянии оторвать взора от того, что видела. Все страхи, все треволнения улетучились, глаза утопали в многоцветий и многообразии форм. То было настоящее празднество, триумф красоты, и красоту эту, невзирая на присущую ей пышность и изобильность, отличали завершенная строгость, простота и упорядоченность, сообщавшие творению рук человеческих свою, особую неповторимость. Может быть, как раз здесь и приютилась обитель ангелов, чье пение сегодня покорило Клариссу.

— Ведь купол это и есть небеса, правда? — спросила она.

Кастелли кивнул:

— Да, и небеса эти поддерживаются всеми четырьмя невероятно мощными опорами — видите их вон там и вон там? Они и есть непоколебимые столпы веры, на них зиждется весь божественный порядок. Веры, провозвещенной церковью и несомой ею в мир. Поэтому отовсюду, где свод опирается на колонны, на нас взирают лики творцов Священного Писания.

— Лица, заключенные в круг? — спросила Кларисса, которая понемногу стала постигать находившийся в огромной массе камня порядок.

— Марк, Лука, Матфей, Иоанн, — перечислил Франческо. — И у каждого свой знак — орел, лев…

— Но, — не дала ему договорить Кларисса, — где же мы, люди? Оторвав взгляд от купола, она взглянула вниз. Крохотные, точно муравьи, передвигались по полу собора прихожане и верующие, на такую высоту оттуда не доносилось ни звука.

— Как вы думаете, наверное, Всевышнему мы видимся такими же маленькими, как и нам эти люди внизу?

— А разве главное — мы, простые смертные? — ответил Кастелли вопросом на вопрос. — Разве милость Божья не важнее нас? Через Сына своего Он избавил нас от бремени первородного греха. И это, камень за камнем, навечно воплощено и запечатлено здесь.

Франческо произнес это таким серьезным тоном, что Клариссе стало жутковато.

— У нас в Англии столько самых различных конфессий, и каждая из них утверждает свое. Откуда… откуда исходит уверенность в том, что Бог освободил нас? Откуда нам вообще известно, что Он существует?

И тут же, напуганная тем, что высказала, Кларисса умолкла. Однако Кастелли, казалось, оставался невозмутим.

— Понимаю ваши сомнения, — ответил он, и глаза его на мгновение затуманила безграничная печаль, та самая, что пробуждала в Клариссе неумолимое желание заставить юношу улыбнуться. — Но разве сомнения наши не исчезают здесь? Разве это творение зодчего не есть свидетельство всемогущества и доброты Бога? Если люди, отмеченные печатью пороков, сквернословы и лгуны, прелюбодеи и даже убийцы, — если они способны сотворить красоту столь чистую и безупречную, запечатлеть это бессмертное величие — разве это не служит доказательством милости Божьей и Его любви? Единственным и неоспоримым доказательством Его существования и Его деяний?

— Вы правы, — прошептала в ответ Кларисса. — Творение сие — совершенство.

— Нет, — возразил Кастелли. В его голосе прозвучала знакомая ей мужественная нежность. — Оно не просто совершенство. Здесь сам Бог рукой Микеланджело повторил свое творение.

Увиденное ею и слова Франческо ошеломили и взбудоражили Клариссу, девушка долго стояла, не в силах вымолвить ни слова. Ее переполняло ощущение пронизавших это монументальное здание святости и величия. Как верно сказано — здесь у всего свое место, здесь все преисполнено смысла, ничто не случайно, каждый камень, каждый узор или лепнина создавались как часть единого замысла. И тем, что смогла постичь этот замысел, она обязана Франческо Кастелли. Каждое его слово будто рассеивало мрак неведения, скрывавший от ее взора тайны мироздания. Внезапно она увидела многое, чего прежде глаза ее не замечали. Здесь Кларисса походила на Олимпию, сначала по буквам, а потом и по словам постигавшую смысл целой фразы и воспринимавшую ее чуть ли не как откровение.

— До сих пор, — призналась Кларисса, — архитектура для меня ограничивалась постройкой крыши над головой. Теперь я понимаю: в ней все преисполнено значения. Как будто… — девушка подыскивала подходящие слова, — как будто архитектура — своего рода азбука.

Кастелли стремительно обернулся, и на долю секунды Клариссе показалось, что она видит озарившую его лицо улыбку. В груди девушки волной поднялось теплое чувство.

— Да, — проговорил он, — да, вы правы. Архитектура — азбука. Азбука великих. — На какое-то время взгляды их встретились, и Кларисса ощутила новый прилив тепла. Франческо, закашлявшись, поспешно отвернулся. — Пойдемте! Нам еще предстоит увидеть самое главное.

Он молча пошел вперед, Кларисса медленно побрела за ним. Почему он снова молчит? Говорил бы и говорил!.. Странно все это: такой замкнутый, немногословный, но стоило ему подняться с ней под купол, как этот человек преобразился. С каждым словом он обретал уверенность, мужественность, силу, его постоянная закрытость исчезала, уступая место чему-то иному и внушавшему ей симпатию.

— Вам, наверное, очень нравится Микеланджело? — спросила Кларисса Франческо, когда они вернулись к подножию опоры.

— Я пытаюсь учиться у него, — ответил Кастелли, — но делать из него кумира?.. Нет! Кумиры порабощают.

— Вот как? — поразилась Кларисса.

Вдруг ей страстно захотелось задать Франческо один вопрос, желание спросить было настолько сильным, что девушка не устояла.

— А вы, синьор Кастелли, успели создать что-то? Я имею в виду, не только херувима? Мне бы очень хотелось посмотреть.

Скульптор с нескрываемым изумлением уставился на Клариссу. У него был такой вид, будто она только что наградила его звонкой пощечиной.

— Нет! — отрезал он. — Я не архитектор, я — каменотес.

— А алтарь? — Кларисса показала на центр средокрестия, где на только что сооруженном фундаменте поднялась модель алтаря высотой в дом. — Весь город только и говорит об этом, да и я сама знаю, что вы над ним работаете.

— Алтарь — не мое детище, — ответил Франческо. — Его автор — синьор Бернини. Я всего лишь помогаю ему воплотить в жизнь свой проект. — И тут же своенравно добавил: — Вон та железная решетка у придела — моя.

— Как же так?! — Кларисса кипела от возмущения. — Они должны и вам позволить внести свой вклад!

— Нет, вклад будут вносить архитекторы Мадерна и Бернини.

— Чепуха! Это дело каждого, кто любит это место, а вы его любите больше, чем кто-либо. Нет-нет, — понимая, что он собрался возразить, девушка не дала Франческо и рта раскрыть, — не пытайтесь переубедить меня! Я только что видела, как светились ваши глаза. Папе впору устыдиться, что он оставил вас без работы. — И вдруг ее осенило. — Если вы не можете показать мне ничего из построенного по вашим проектам, то покажите хотя бы сами ваши проекты!

— С какой стати мне показывать их вам? Говорю же, я не архитектор.

— А как же тогда проект моих покоев? Башенки, спиралями поднимающиеся к небесам, украшения, создающие впечатление галерей и лоджий, где их нет и быть не может? Мне ничего подобного видеть не приходилось. — Кларисса подошла ближе к Кастелли. — У меня нет сомнений в том, что вы — архитектор, да вы сами это не хуже меня знаете. Прошу вас, — повторила она, — покажите ваши проекты! Мне на самом деле очень хочется взглянуть на них.

Кларисса смотрела молодому человеку прямо в глаза, но Франческо уставился в пол.

— Прошу вас!

Наконец он поднял взор; его лицо покрылось красными пятнами смущения.

— Ну ладно, — кивнул мастер.

Подойдя к своему рабочему столу, приставленному почти вплотную к алтарю, Франческо извлек из укромного места под столешницей бумажный свиток.

— Я еще никому это не показывал, — извиняющимся тоном сказал он, разворачивая перед Клариссой огромный лист. — И прошу вас верно понять меня: это всего лишь набросок, сделанный на досуге, чтобы не разучиться рисовать.

Кларисса, взглянув на эскиз, едва сдержала возглас радостного удивления. Перед ней раскинулся фасад собора Святого Петра. Но как же прекрасен был этот фасад! Кастелли не просто скопировал его, нет. Фасад представал здесь в совершенно новом обличье — из-за двух пристроенных по обе стороны четырехугольных башен-колоколен.

— Я так и знала, — восхищенно промолвила княгиня. — И вы еще пытаетесь утверждать, что вы не архитектор! Это действительно великолепно. Насколько же легким кажется здание с этими двумя башнями, они вносят в него гармонию. Но, — чуть испуганно добавила она, — как же вы можете прятать в столе такое произведение?! Или боитесь, что кто-нибудь его у вас стащит?

— Чего ради кто-то станет воровать мои проекты?

— Чего ради люди воруют друг у друга золото? — засмеялась Кларисса. — Вы думаете, вор спрашивает, знаменит ли владелец вещи, которую он вознамерился прикарманить? — Девушка покачала головой. — Вот что, синьор Кастелли, — уже другим, серьезным тоном обратилась к нему Кларисса. — Я горжусь тем, что знаю вас лично. И от всей души надеюсь дождаться дня, когда башни у фасада будут построены.

— В таком случае, княгиня, надеждам вашим не дано осуществиться. Эти башни никогда не будут построены.

— Можете утверждать что хотите, синьор Кастелли, мне лучше знать!

Кларисса положила лист на стол и тронула скульптора за руку. И снова эта боязливая улыбка на его лице, уже вторая за несколько минут, и снова это странное чувство в груди, тревожащее и вместе с тем приятное.

— Вы должны расстаться с вашим мастером, — заключила она, — и открыть собственную мастерскую!

— У меня уже есть собственная мастерская.

— Мастерская каменотеса — да. Но докажите папе с его кардиналами, что вы больше чем ремесленник! Вы — архитектор от Бога! В этом ваше призвание и предназначение. Лишь последовав ему, вы создадите то, что должны: церкви и здания по вашим проектам.

И, чтобы придать вес сказанному, Кларисса невольно сжала руку юноши. Внезапно все слова, которые она собралась сказать, исчезли; девушка была целиком во власти одного чувства — не отпускать эту руку, большую, сильную и в то же время такую гладкую и нежную… Наверное, приятно, когда такая рука гладит тебя.

Франческо снова улыбнулся.

— Мисс Уитенхэм! — прохрипел позади нее чей-то голос. — Боже мой, наконец-то я вас нашел!

— Уильям! — Кларисса испуганно выпустила руку Кастелли. — Как вы здесь оказались? Я думала, вы больны и лежите в постели!

Перед девушкой стоял ее наставник; огромный шарф укутывал его голову, так что снаружи оставался лишь покрасневший нос крючком, украшенный большущей каплей.

— А я и лежал в постели, — просипел он, смахнув каплю с носа. — Италия!!! — Тут он бросил взгляд на Кастелли. — Даже погоду, и ту иезуиты заказывают. Солнце на небе палит так, что до самых мозгов добирается, а человек подхватывает простуду легче, чем в самый промозглый туман. Вот, — Уильям подал Клариссе письмо, — только сегодня пришло. От ваших родителей. — Прикрыв глаза, он испустил тяжкий вздох. — Из Англии, доброй старой Англии.

14

Уитенхэм-Мэнор,

апреля 29-го числа 1625 года.

Дорогая Кларисса!

Приветствую тебя именем Отца, и Сына, и Святого Духа!

С горечью и болью сообщаю тебе, дитя мое, о кончине нашего дорогого короля Якова. Да смилуется Господь над душой его, призвав в царствие небесное.

Как ни горька для меня боль невосполнимой утраты, считаю долгом своим, осушив от печали очи, устремить взор в грядущее. Тебе известно, как разгневал Якова твой отъезд в Рим, преднамеренный и озорной? Однако нынче твоему возвращению преград более не имеется. Дядя Грэхем, которому в новом кабинете предложена должность, уверил меня в этом. Ты с радостью будешь принята при дворе короля Карла — заходила неоднократно речь и о том, что ты после свадьбы станешь придворной дамой при королеве Генриетте.

Стало быть, не медли и возвращайся к родному очагу! Твой будущий супруг лорд Маккинни, этот почтенный человек, ждет не дождется твоего прибытия, чтобы заключить тебя в объятия. С тем чтобы ты не испытывала недостатка в наличных средствах в пути, я поместил нужную сумму в одном из итальянских банков Лондона. По предъявлении приложенного к письму аккредитива тебе в любом крупном городе, не чиня препятствий, выдадут затребованную тобой сумму.

Торопись, дитя мое, и выезжай еще до наступления зимы! Да благословит тебя Господь на благополучное возвращение.

Твой любящий отец,

лорд Уитенхэм, граф Брекенхэмширский.

Когда Кларисса дочитывала письмо, у нее тряслись от волнения руки, да так, что буквы расплывались перед глазами, как чернила на мокрой бумаге.

— Теперь мне и правда не суждено будет увидеть ваши башни, — подняв глаза, тихо заключила девушка.

Но Кастелли уже не было.

— Просто взял да ушел, не сказав ни слова, — фыркнул Уильям. — Даже не соизволил попрощаться. Ну и нравы здесь, в Италии!

Впрочем, как ни тщился наставник Клариссы выглядеть недовольным, получалось это плохо. Предстоящий отъезд на родину переполнял Уильяма радостью, так что он забыл и о погоде по заказу иезуитов, и о своей хвори. Глава последняя его труда, озаглавленного «Путешествие по Италии, с описанием и учетом всех многочисленных искусительных и манящих соблазнов и обольщений, каковые в этой стране встречаются», обретала наконец зримые очертания. Бессмертная слава была ему обеспечена!

Не успели они усесться в экипаж, который должен был доставить их от собора Святого Петра на пьяцца Навона, как Уильям завел речь о приготовлениях к отъезду, сравнивая всевозможные маршруты следования в Англию. Кларисса же силилась сдержать подступившие слезы.

— На тебе лица нет, — испуганно отметила донна Олимпия, как только они прибыли в палаццо Памфили. С озабоченным видом Олимпия отдала няне малыша Камильо, которого держала на руках. — Ты, случайно, не заболела?

Прикрыв двери гостиной, она обняла Клариссу. Стоило донне Олимпии прикоснуться к ней, как Кларисса разрыдалась.

— Я должна возвращаться в Англию! — объявила она сквозь слезы, показывая письмо отца.

Девушка стала сдавленным голосом переводить на итальянский отцовские строки. Олимпия, пытаясь успокоить Клариссу, гладила ее по волосам.

— Ты же знала, что в один прекрасный день тебе придется уехать отсюда.

— Да, конечно. Но сейчас… сейчас… все так… внезапно.

— Однако это не повод, чтобы так расстраиваться! Тебе разрешили вернуться в Англию. В Лондоне готовы даже принять тебя в придворные дамы. Любая, окажись она на твоем месте, была бы безмерно счастлива. А перед этим состоится твоя свадьба!

— Я не хочу за этого человека! — вдруг выпалила Кларисса. — Я… я совсем его не знаю! Как я могу выйти за него замуж?

— Не говори глупостей, дитя мое. Родители подобрали тебе жениха, и ты им за это должна быть благодарна. Поверь мне, тебя ждет счастье, большое счастье. Замужество — природное предназначение женщины.

— Ах, Олимпия! — всхлипывала Кларисса. — Я боюсь. Жить с этим человеком, остаться с ним один на один!.. Да я в глаза его не видела. Знаю только, что он лорд, и что стар как мир — ему уже больше тридцати, — и что живет он на каких-то там шотландских болотах.

Уткнувшись лицом в грудь кузины, Кларисса дала волю слезам. Поглаживая девушку по спине, Олимпия стала нашептывать ей что-то по-итальянски. Нежные, будто шелк, мелодичные слова скоро успокоили Клариссу. Вынув из рукава платочек, она вытерла глаза.

— А что ты сегодня делала в соборе?

— Я… я осматривала купол, с галереи…

— Ты была на галерее? А как ты туда попала? Ведь для этого нужен ключ.

Взяв кузину за подбородок, Олимпия посмотрела ей прямо в глаза:

— Кто тебя провел под купол?

Кларисса медлила с ответом. Почему же так трудно выговорить это имя?

— Ты должна мне сказать, дитя мое.

— Синьор… синьор Кастелли…

— Кастелли? Тот каменотес? — поразилась Олимпия.

Кларисса судорожно сглотнула.

— Да, синьор Кастелли, — повторила она, теперь уже уверенным тоном и вполне отчетливо. — И никакой он не каменотес, а архитектор. Он показал мне купол. И купол, и алтарь, и потолочную роспись — все! — вдруг стала перечислять Кларисса. — И фонарь, и четырех евангелистов с их символами — он все мне объяснил, так чудесно объяснил, мне никто до него ничего так не объяснял. Он такой умный, образованный и при этом очень скромный, до боязливости. Но потом все равно мне улыбнулся, даже два раза улыбнулся…

Так же внезапно, как и разговорилась, девушка умолкла. Кларисса вдруг показалась себе несдержанной, глупой девчонкой. Олимпия кивнула.

— Помнишь, когда ты только приехала, я пообещала тебе, что буду твоей старшей подругой, как была подругой твоей матери? Помнишь?

— Да, Олимпия.

— Я хочу сейчас спросить тебя кое о чем. Обещай, что будешь отвечать на мои вопросы честно, без утайки. Обещаешь?

Когда Кларисса кивком подтвердила согласие, донна Олимпия взяла девушку за руку.

— Ты всегда рада видеть синьора Кастелли?

— Больше, чем кого-либо другого, — тихо произнесла Кларисса в ответ. — Мне хотелось бы видеть его каждый день.

— Бывает иногда, что, перед тем как заснуть, ты думаешь о нем?

— И сразу же, как проснусь, тоже.

— А когда он перед тобой, что ты чувствуешь? Странное покалывание в затылке? Или мурашки по спине?

Кларисса покачала головой.

— Сердце начинает биться сильнее? Во рту пересыхает? И в желудке бог знает что творится? Колени подгибаются?

— Нет-нет, — ответила Кларисса. — Ничего такого я не испытываю.

Олимпия удивленно подняла брови:

— Что же в таком случае ты испытываешь?

— Это немножко другое — приятное чувство теплоты. И… мне становится так спокойно на душе, такое умиротворение охватывает меня всякий раз, как я увижу его или он заговорит со мной. Тогда я забываю обо всем, и мне становится хорошо, только хочется, чтобы это не кончалось никогда.

Олимпия снова кивнула, и на сей раз лицо ее посерьезнело.

— Тогда все гораздо хуже, чем я могла предположить. — Кузина обняла девушку за плечи. — Бедное, неразумное дитя…

— Почему ты так говоришь, Олимпия? Ты меня пугаешь. — Кларисса высвободилась из ее объятий. — Ты говоришь, будто лекарь с тяжелобольной.

— А ты и есть тяжелобольная. Ты больна самой страшной из болезней, какие только могут свалиться на женщину.

— И что же это за болезнь? Я ничего такого не чувствую, разве что… разве что…

Девушка стала подыскивать подходящее слово, но не нашла.

— Разве что ты в него влюблена! — подытожила Олимпия. — И это все, что ты хочешь мне сказать?

Хотела ли она сказать что-то еще? Кларисса была в таком смятении, что и понять не могла. Возможно, хотела, а может, и нет. Но даже если так: разве любовь — что-то дурное? Это что же — болезнь такая? Кларисса любила Бога, все ее за это хвалили, она любила своих родителей, донну Олимпию она тоже любила, что же в том плохого? И отчего полюбить мужчину — плохо? Неужто любовь эта отличается от любви к Богу или к родителям?

— Олимпия, — со страхом спросила у своей кузины Кларисса, — а что мне теперь делать?

— Сама знаешь, — уклонилась от ответа Олимпия.

— Я? Я знаю?

— Ты должна прислушаться к тому, что велит рассудок, но не твое сердце, Кларисса! Прежде всего рассудок.

Кларисса посмотрела на озабоченное лицо донны Олимпии, и вдруг ей вспомнилась сцена: Олимпия и монсеньор Памфили, погруженная в предрассветную мглу часовня палаццо, их объятия на скамье подле исповедальни… Так вот какова тайна мужчины и женщины?

Кларисса, закрыв глаза, глубоко вздохнула.

— Да, — сказала она после паузы. — Ты права. Мы уедем сразу же, как только Уильям поправится.

15

Карло Мадерна, великий зодчий собора Святого Петра, вынужденный в последние годы передвигаться на носилках, почил вечным сном в один из мрачных январских дней. Так завершился его более чем четвертьвековой период пребывания главным архитектором крупнейшего и самого известного христианского храма мира. Царивший в Риме холод дал возможность не спешить с похоронами. Бренные останки маэстро были преданы земле лишь на седьмой день после смерти — на кладбище Сан-Джованни-деи-Фьорентини неподалеку от цепного моста на правом берегу Тибра.

Генерал Барберини, болезненный брат папы, возглавлял похоронную процессию, что медленно следовала за катафалком, запряженным четырьмя вороными. Траурный перезвон разносился в воздухе. Под набрякшими от дождя знаменами своих цехов медленно тянулись каменотесы, каменщики и плотники, ваятели и архитекторы. Престарелый, согбенный под тяжестью прожитых лет шел, опершись на руку младшего сына, Луиджи, Пьетро Бернини. Шел Франческо Кастелли, ученик и помощник Мадерны, в последние годы часто замещавший своего учителя на строительных площадках; за ним следовали молодой и честолюбивый Пьетро да Кортона, умевший обходиться с кистью ничуть не хуже, чем с долотом; Алессандро Альгарди, об изваянных им на фасаде Сан-Сильвестро-аль-Квиринале фигурах сейчас говорили все. Плечом к плечу с Алессандро шагал Мартино Лонги, завершивший начатый десять лет назад его отцом проект в Санти-Аброджио-э-Карло, за ними — Франсуа Дюкюни, фламандец, запечатлевший своей кистью лик не одного святого.

В последний путь отправлялся выдающийся зодчий, одним из первых отважившийся увековечить триединого Бога в мраморе и камне, в динамике пышных форм которых отчетливо проглядывала физическая сила сотворившего их мастера, работавшего еще с Джакомо-делла-Порта, последним из учеников великого Микеланджело.

Среди тех, кто пришел отдать дань Мадерне, отсутствовал лишь один человек: Джованни Лоренцо Бернини. Он прибыл, когда гроб уже опустили в могилу. Не заговаривая ни с отцом, ни с братом, Бернини поспешил прямо к Франческо, стоявшему в одиночестве у разверстой могилы. Молодой скульптор застыл, сложив руки в молитвенном жесте.

— Побереги слезы, тем более что особого повода для скорби нет. Скорее уж наоборот, — с места в карьер начал Бернини. — Я сейчас прямо от папы. Урбан назначил меня главным архитектором собора — пожизненно! Денег прорва! Я имею право включать в счет даже дорогу на стройку.

— Ты что, не можешь подождать, пока гроб будет зарыт? — не поворачиваясь, мрачно спросил Франческо.

— Ну-ну, не будь святошей! Мое назначение и для тебя не пустой звук. Ты хоть понимаешь, что это означает? Нет? Так вот, у нас всегда будет на хлеб с маслом, отныне и до конца дней. — Бернини кивнул на могилу: — А отчего отправился на тот свет этот старый хрыч?

— Да помолчи же ты наконец! — прошипел Франческо. — Или я тебя сейчас прикончу!

— Вот с этим, пожалуйста, повремени! Или у тебя совесть нечиста? Уж не из-за того ли, что ты в последнее время много внимания уделял моей стройке?

Франческо не удостоил его ответом. Лоренцо покосился на помощника. Что это у него на лице? Капли дождя, или он и правда плачет?

— Ну какой же ты потешный! — заговорил Лоренцо, взяв Франческо за локоть. — Мы с тобой обеспечены на вечные времена. Представь, я унаследовал от Мадерны не только собор, но и палаццо Барберини. А ты мой assistente — и на этих двух стройках, и на всех остальных, включая и те, на которых нам еще только предстоит работать. Обещаю тебе.

Наконец Франческо повернулся к нему. Глубокая складка на переносице не сулила ничего хорошего.

— Не выйдет, — объявил он. — Подыщи себе кого-нибудь другого.

— То есть? Ты что, обиделся на меня?

— Нет. Просто хочу открыть свою мастерскую — как архитектор.

— Что ты хочешь открыть? Мастерскую? Интересно, а на что ты будешь жить?

— Выполню пару заказов, завещанных мне Мадерной. Тех, что он передал мне, уже будучи при смерти.

— Сейчас разревусь от умиления! — в бешенстве воскликнул Лоренцо. — А обо мне ты подумал? Как завершить начатое без тебя? Алтарь, палаццо, новые башни Пантеона, которые предстоит выстроить из-за того, что Мадерна надумал взять бронзу из стропильных ферм? Не говоря уже о бюсте короля Англии, который мне навязал Урбан!

— Ничего, как-нибудь выкрутишься. Ты всегда доводил до конца начатое. К тому же ты не один — у тебя есть отец и брат.

— Неблагодарный! Кто обеспечивал тебе заказы для твоих каменотесов, для Пантеона и для собора? Я! Я! Я! Да без меня вы бы все подохли с голоду! Господи, что я здесь делаю? — вдруг опомнился Бернини, хлопнув себя по лбу. — Может, и я уже спятил? Нет, я даже обсуждать это не желаю. Ты — мой лучший друг.

Лоренцо снял шляпу, преклонил колено перед могилой и, перекрестившись, стал бормотать слова молитвы по усопшему. Тысячу раз повторенные слова пролились бальзамом на его душу. Он шептал их на кладбище, наверное, уже в десятый раз, после чего поднялся, взялся за воткнутую в кучу земли лопату и бросил на гроб. Затем оба снова стали на колени и, безмолвно поклонившись, в последний раз простились с усопшим.

— Конечно, он был великим архитектором, — задумчиво произнес Лоренцо, глядя на присыпанные землей цветы на крышке гроба. — Поверь, я бы пришел раньше, но, знаешь, не переношу я похорон. Как представлю себе, что однажды и меня запихнут вот в такой же деревянный ящик, зароют, а потом меня будут жрать черви… — Тряхнув головой, будто пытаясь избавиться от жутковатых мыслей, Лоренцо взглянул на Франческо. — Теперь скажи честно, почему ты не хочешь больше работать со мной? Тебя что, заставляют горбатиться без передышки? Может, я плачу тебе мало?

Казалось, Франческо не слышит своего работодателя. С непокрытой головой, с намокшими от дождя волосами он продолжал стоять над могилой Мадерны, устремив взор куда-то вдаль, словно пытаясь разглядеть что-то среди серых туч. Бернини подумалось, что Франческо — самый чудной из всех, кого ему доводилось встречать. Насколько же разными они были: Кастелли — никогда не улыбавшийся, своенравный упрямец, вечно углубленный в себя, временами даже казавшийся каким-то омертвевшим, зачерствелым, и в то же время гордый и вспыльчивый. Несмотря ни на что, Лоренцо любил его, любил даже больше, чем родных братьев, — Франческо был единственным, кто мог возразить Бернини. А почему? Может быть, потому, что Кастелли обладал качествами, отсутствовавшими у Лоренцо? Нет, дело здесь было не только в знании техники, скрупулезности, аккуратности и усердии. В их отношениях присутствовало нечто потустороннее, ниспосланное обеим свыше. Так близнецы обречены быть вдвоем на все времена.

— Есть одна женщина, — будто про себя произнес Франческо, — которую я ждал с тех пор, как ощутил себя мужчиной. И вот теперь встретил. Но она презирает меня за то, что я — каменотес. Избегает встреч со мной.

— Ах вот в чем дело! — присвистнул Лоренцо. — Это я по крайней мере еще могу понять. — И тут же очень осторожно и деликатно стал допытываться: — И ты думаешь, что она вмиг зауважает тебя, стоит тебе только доделать то, что не успел Мадерна? Стеночку пристроить? С домовым грибком расправиться? Дорогой мой, женщины обожают героев, а не мелких ремесленников. Тех, перед кем можно преклоняться.

Лоренцо ожидал, что его слова озадачат Франческо, но этого не произошло.

— Вот что, пойдем-ка! — нетерпеливо воскликнул Бернини. — Здесь, над могилой твоего учителя, мы заключим с тобой пакт! Мы должны объединиться! Чтобы возводить еще невиданные в мире церкви и дворцы!

— Пойми, Лоренцо, я очень ценю твое предложение, но…

— Никаких «но»!

— Нет-нет, — настаивал Франческо. — Я должен работать один.

— Ерунда! Ты считаешь, что наша встреча — случайность? Нет, она… воля Божья! — с жаром воскликнул Лоренцо. — Богу угодно, чтобы мы с тобой творили сообща. Каждый из нас — ноль без палочки. Вместе же мы можем создать по-настоящему великое! И алтарь — только начало. Да мы этот проклятый собор заново отстроим — его фасад, площадь перед ним.

— Оставь Бога в покое, Лоренцо! Если ты в кого и веришь, так только в папу. И он назначил ведущим архитектором собора тебя. Не меня.

— Вспомни о колокольнях для собора Святого Петра! Великолепный проект! И он имеет шансы стать реальностью.

Схватив Франческо за плечи, Лоренцо тряхнул его.

— Ты что же, готов отказаться от своих колоколен ради того, чтобы строить общественные нужники?! И похваляться тем, что, мол, ты сам себе хозяин? — Бернини протянул Кастелли руку. — Давай, не будь глупцом! Принимай предложение!

Франческо медлил. На небе вдруг прояснились тучи, выглянуло солнце, и над кладбищем во всем многоцветий протянулась огромная радуга.

— Видишь? — Лоренцо захохотал как безумный. — Да это знак! Знак нам с тобой! Чего ты ждешь? Согласись хотя бы ради той, которую ждал всю жизнь!

Но Франческо продолжал пребывать в нерешительности.

— Обещаешь мне, что колокольни на самом деле будут построены? — спросил он.

— Конечно, будут! Если хочешь, можешь хоть весь их фасад залепить своими чокнутыми херувимами.

— И ты никогда не станешь выдавать мои проекты за свои?

— Никогда, слово даю! И пусть Мадерна будет мне свидетелем.

Тут наконец Франческо протянул ему руку:

— Тогда с Божьей помощью… попробуем.

— Ну вот! — возопил Лоренцо. — Бог ты мой, как я рад! И чтобы ты знал, что мои намерения вполне серьезны: я уже обговорил все с папой. Урбан готов за твою работу над алтарем выплачивать тебе ежемесячно двадцать пять скудо. Почти на целых десять скудо больше, чем мне — ведущему архитектору!

Прижав к себе Франческо, Бернини расцеловал его в обе щеки.

— Мы с тобой горы свернем! Возведем новый Рим, Врата Рая! Сам Микеланджело покажется пигмеем по сравнению с нами!

16

Портпледы и сумки для платьев были упакованы в огромный деревянный сундук, туда же положили дюжину серебряных вилок — подарок донны Олимпии к свадьбе Клариссы. В Англию решили отправиться экипажем, а не верхом на лошадях — через Милан, мимо озера Маджоре, через Симплонский перевал, оттуда на Лион, затем на север Франции к побережью Ла-Манша, оставив в стороне Фландрию и Германию, где никак не утихали религиозные войны.

Вопреки намерению Клариссе все же пришлось провести зиму в Риме. И причиной тому стал, как ни странно, Уильям, который спал и видел, как возвратится в Англию. Его продиктованный нетерпением визит в собор обернулся воспалением легких, так что к началу зимы ни о какой поездке через Альпы и говорить не приходилось.

Монахи-капуцины в черных сутанах ставили Уильяму клистиры, делали кровопускание, усеивали его хилое тело банками и пиявками… все напрасно — англичанин хирел на глазах и не сомневался, что искусство римских эскулапов вот-вот отправит его к праотцам. Вероятно, именно так бы и случилось, если бы он в один прекрасный день, собрав в кулак еще остававшиеся силы, после кубка забористо приперченного бренди, по неосторожности прописанного ему одним профессором медицины в качестве «укрепляющего средства», не двинул бы по черепу упомянутому профессору своим произведением — переплетенным в кожу фолиантом о странствиях по Италии. Сей эпизод навсегда отпугнул от постели больного и беднягу профессора, и коллег оного.

А Кларисса? Несчастная Кларисса! Она вняла зову рассудка, но не сердца и больше не виделась с Франческо Кастелли, за всю зиму ни единого раза. Трижды в день она обращалась с благодарственной молитвой к Богу — утром, в полдень и вечером. Когда же мастер являлся в палаццо Памфили спасать здание от домового грибка, девушка в сопровождении кузины или Уильяма покидала свое римское пристанище. Благодаря этому она увидела Сикстинскую капеллу и «Страшный суд» Микеланджело, папский дворец, по святости превосходивший даже собор Святого Петра, собрание древностей Ватикана, Большой цирк и Kолизей. Она постояла у колонны, возле которой, по преданию, Брут заколол Цезаря, прошлась по тому самому мосту, где некогда римский солдат в одиночку сдерживал целую армию неприятеля, на коленях одолела Святую лестницу, по ступеням которой восходил к дворцу Понтия Пилата в Иерусалиме Иисус Христос после того, как был приговорен к смертной казни. На экипаже Кларисса объехала все семь римских холмов, откуда открывались изумительные виды на город, — девушка осмотрела и могла назвать все архитектурные памятники Рима.

Но вот радовали ее по-настоящему эти вылазки? Нет, конечно. Красоты и достопримечательности волновали девушку ничуть не больше, чем вечно кислая физиономия князя Памфили, с которой тот встречал ее по возвращении в палаццо. Каждая церковь, каждый дворец напоминали девушке о Кастелли. Кларисса готова была отдать все за то, чтобы он сопровождал ее в этих экскурсиях по городу. Слушать его объяснения, постигать скрытый смысл и упорядоченность в кажущейся неразберихе римских улиц, переулков и площадей… Как же ей недоставало Франческо! Ласкового, мелодичного говора, восхищения в глазах. Его благоговения, его серьезности, его гордости. И больше всего — его улыбки…

В те дни Кларисса возвращалась домой, лишь окончательно убедившись, что мастер Кастелли успел покинуть палаццо, хотя в душе страстно желала встречи с ним. Он был так близок ей и так далек — сможет ли она когда-нибудь вновь ощутить себя счастливой? Поскольку Олимпии, к тому времени уже освоившей науку чтения и письма, более занятий не требовалось, Кларисса коротала долгие зимние вечера за переписыванием набело путевых заметок Уильяма. Это позволяло хоть немного отвлечься от мучительных раздумий и вопросов, нередко доводивших ее до слез, и к концу зимы, за которую, как ей казалось, она на все времена разучилась смеяться, Кларисса уже с явным облегчением воспринимала близящийся день отъезда из Рима, еще совсем недавно города ее надежд.

И вот в ближайший понедельник этот отъезд должен был состояться. Но до того Клариссу ждала еще одна миссия. По инициативе кузины ей предстояло от имени королевской семьи принять участие в чествовании британским посланником одного скульптора, о котором рассказывали, что он, еще будучи ребенком, покорил Рим своими работами. Клариссе все уши прожужжали о нем, ей приходилось видеть и кое-что из его работ, однако представлены они друг другу не были. Если прислушаться к доброхотам прославленного скульптора, можно было подумать, что никто, кроме него, в Риме не может претендовать на статус истинного художника.

— Есть такая поговорка: «Где сытнее, там и искусство», — вздохнул лорд Генри Уоттон в зале приемов римского дворца английских королей, — но коли вы желаете знать, что я по этому поводу думаю, то скорее как раз наоборот. Шесть тысяч скуди! И такое сокровище вручают скульптору!

Лорд раскрыл перед Клариссой шкатулку, и девушка невольно ахнула. На устланном черным бархатом дне сверкнул смарагд величиной с крупный лесной орех.

— А вот и наш виновник торжества! — отметил английский посланник.

Головы присутствующих повернулись в сторону вошедшего. Через распахнутые двери, у которых застыли лакеи, в зал вошел молодой мужчина с гордо вскинутой головой, со шляпой в руке и развевающимися от стремительной ходьбы волосами. В сопровождении свиты, достойной любого правителя, он направился прямо к ним. Разговоры в зале смолкли, отчетливо звучали возгласы восхищения. Казалось, даже выставленные здесь по случаю торжества мраморные фигуры, и те замерли перед маэстро в почтительном поклоне. Кларисса поймала себя на мысли, что именно таким и представляла себе человека по фамилии Бернини.

— Склоняю голову перед величием английской нации. Перед ее могуществом и ее красотой.

Сначала приветствия скульптора удостоился лорд Уоттон, затем Бернини с лукавой улыбкой, подчеркиваемой его усиками, повернулся к стоявшей чуть поодаль Клариссе. Какое высокомерие! Самомнение сквозило даже в его поклоне. И это при том, что он ни на вершок не был выше ее, хотя на французский манер надел к своим штанам до колен и чулкам туфли с пряжками на высоких каблуках. Ничего подобного на мужчинах Клариссе видеть до сих пор не доводилось. Вдруг она ощутила непреодолимое желание как можно скорее покончить с этой церемонией.

— Позвольте мне от имени моей королевы выразить вам благодарность за созданный вами бюст ее супруга, короля Карла I. Поражает полнота сходства его величества с тем, как он изображен на портретах господина Ван Дейка.

— Прошу вас передать его величеству мои извинения за темные пятнышки на лбу бюста — это произошло вследствие особой структуры мрамора. Однако могу вас заверить, что они исчезнут, стоит его величеству перейти в католичество.

Что за бестактное пожелание! Кларисса решила воздержаться от дальнейших похвал в адрес маэстро и в завершение своего краткого монолога привела слова самого Карла I:

— «И пусть камень сей украсит руку, создававшую это произведение!»

— Камень этот цвета ваших глаз, княгиня, — ответил Бернини. — И он куда лучше подошел бы вам, чем мне! Но боюсь, что не смогу отказаться от такого подношения из-за опасений разобидеть его величество.

Проворным жестом карманника Бернини схватил шкатулку со смарагдом, и она тотчас же скрылась в полах его расшитого золотом сюртука. По знаку лорда Генри Уоттона расположившийся на подиуме неподалеку от входа оркестр заиграл, и гости стали выстраиваться для танца. Кларисса уже обреченно подняла руку, собираясь протянуть ее Бернини, однако скульптор, к ее удивлению, тут же пригласил на танец… нет, не ее, а донну Олимпию.

— Что за манеры! — вырвалось у Клариссы.

— К сожалению, не могу отомстить за них, — со вздохом высказался Уоттон. — Как танцор я плох настолько, что уже сама попытка пригласить вас — преступление. А сейчас прошу великодушно простить — гости.

Возмущенная и растерянная, Кларисса рассеянно потянулась за бокалом вина, предложенным лакеем. Сделав глоток, девушка заметила, что руки у нее предательски трясутся. Глядя поверх бокала, Кларисса наблюдала за тем, как Бернини в паре с ее кузиной ведет сарабанду. Что ее так взволновало? Что этот спесивый итальянец попытался высмеять ее короля? Или что не пригласил ее танцевать? Но разве можно это считать оскорблением? Напротив, она без памяти рада, что сей павлин пригласил не ее. Как он семенит ножками в своих туфлях на высоких каблуках! Манерный, будто дама. И в танце обмахивается веером, беспрерывно что-то нашептывая Олимпии! Хотя из такта все же ни разу не выбился. Да, так танцевать дано лишь итальянцам. Господи, и что они только там обсуждают?

Внезапно их взгляды встретились, но прежде чем Бернини успел кивнуть Клариссе, та демонстративно повернулась к нему спиной.

На нее полным ожидания взором смотрели огромные глаза: мраморная статуя женщины. Чуть наморщив лоб, она полураскрыла полные губы, будто в этот момент ей привиделось нечто любопытное. Выражение лица статуи и волновало, и притягивало. И хотя женщина внешне ничуть не походила на Клариссу, девушке вдруг необъяснимым образом стало казаться, что она видит свое отражение в зеркале.

— Вас заинтересовала моя работа?

Кларисса так резко повернулась, что выплеснулось вино из бокала. Это вызвало улыбку Бернини.

— Для меня было бы большой честью, — произнес он, — видеть вас у себя в мастерской.

— Я послезавтра отъезжаю — навсегда.

— Тогда у вас еще целый день в запасе — вы вполне можете успеть.

— Уверена, что не смогу.

Только сейчас Кларисса заметила, что мраморный бюст залит вином. По каменному лицу расползались красные потеки.

— О, что я наделала! — виновато воскликнула девушка. — Я готова возместить причиненный ущерб. Назовите сумму!

— Ущерб? — воскликнул Бернини. — Ей богу, мне стыдно! Именно сейчас этот бюст достиг совершенства! Вы только взгляните, как восхитительно покраснела красавица! Будто ее застигли за прегрешением. Будьте уверены, я бы никогда не додумался подкрасить ее.

И снова эта улыбка. Он что, потешается над ней? Сердце Клариссы почему-то застучало, а во рту пересохло. Что все это означает?.. Поднеся к губам бокал, она залпом опорожнила его.

— Так вы не придете ко мне в мастерскую? — не отставал Бернини, помахивая веером.

Кларисса твердо решила сменить тему:

— Все выставленные здесь скульптуры — ваши?

— Вы имеете в виду этот дворец или же Рим?

Она пропустила мимо ушей очередное свидетельство бахвальства Бернини и, призвав на помощь все свою светскую надменность, отчужденным тоном сказала:

— Представляю себе, скольких сил стоит высечь из камня подобное.

— Сил? Ровным счетом никаких! — рассмеялся Лоренцо. — Все уже и так на месте! Что бы от тебя ни потребовалось высечь, благословляющего паству кардинала или купающуюся женщину, они уже и так заключены в мраморе.

— То есть?

— То есть предстоит лишь избавиться от лишнего камня.

Кларисса против воли рассмеялась. Может, все дело в вине, не следовало его пить столько, и вдобавок залпом. Не отрывая взора от Бернини, девушка поставила бокал. Как же бесцеремонно он ее разглядывает! Впрочем, сейчас это почему-то не вызывало и тени смущения.

— А вон тот херувим? — Кларисса указала на бюст зашедшегося отчаянным криком человека. — Он тоже прятался от вас в мраморе?

— Херувим? — удивился Бернини. — С чего вы взяли, что это херувим? Херувимы — счастливейшие создания на свете. Они только и знают, что ликуют да хохочут.

— Мне казалось, близость Бога доставляет им страдания. Оттого что сами они несовершенны.

— Вздор! Нет-нет, в этом бюсте запечатлена проклятая душа, оказавшаяся в аду. Ну и пусть себе жарится там! Но покажите мне то, что вам понравилось больше всего.

Кларисса огляделась. Уж конечно, не этот бесстыдник Приап у окна! И не вскармливающая ребенка мраморная козлица. Может быть, Давид вон там, в конце зала? Нет-нет, и не он. Уж очень его физиономия напоминает того, кто его изваял.

— Что это за пара вон там, дальше?

— Вы имеете в виду Аполлона и Дафну? Готов снять перед вами шляпу! У вас неплохой вкус!

Захлопнув веер, Лоренцо спрятал его в складках сюртука и, подав Клариссе руку, провел девушку в соседний зал. Она сначала видела лишь спину Аполлона и развевавшиеся волосы и превращавшиеся в лавровые ветви руки Дафны.

— Я специально велел расположить их так, чтобы пара предстала взору зрителя не сразу, а постепенно.

Лишь выйдя на середину зала, Кларисса смогла рассмотреть лица обеих мраморных фигур. Казалось, они вот-вот сорвутся с места и умчатся в раскинувшийся за окнами дворца сад. На постаменте были высечены строки стихов.

— Что сие означает? — полюбопытствовала Кларисса.

— Сочинено папой Урбаном, — усмехнулся Бернини. — Чтобы не отпугнуть благочестивую публику. По словам одного из кардиналов, он ни за что не поставил бы нечто подобное у себя в доме — из боязни, что такая красавица, да еще нагая, определенно лишит его покоя.

Скульптор снова ухмыльнулся! Что за бесцеремонность! Если он рассчитывает таким образом запугать ее, то глубоко заблуждается!

— А могла я уже видеть где-нибудь лицо Аполлона? — спросила Кларисса. — Уж очень оно напоминает того, что стоит в ватиканском дворце Бельведер.

— Конечно же, это он и есть! — воскликнул явно польщенный Бернини. — Я скопировал его! К чему пытаться улучшать совершенное? А вы не замечаете различий между ними? Если в Бельведере лицо Аполлона дышит покоем и безмятежностью, то здесь мы видим лицо обессиленного погоней за любимой! И обратите внимание, как он изумлен! Изумляться есть чему — нимфа, погоня за которой вытянула из несчастного все силы, вдруг у него на глазах превращается в лавровое дерево, чтобы не достаться ему. Бедняга Аполлон! Женщины иногда так бессердечны!

— Какая странная история, — заключила Кларисса. — И это тоже скрывал мрамор?

— Да, поначалу, — кивнул мастер, и глаза его восторженно заблестели. — А идея в том, чтобы запечатлеть то краткое мгновение, когда решается все: что одержит верх — их добродетель или же их страсть. Если у меня есть идея, то я просто беру в руки долото, и лишний камень отлетает. Иногда его бывает ужасно много, но я лишен права на неверный удар. Да, идея, — повторил Лоренцо, — внезапное озарение, именно оно и есть ключ ко всему!

Показывая Клариссе скульптуру за скульптурой, Бернини пояснял, почему та или иная женщина изображена именно так, а не иначе и какая идея его вдохновляла при создании данной работы. Незаметно мысли Клариссы переключились на Франческо Кастелли и на то, как он рассказывал о своей работе. Какие же они все-таки разные! Оба художники, люди искусства, но живут в разных мирах. Кастелли воплотил волю Божью в куполе собора Святого Петра, переведя ее на язык архитектуры, такой же серьезный и возвышенный, как и сама небесная вечность. А здесь, в скульптурах, принадлежавших резцу Бернини, ключом било вполне земное жизнелюбие и стремление человека к счастью, все в них казалось простым, легким, доступным и беззаботным, будто искусство — великая игра, и ничего более.

— Искусство, — сказал Лоренцо Бернини, словно угадав мысли Клариссы, — вымысел, позволяющий нам вернее оценить действительность. Оно — единственная серьезная вещь на этом свете. Вот потому-то искусство не должно изъясняться на серьезном языке.

И снова Кларисса, не выдержав, рассмеялась. Только теперь девушка поняла, что смеется, наверное, впервые за последние месяцы. В чем же дело? Она уже готова была сожалеть о предстоящем отъезде из Рима. Может, именно потому у нее душа не на месте?

Они вернулись к женскому бюсту, с которого и начинали осмотр произведений Бернини. Кларисса достала из рукава платочек, собираясь отереть залитое вином мраморное лицо.

Встретившись взглядом с изваянной женщиной, она невольно содрогнулась.

— Что это с вами? Вы застыли, прямо как Дафна перед Аполлоном!

Только сейчас Кларисса поняла, отчего это лицо так смутило ее. В глазах женщины она прочла тот же непокой, который переживала сама, ту же неизъяснимую и неотступную жажду, настоятельную потребность абстрактного действия, не направленного никуда и одновременно направленного на все сразу. Именно оно отпечатлелось на лице из белого отполированного мрамора. Насколько же глубоко сумел проникнуть в женскую душу творец скульптуры!.. Клариссу обуревало желание задать Бернини вопрос, и она, сознавая, что этого не следует делать, все же спросила:

— Кто служил прототипом этой скульптуры?

— Жена одного моего помощника. А почему вы спросили? Кларисса не ответила. Она была взволнована настолько, что не могла говорить. Ей вдруг страстно захотелось оказаться на месте той, с которой ваяли этот мраморный бюст, но желание это тут же сменилось страхом.

Не говоря ни слова, Кларисса повернулась и оставила маэстро в одиночестве.

Когда она вечером вернулась в палаццо Памфили, ее ожидал Уильям с письмом в руке.

— Спешная депеша, — с многозначительным видом произнес наставник — Из Англии.

Кларисса взглянула на адрес отправителя: письмо было подписано рукой лорда Маккинни, ее будущего супруга. Торопливо разорвав конверт, девушка стала читать. Дочитав послание, она недоуменно подняла брови и снова вернулась к началу.

Кларисса отказывалась верить тому, что сейчас прочла. Перед ней возник слуга с огромной корзиной фруктов.

— Только что доставили. Вместе с приглашением кавальере Бернини.

17

Насколько же мудр промысел Божий! Конклав кардиналов явно не обошелся без него, принимая решение о назначении папы: если Урбан VIII даже на восьмой год понтификата по-прежнему не мог пожаловаться на здоровье, его болезненный брат Карло, уступивший ему папскую тиару и удовлетворившийся должностью генерала папской гвардии, скончался 25 февраля 1630 года в возрасте 68 лет от роду.

— Я готов позавидовать участи моего братца, — признался Урбан, поручая Бернини организацию траурной церемонии по случаю кончины генерала. — Римляне прощают папе все, что угодно, кроме затянувшегося пребывания на престоле. Мы же правим уже немало лет.

Что касалось Лоренцо, тот с великой охотой уступил бы это поручение кому-нибудь еще. Теперь ему предстояло не па одну неделю полностью посвятить себя идее о бренности человеческой — ужас, да и только! Скульптор же, будто олицетворявший саму жизнь, совершенно не желал омрачать сознание думами о смерти, мало того, не терпел никаких разговоров о костлявой в своем присутствии. Стоило ему взглянуть на крест с принимающим смертные муки Христом, как его тут же одолевал позыв к рвоте.

Слава Господу, и на этот раз ему помогал Франческо Кастелли! Время не терпело, празднества должны были состояться в августе с тем, чтобы хоть что-то предоставить народу взамен ежегодного карнавала, запрещенного нынче вследствие угрозы эпидемии холеры. И хотя Лоренцо приходилось буквально за уши тащить себя, он задумал не на шутку ошеломить римский люд. Если уж его вынудили воздать хвалу смерти, то это будет воистину грандиозный спектакль. Катафалк, куда предстояло поместить урну с прахом усопшего, увенчивал купол, на котором ликовала Смерть — ее изображал скелет со знаменем в руке. Замысел Лоренцо должен был воплотить, как всегда, Франческо, и в помощь последнему была выделена целая армия живописцев, вышивальщиц, ювелиров, портных и мастеров фресок.

3 августа в церкви Святой Марии в Аракоэли состоялась заупокойная месса. Инсценировка по замыслу Лоренцо вскоре вылилась в самое настоящее празднество, грандиозный триумф жизни над смертью. За кавалькадой Барберини, состоявшей из тысячи всадников, следовали богато убранные экипажи кардинальских фамилий, некоторые из них насчитывали до сотни членов. Колонна растянулась на многие мили, невиданное зрелище привлекло тысячи зевак, как нищих, так и представителей зажиточной прослойки Рима, заполонивших улицы вдоль пути следования процессии к церкви. Само окутанное фимиамом помещение церкви утопало в море цветов. Звучали речи, разыгрывали сценки, выступали хоры, участие принял даже кастрат Бонавентура, чей чарующий голос озвучил композицию Клаудио Монтеверди, капельмейстера собора Святого Марка в Венеции, лично прибывшего в Рим для участия в церемонии.

В то время как кое-где празднество стало переходить в массовые побоища, что было явлением почти обычным, часть гостей собралась в Капитолии — дворце и резиденции римского магистрата. Простой люд расположился буквально в двух шагах — на ступеньках чуть выше церкви. Кардинал-префект Рима, сын почившего в бозе высокопоставленного церковного служителя и племянник Урбана, пригласил сюда представителей знати по случаю вручения Лоренцо Бернини за его вклад в организацию траурной церемонии и в особенности за замысел катафалка титула почетного гражданина Рима и особой поощрительной премии в 500 скудо.

— Коль смерть — врата жизни, — сказал префект, надевая Лоренцо на шею золотую цепь — знак высокой оценки его заслуг как организатора, — то миновать сии врата с твоей помощью — одно удовольствие.

Когда Лоренцо, уже с цепью на шее, выпрямился, у него замерло сердце. Лицо удивительной красоты, такой, от которой глазам становится больно, улыбалось ему из толпы. Рассеянно пробормотав слова благодарности кардинал-префекту, он стал торопливо пробираться через толпу, мимо епископов и кардиналов, членов их семей, мимо Боргезе и Барберини, Киджи и Людовизи, Роспильози и Альдробандини, мимо воеседавшего на троне папы Урбана, окруженного присными и взмахом руки пославшего ему знак приветствия, почти в самый конец зала, где крохотной кучкой собрались представители рода Памфили.

— Примите нашу признательность за присланные вами великолепные фрукты! — поблагодарила его донна Олимпия. — Могу я вас представить своему деверю? Монсеньор Памфили только что вернулся из Испании, где побывал в качестве папского нунция.

Лоренцо машинально ответил на приветствие донны Олимпии, затем так же машинально поклонился стоявшему с ней страшилищу. Он был весь во власти смарагдового взора той, что теперь находилась почти рядом.

— Какое счастье видеть вас вновь, княгиня. Я думал, вернее, страшился того, что вы уже у себя дома, в Англии.

Кларисса раскрыла было рот, чтобы ответить Бернини, однако ее опередила кузина:

— Мои поздравления по случаю вручения вам золотой цепи, кавальере. Она прекрасно сочетается с вашим кольцом. Боги, похоже, благоволят к вам.

— Боги? — ответил Лоренцо, не отрывая взора от Клариссы. — Кто знает? Но на их земных представителей пожаловаться не могу.

— Вы имеете в виду папу и святой конклав? — переспросила донна Олимпия.

— Я имею в виду Амура, бога любви, и его посланников на земле.

Лоренцо чудилось, будто Клариссу окутывает розовый флер, нежный, как свет утренней зари. Ее красота казалась ему настолько совершенной, что лучше и представить себе было невозможно.

— Бог любви носит имя не Амура, а Иисуса Христа, — наставительно произнес нунций. — Смирение — вот чему он учит нас. И не забывайте, кавальере, что сия златая цепь в любой час может смениться пеньковой веревкой!

— Монсеньор, — не дала ему договорить донна Олимпия, — думаю, нам следует засвидетельствовать почтение папской фамилии.

Коротким и недобрым кивком распрощавшись с Лоренцо, Памфили подал ей руку. Лоренцо поклонился. Глядя им вслед, Бернини подумал о том, что не следовало бы злить монсеньора Памфили. Папскому нунцию предсказывали большое будущее, и кто знает, как высоко может еще вознестись род Памфили. Однако дурное настроение развеялось так же быстро, как и пришло. В конце концов, какое ему дело до большой политики? Главное, что он остался наедине с молодой княгиней!

Каково же было изумление Бернини, когда, обернувшись, он увидел, как ей отвешивает поклон Франческо Кастелли, его помощник. И что самое удивительное, княгиня, похоже, весьма благосклонно восприняла этот жест почтения, несмотря на явную неотесанность манер Франческо.

— Вы знакомы с моим помощником? — удивился Лоренцо.

Франческо залился краской смущения.

— Хотел тебе… сообщить, — сбивчиво заговорил он, закашлявшись, — что там, на улице, всякий сброд… Я уже сказал своим людям…

Приступ кашля не дал ему договорить.

— Мы встречались в соборе, — пояснила Кларисса. — Синьор Кастелли был так любезен, что показал мне его чудесный купол.

— О, раз вы были в соборе, то не могли не заметить и мой алтарь. Не хочу показаться вам нескромным, княгиня, но он по завершении работ явно претендует на то, чтобы стать восьмым чудом света. Я могу это утверждать еще и потому, что он не столько мой, сколько моего помощника. — Говоря это, Бернини положил руку на плечо Франческо. — Нет, серьезно, без синьора Кастелли я будто без рук. Каково бы ни было вдохновение, оно ничто без тех, кто способен воплотить его в жизнь. И катафалк, который сегодня так удивил весь Рим, без его содействия никогда бы не появился.

— Почему же в таком случае наряду с вашими не были отмечены и заслуги синьора Кастелли? — поинтересовалась княгиня, так мило наморщив лоб, что Лоренцо, не будь он уже влюблен в эту девушку, непременно влюбился бы. — Или это произошло до моего прибытия сюда?

— Мир несправедлив, — ответил Лоренцо. — Всегда замечают лишь внешний блеск, а не работу, этому блеску предшествующую. Но, — тут он повернулся к не успевшему высказаться по этому поводу Франческо, — ты что-то хотел мне сказать? Что там с этим сбродом?

— Люди устроили факельное шествие, — сообщил Франческо, — и если мы прошляпим, они подожгут катафалк. Поэтому я распорядился поставить возле него охрану.

— И правильно поступил, дорогой друг. Хотя для меня куда спокойнее было бы, если бы ты сам занялся охраной. Разве я кому-нибудь могу довериться, как тебе?

— Да, иду. — Кастелли поклонился Клариссе: — Княгиня, для меня большая честь вновь видеть вас.

— И я была рада встретиться с вами, — ответила девушка. — Вы непременно должны навестить меня, синьор Кастелли! Поскольку мне придется задержаться в Риме и, по-видимому, надолго, мы должны довести до конца ваш замысел относительно моих покоев.

— Что касается меня, то я готов, — ответил Франческо и тут же покраснел. — Это для меня и радость, и честь.

— Так я могу рассчитывать на ваш визит?

— Как только я подготовлю проект, достойный вас, княгиня. С безгранично счастливой и чуть смущенной улыбкой на лице Франческо повернулся и, откланявшись, удалился. Лоренцо продолжал стоять, замерев от удивления.

— Франческо Кастелли — ваш архитектор? — недоверчиво спросил он, когда его помощник ушел.

— Да, — ответила Кларисса таким тоном, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — Я считаю его даровитым художником. Как и вас.

Как и его?.. Лоренцо вновь изумился. Что она хотела сказать? Что разделяет его точку зрения на дарования Франческо? Или что ставит его на одну ступень со своим помощником? Первое — явное преувеличение, второе — оскорбление. Девушка не переставала улыбаться, будто насмехалась над ним. Эта улыбка на этом прекрасном лице… И вдруг в голове Лоренцо зашевелилась чудовищная мысль: а может, именно ради нее Франческо…

— Восхищен вашим выбором, княгиня, — ответил Бернини Клариссе с той же улыбкой. — Но коль вы так любите искусство, то, пожалуйста, пойдите ради него на маленькую жертву.

18

Она пригласила его к себе! Она хочет его видеть! Франческо не мог поверить своему счастью. На многие месяцы княгиня исчезла из его жизни, старательно избегала встреч с ним, когда он бывал в палаццо Памфили. Боязнь, что та единственная, пригрезившаяся ему много лет назад в одну из вьюжных ночей и обретшая плоть и кровь здесь, в Риме, презирает его за то, что он не архитектор, а всего лишь каменотес, со временем стала просто мукой, отчаянной, почти физической болью, сравнимой разве что с крестными муками Спасителя.

Однако теперь, после встречи в Капитолийском дворце, где их свел случай, все стало совершенно другим. Мир преобразился. Жизнь Франческо в покосившейся хибаре в Виколо-дель-Аньелло, доме его дядюшки, где после смерти Гарово он жил с одной только служанкой, тоже изменилась, как преображается мрачный, залитый дождем серый пейзаж, когда на небе вдруг проглядывает солнышко, заливающее веселым и жизнерадостным светом поля, дороги и леса. И если раньше те немногие выдававшиеся ему свободные часы заполняло главным образом чтение Библии или произведений Сенеки при свете свечи, избавлявшее Франческо от темных атак Сатурна, отныне мастер без остатка посвятил себя созданию новых планов и эскизов. Могло ли быть случайностью, что именно благодаря этой женщине его давнишняя мечта близилась к осуществлению? Что именно благодаря ей он покончит с изматывающим ремеслом каменотеса и станет наконец архитектором? Нет, случайным совпадением это быть не могло. Сама судьба, приняв обличье женщины, окликнула его по имени.

Образ Клариссы не покидал Франческо ни днем ни ночью. Это полное достоинства сияющее лицо, как лицо Елены Прекрасной, чистое, ясное, как лик Девы Марии, умное и проницательное, как у Афины Паллады. Он думал о ней постоянно, работая, усаживаясь за стол, чтобы вкусить пищу, просыпаясь по утрам и засыпая по ночам. В мыслях он беседовал с нею, испрашивал ее совета, утешал в минуты печали, смеялся вместе с ней в минуты радости. И как только позволяла работа, он тут же принимался набрасывать грифелем эскизы и планы ее покоев — Франческо поклялся предстать перед Клариссой лишь с готовым проектом в руках. Кастелли жаждал создать для нее чудо, нечто, до сих пор невиданное, умело и нестандартно воспользовавшись законами перспективы, добиться простора там, где господствовала теснота. Поскольку все отданные в его распоряжение помещения палаццо Памфили давали ограниченные возможности, Франческо разработал уникальный метод создания мнимого простора, расположив колонны тосканским рядом в центре — чистейшую фантасмагорию, размывавшую границы реального и иллюзорного.

Франческо не раз и не два переделывал свой проект, и миновала добрая неделя, пока работа была завершена. И вот в один из вторников он собрался в палаццо. Постучав бронзовой львиной головой в ворота палаццо Памфили, Франческо вдруг с удивлением отметил, что ни капли не взволнован и даже весел. Он боялся, что от волнения не сможет говорить, но сейчас не испытывал ничего, кроме затаенной радости оттого, что увидит это сияющее лицо, когда Кларисса ознакомится с его планами.

— Напрасно трудитесь, — объявил слуга, отперев двери. — Донны Олимпии нет и раньше полуночи не будет.

— Мой визит предназначается не донне Олимпии, — ответил Франческо. — Прошу вас доложить о моем прибытии английской княгине!

Смерив Франческо пристальным взглядом из-под наморщенного лба, слуга все же впустил его в палаццо и повел вверх по лестнице на второй этаж. В конце коридора он, велев Франческо подождать, исчез за дверью.

Тянулись минуты. Когда же этот слуга наконец разыщет княгиню? Вдруг до Франческо донесся женский голос, тут же сменившийся чистым, звонким смехом. Без сомнения, голос принадлежал Клариссе и исходил из комнаты, расположенной чуть дальше. Дверь ее была приоткрыта. Слуга, по всей вероятности, искал княгиню не там, где следовало.

Решив больше не ждать, Франческо постучал.

Заглянув через приоткрытую дверь, архитектор тут же пожалел об этом, что случалось с ним нечасто. На сердце будто сомкнулся мощный кулак, лишив его животворной крови.

19

— Простите, — извинился Бернини, — к сожалению, вынужден вновь похитить часть вас.

Прищурив глаза, как выслеживающий дичь охотник, Лорен-цо поглядывал через край мольберта, уверенными, стремительными движениями нанося увиденное на лист бумаги.

— Вы имеете в виду мою внешность? — со смехом спросила Кларисса. — Надеюсь, ненадолго.

— Обещаю стараться изо всех сил, княгиня, хотя ужасно боюсь, что возвращенного мною все равно окажется слишком мало… Не двигайтесь, прошу вас!

Кларисса повернулась, и прикрывавшая голову драпировка скользнула вниз. Ей вдруг показалось, что за дверью, которую Кларисса специально оставила приоткрытой, чтобы не оставаться наедине с Бернини, на какое-то мгновение мелькнуло чье-то лицо. Кто бы это мог быть? Донна Олимпия уехала, Уильям отправился к себе дописывать очередную главу «Заметок…».

— С вашего позволения? — Не дожидаясь ответа, Бернини поправил драпировку. — Предстоит перевести без искажений слова святой на язык мрамора. Могу я попросить вас держать голову чуточку выше? — спросил скульптор, осторожно прикасаясь к ее плечам. — Представьте себя на месте Терезы! Ей является видение — ангел, пронзающий ее копьем, — она сама пишет об этом. «Стрела пронзила сердце мое… Неисчерпаема была сладость боли той, и любовь захватила меня без остатка…» Да-да, вот так, великолепно, просто идеально, так и продолжайте сидеть!

— Что за странные вещи вы мне говорите? — Слова художника смутили Клариссу. — О какой стреле идет речь?

Бернини вновь вернулся к мольберту.

— О стреле любви. Надеюсь, святая Тереза в этот миг видит нас. И наверняка будет в восторге от той, что ее замещает. Помните, что сказал ей Иисус в том видении?

— Я не читала ее трудов. Они не пользуются широкой известностью в Англии.

— Как? — недоумевал Бернини, что-то забеливая мелком на бумаге. — Вы не читали «Путь к совершенству»? А между тем вы удивительно похожи на автора этой книги! Точь-в-точь она!

— Откуда вам известно, как выглядела святая Тереза?

— Если бы я этого не знал, разве стал бы писать ее портрет с вас?

Кларисса не понимала, то ли возмутиться, то ли рассмеяться после этих слов.

— «Путь к совершенству», — повторила она после затянувшейся паузы, лишь бы хоть что-то сказать. — Так ведь озаглавлена эта книга?

— Да — и название великолепное, вам не кажется? — восхищенно воскликнул Бернини. — Будто мы, люди, находимся на этом свете ради того, чтобы стать совершенными. Эх, какой восхитительный бред! Совершенны звезды на небосводе, может быть, солнце, но люди?..

— Вы должны рассказать, что говорил Иисус Терезе.

— Верно! Спаситель понимал, что если и есть на земле совершенство, то лишь в женском обличье.

Оторвав взор от мольберта, Бернини глянул на Клариссу так, будто слова адресовались не святой, а ей самой.

— «Если бы небеса уже не были бы созданы мною, я бы создал еще одни для тебя одной».

По спине Клариссы побежали мурашки. Как Бернини мог говорить ей такое! Никто еще с ней так не разговаривал. И пусть это не его слова — все равно не следует позволять ему ничего подобного!

Лоренцо продолжал бросать на нее хитроватые взоры, будто цыган, и от них у девушки вновь побежали мурашки по спине. О чем она думала, соглашаясь позировать? И почему именно в этот день решила пригласить Бернини сюда? Уж не потому ли, что ей было известно: сегодня кузины в палаццо не будет?

— Прошу вас, — тихо произнесла Кларисса. — Прекратите говорить такие вещи.

— Как вы можете требовать от меня это? Давайте тогда запретим соловью петь! Верующему молиться!

— Разве это имеет отношение к вере?

— И это спрашиваете вы? Богиня?

— Не говорите со мной так! Я всего лишь женщина.

— Да, женщина! Что может быть величественнее, драгоценнее женщины?

Опустив мольберт, Бернини устремил на Клариссу взор своих темных глаз. Скульптор уставился на нее так, что Кларисса вдруг почувствовала себя нагой. Сердце билось где-то в горле, во рту мгновенно пересохло. И, понимая, что в этом нет ровным счетом никакого смысла, она стала прикрывать плечи тканью драпировки в наивной попытке защитить себя от этого всепроникающего взора. Но от него не спасало ничто — он был вездесущ.

— Существует два типа женщин, княгиня, — начал Бернини совершенно серьезным тоном, будто оба были в церкви, а не в ее уютной комнате. — Одни, словно античные вазы, чудесны, красивы, но стоит кому-нибудь прикоснуться к ним, как они превращаются в пыль. Других можно сравнить с граппой: сначала она обжигает горло, а потом, уже оказавшись в груди, начинает трепетать крылышками, словно бабочка.

Сделав шаг в ее сторону, Лоренцо пристально посмотрел на Клариссу и спросил:

— К какому же типу отнести вас, княгиня?

20

Лоренцо Бернини летел из палаццо Памфили будто на крыльях. И все-таки жизнь чудесна! Насвистывая разухабистую песенку, он, перейдя через пьяцца Навона, направился к палаццо Барберини — пешком, к чему спешка, если Урбан теперь оплачивал ему и путь на работу. Лоренцо шел на стройку дворца папской фамилии посмотреть, все ли там в порядке, а после собрался в собор Святого Петра проследить за установкой деревянной модели балдахина. Старый хрыч Мадерна незадолго до смерти нанял целую свору ремесленников ради того, чтобы обеспечить своим землякам долгосрочные контракты на работу. Этот миланский сброд вечно ввязывался в конфликты с нанятыми самим Лоренцо рабочими-тосканцами, и обычно конфликты выливались в потасовки. Здесь нужен глаз да глаз.

В дворовых воротах палаццо Барберини его дожидался Франческо.

— Я больше с тобой не работаю! — с ходу заявил он.

— Ты с ума сошел? Ты же клятву давал! Что на тебя снова нашло?

Франческо не отвечал, лишь упрямо мотнул головой. На его физиономии застыло хорошо знакомое Бернини упрямое выражение.

— Может, сегодня праздничный день, а я ненароком запамятовал?

— Я ухожу со стройки. Мои люди в курсе. И уже собирают инструменты.

— Но после обеда ты все же сходишь со мной на стройку в собор?

— Ты что, не слышал? Я больше у тебя не работаю! Баста! Лоренцо свалился с небес на грешную землю. Его помощник, его единственный настоящий помощник, его правая рука отказывается работать? Без предварительного уведомления, безо всего, просто так — раз, и не работаю! Лоренцо замутило, когда он задумался о возможных последствиях этого шага Кастелли.

— Ты можешь сказать мне, что заставило тебя принять такое идиотское решение? — стараясь оставаться спокойным, спросил Бернини.

— Я тебе отчитываться не намерен.

— Нет, это все не так-то просто. У нас с тобой договоры.

— Договоры — ничтожные бумажки.

— Ну-ну! Я тебя к суду привлеку за такие дела. Потеряешь все, что имеешь.

Франческо пожал плечами, будто это его не касалось. Ненормальный, упрямый идиот! Лоренцо из последних сил сдерживал себя, чтобы не схватить его за глотку.

— В чем причина? — снова задал он тот же вопрос. Франческо, не скрывая презрения, ответил:

— Ты обманщик!

— Я? Я — обманщик? — Лоренцо невольно схватился за шпагу. — Как тебе взбрело в голову предъявлять подобные обвинения?

— Разумеется, ты обманщик, — повторил Франческо. — Выдаешь чужую работу за свою. Если твой отец позволяет такое — его дело. Но со мной это не пройдет.

— Ах вот в чем загвоздка! Теперь понятно. Когда префект вручил мне титул почетного гражданина…

— Да-да, титул почетного гражданина, и золотую цепь, и пять сотен скудо!

— И что? — Лоренцо оставил шпагу в покое. — Если все дело в деньгах, сколько ты хочешь? Пятьдесят скудо? Сто?

— Речь о другом. Ты преуменьшаешь мой вклад. Будто ты один создавал этот катафалк.

— Идея была моя.

— А кто ее воплотил? Не потерплю, чтобы меня обводили вокруг пальца.

— Да это же просто смешно! Кто позаботился о том, чтобы Урбан платил тебе по-царски? Именно я, а не кто-нибудь — я, я, я!

— Да, ты и папа! Откупаешься от меня двадцатью пятью скудо, а из них я еще должен заплатить моим рабочим, а ты за алтарь кладешь в свой карман по двести пятьдесят. В месяц!

— Кто это тебе сказал? — испуганно спросил Лоренцо.

— Сорока на хвосте принесла! И еще пытаешься втемяшить мне, что я, дескать, больше тебя получаю! Ну-ну, двести пятьдесят скудо — в дополнение к твоему жалованью главного архитектора собора!

Лоренцо закусил губу. Надо же быть таким идиотом! Наверняка сам где-нибудь, будучи под мухой, язык распустил, в разговоре с каким-нибудь епископом или шлюхой не выдержал и ляпнул ради похвальбы, сколько ему Урбан отваливает за алтарь. Что же ответить сейчас?

— В том-то и состоит разница между каменотесом и архитектором, — ответил Бернини, пожимая плечами.

Франческо, вздрогнув, посмотрел на Лоренцо так, будто тот плюнул ему в лицо.

— Вот, значит, как, — произнес, почти прошептал Кастелли. — Ты ведь прекрасно понимаешь, что алтарь в одиночку тебе ни за что не довести до конца! — Франческо хлопнул себя по лбу. — Вот здесь, в этой голове родились планы фундамента и венчающего элемента. Все до одной линии, все углы, все до одного!

Лоренцо вынужден был согласиться, что Франческо прав. Но разве мог он сейчас признаться ему в этом?

— Ты меня разочаровываешь, — холодно произнес он. — Оказывается, ты такой же, как все. Стоит вас только похвалить, как вы тут же вбиваете себе в голову, что без вас и мир остановится. Не забывай, кто я и кто ты!

— Я — архитектор. Как и ты!

— Брось! Ты — жалкий каменотесишка, большой умник и педант, умеющий только аккуратно исполнять то, что ему велят.

Лоренцо понимал, что не прав, но уже не мог совладать с охватившей его яростью.

— Никогда ты ничего не задумаешь! И никогда у тебя не будет мастерской! И ты — никакой ты не архитектор! И никогда тебе им не быть! Никогда! Никогда! Никогда!

Приступ кашля Франческо прервал монолог разъяренного Бернини.

— Видишь! — торжествующе завопил Лоренцо. — Даже легкие твои, и те согласны со мной — каменотес, каменотес! Каменотес навеки!

Лицо Франческо стало иссиня-багровым, тело сотрясали судороги.

Тут Бернини не на шутку испугался.

— Боже, что я опять наделал! Франческо, прошу тебя — я не то хотел сказать! Я прекрасно понимаю, что ты архитектор. И не просто архитектор, а один из лучших, которых я знаю. Но ради всех святых, приди в себя! Ты ведь можешь умереть!

Когда приступ миновал, глаза Франческо слезились, а уголки рта подергивались, как у ребенка, который вот-вот расплачется. Лоренцо уже сожалел о каждом своем слове. Осторожно, будто боясь поранить Франческо, он дотронулся до его руки:

— Почему ты больше не хочешь со мной работать? В чем дело? Не в деньгах, я знаю, здесь что-то другое.

Франческо выдержал его взгляд. Темные глаза горели будто уголья.

— Да Боже мой, скажи хоть что-нибудь! Признание заслуг! Честь! Обещаю, что, если я сделал что не так, из кожи вон вылезу, чтобы исправить.

Бернини помедлил, и хотя ему пришлось сделать над собой огромное усилие, все-таки решился идти до конца.

— Если хочешь, могу попросить папу, чтобы он назначил второго архитектора собора. Урбан сделает все, мне он не откажет. Так скажи, чего ты хочешь?

Лоренцо дышал тяжело, надсадно, будто пытаясь сдвинуть с места валун. Разве можно устоять перед таким соблазном? Но Франческо устоял. Покачав головой, он ответил:

— Не надо мне твоей помощи — Он напустил на себя прежнее упрямое выражение, делавшее его так похожим на мула. — Не хочу я ее и в ней не нуждаюсь.

— Пресвятая Матерь Богородица! — вскричал Лоренцо. — Ну как только человек может быть таким упрямцем! Предлагаю ему место, за которое любой архитектор мать родную прибил бы, а ты строишь из себя оскорбленного! Что ты хочешь, чтобы я сделал ради твоего прощения? Чтобы стал целовать твои ноги?

— Я от тебя вообще ничего не требую, — ответил Франческо, собирая инструменты. — Мадерна был прав: хотя это и самый большой в мире храм Божий, даже он слишком тесен, чтобы вместить нас с тобой!

Этого Лоренцо уже не мог стерпеть. Пока Франческо очищал от пыли и грязи инструменты и клал их в холщовую суму, он стал спокойно и сосредоточенно расхаживать взад и вперед по двору палаццо между куч песка и камня. Он чувствовал себя потерянным, обманутым и преданным. Ремонт фасада, привязка основного здания к пристройке — как, как ему все это осилить в одиночку? К тому же и алтарь с него никто не снимал, а папа Урбан постоянно докучает ему своими «ну когда?», «ну когда?». И самое главное, в глубине души Бернини прекрасно понимал, что он не архитектор, а художник, ваятель, а посему просто не может отпустить Франческо на все четыре стороны. Как успевшую надоесть женщину.

Женщину?..

Тут Лоренцо осенило. Попробовать завлечь его этим? Если Франческо так жаждет получить от него знак его истинной дружбы, что ж… пойдем и на такую жертву.

— Ты ведь знаешь Констанцу, ну, жену Маттео… Франческо непонимающе уставился на него:

— Ну. Знаю. А что с того?

— Она тебе правится? Разве не красавица?

— Какое Констанца имеет отношение к тебе и ко мне? Лоренцо устыдился не на шутку, затея вдруг показалась ему грязной, мерзкой… Но выхода не было.

— Так вот, если тебе она нравится, она, считай, твоя… Хоть сегодня ночью… Дарю.

Франческо лишился дара речи. Раскрыв рот, он, ни слои, не говоря, смотрел на Лоренцо. В глазах застыло жуткое изумление, сменившееся отвращением и ужасом, будто он узрел перед собой самого сатану во всем его отвратительном обличье Не и силах сдерживать отхватившее его чувство омерзения, Кастелли сплюнул под ноги Бернини.

— Ты самый большой негодяй из всех, которых я видел! Перекинув суму с инструментами через плечо, Кастелли круто повернулся и стал уходить. Лоренцо, не в силах вымолвить ни слова, беспомощно смотрел ему вслед, пока тот не исчез в проеме ворот. Вот так всегда и бывает — полюбишь человека, а он тебе за это…

— Так поцелуй меня в задницу! — выкрикнул Бернини в приливе неожиданно накатившей ярости. — Убирайся ко всем чертям, идиот несчастный!

Подняв с земли камень, он швырнул его вслед Франческо.

— Провались ты пропадом! И не смей мне показываться на глаза! Слышишь? Никогда! Никогда! Никогда!

21

Кларисса, чувствуя устремленный в спину полный недовольства взгляд Уильяма, которого оставила дожидаться ее в экипаже, помедлила пару секунд, затем решительно постучала.

— Кого там несет? — вопросил раздраженный голос. Кларисса, сознавая, что Франческо ее не ждет, подобрала подол и решительно распахнула дверь. В доме пахло остывшим очагом.

— Княгиня, вы?

Кастелли смотрел па Клариссу будто на чудо. Он сидел за деревянным столом над раскрытой книгой. Стены каморки покрывала побелка — ни дать ни взять монашеская келья.

— Я искала вас в соборе. Один из каменщиков сказал мне, что вы там больше не работаете. Что произошло?

— Это никого не касается, — резко ответил молодой человек и поднялся из-за стола.

— Но я волновалась за вас. Я вам не помешала?

Кларисса огляделась. Голый пол, ни одной картины на стенах, стол да пара стульев, очаг и полки, на которых в беспорядке громоздились свернутые в рулон листы бумаги и книги. Как может ютиться здесь человек, мечтавший возводить храмы и дворцы?

— У вас дело ко мне? — осведомился архитектор, не предлагая гостье сесть.

— Вы обещали показать ваши проекты.

— Проекты?

— Да, проекты моих покоев. Только не говорите, что позабыли! Меня бы это оскорбило до глубины души.

— У меня и так дел невпроворот, — парировал он. — И вообще, почему вы меня об этом спрашиваете? Обратитесь к настоящему архитектору, лучше всего к синьору Бернини. Вы ведь с ним достаточно хорошо знакомы.

— Синьор Кастелли, чем я заслужила такое расположение? Я в жару еду через весь Рим и все ради того, чтобы увидеть вас. И встречаю такой прием!

— Мне очень жаль, княгиня, но ваши усилия оказались напрасны.

Кларисса не узнавала прежнего Франческо. Неужели перед ней тот, кто показывал ей собор? Куда подевались блеск в глазах, улыбка? Он даже сесть ей не предложил, будто впервые видит.

И внезапно Кларисса поняла, в чем дело. Он вел себя так из гордости! Он стеснялся принимать ее в убогой норе. При этой мысли Клариссе стало легче, и девушка решила просто-напросто не обращать ни на что внимания.

— Я хочу, чтобы именно вы строили покои, синьор Кастелли, — настойчиво сказала Кларисса. — А не мастер Бернини. И чтобы вы поняли, что мои намерения вполне серьезны, назовите мне сумму, которую потребовал бы за такую работу Бернини, и получите от меня вдвое больше.

Франческо взял лежавшую на столе книгу.

— Если позволите, я вернусь к моему приятелю. Так вышло, что вы помешали нашей беседе.

— Вашему приятелю? — недоуменно спросила Кларисса. — Что-то я его здесь не вижу.

Не говоря ни слова, Кастелли поднял книгу, чтобы гостья смогла прочесть название и фамилию автора.

— Сенека… Так это он — ваш друг?

— Лучший из друзей. И поэтому я не хочу больше заставлять его ждать.

Княгиня шагнула к Франческо.

— Если дружба так много для вас значит, скажите, а почему вы отвергаете мою?

Вместо ответа Кастелли повернулся к ней спиной. Что ей оставалось делать? Если бы речь шла о ком-нибудь еще, Кларисса тут же бы ушла, но сейчас решила терпеть до конца. Она сосчитала сначала до десяти, потом до тридцати, а потом и до пятидесяти. Когда она приближалась к сотне, Кастелли, нехотя подойдя к полке, извлек оттуда длинный бумажный свиток.

— Вот, возьмите! — сказал он. — И делайте с ним, что сочтете нужным!

Развернув бумагу, она едва не вскрикнула от радости. Все-таки он выполнил свое обещание! Изготовил проект! И какой! У нее перед глазами был зал для приемов палаццо Памфили, но выглядел он намного просторнее. Выходивший в сад балкон удлинялся за счет ряда колонн, каждая последующая колонна была меньше предыдущей, последовательно уменьшалось и расстояние между ними, и таким образом складывалось впечатление уходящей далеко вперед колоннады, хотя в действительности речь шла всего лишь о считанных метрах. Между колоннами помещалась статуя, воспринимавшаяся так, будто достигает в высоту человеческого роста, однако, если судить по начертанным тут же цифрам, она была намного меньше. В глазах непосвященного ансамбль представал огромным и величественным.

— Какой оригинальный и чудесный замысел! — медленно проговорила Кларисса. — Когда же вы начнете работы?

— Я попытался зрительно расширить помещение, — пояснил Франческо.

Она подняла взгляд от листа бумаги. На лице его была гордая и в то же время застенчивая улыбка. Вернулся прежний Франческо Кастелли.

— И это вам удалось, синьор Кастелли. Значит, все же не зря я ехала к вам!

Вдруг девушку охватило неизъяснимое желание сделать ему подарок. Сняв с шеи крест, тот самый, в котором прибыла сюда, в Рим, она вложила его в ладонь Франческо.

— И еще у меня к вам будет одна просьба, очень большая просьба.

Кларисса колебалась.

— Вернитесь в собор, — решительным тоном, глядя ему прямо в глаза, произнесла княгиня. Она чувствовала, что архитектор собрался ей возразить, и крепко сжала его ладонь с крестом. — Вы обязаны туда вернуться! Ведь алтарь и ваш тоже! И если сейчас вы откажетесь от него, откуда люди потом узнают, что и вы вложили в него часть своей души?

Кастелли пристально смотрел на лежавший у него на ладони крест, затем поднял взор на нее.

— Вы за этим и пришли? — спросил он. — Вас Бернини прислал?

— Бернини? Прислал меня? С чего вы взяли?

Лицо архитектора потемнело, лоб прорезала знакомая складка.

— «Стрела пронзила сердце мое… Неисчерпаема была сладость боли той, и любовь захватила меня без остатка…» — негромко произнес он.

Услышав эти строки, Кларисса вздрогнула и невольно опустила взор.

— Так… значит, это вы были тогда у дверей?

— Мне знакомы труды святой Терезы. А тогда я пришел к вам принести проект.

Кларисса лишилась дара речи. И вдруг поняла все: отчего он не приходил к ней все эти недели, откуда резкий тон, отчего он отверг ее дружбу. От охватившего ее чувства растерянности девушка не могла вымолвить ни слова.

— Разумеется, — заключил он, возвращая крест, — это он вас ко мне подослал. Прошу вас, уйдите и оставьте меня одного.

Собрав все свое мужество, Кларисса посмотрела ему в лицо. Лицо Франческо оставалось каменным, в глазах стояла безграничная печаль. Глядя на это лицо, Кларисса поняла, какую страшную ошибку совершила. Как ее теперь исправить?

22

Колокола собора Святого Петра уже призывали к вечерне, но никто из рабочих и ремесленников не выпускал из рук инструмент. Многоголосой тарантеллой звучал перестук молотков скульпторов и каменотесов, в кровь разбивавших руки ради выполнения папского заказа, а десятки чертежников, согнувшись в три погибели, корпели за столами — папа не знал устали, изобретая для них все новые и новые задания.

Лоренцо чувствовал себя ужасно одиноким. Через несколько недель после того, как Франческо ушел со стройки, внезапно умер отец. Едва его не стало, Лоренцо понял, как много тот успевал делать на стройке: преклонные годы не мешали Пьетро следить за работой чертежников, организовывать доставку мрамора, руководить каменотесами и скульпторами, украшавшими фасады палаццо Барберини и собора Святого Петра. Старик Бернини не чурался порой и сам взять в руки долото, если время поджимало. И всегда был готов помочь своему сыну Лоренцо советом и делом, и, надо сказать, всегда как нельзя кстати.

Будто проклятие обрушилось на голову Бернини. С тех пор как Лоренцо взгромоздил Смерть в обличье скелета на этот катафалк, костлявая время от времени демонстрировала свой зловещий оскал повсюду. Не стал исключением и папа римский. За короткое время на жизнь понтифика покушались дважды: первым был некий падре, отец Орзолини, попытавшийся отравить папу гостией, затем двое нищенствующих монахов, усмотревших в размахе деяний папы не благодарность Создателю, а олицетворение гордыни и высокомерия его земного наместника, изготовили восковую фигуру его святейшества и с проклятиями предали ее огню, свершив символическую казнь папы. Заговорщики вскоре были найдены монсеньором Памфили и обезглавлены уже не символически, а вполне реально, однако инцидент сей послужил напоминанием, что и он, папа, не вечен в мире этом. Что и подвигло понтифика в возрасте неполных шестидесяти лет заказать для себя склеп.

Хотя до завершения алтаря было еще далеко, Урбан пожелал осмотреть его модель в текущем месяце. На счастье Лоренцо, его ассистент Франческо успел выполнить нишу у главного алтаря, для которой Урбан даже пожертвовал свой церемониальный трон епископа Рима. Готовы были и цоколь, и фронтон, так что Лоренцо осталось дорисовать лишь надгробный памятник. Усевшись за столом чуть поодаль от чертежников, он набросал фигуру святого отца в момент благословения и в сопровождении двух аллегорических фигур — Справедливости и Милосердия. Центр композиции составлял образ Смерти, стыдливый и в то же время горделивый. Ах, если бы здесь был Франческо! С каждым днем Лоренцо все сильнее не хватало Кастелли: его добросовестности, старательности, даже упрямства — вкупе с постной физиономией мула. Потому что Франческо, не считая отца Бернини, был единственным, с которым Лоренцо связывали сердечные узы.

Внезапно стук молотков стал стихать.

— Чего вы там? За работу! — прикрикнул на рабочих Бернини. Подняв глаза, Лоренцо увидел перед собой донну Олимпию. — О, донна Олимпия! Какая честь и какая радость видеть вас здесь!

Вскочив из-за стола, Лоренцо отвесил глубокий поклон.

— Луиджи! Маттео! Кресло для синьоры! — громко велел он рабочим.

— Вы работаете над папским склепом? — поинтересовалась донна Олимпия, бросив взгляд на эскиз. — От души надеюсь, что его святейшество уже оправился от пережитого потрясения.

— Вчера лейб-доктор делал папе кровопускание, дабы изгнать злые силы, — ответил Лоренцо. — Но за столом он уже снова был бодр и разговорчив. Очень много хорошего высказал в адрес монсеньора Памфили, которому безмерно благодарен за умело и своевременно раскрытый им заговор и которому вскорости намеревается вручить мантию кардинала.

— Возможно, — пробормотала донна Олимпия, не отрывая взора от эскиза. — А что за пчелы вот здесь, над надгробием? Уж не пчелы ли это из герба Барберини? Снуют вокруг, будто в поисках заснувшего вечным сном господина. — Она повернула к Бернини лицо в обрамлении черных волос. — Вы ведь можете рисовать и голубей?

— Синьора имеет в виду Святой Дух?

— Я имею в виду голубей из герба Памфили, — с улыбкой ответила донна Олимпия, усаживаясь в предложенное ей кресло. — Но оставим это, я пришла другое обсудить.

Дождавшись, пока Маттео и Луиджи удалятся па почтительное расстояние, донна Олимпия заговорила:

— Я хотела попросить вас об одном одолжении, синьор Бернини. Речь пойдет о личной просьбе.

— Я готов выполнить любую вашу просьбу, донна Олимпия, — заверил Лоренцо, подавая ей бокал апельсинового сока, поднесенного учеником.

— Вероятно, — заговорила она, сделав глоток, — вероятно, вам приходилось слышать, что смотрители Рима подыскивают сейчас архитектора для постройки Сапьенцы, католической богословской гимназии. Науки ведь тоже требуют внимания к себе.

— Весьма достойное начинание, заслуживающее всяческой поддержки, — почтительно склонил голову Лоренцо. — Вот только я не уверен, что время позволит мне надлежащим образом…

— Нет-нет, — с улыбкой перебила его донна Олимпия, и черные локоны заплясали вокруг лица. — Я понимаю, что вы с утра до ночи заняты. Я имею в виду другого архитектора, он уже есть у меня на примете, мне просто хотелось бы слышать ваше мнение о нем.

— Пьетро да Кортона? — спросил Лоренцо, не зная, оскорбиться ему или же вздохнуть с облечением.

— Он, несомненно, человек подходящий, но ведь вам известны и другие.

Сделав непродолжительную паузу, донна Олимпия устремила на Бернини пристальный взор своих умных глаз.

— Я имею в виду вашего ассистента. Лоренцо ожидал чего угодно, только не этого.

— Вы имеете в виду… Франческо Кастелли? — с недоумением вопросил он.

— Да, — кивнула синьора Памфили. — Если бы в беседе с его святейшеством вы замолвили за него словечко, я не сомневаюсь, что папа внял бы вашей рекомендации и дал бы соответствующие указания.

— Да, но почему я должен просить за него, донна Олимпия? — довольно громко произнес Лоренцо. — Кастелли подвел меня, он отказался со мной работать.

При воспоминании о предательстве кровь бросилась ему в лицо.

— Я знаю его как весьма добросовестного и сведущего архитектора. Он выполнил в палаццо Памфили ряд заказов, которые никаких нареканий у меня не вызвали, скорее наоборот, я была в высшей степени довольна им.

— Не взыщите за мое прямодушие: Кастелли — склочник, честолюбец и завистник, безмерно себя переоценивающий…

— Одним словом, — с улыбкой перебила его донна Олимпия, — он — ваш соперник, а идея поддержать соперника вам явно не по душе. Вас понять нетрудно! И все же поразмыслите: если вы станете рекомендовать Кастелли для Сапьенцы, тем самым вы, вполне вероятно, кое-что сделаете и для себя, возможно, даже и не кое-что, а куда больше.

— Ценю ваш ум, донна Олимпия, и мне очень не хотелось бы показаться глупцом в ваших глазах, но все же я не совсем понимаю вас.

— Все весьма просто. — Жестом она позволила ему сесть напротив. — Вы рекомендуете Кастелли как архитектора Сапьенцы и принимаете его уход с палаццо Барберини! Так вы убиваете сразу двух зайцев: избавляетесь от конкурента на своем важнейшем участке как исполнитель заказов папской семьи и одновременно вынуждаете своего ассистента продолжить работу над главным алтарем собора Святого Петра. Как я наслышана, определены сроки его завершения?

Еще бы эти сроки не были определены! Неумолимое время уходило, будто песок сквозь пальцы. И Лоренцо отлично помнил об одном из пунктов договора: в случае задержки ему придется платить за все из своего кармана.

— Позвольте задать вам один вопрос, донна Олимпия? — спросил Бернини, подумав над ее словами. — Почему вы обременяете себя заботами о столь малозначительном художнике, каковым являюсь я?

Поднявшись с кресла, донна Олимпия продолжала изучать его эскиз.

— Сколько же у вас, синьор Бернини, чудесных и остроумных замыслов, — будто не слыша вопроса, сказала она. — Вы бы как-нибудь поделились ими со мной. Что это за фигуры рядом с папой?

— Справедливость и Милосердие, — ответил Лоренцо, тоже поднявшись. — Я решил добавить к ним и фигурки детей — как символ людской беспомощности.

— Великолепно! Как же безутешны они в горе своем по отцу.

И вдруг словно что-то испугало ее.

— Но здесь присутствует и Смерть. У нее в руках книга, как будто она готовится вписать в нее что-то. Уж не имя ли того, кто будет ею призван следующим? — Донна Олимпия склонилась над эскизом. — Ах, если бы мы знали, чье имя будет следующим в списке!

Она повернулась к Лоренцо.

— Я испытаю ваше лояльное ко мне отношение, — без обиняков заявила синьора Памфили. — Может случиться так, что фамилия Памфили в будущем станет серьезным заказчиком. Кроме того…

Не договорив фразу до конца, женщина заглянула в глаза Лоренцо.

— Кроме того? — спросил он.

— Кроме того, моя кузина просила меня переговорить с вами по этому вопросу. Это она хочет, чтобы Кастелли получил заказ.

23

Укрепленным на длинном штыре светильником Кларисса зажигала свечи в часовне палаццо Памфили. С каждой новой зажженной свечой резные фигуры алтаря становились отчетливее, воодушевленные светом, они, покидая царство мрака, начинали жить подлинной жизнью.

Княгиня отправилась к вечерне одна. Царившее в ее душе одиночество как нельзя лучше помогало сосредоточиться перед молитвой; девушка перекрестилась, собираясь обратиться к Отцу Небесному. Как и всегда по вечерам, слова молитвы и ее просьбы к Всевышнему были заранее тщательно продуманы Клариссой.

— Пресвятой Дух Божий, — тихо начала она, подняв взор на алтарь, — смилуйся надо мною, просвети разум мой, направь сердце мое в молитве этой во славу Твою и ради моего блага…

— Аминь! — прозвучал мужской голос.

Кларисса в смятении огляделась. У исповедальни маленькой часовни стоял улыбающийся Лоренцо Бернини. Вот так сюрприз! Кларисса уже несколько недель не видела его. Благочестивого настроя как не бывало. Кларисса поднялась поприветствовать кавальере.

— Слушая ваши молитвы, получаешь воистину божественное удовольствие, — касаясь губами ее руки, произнес Лоренцо. — Уверен, самому папе не подобрать более проникновенных слов. Да, Бог ценит наше усердие и находит отраду в смирении нашем.

От этих слов Кларисса вновь ощутила знакомое покалывание в спине и на затылке.

— Я молюсь, как учила меня мать, — с достоинством ответила девушка, поправляя вуаль на собранных в узел на затылке волосах. А затылок тем временем отзывался на близкое присутствие Лоренцо Бернини.

— В таком случае воздайте благодарность матери, ибо молитвы ваши дошли до Господа.

Кларисса почувствовала, как отчаянно заколотилось ее сердце.

— Уж не означает ли это, что мой образ в камне завершен? Не мой, конечно, а святой Терезы, — спохватившись, поправилась девушка.

— Разве только об этом вы молили Вседержителя, княгиня? — Бернини удивленно приподнял бровь. — Вы не можете вообразить себе, как я был бы рад сообщить вам это, однако, к своему величайшему разочарованию, вынужден пока что огорчить вас. Да не смотрите на меня так! У меня для вас в запасе куда более радостная весть.

— Весть? Для меня?

Приняв его руку, Кларисса выбралась из-за скамьи.

— Сегодня я виделся с его святейшеством. Смотрители города Рима готовы назначить Франческо Кастелли главным архитектором Сапьеицы.

Кларисса была вне себя от охватившего ее счастья.

— Это… это чудесно! Просто великолепно! — Девушка не могла подобрать слов, чтобы выразить свой восторг. — От души благодарна вам, кавальере! Вы… вы — ангел!

Даже не отдавая себе отчета в том, что делает, девушка приподнялась на цыпочки и чмокнула его в щеку.

— Княгиня!.. — ахнул Лоренцо.

Только прочитав на его лице крайнее изумление и радость, Кларисса сообразила, что натворила. Как это могло произойти? Как могла она, поддавшись чувствам, позволить себе подобную несдержанность? Где был ее разум? Если бы Олимпия сейчас увидела ее!.. Девушка устыдилась, будто нашкодивший ребенок. Что проку от темного платья и строгой прически, если она способна так забываться?

— Я… я прошу прощения, — пролепетала Кларисса. Щеки ее окрасил румянец стыда.

Темные глаза участливо смотрели па нее, рот растянулся в улыбке.

— Если молитвы ваши восхитительны, то ваш способ благодарить восхитительнее во сто крат.

Не успела девушка и слова сказать, как Лоренцо привлек ее к себе и страстно поцеловал.

Клариссе показалось, что она подхвачена и унесена прочь стремительным водоворотом. Она чувствовала на губах губы Лоренцо, кожей ощущала его разгоряченное дыхание, сильное тело, прижавшееся к ней. Она была во власти неведомого ей чувства — ощущения энергии и нежного томления в груди, неизъяснимого восторга и упоения, — она словно возносилась на небеса, и ради того, чтобы продлить хоть на миг это чувство, Кларисса готова была даже принять смерть.

— Пусть мир хоть завтра рухнет в преисподнюю, — шептал Лоренцо, — я все равно не окажусь в проигрыше: теперь я понял, что есть высшее счастье.

Сколько же времени успело миновать, пока губы их расстались? Секунда? Вечность?

Когда Кларисса, открыв глаза, увидела перед собой это лицо, его лицо, ее обуял ни с чем не сравнимый, сияющий всеми цветами радуги восторг.

— Теперь я знаю, кто ты, — сказал он. — Ты — Ева, женщина, которую Бог создал первой. Клянусь небесами и всем, чем пожелаешь, Кастелли получит Сапьенцу — она его! Все дворцы, все соборы и церкви пусть будут его, лишь бы я мог вечно держать тебя в своих объятиях.

Внезапно из-за двери послышались голоса, вернувшие Клариссу на землю.

— Пресвятая Мать Богородица! — испуганно произнесла княгиня, вырываясь из объятий Лоренцо. — Уходите, пожалуйста!

В мгновение ока Лоренцо подхватил с пола упавшую вуаль Клариссы и умчался. Девушка поспешно оправила на себе платье и подошла к скамейке. Опускаясь на колени, она задыхалась, ей казалось, что корсаж не выдержит и вот-вот лопнет. Кларисса снова перекрестилась и стала смотреть на алтарь.

Несчетное число раз она видела перед собой этот рельеф над дарохранительницей, но только сейчас разобрала изображенное на нем чудо святой Агнессы. Римские солдаты толкнули женщину наземь, в пыль, намереваясь надругаться над ней, однако сила ее веры сотворила чудо: тело святой покрыл непробиваемый власяной панцирь, спасший ее от бесчестья.

Из коридора доносился голос Бернини, перемежавшийся смехом донны Олимпии. Со вдохом девушка закрыла глаза.

Куда подевалась ее вера?

24

Она его поцеловала! В каком-то опьянении, точно после целой бутылки вина, Лоренцо покинул палаццо Памфили. Переполненное воспоминаниями только что пережитого непередаваемого момента тело трепетало. Неужели все это произошло на самом деле? Любит ли он ее? К чему этот вопрос — главное, он завоевал ее сердце!

На пьяцца Навона кипела жизнь. В свете бесчисленных факелов фланировали парочки, переходя от одной раскинутой по случаю наступившего вечера палатки к другой, обращались к гадалкам, освежались прохладительными напитками. Факиры выдували в ночное небо струи огня изо рта, на натянутых высоко над площадью канатах балансировали акробаты, а разряженные в пух и прах всадники пробивали в толпе путь богато убранным каретам с одетыми в ливреи лакеями на запятках.

Что за ночь! Вообще-то Лоренцо собирался навестить мать, в одиночестве коротавшую старость в большом доме прихода Санта-Мария Маджоре, где хотел отужинать. После смерти отца он регулярно раз в неделю навещал ее. У Луиджи в голове одни только шлюхи, он почти не видит мать. Но разве можно потратить такой вечер на скучный ужин у матери?

Лоренцо вдруг замер, осененный идеей. Кровь в жилах заструилась сильнее. Да, куда лучше было бы и проводить этот счастливый день как полагается! Его душа вожделела новых ощущений. И вместо того чтобы направить стопы к Санта-Мария Маджоре, он свернул в небольшой переулок, шедший к Тибру.

Лоренцо полной грудью вдыхал насыщенный приключениями и тайнами ночной воздух. Исходивший от ветхих домишек запах сырости перемешивался с удушливо-нежным, густым ароматом летних цветов, запахом приправ, ветчины и пармезана, духов, граппы и вспотевших тел, ядреным духом людских и скотских выделений. Этот дух, густой и неподвижный, разогретый солнцем ушедшего дня, заставлявший пороки расцветать пышным цветом, не давал людям покоя и по ночам, распаляя их воображение. По мере приближения к Тибру веселый смех пьяцца Навона сменялся пьяными выкриками, доносившимися из харчевен, и шепотками в укромных уголках.

Вскоре Лоренцо миновал мост Понте Систо. Воды реки отливали серебром в свете луны. По тротуару то и дело шмыгали крысы, разило нечистотами и фекалиями. Крепко сжимая в руке рукоятку шпаги, Лоренцо ускорил шаг. Здесь, в районе Трастевере, на другом берегу Тибра блеск стали клинка вспыхивал ничуть не реже улыбки красавицы.

Наконец показался знакомый дом — цель его странствий. Над дверью в защищавшем от ветра колпачке поблескивала свеча, ставни стояли настежь. Добрый знак: стало быть, Маттео дома нет.

Словно почувствовав появление Лоренцо, Констанца открыла дверь. На женщине была лишь сорочка. Лоренцо заметил, что она кого-то дожидается, вглядываясь во тьму. «Черт побери, как же она хороша!» — промелькнуло в голове у скульптора. И он поспешил, гонимый желанием оказаться в объятиях этих нежных рук, прильнуть к роскошным, черным как смоль кудрям.

Но что это? Лоренцо, скрывшись за выступом стены, сверлил взглядом темноту. Констанца была не одна, рядом с ней возник силуэт мужчины. Дьявол, неужто Маттео вернулся? Отчего тогда Констанца озирается, точно вор?

На мгновение мужчина оказался в полосе света, падавшего из раскрытой двери, и Лоренцо убедился, что это не Маттео! После несчастного случая в литейной его помощник хромал, и довольно заметно, а этот парень шел ровно. Констанца, обхватив руками шею незнакомца, слилась с ним в страстном поцелуе.

— Ну погоди, сейчас ты у меня поплатишься! — скрипнул зубами Бернини.

Выхватив из ножен шпагу, Лоренцо выскочил из тени. В ужасе вскрикнув, Констанца скрылась в доме, а незнакомец молниеносно повернулся и тоже выхватил шпагу. В следующее мгновение клинки скрестились. Лоренцо стал теснить противника сначала вверх по переулку, затем через небольшую площадь к Тибру. Бернини, знакомый со шпагой еще с детских лет, фехтовал умело, крепко удерживая рукоятку оружия. Но и соперник его умел постоять за себя, сражаясь, как разъяренный тигр, время от времени совершая отчаянные и неожиданные для Лоренцо прыжки. Противник мощными ударами парировал атаки Бернини вопреки всем правилам фехтовального искусства, тут же дерзко контратакуя. Лоренцо стал в четвертую, затем в третью, потом перешел в первую позицию. Резким движением подняв шпагу на головой, он размахнулся, чтобы нанести незнакомцу страшный удар сверху, однако, поскользнувшись на камнях мостовой, упал. В ту же секунду его соперник развернулся и бросился наутек.

Поспешно встав на ноги, Лоренцо со шпагой в руке бросился за ним в погоню по темным улочкам и переулкам. Он гнал соперника по каким-то лестницам, перемахивал через перекрестки и площади до самой Санта-Мария Маджоре. Незнакомец в отчаянии попытался найти спасение в церкви, однако ворота ее оказались на замке.

— Ну вот ты и попался! — торжествующе крикнул Лоренцо. Незнакомец стоял, прижавшись спиной к стене в грязной, глухой улочке, куда его загнал Лоренцо. Бернини ощутил накатившую на него темной волной жажду прошить негодяя клинком, неукротимую, как похоть. В этот миг он не чувствовал ни усталости, ни боли, лишь одно только лихорадочное возбуждение. Лоренцо с криком бросился к своему пленнику, готовясь вонзить оружие в его презренное тело. Тот, увернувшись, сумел избежать рокового удара.

— Пощади, Лоренцо! Смилуйся надо мной! — выкрикну тон.

Вышедшая в этот миг из-за облака луна осветила лицо незнакомца, Лоренцо увидел расширившиеся от страха глаза… И в незнакомце, которого только что едва не заколол, Бернини с ужасом узнал своего родного брата Луиджи. Рука, в которой Лоренцо держал шпагу, вдруг отяжелев, безвольно повисла.

25

Шел 1633 год. Праздновались именины святых апостолов Петра и Павла, день в день неделю спустя после того, как еретик Галилео Галилей перед судом святой инквизиции признал ошибочность своего учения о том, что Земля имеет форму шара, вращающегося вокруг своей оси. Во главе торжественной процессии на плечах верных ему гвардейцев следовал верховный пастырь всего христианского мира, папа Урбан VIII. Под многоголосое пение высокопоставленные представители церковной знати — кардиналы в пурпурных мантиях, епископы и архиепископы в фиолетовом облачении шествовали в собор Святого Петра. Замыкали процессию прелаты в скромных черных сутанах. Весь христианский мир, верный истинной римско-католической вере, счел своим долгом выслать делегацию в Рим на торжества по случаю освящения главного алтаря, недавно сооруженного над могилой первого апостола и пока что скрытого от взоров белым полотном драпировки.

Подобно мощному океанскому приливу по залу собора прокатился гул восхищения, когда по знаку папы с алтаря спало гигантское покрывало и он предстал во всем неохватном для глаза величии — на тридцать метров вверх до самого купола вздымалось фантастическое сооружение, увенчанное балдахином из сверкающей бронзы, подобно колоннам храма царя Соломона. Несмотря на огромную массу, оно казалось легким, почти невесомым — торжество воли художника и веры христианина, хвалебная песнь Создателю, сотканная из ликующего света, свидетельство изобретательности и творческой фантазии человека, воздвигнутое в новейшие времена целой армией безвестных зодчих, художников, скульпторов, литейных дел мастеров, рисовальщиков и каменотесов, каменщиков, плотников и токарных дел мастеров за астрономическую сумму в сто восемьдесят тысяч скуди — почти равную годовому бюджету Ватиканского государства.

Пение смолкло, и офицер-гвардеец, троекратно хлопнув в ладоши, призвал присутствующих к молчанию.

— Кавальере Лоренцо Бернини!

По команде гвардейца Бернини, одетый по этому случаю в парадную форму рыцаря-иезуита, вышел из толпы гостей и сквозь строй кардиналов последовал к папскому трону. Когда он преклонил перед Урбаном колено и припал к перстню на руке его святейшества, в храме Божьем стало так тихо, что можно было разобрать шелест облачения понтифика.

— Риму приходилось быть свидетелем чудес, — папа возвысил голос, — но это чудо — одно из величайших и достойно самого Микеланджело.

Клариссу, сидевшую рядом с донной Олимпией посреди заметно прибавившей в величии и численности фамилии Памфили, распирало от гордости. Человек, создавший такое чудо, такую невиданную красоту, перед которой склонил голову весь мир и которого папа поставил вровень с гениальным Микеланджело, — этот человек целовал ее! Ей страстно хотелось криком возвестить об этом, чтобы все вокруг знали, что между ней и творцом алтаря протянулись незримые узы; девушке даже подумалось, что папа, прознав об этом, непременно вознаградил бы и ее наряду с Лоренцо Бернини. Мысль сия настолько захватила Клариссу, что она торжествующим взором обвела присутствующих, приветливо кивнула донне Олимпии, будто та обязана была понять и разделить ее гордость, и одарила улыбкой монсеньора Памфили, который с хмурым достоинством носил свою новенькую кардинальскую мантию.

Взор Клариссы рассеянно блуждал по толпе верующих и вдруг замер. Невдалеке, у подножия одной из массивных колонн, стояла на коленях женщина, лицо которой показалось Клариссе странно знакомым, хотя она не могла вспомнить, где и при каких обстоятельствах видела ее. Женщину эту отличала несомненная красота, если бы не свежие багровые шрамы, исполосовавшие лицо.

Из раздумий ее вырвал голос папы.

— В ознаменование твоих заслуг, — громко произнес Урбан, обращаясь к коленопреклоненному Бернипи, — мы даруем тебе титул uomo universale нашего понтификата и объявляем первым художником Рима.

— Это означает, — шепнула Клариссе донна Олимпия, — что его святейшество одаривает его восемью тысячами скудо — в качестве знака особого благоволения.

Названная кузиной сумма напомнила Клариссе о Кастелли. Кстати, а где же он сам? Тут переполнявшая ее гордость исчезла, уступив место возмущению. Почему здесь никто и словом не обмолвился о заслугах Франческо Кастелли? Почему он не удостоился ни наград, ни щедрых воздаяний? Вытянув шею, Кларисса стала разглядывать цеховые знамена ремесленников, участвовавших в возведении главного алтаря.

И вскоре увидела того, кого искала. Франческо Кастелли стоял у входа в Григорианскую капеллу, скрестив руки на груди, и с каменным лицом наблюдал за ходом церемонии. И хотя архитектор стоял в самой гуще людей, он казался одиноким и всеми покинутым.

Картина эта болезненным уколом отозвалась в сердце девушки. Ее вдруг охватило чувство великого стыда. В суматохе чествования Бернипи она совершенно забыла о нем, как, впрочем, и организаторы торжеств.

В этот момент Кастелли повернул голову, и взгляды их встретились. Кларисса улыбнулась ему, но Франческо опустил глаза.

26

— Восемь тысяч скудо! — повторила донна Олимпия, когда они по завершении празднества покидали собор. — Вместе с остальными премиями это составит в общей сложности более двадцати тысяч. Кавальере Бернини — богач! Пойдем поздравим его!

Лоренцо стоял в окружении папского семейства у портала базилики, купаясь в лучах солнца, — казалось, даже главное небесное светило не осталось равнодушным к его достижениям.

— Да, — согласилась Кларисса, — надо его поздравить. И напомнить о том, что не он один создавал этот алтарь.

Теперь и Бернини заметил их, глаза его радостно засветились. Сняв шляпу, он одарил обеих женщин улыбкой.

— Восхищена вашим мастерством, синьор кавальере, — сказала донна Олимпия. — Однако откройте нам свой секрет: что послужило вам мерилом для создания произведения такого размаха?

— Мой глаз, — ответствовал Бернини, гордо вскинув голову. — И ничего более.

— Только ли ваш глаз? — не поверила Кларисса. — А может, еще и чья-нибудь рука помогала вам?

В этот момент вокруг зашумели, и улыбка на лице Бернини мгновенно погасла. Из церкви выскочила женщина и, бросившись перед кавальере в пыль, стала целовать его сапоги, отчаянно вопя:

— Прости меня, пожалуйста, Лоренцо! Пощади! Прости мне позор мой! Смилуйся!

Кларисса невольно попятилась. Умалишенная? Ей до сих пор не приходилось сталкиваться с умалишенными, однако, судя по рассказам других, эта женщина вела себя именно так… И вдруг Кларисса увидела шрамы. Пресвятая Богородица! Да это ведь та самая женщина, что стояла на коленях у колонны! И снова Кларисса не могла отделаться от ощущения, что уже видела где-то это лицо. Но где же, где? Тут Кларисса вспомнила: несколько лет назад во дворце английского посланника она впервые увидела это так поразившее ее лицо, эти широко раскрытые, полные ожидания глаза. Мраморная статуя работы Бернини!

— Боже, что произошло с ней? — в страхе прошептала Кларисса.

— Ты разве не знаешь? — спросила донна Олимпия, отводя Клариссу в сторону. — Весь город лишь о том и говорит. Это Констанца Бонарелли, бывшая пассия Лоренцо Бернини и жена его первого помощника. Она изменила кавальере с его же родным братом и поплатилась за это. Он подослал к ней своего человека, и тот разукрасил бритвой ее личико. — В голосе донны Олимпии чувствовалось явное одобрение. — Ах, да брось ты печалиться, — поспешила она успокоить Клариссу. — Его святейшество простил кавальере, обвинение снято. А вот исполнитель так легко не отделался, того отправили в изгнание.

Кларисса вполуха слушала витийства донны Олимпии, когда та уводила ее прочь. Девушка то и дело оглядывалась на Бернини и лежавшую ниц у его ног женщину. Подумать только: еще какой-нибудь час назад она испытывала гордость за этого человека, а теперь Клариссу переполнял жгучий стыд: Боже, ведь она целовала этого человека, его губы, хладнокровно отдавшие бессердечный приказ изувечить женщину, навсегда лишить былой красоты.

При этих мыслях Клариссу прошиб холодный пот и обуял страх, сравнимый разве что с думами девушки о вечном проклятии.

27

— Сто восемьдесят тысяч скудо за один только алтарь! — разорялся Уильям. — Какое тщеславие! Какое безумное расточительство! Теперь мне ясно, откуда у них деньги на все эти красоты — из карманов честных людей! Мошенники! Бандиты!

Они давно миновали Порта Фламиния, северные ворота Рима, но Уильям никак не мог успокоиться. Офицер-таможенник несколько часов кряду перерывал их багаж, изобретая всевозможные способы обобрать путешественников. Только за дюжину обеденных вилок, преподнесенных Клариссе донной Олимпией, этот жулик потребовал целое состояние.

Они отправились в путь спустя десять дней после освящения нового главного алтаря собора Святого Петра. Никто не мог объяснить, чем вызван столь поспешный отъезд Клариссы, — ни Уильям, ни донна Олимпия, ни лорд Уоттон. Кларисса сослалась на слишком жаркий климат и тоску по родине. Английский посланник со вздохом подписал их проездные бумаги.

Не обращая внимания на продолжающего ворчать Уильяма, Кларисса смотрела в окно. Они ехали по дороге Виа Фламиния.

Над прорезавшими холм виноградниками ярко-синим куполом поднималось небо, тут и там поблескивала серебристая листва оливковых рощ, а на лежащей вдали реке поднимали свои белые паруса лодки. Да, здешний пейзаж был восхитителен, все здесь, в Италии, было красивым, как говаривала ее мать, и здания, и города, однако красота эта порой скрывала ужасы подобно роскошному кусту розы, скрывающему притаившуюся в его гуще ядовитую змею.

Кларисса бросила прощальный взгляд на удалявшийся город. На фоне остальных шпилей церквей выделялся лишь огромный купол собора Святого Петра, остальные здания сливались в каменное море цвета охры. Она провела в Вечном городе столько лет, едва не пав жертвой сладкого яда красоты в этом так и оставшемся ей чужим мире.

Как мог тот, кто творил красоту, которая не под силу и самому Богу, пойти на такое преступление, низкое и подлое?

Кларисса задернула шторку окна. Теперь ей хотелось лишь одного — поскорее вернуться на родину, в Англию, обрести там покой и еще в нынешнем году выйти замуж.

— Возблагодарим небеса, — пробурчал Уильям, забившись в свой угол кареты, — за то, что мы наконец вырвались из этой Гоморры!