Княгиня

1

На улицах и площадях Рима неистовствовала толпа. Жители забаррикадировали двери и ворота, князья, кардиналы и епископы выставляли посты у своих палаццо, покидая стены жилищ, люди вооружались чем могли. Повсюду в городе грабили дома, штурмом брали церкви, оскверняли памятники. Над полыхавшими амбарами с зерном и складами с провизией раздавались вопли: «Папа умер! Папа умер!»

Отстранившись от хаоса, Франческо Борромини прощался с Иннокентием X, отдавая почившему вечным сном понтифику дань уважения и признательности. Теперь он остался совершенно один в Риме. Сначала из его жизни исчезла та единственная, хоть что-то значившая для него, и вот теперь в возрасте пятидесяти шести лет от роду он лишился того, кого мог по праву считать своим отцом.

Но в каком же убогом и недостойном усопшего месте происходило это прощание! Останки папы покоились в сарае, где рабочие хранили инструменты, позади ризницы собора Святого Петра. При них сидел один из рабочих, в задачу которого входило отгонять лопатой полчища крыс, атаковавших тело покойного. После того как в соборе отслужили девять заупокойных месс, на десятый после кончины папы Иннокентия день его бренные останки надлежало предать земле, однако состоятельная семья Памфили наотрез отказалась оплатить простой деревянный гроб, в каких, согласно давнему обычаю, хоронили глав святой церкви, хотя испокон веку повелось, что эту статью расходов брали на себя ближайшие родственники понтифика. Ни донна Олимпия, ссылавшаяся на то, что она, дескать, «бедная вдова», ни ее сын Камильо не изъявили желания дать хотя бы грош на погребение папы. В результате так и не преданное земле тело усопшего продолжало разлагаться в сарае.

В мерцающем свете сальной свечи Франческо проговаривал слова молитв. Он сознавал, что смерть папы — не только конец целой эпохи; смерть этого истового католика и наместника Бога на земле означала коренной поворот и в его, Франческо, жизни. Всеми крупными заказами последних лет Борромини был обязан его святейшеству. И провал с возведением фонтана оставался, собственно, недоразумением, но отнюдь не катастрофой и даже не неприятностью. Папа до последнего вздоха благоволил к нему, и лучшее тому доказательство — поручение возвести Форум Памфили.

Франческо отпихнул ногой крысу. Что же теперь будет? Иннокентий был по натуре своей близок Борромини, являясь человеком не слова, а дела. Тщеславие, имевшееся в избытке и у одного, и у другого, помогало им вопреки всем трудностям доводить начатое до конца и, не останавливаясь на достигнутом, тотчас же браться за новое дело. В образе обновленной пьяцца Навона и Санта-Агнезе рождался противовес собору Святого Петра и Ватикану, превосходивший первоначальный образец: то был образ некоего идеального места — при виде этих сооружений у людей должны были разбегаться глаза. А какую превосходную идею он предложил папе! Иннокентий был поражен, он клятвенно обещал, что мир затаит дыхание, увидев такое. Франческо решил посвятить свой замысел увековечению и прославлению этого человека, и обновленная пьяцца Навона стала памятником на вечные времена — памятником папе, но не княгине.

И все же несколько минут спустя по пути домой в свое скромное жилище Франческо завернул в Санта-Мария-делла-Витториа — как всегда, если ему случалось проходить мимо этой церкви. Не зайти туда он просто не мог: будто ведомый чьим-то повелением, Борромини непременно должен был побывать там. Может, все оттого, что и великолепный замысел ансамбля площади возник в присутствии княгини? Франческо не сумел бы сказать с определенностью, так ли это, твердо зная одно — только здесь выпадала возможность вновь и вновь беседовать с ней.

Приглушаемый толстыми каменными стенами гул толпы, доносившийся снаружи, здесь, в полумраке храма, казался нереальным, почти потусторонним. Франческо зажег сорок шесть свечей — по одной за каждый месяц ее отсутствия и преклонил колено у бокового придела перед постепенно вырисовывавшимся в свете разгоравшихся свечей мраморным ликом. Значит, княгиня вернулась в Англию и там повторно вышла замуж. Так, во всяком случае, поведала Франческо донна Олимпия.

С отъезда леди Маккинни миновало почти четыре года. Уехала она внезапно, не попрощавшись с ним, и из Англии от нее не поступало никаких известий. А Франческо с тех пор с головой ушел в искусство. Не оттого ли, что не во что было больше верить? Работы над сооружением Сапьенцы да и в палаццо Памфили продвигались полным ходом, к завершению близилась и перестройка Пропаганда Фиде. Лишь без остатка отдавая себя делу, Франческо в состоянии был заполнить пустоту, вызванную отъездом княгини. И, понимая, что она своим исчезновением, по сути, предала его, бросив на произвол судьбы, Франческо ощутил одиночество, страшное, безысходное одиночество; даже июльское солнце не в силах было растопить сковавший его душу лед. Улицы были полны чужих, незнакомых лиц. Утратив всякую надежду когда-либо вновь увидеть ее, слышать ее голос, Франческо представлял свое будущее безжизненной пустыней без конца и края: он был обречен день за днем рисовать в своем воображении картины ее счастья, любви, возможно, любви взаимной.

Помимо воли губы его нашептывали слова, будто в попытке втолковать детали своих замыслов бессловесному мраморному образу. Истерзанный одиночеством, Франческо складывал из слов фразы любви, непрерывным потоком изливавшиеся из него, иногда перемежая их проклятиями в адрес своего извечного соперника, создавшего этот образ, да приступами надсадного кашля.

2

Едва голубь Памфили впорхнул в потусторонний мир, неизведанный и лучший, как над холмами Рима засняла новая звезда — из фамильного герба Киджи. С поразительным единодушием Священной Коллегии кардинал Фабио Киджи был избран очередным наследником святого Петра. Но 18 апреля 1655 года, вдень торжественной коронации папы, на Рим и его окрестности обрушился небывалый град, от которого сильно пострадали виноградники. Насмерть перепуганные римляне мучились вопросом, уж не дурное ли это предзнаменование. Одним словом, новый понтификат начинался не лучшим образом.

Не успели на Рим опуститься сумерки, завершавшие этот богатый событиями день, как Лоренцо Бернини в парадном облачении ордена иезуитов снова привычно вышагивал по бесконечным коридорам Ватикана в сопровождении офицера швейцарской гвардии мимо ожидавших аудиенции прелатов и иностранных посланников, направляясь в зал для аудиенций. В этом смысле Александр VII мало чем отличался от Урбана VIII — тот в свое время тоже пожелал встретиться с первым художником Рима в день своей коронации. Но чего потребует от Лоренцо новый папа?

Бернини знал Фабио Киджи довольно давно, знакомство их восходило к последним годам понтификата Иннокентия. Случайно встретившись в папском дворце, оба сразу же почувствовали взаимную симпатию. Монсеньор Киджи только что вернулся из Кёльна, куда был направлен папским нунцием, и поведал Лоренцо о славе выдающегося скульптора, коей Бернини удостоился во всех без исключения землях Германии. Новость эта пришлась Лоренцо очень по душе. С тех пор кардинал Киджи регулярно снабжал его заказами, и со временем Лоренцо убедился, что кардинал был не просто влюблен в архитектуру, но и неплохо в ней разбирался, даже весьма неплохо для дилетанта. Кроме того, у Киджи была, что называется, твердая рука — кардинал обладал способностью чуть ли не единым росчерком изобразить любую, даже сложнейшую геометрическую фигуру. И объяснить Киджи тот или иной замысел не составляло для Лоренцо труда — кардинал схватывал буквально на лету.

— Ваше святейшество!

Едва офицер папской гвардии успел распахнуть двери, как Бернини почтительно преклонил колени, готовясь припасть устами к туфле новоиспеченного понтифика, — его щедрый покровитель и заказчик отныне перешел в иной и могущественный статус наместника Божьего на земле. Уже собравшись подняться, Лоренцо невольно вздрогнул: в двух шагах от трона понтифика красовался роскошный гроб из полированного благородного дерева с откинутой крышкой, обитый изнутри белоснежным атласом.

— Вижу, тебя приводит в смущение это зрелище, кавальере? — спросил Александр, едва заметно улыбнувшись. — Тебя, кто столь остроумно лишил фигуру Смерти на надгробье Урбана ее главного козыря — ужаса?

— Должен признаться, ваше святейшество, никак не ожидал увидеть напоминание о смерти здесь, тем более в такой день.

— Именно здесь и именно в такой день оно как нельзя более уместно, — ответил Александр. — Первое, о чем я распорядился, — доставить сюда этот гроб. Пусть себе стоит как напоминание о скоротечности жизни нашей. А между тем нам столько еще предстоит сделать ради исполнения завещанного нам Господом. Поэтому, — продолжил он, тут же сменив возвышенный тон на деловой, — мы не намерены тратить драгоценное время на разные разности, а перейдем непосредственно к сути дела. В мою бытность кардиналом ты получал от меня заказы, которые затем служили во славу моей фамилии. Теперь мы намерены дать тебе поручение, которое послужит во славу всей христианской церкви, — задача, величайшая по значимости и огромной трудности, самая трудная из всех, которые знавал Рим. Полагаю, ты догадываешься, о чем идет речь.

— Вероятно, ваше святейшество имеет в виду, — осторожно высказал догадку Лоренцо, — завершение базилики Латерана? Епископальной церкви вашего святейшества?

— Мы имеем в виду перестройку площади перед собором Святого Петра, — наставительно произнес папа. — Перед собором должна раскинуться удивительная по красоте и величию площадь, невиданная в мире, которой суждено будет стать достойным преддверием величайшего христианского храма мира, монументом величия папы и главной достопримечательностью Рима.

Лоренцо чувствовал, как его охватывает радостное волнение и вместе с тем замешательство. С тех пор как были снесены колокольни, базилика уподобилась туловищу, торчавшему из груды развалин — остатков прежнего собора Святого Петра. Фасад, созданный Мадерной и рассчитанный как раз на то, что высокие башни ограничат его, ныне этих башен лишился и, судя по всему, надолго — после угрозы обрушения никто более не отваживался ни на какие надстройки из опасений перегрузить непрочный фундамент. Нынешнее поручение папы Александра открывало возможность не только, обойдясь без башен, вернуть былую степенность фасаду Мадерны, величием заглушавшему даже огромный импозантный купол, но и извлечь пользу из их отсутствия, придав площади совершенно иной вид. Насколько же дерзким был этот замысел! И какую титаническую работу предполагал!

— Я восхищен замыслом вашего святейшества, — помедлив, чтобы скрыть замешательство первых секунд, ответил Лоренцо. — Широкие улицы и просторные площади не только удобны для горожан, но и привлекают гостей из разных стран.

— Нам известно твое умение сразу же вникать в суть, кавальере.

— Для расширения площади в соответствии с замыслом вашего святейшества потребуется спрямить прилежащие улицы и снести очень много мелких, старых построек — величественным зданиям необходимо много места для обозрения…

— Совершенно верно, — во второй раз перебил его Александр, — именно поэтому тебе будет предоставлена неограниченная свобода действий. Сноси все, что сочтешь необходимым, чтобы в полной мере развернуть дарованный тебе Богом талант.

Поглаживая бородку, папа поглядывал на Бернини глубоко посаженными темными глазами, горевшими от волнения. Его орлиный нос, казалось, еще больше заострился.

— Может, у тебя уже родилась идея на сей счет, кавальере?

Лоренцо не торопился с ответом. Что себе думает этот папа? Послушать его, так у тебя в голове должен быть некий механизм для производства идей и замыслов? Тем более что предложенный Александром план отличался небывалым размахом. Необходимо время, чтобы все как следует обдумать и рассчитать. Уповая на то, что Александр не заметил его смущения, Лоренцо решил испросить у его святейшества неделю-две на обдумывание.

— С милостивого разрешения вашего святейшества… — начал он и тут же умолк на полуслове.

Вот оно, озарение!

Раскрыв от удивления рот, он уставился на Александра. Понтифик возвышался над ним на троне подобно монументу — величественно спадающие складки мантии, гордо возлегавшие на подлокотниках холеные руки, будто стремившиеся объять весь просторный зал для аудиенций… И тут Лоренцо понял: этот человек и есть олицетворение истинной католической веры и святой римской церкви, они воплощались в нем!

Не раздумывая более над смыслом того, что сейчас скажет, Лоренцо заговорил:

— Я вижу в вас, ваше святейшество, воплощение святой церкви. Тиара на голове вашей — это купол, ширина ваших плеч — фасад, руки — аркады, расходящиеся от центра ноги можно сравнить с устремляющимися к площади улицами. Да-да, ваше святейшество, — добавил он, внезапно осознав всю логичность и завершенность своей концепции, — так, и только так я представляю себе новую площадь.

Брови Александра удивленно взлетели кверху.

— По-твоему, церковь наша — фигура человека?

— Да, ваше святейшество, — ответил Лоренцо, гордо вскинув голову. Теперь он уже ни на минуту не сомневался, что избранный им замысел верен до конца. — Символ Богочеловека и одновременно величественный символ Его наместника на земле.

— Вижу, мы сделали верный выбор, назначив тебя для выполнения этой задачи, — благосклонно кивнул Александр, протягивая Бернини руку, будто собираясь благословить зодчего. — Милостью нашей ты назначаешься архитектором Апостольской палаты с жалованьем в двести шестьдесят скуди. А теперь ступай и принимайся за работу. Я с нетерпением буду ждать, когда ты явишься ко мне с планами — не только в голове, но и на чертежах.

Шагнув вперед, Лоренцо склонился, чтобы почтительно припасть к руке понтифика, и стоило его устам прикоснуться к перстню папы, как он ощутил снизошедшее на него волной благостное удовлетворение. Придворный архитектор папы — такого титула за все эти годы Лоренцо Бернини не удостаивался. Иннокентий не даровал бы ему этого титула, затянись его понтификат и на сотню лет. Теперь один-единственный вопрос не давал покоя Лоренцо.

— Ты желаешь что-то спросить?

Замешательство Бернини, похоже, не укрылось от Александра.

— Да, ваше святейшество, — ответил Лоренцо. — И вот о чем: донна Олимпия — она и на период вашего понтификата будет надзирать за ходом всех строительных работ в Ватикане?

3

— Я требую встречи с папой!

— Сожалею, ваше высочество, но их святейшество предаются размышлениям.

— Как, опять? — переспросила донна Олимпия, кипя от бешенства. — Он предавался размышлениям вчера, позавчера — всю эту неделю он только и знал, что размышлял! Если его святейшество и далее продолжит в том же духе, то, не ровен час, небеса призовут его к себе гораздо скорее, чем он рассчитывает.

Да, папа Александр оказался не только знатоком и тонким ценителем архитектуры и искусства, он ко всему иному и прочему был человеком глубоко и по-настоящему верующим, отличался чистотой и строгостью нравов. Поэтому римляне вздохнули с облегчением, узнав о его избрании папой. Издавна кардинал Киджи, человек с гордой осанкой, аккуратно подстриженной черной бородой и живыми, проницательными темными глазами, своей порядочностью завоевал расположение римлян и, оказавшись у кормила верховной власти, не собирался разочаровывать сограждан. Теперь, когда над Римом воцарился его фамильный герб — звезда над холмом, — он сделает все для укрепления пошатнувшегося авторитета власти. Без оглядки на даруемые сословной принадлежностью привилегии он принялся быстро избавляться от ставленников своего предшественника, и длинный список их, ко всеобщему удовлетворению, возглавила донна Олимпия.

Три дня спустя после погребения папы Иннокентия — расходы на похороны в конце концов взял на себя настоятель собора Святого Петра — невестка почившего в бозе папы, а также все его ближайшие родственники получили извещения с печатью Рота Романа — высшего суда Ватикана. Скупым канцелярским языком их ставили в известность о том, что начато расследование их деятельности в период понтификата Иннокентия. Далее перечислялись восемь пунктов, по которым им предъявлялось обвинение в совершении тяжких преступлений: от клятвопреступлений до мздоимства и незаконного использования государственной казны. С тех пор донна Олимпия и повадилась по утрам в Ватикан испрашивать аудиенции у папы. Тщетно — камергер Александра, лакей, которого ей еще совсем недавно ничего не стоило стереть в порошок, нынче взирал на нее с высокомерием дворцового повара, у которого нищенка пытается выклянчить остатки вчерашнего супа. И донна Олимпия была вынуждена собрать в кулак все свое мужество и самообладание, чтобы не наградить его пощечиной.

— Извольте передать его святейшеству, что завтра утром я приду снова!

— Думаю, в этом нет смысла, донна. Его святейшество просил передать вам, что вы в свое время имели возможность постоянно лицезреть папу, так что в будущем, вероятно, вам лучше воздержаться от этого удовольствия.

— Я все равно приду и буду пытаться добиться аудиенции у его святейшества.

— Не рекомендовал бы. — Теперь перед ней стоял уже не просто высокомерный камергер, а наделенный немалыми полномочиями чиновник. — Его святейшество велит вам переехать для проживания на вашу родину в Витербо и там дожидаться исхода начатого против вас процесса.

Смысл сказанного не сразу дошел до донны Олимпии. В явном замешательстве она повернулась и поспешила вниз по ступенькам папского дворца к поджидавшему ее экипажу, рассчитывая по пути домой собраться с мыслями и трезво оценить происходящее, однако пьяцца Навона располагалась неподалеку, и даже по прибытии в палаццо Памфили она так и не смогла осознать чудовищность случившегося: Фабпо Киджи изгоняет ее из города, ее, донну Олимпию, властительницу Рима!

— Куда это ты собралась? — недоумевал Камильо, когда донна Олимпия с помощью дюжины слуг спешно упаковывала самое необходимое для отъезда. — Неужели тебя чума напугала? Так она свирепствует в Сицилии, и нет ни малейших опасений, что переберется через море, поэтому…

— Какое мне дело до чумы! — огрызнулась на него мать. — Александр отправляет меня в ссылку!

— В ссылку? Александр? Тебя? Мне всегда казалось, что Фабпо Киджи — наш друг. Ты ведь сама содействовала его и избранию! Как же так? — Он тут же схватил кусочек своего излюбленного торта, как обычно, услужливо поднесенного лакеем. — Если бы ты не дала взятку кардиналу Сакетти, чтобы он снял свою кандидатуру, сегодня на папском троне сидел бы этот старый безвредный хрыч, но уж никак не Александр.

— Да-да, верно, тут я просчиталась, и не на шутку, — со вздохом произнесла Олимпия.

— Какая чудовищная неблагодарность! И он еще называет себя святейшеством! Отвратительно! Аппетит, и тот пропадает! — Сказав это, Камильо потянулся за новой порцией торта. — Ты считаешь, что тебе все же лучше уехать из Рима?

— Можешь хоть на секунду перестать есть? — вместо ответа прошипела Олимпия. — Сколько тебе раз говорить? Посмотри на себя — разнесло, как борова!

Голос Олимпии срывался на крик. Слуги испуганно переглядывались, будто ожидая порки. Но уже в следующее мгновение злоба сменилась сочувствием. Боже, ну разве ее Камильо виноват в том, что Александр ополчился на нее? Ласково потрепав сына по щеке, она поцеловала его в лоб.

— Ах, прости, у меня голова кругом идет от всех этих забот. В том числе и о тебе.

— Ты хочешь сказать, что… и мне необходимо… уехать из города? — заикаясь, пролепетал Камильо.

— Боже избави! Твое место здесь. Ты должен следить за тем, чтобы нас не ограбили, пока я буду в Витербо. Находясь там, я постараюсь, чтобы все было решено по справедливости.

Вот в ней, — она кивнула на толстенную кожаную папку, — все необходимые бумаги, кроме того, я отдельно перечислила, что тебе предстоит предпринять, а еще там имеется доверенность на распоряжение финансами семьи. Кто знает, пройдет неделя-другая, и вся эта суматоха уляжется, может, и процесс не начнется. А пока что нам лучше быть подальше от любопытных взоров и вести себя так, словно мы решили покориться воле папы.

И тут донна Олимпия поняла, что Камильо просто не потянуть эту гору забот и хлопот. Боже, да ему едва успело перевалить за тридцать — он же совсем ребенок! Взяв сына за руки, она участливо спросила:

— Ну как? Справишься?

Камильо ответил с ухмылкой:

— Если у меня будут твои полномочия, это означает, что я буду иметь право и распоряжаться всеми финансами семьи Памфили?

Глаза ее сына заблестели, будто при виде жареного гуся на столе.

— И это единственное, что тебя волнует? — ответила она, стараясь подавить вновь накатившую ярость.

Лоб Камильо прорезали морщины.

— Нет, тут есть и еще кое-что, — ответил он. — Как быть с княгиней на период твоего отсутствия?

— Вот это умный вопрос! — воскликнула донна Олимпия. — Хорошо, что ты его не упустил, а то я совершенно забыла о ней. — И жестко посмотрела на сына. — Позаботься о том, чтобы эта тварь и впредь оставалась там! А я после возвращения уж позабочусь о ней как полагается. Однако мне надо спешить. Перед отъездом необходимо уладить еще один важный вопрос.

4

— О Боже, помоги мне!

Подавляя зевок, одна из сестер затянула начало молитвы, и община отозвалась жиденьким хором: «Господь, поторопись помочь мне!»

Как всегда, по вечерам в час девятый монахини собирались в церкви для завершения дня полуночной, последней из семи ежечасных молитв, освящавших заведенный в этом монастыре порядок. Однако одна из достойных женщин вот уже неделю как была исключена из сообщества воздающих хвалу Господу: сестра Кьяра. В миру — леди Маккинни. Подобно прокаженной, вынуждена она была стоять отдельно от всех в темноте, превозмогая холод в сандалиях на босу ногу, вполголоса вторя доносящейся из-за дверей храма хвале триединому Господу. «Славим Отца, и Сына, и Святого Духа!»

Постепенно обретая душевное спокойствие в молитве, Кларисса, однако, не могла обрести спокойствия внешнего, поскольку в храме этом, по-видимому, давным-давно забыли о благоговейном трепете, даруемом молитвой, как, впрочем, и о благочестии. Вместо того чтобы отдаться ходу часов службы, дабы побороть в себе искушение соблазнами дня, монахини, казалось, только сейчас и оживали. Протирая глаза от сна, в котором пребывало большинство из них с самой вечерней трапезы, они рассеянно и невпопад подпевали звучащему канону, хихикали, перешептывались во время чтения псалма проповедником. О благоговейном настрое и душевной умиротворенности по завершении молитвы и говорить не приходилось — монахиням явно не терпелось поскорее принять благословение, дабы воспользоваться — по своему, разумеется, усмотрению и вполне на мирской манер — немногими часами между полунощной и хвалитнами, когда слово Божье умолкало.

— Benedicat vos omnipotens Deus: Pater et Filius et Spiritus sanctus!

— Аминь!

С громким скрежетом отворились врата церкви. Как требовала того суровая епитимья, наложенная на Клариссу аббатом Анджело, она сразу же пала ниц. Через нее второпях переступали остальные монахини, разбегавшиеся по своим кельям, даже не соизволив произнести Benedicte в ответ на приветствие Клариссы.

Лишь после того как храм покинула последняя из сестер, Клариссе дозволялось подняться. Отряхнув пыль с одежды, она под неусыпным взором сестры Летиции, пожилой монахини, которой строжайше воспрещалось даже перемолвиться словом с Клариссой, вернулась к себе в келью, кою надзирательница, молчаливым кивком распрощавшись с ней, заперла на остаток ночи.

Кларисса опустилась на грубо сколоченный табурет для ног, вместе со столом и узкой лежанкой, поверх которой был постелен набитый соломой тюфяк, составлявший обстановку кельи. Подперев руками подбородок, она стала смотреть через зарешеченное окошко на поблескивающий в лунном свете изгиб лесной речушки, на раскачиваемые ночным ветром кроны деревьев. Местность эта на многие мили вокруг казалась необитаемой. Лишь в рыбацкой хижине по ту сторону реки трепетал еле различимый свет. Кларисса представления не имела, где располагался этот монастырь. В нем пребывали многие из представительниц ордена босоногих, но едва ли среди них нашлась бы хоть одна, решившая всецело посвятить жизнь служению Богу. Большинство очутились в этом захудалом, отдаленном месте лишь потому, что стали в тягость своим римским семьям — по различным причинам.

В раздумье Кларисса зажгла свечу. Княгиня тоже оказалась здесь, поскольку стала кому-то в тягость. Четыре года миновали с тех пор, как по распоряжению донны Олимпии ее похитили у церкви Санта-Мария-делла-Витториа. В самый первый день, сразу же по прибытии в монастырь у нее отобрали одежду, заставив натянуть подпоясанный грубой вервью серый балахон монашеского ордена. Прикрыв лицо до самых глаз покрывалом, чтобы ни один волос не был доступен чужому взору, она дала обет вечной бедности, послушания и, разумеется, воздержания. И хотя уровень знаний и умений Клариссы вполне позволял ей претендовать на должность служки, приглядывающей за кладовой, или даже счетовода, ей решили доверить библиотеку, и с тех пор она не покидала пределы монастыря. За ней надзирал сам аббат, человек, верный донне Олимпии, который в свое время помог той избавиться от законного супруга. Раз в месяц донна Олимпия лично появлялась в монастыре, дабы справиться у него о судьбе Клариссы и убедиться, что княгиня по-прежнему под надежным присмотром. Пару раз Кларисса видела издали свою кузину, но та не удостоила ее даже взглядом.

Свет в хижине на другом берегу реки погас. Наверняка сейчас рыбак и его женушка желают друг другу приятных сновидений. Кларисса по-человечески завидовала этим людям — у нее самой запас сновидений иссяк уже давно, тем более приятных. Так же как и иллюзий. Какие у нее могли оставаться иллюзии? Кто она теперь? Женщина, которой за пятьдесят и которой до конца дней своих предстоит оставаться в заточении, позабытой всеми.

Кларисса со вздохом раскрыла книгу, чтению она посвящала себя ежевечерне. Оно было и оставалось ее единственным развлечением, именно книги помогали ей выжить здесь, коротать дни, проводимые в монастырской библиотеке. Вечерами, по завершении последней молитвы, сидя одна в келье, Кларисса начала писать, по примеру той, которую она давным-давно, еще в прошлой своей жизни, наделила своей внешностью. Вызывая в памяти архитектурные проекты, также относившиеся к прошлой жизни, Кларисса зарисовывала их, чтобы таким образом не дать умереть разуму.

Перелистывая свои зарисовки, она слышала, как в коридорах шумит ночная жизнь монастыря: там тихо поскрипывали двери, раздавались чьи-то торопливые шажки, кто-то перешептывался, втихомолку смеялся, до нее доносились и шелест одежд, и хрипловатое дыхание, и блаженные стоны, и вскрики. То был час греха, когда к сестрам наведывались закутанные с ног до головы незнакомцы, тайно проникавшие в монастырь под видом паломников. На самом деле это были авантюристы, прибывшие сюда верхом на лошадях из города, дабы вкусить плотских утех в монастырских стенах.

Сколько же еще продлится ее заточение? Дон Анджело наказал ее запретом на общение с остальными монахинями лишь за то, что она надумала воспротивиться его решению не допускать в библиотеку послушниц. С тех пор Клариссе надлежало передвигаться, не отрывая потупленного взора от пола, и она лишилась права разговаривать с кем бы то ни было. Еду она получала позднее всех, на отдельном столе, причем ее было столько, сколько счел необходимым выдать дон Анджело. Но странным образом по мере того как ее лишали свободы внешней, Кларисса обретала свободу внутреннюю. По мере того как желание, столь часто донимавшее ее в прежние годы, вследствие самоистязания иссякало, Кларисса ощущала в себе прилив силы и бодрости. И побороть этот подъем не могло ни одно требование или принуждение, исходившее извне. Лишь временами, когда проникавшие в келью греховные шумы слишком уж донимали ее, Кларисса ощущала позывы плоти, пробуждавшие в ней тайный вопрос: будь она свободна от усекновения чувств — как бы она воспользовалась этой свободой?

Кларисса пыталась затыкать уши пробками, которые лепила из огарков сальных свечей, — страшное прегрешение, если бы оно вдруг обнаружилось, аббат на кары не поскупился бы. Но без этих средств самозащиты она никак не могла сосредоточиться. Взяв в руки грифель, Кларисса пыталась набросать контуры фонтана: поднимавшийся из бассейна обелиск и рядом с ним четверка аллегорических фигур. Затем грифель выводил еще один фонтан, на сей раз в нем присутствовали четыре божества воды, лениво потягивавшиеся, омываемые потоками воды у подножия колонны. Одна и та же идея — но два совершенно различных способа ее отображения, столь же разных, как и те двое, кому эти замыслы принадлежали.

Неужели их война все еще продолжается?

Внезапно доносящиеся снаружи голоса стали отчетливее. Кларисса прислушалась. Похоже, громкий говор и крики раздаются в лечебнице. Что же там могло случиться? Может, кто-нибудь из сестер умирает? В подобных случаях к смертному одру сбегался чуть ли не весь монастырь.

Нагнувшись к окошку, Кларисса глянула через решетку — нет, лечебница давно погружена в сон. Вытащив пробки из ушей, она услышала в коридоре мужские голоса. Один из них показался ей знакомым. Этот человек возмущенно кричал:

— Я запрещаю! Уходите прочь! Покиньте монастырь!

— Не вам здесь раздавать приказы! — гаркнул другой мужской голос. — Кто вы вообще такой?

— Я князь Памфили. Этот монастырь находится под покровительством моей матери — донны Олимпии.

Несколько мужчин отозвались громким хохотом:

— Донны Олимпии, говоришь? Ну-ну!

По спине Клариссы побежали мурашки. Что это должно было означать? Погасив свечу, она бросилась к лежанке, но, не сделав и пары шагов, услышала призыв:

— Именем его святейшества!

Раздался скрежет, и дверь кельи распахнулась. Кларисса окаменела. У дверей в коридоре стоял освещенный факелами Камильо Памфили. На нем была лишь сорочка. Греховодник, застигнутый на месте преступления, рядом с которым застыли два солдата с саблями наголо.

5

— Да благословит Господь трапезу нашу!

— Аминь!

Наступил вечер, дневные труды завершились. Вирджилио Спада довольным взором обвел сидевших за столом и принялся за суп. За длинным столом сидело два десятка женщин, каждую из которых он знал очень хорошо, как если бы она была членом его собственной семьи: два десятка судеб, повествование о которых способно было растрогать даже человека с каменным сердцем.

«Для женщин — жертв несчастного замужества!» — красовалась надпись снаружи над входом в этот дом. Приют был основан Спадой в общине Марии Магдалины два года назад на собственные средства и с тех пор снискал славу истинно богоугодного заведения. Здесь обретали прибежище те, кто — то ли из-за отсутствия должного контроля со стороны родителей, то ли вследствие собственной недальновидности или же по наивности — сделал неверный выбор, выйдя за мужчин, которые поколачивали их либо и того хуже — толкали на улицу торговать собой за пару медяков, чтобы впоследствии эти же гроши из своих жен и вытрясти.

— Может, еще ложечку съедите, монсеньер? — заботливо осведомилась семнадцатилетняя Габриэла, розовощекая и темноволосая красавица, которая сегодня вечером дежурила на кухне.

— С величайшим удовольствием, — ответил Спада, подавая ей тарелку, хотя уже успел отужинать за папским столом. — Разве устоишь перед таким соблазном? Чем таким ты приправляла суп? Воистину язык проглотить можно!

С гордостью и смущением Габриэла стала перечислять приправы, что очень растрогало Вирджилио Спаду. Какое счастье видеть, как несчастные, живущие здесь, понемногу вновь обретали потерянное в миру достоинство! Разве могут быть сомнения в том, что затеянное им проходило под знаком благословения Божьего? Достаточно вспомнить, кем еще совсем недавно были эти женщины — жалкими и забитыми существами, утратившими всякую надежду на обретение похищенной у них радости, а нередко и вынашивающие страшные планы по своей доброй воле расстаться с дарованной Господом жизнью. А кем они стали здесь? Да, вероятно, не могло быть случайностью и то, что в свое время Спада, тогда еще двенадцатилетний мальчуган, играя с черепахой на площади перед собором Святого Петра, первым заметил подымавшийся в небо столб белого дыма, возвещавший об избрании папы Урбана. Усмехнувшись про себя, он вспомнил, как в тот день удрал из дому, обменял у какого-то уличного озорника свои дорогие платья на его лохмотья и игрушку — черепашку на поводке. Мать чуть не умерла от ужаса, когда он заявился домой вечером в таком виде, а отец велел его домашнему учителю — добрейшей души человеку — выпороть сына. Вирджилио получил семь ударов розгами по мягкому месту. Эта боль навеки запечатлелась в памяти.

Громкий стук вернул монсеньора Спаду к действительности. Женщины невольно повернули головы к двери.

— Ты уж пойди и отопри, Габриэла, — попросил Спада. — Интересно, кого Бог направит нам в этот вечер.

И, зачерпывая последнюю ложку вкуснейшей похлебки, Спада вновь склонился над тарелкой. Габриэла, как было велено, отперла дверь, впустив босоногую монахиню в грязном и мятом-перемятом одеянии ордена. Судя по всему, эта сестра пришла сюда издалека.

— Подойди ближе, дочь моя! — пригласил ее Спада, но, еще не договорив фразы, понял, кто перед ним. — Княгиня! — Ложка упала в суп, а монсеньор вскочил на ноги. — Уж не обманывают ли меня мои натруженные очи? И вправду вы?

6

— Это были солдаты швейцарской гвардии, — рассказывала Кларисса, — прибывшие по распоряжению папы. Монастырь был распущен, а его аббат изгнан. Если бы не они, то осуществлению плана донны Олимпии уже ничто не смогло бы воспрепятствовать — меня заживо погребли бы в тех стенах. Да простит их Бог — я не в силах.

— Да, эти люди заслуживают самого сурового наказания, — кивнул Спада. — Незаконным образом лишить вас свободы ради спасения собственной шкуры, превратить Божье место в трясину порока!.. Меня ужас охватывает при мысли о том, что вам пришлось вынести! — Взяв княгиню за руку, Спада пожал ее. — Но скажите, как вы все-таки отыскали меня?

— Добравшись до Рима, я первым делом пошла в больницу, основанную англичанами. Доктор Моррис, тамошний лекарь, сообщил мне, что вы организовали приют в Сайта-Магдалене. Он от души расхваливал вас и ваше начинание, считая, что вы наверстываете упущенное небесами на земле.

Монсеньер не сумел удержаться от гордой улыбки.

— Иногда необходимо помочь любимому нами Господу, дабы воля Его свершилась. Как же этим несчастным женщинам, заботу о которых Он мне доверил, иначе обрести достойное место в жизни?

Кларисса благодарно улыбнулась ему в ответ. Она провела ночь в палаццо Спада, проспав десять часов кряду. И теперь, приняв ванну, подкрепившись обильным завтраком, переодевшись в новую, чистую одежду, сидела в любимом месте Спады — небольшом саду в конце залитой утренним солнцем призрачной колоннады. Как прекрасна иногда жизнь! Мягкий, словно шелковистый воздух, ласковые лучи солнца — все такое новенькое, чистое, будто в первый день мироздания.

— Раз уж мы заговорили на эту тему, — продолжал монсеньор, — каковы ваши планы на будущее, княгиня?

— Вероятнее всего, — со вздохом ответила Кларисса, — мне придется возвращаться в Англию.

— И хотя мне очень будет недоставать вас, княгиня, полагаю, это все же лучший для вас выход. Обстановка у вас в стране, если судить по доходящим оттуда сведениям, постепенно улучшилась. Кромвель и его правительство ведут войну с Испанией, на другом конце света; этим господам, слава Богу, есть чем заняться. Если позволите, могу дать вам в дорогу парочку верных и смелых людей. Может, вам удастся сесть на какой-нибудь корабль в порту Марселя? Тогда не придется перебираться через Альпы.

Внезапно заметив, что продолжает держать княгиню за руку, Спада хотел выпустить ее из своей, однако княгиня удержала его.

— Как же вы добры, монсеньор. Только поэтому я могу осмелиться обратиться к вам еще с одной просьбой. — Прежде чем продолжить, Кларисса сделала паузу. — У меня нет денег на путешествие. У меня вообще нет ничего, кроме одежды, да и этим я обязана исключительно вашей доброте. Могу я попросить вас ссудить мне небольшую сумму? Как только я окажусь в Англии, я…

Монсеньор снова улыбнулся.

— Взгляните на птиц на небе! — перебил он, и улыбка его стала плутоватой. — Они не сеют, не жнут — и все же Творец Небесный обеспечивает их пропитанием.

— Могу усмотреть некое подобие, — ответила явно смущенная Кларисса, — однако никак не пойму, что вы хотите этим сказать.

— Все весьма просто, — с сияющим лицом ответил Спада, — вы — богатая женщина, по-настоящему богатая.

— Я? Богатая женщина? Как же так? Меня ведь обобрали до нитки!

— До нитки, да не совсем. Это происходило из месяца в месяц, из года в год. Английский посланник срочно разыскал меня и разыскивал каждый раз, когда после вашего таинственного исчезновения из Англии на ваше имя поступала очередная сумма денег. Нас сей факт озадачивал — мы ведь не сомневались, что вы давно на родине. Хвала Богу, банкир оказался человеком осторожным и не выдал ни единого скудо из этих денег донне Олимпии. Хотя та настоятельно просила его об этом, причем не раз и не два.

— То есть вы хотите сказать, что стоит мне прийти в банк, и я смогу получить там деньги?

— В любое время! Когда пожелаете! Если желаете, можем сделать это сейчас.

Спада живо поднялся.

— С удовольствием, монсеньор, помощь с вашей стороны просто неоценима. Хотя есть еще один вопрос к вам, который тоже волнует меня.

— Смею предположить, я предполагаю, о чем вы сейчас спросите, — посерьезнев, ответил Спада. — Вы желаете знать, как идут дела у наших обоих друзей, не так ли?

Кларисса кивнула.

— Как утверждает пророк Михей, «Враги человеку — домашние его». Они и сейчас ненавидят друг друга, даже еще сильнее, чем прежде. Вспомните хотя бы то, что синьор Борромини замышлял снести палаццо кавальере Бернини. Сейчас он от этого отказался. Однако на сей раз ему мешает часовня Трех волхвов в Пропаганда Фиде — первая храмовая постройка Бернини! И одно из самых прекрасных его творений!

Спада разволновался так, что не смог усидеть на месте. Поднявшись, он принялся расхаживать взад и вперед по садику. Срывающимся от волнения голосом он поведал княгине о предпринятой им попытке замирения обоих, включив и Бернини, и Борромини в качестве экспертов в состав комитета, которому предстояло заниматься повреждениями здания иезуитской церкви. И оба превратили заседания этого комитета в трибуну для сведения личных счетов.

— По примеру Каина и Авеля. Двоих братьев, не выносивших друг друга.

Слушая Спаду, Кларисса наблюдала причудливо-обманчивую колоннаду со статуей воина, казавшейся со стороны входа огромной, а на самом деле не выше мальчишки. Ничто не было таким, как казалось, и ничто не казалось таким, каким было на самом деле… Может, и Кларисса поддавалась иллюзии? Была ли Англия ее истинной родиной? А может, ее дом — Рим, и уже давно? Вспомнилась фраза, брошенная Спадой в начале беседы: «Как же этим несчастным женщинам, заботу о которых Он мне доверил, иначе обрести достойное место в жизни?» Может, она относилась и к ней? Что за место отведено ей Богом? Какова ее жизненная задача? Внезапно отъезд в Англию показался Клариссе бегством — будто она стремилась таким образом избежать ответственности, взятой на себя много-много лет назад в здравом уме и по доброй воле.

— Простите меня, монсеньор, возможно, вам приходилось слышать, что на мое имя в посольство приходили какие-нибудь письма? От моих родственников или еще кого-нибудь?

— Что вы сказали? — Спада явно не услышал ее, так захватил его собственный монолог. — Письма, говорите? Нет-нет, о них мне ничего не известно, точно, в противном случае посланник непременно меня известил бы. Но хорошо, что вы остановили меня, — добавил он, виновато улыбнувшись, — а то я так увлекся, что, признаться, запамятовал, куда мы собрались. Пойдемте, пока еще не наступил полдень и ваш банкир не сел обедать.

Кларисса покачала головой:

— Нет, монсеньер, все-таки, мне кажется, это может и подождать. — Взяв Спаду за рукав, княгиня усадила его. — Давайте лучше еще немного побеседуем с вами. У меня появилась одна идея, и хотелось бы услышать ваше мнение. Может получиться так, что мне понадобится ваша помощь.

— Боюсь, — ответил Спада, подсаживаясь к ней, — что теперь настала моя очередь недоумевать.

— А разве, совершая те или иные поступки, нам необходимо руководствоваться пониманием? — спросила она его. — Не лучше ли порой просто следовать указующему персту Божьему, предпочтя его собственному рассудку? Если мне не изменяет память, много лет назад я эту мысль впервые услышала именно от вас.

— Верую, поскольку это непостижимо, — кивнул Спада.

7

Палаццо Бернини уподобился растревоженному улью. Десятки каменотесов, ваятелей и живописцев, среди них и старшие сыновья владельца палаццо, были заняты по горло с утра до вечера. Рабочие и мастера бесчисленных строек Рима постоянно вертелись в резиденции кавальере Бернини — не проходило и пяти минут, чтобы кто-нибудь не постучал в массивную дверь палаццо. Ибо с тех пор как Лоренцо Бернини снова заручился благоволением Ватикана, на него обрушился целый водопад заказов, с которыми кавальере едва справлялся. Теперь их было куда больше, чем даже в пик его популярности, пришедшийся на понтификат Урбана, так что студия Бернини превратилась в самую настоящую фабрику, мало чем уступавшую стройке собора Святого Петра.

Сам Лоренцо сидел чуть поодаль от царившего здесь гвалта за массивным мраморным рабочим столом, потея над разработкой самого крупного и важного проекта, когда-либо порученного ему: площади перед собором Святого Петра. Время поджимало. Ежевечерне он обязан был появиться в Ватикане и отчитаться перед его святейшеством о сделанном. Завоевать расположение папы Александра оказалась просто детской игрой, для этого хватило минутного порыва, теперь же предстояло день за днем выковывать и оттачивать проект.

Первым зодчим, отважившимся исполнить данный проект, был не кто-нибудь, а великий Микеланджело. Лоренцо не раз видел его проект и всегда приходил в изумление и все же не сомневался, что должен, невзирая ни на какие авторитеты, довериться собственному чутью. Здесь открывалась возможность превзойти величайшего архитектора.

В отличие от Микеланджело Лоренцо избрал для будущей площади форму овала. Таким образом можно было приблизить к дворцу апостола аркады, которыми кавальере намеревался отгородить площадь — святое место — от остального, светского мира. Александр нажимал на возможность обзора площади из дворца. Первый вариант проекта был им отклонен, поскольку паломники, собирающиеся на площади для получения благословения понтифика, оказывались слишком далеко от окна, в котором появлялся папа.

Лоренцо раздумывал. В чем состоит основное назначение площади? Александр дал краткое и исчерпывающееся объяснение, уложившееся всего в одну фразу: отсюда представитель Бога будет утверждать и провозглашать веру, истинную и неоспоримую. Именно поэтому главным критерием становилась ее величина — величина отдельных элементов, размеры пропорций. Суть проекта Лоренцо сводилась к тому, что фасад собора доминировал над всем остальным, и к незамысловатым формам, воздействовавшим именно своими колоссальными размерами. Он продолжал помнить об исполинской человеческой фигуре, у которой базилика — голова, ступени — шея и плечи, а продолжение портиков — всеохватывающие руки. Да, но каким должно быть исполнение аркад? Их расположение? Как их сгруппировать? Какую идею положить в основу? Все эти вопросы пока что заставляли Лоренцо блуждать в потемках.

Вдруг он услышал вежливое покашливание. Подняв голову, Бернини увидел Доменико, своего первенца, молодого симпатичного парня, наделенного несомненным талантом ваятеля.

— Что такое?

— К вам пришли, отец. Вас ожидают в вашей мастерской.

— У меня нет времени на приемы, — буркнул в ответ Лоренцо, снова склонившись над эскизами и чертежами. — Кто?

Когда Доменико назвал гостью по имени, кавальере невольно вздрогнул.

— И ты сказал, что я здесь?

— Конечно! А что, не надо было?

— Глупец!

Лоренцо, раздраженно швырнув карандаш на стол, поднялся. Ничего не оставалось, как покориться судьбе.

— Донна! — воскликнул он, входя в свою мастерскую. — Чем обязан такой чести?

Донна Олимпия стояла к нему спиной у окна, созерцая улицу. Услышав Лоренцо, она повернулась и произнесла:

— Кавальере, мы слишком давно и слишком хорошо знаем друг друга, чтобы тратить время на вежливые жесты. Папа Александр пожелал купить себе расположение толпы ценой уничтожения семьи Памфили. Поэтому я покидаю Рим. Но прежде хочу задать вам один вопрос.

— Прошу, прошу, я весь внимание. — Особой уверенности в голосе Лоренцо не было. — Что я могу для вас сделать?

Донна Олимпия устремила на него немигающий взор.

— Вопрос прост до крайности: вы готовы поехать со мной?

— Я? С вами? А куда?

— В Париж, в Лондон — да куда пожелаете!

— Прошу прощения, ваше высочество, — пролепетал он в ответ, — то есть вы предлагаете мне уехать из Рима? Да… того быть не может! Вы что, серьезно? Зачем мне покидать Рим?

— Затем, что я богата, кавальере, — чуть устало промолвила Олимпия. — И даже очень. У меня два миллиона скудо. И деньги эти уже за пределами Рима.

— Два миллиона? Но ведь… ведь это же больше, чем… Сумма показалась ему настолько чудовищной, что Лоренцо даже не мог подобрать подходящего сравнения.

— Больше, чем годовой бюджет Ватикана, — закончила она за него фразу. — Никогда и ни у кого в Риме не было таких денег. И вы, кавальере, имеете все шансы распорядиться ими.

Подойдя к Бернини, донна Олимпия сжала его ладони в своих.

— Поедемте со мной как мой супруг, и я брошу к вашим ногам все это богатство.

Лоренцо был настолько потрясен, что невольно обратился к библейской цитате.

— «Ибо корень всех зол, — пробормотал он, — есть сребролюбие, которому предавшись, некоторые уклонились от веры и сами себя подвергли многим скорбям».

Олимпия от души расхохоталась.

— Да разве вы сами в это верите, кавальере? Живя так? Донна Олимпия обвела взглядом мастерскую, но имея в виду, разумеется, весь палаццо Бернини.

— Вы только посмотрите! Золото, серебро, персидские и китайские ковры, зеркала из хрустального стекла! — Тут она снова посерьезнела. — Нет, вы прекрасно знаете цену деньгам, ничуть не хуже меня. Деньги — власть. Деньги — счастье. Деньги — вот что правит миром! Два миллиона скудо! С ними вы любой дворец возведете, такой, который до сих пор ни один смертный и вообразить себе не мог.

— Я… Но мне поручено руководить крупнейшей стройкой мира!

— Вы имеете в виду площадь перед собором Святого Петра? И вы готовы этим довольствоваться? Пустой площадью и парочкой колонн вокруг? Вы — крупнейший архитектор всех времен?! Да на два миллиона скуди можно город построить, и не один! Если хотите, давайте отправимся в Неаполь. Это ведь ваша родина, я не ошибаюсь?

— Да, верно, но там свирепствует чума. К тому же я человек семейный…

— Если уж вы взялись цитировать Библию, то вспомните слова Господа: «Если кто и приходит ко Мне и не возненавидит отца своего, и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником».

Она погладила Лоренцо по щеке.

— Два миллиона скудо! С ними вы превратите Неаполь в метрополию красоты, единственную в мире. Вы возведете вторую Атлантиду, целиком по вашему усмотрению! И тысячу лет спустя о вас будут говорить: Бернини, демиург, архитектор мира, зодчий новых времен!

Донна Олимпия вплотную приблизилась к нему — губы ее почти касались его. Эта женщина парализовала его волю, но Лоренцо еще пытался обороняться.

— Ты и я, — продолжала шептать она, — мы ведь созданы друг для друга. И любим друг в друге то, что ощущаем в себе: величие, силу, могущество. Не нам растранжиривать жизнь по мелочам!

Внезапно Лоренцо ощутил, как в нем просыпается мужчина. Два миллиона скудо! Да и сама Олимпия еще весьма привлекательная женщина! Страсть в ее голосе, срывающееся дыхание, вздымающаяся в порыве чувств грудь — ни с чем не сравнимая амальгама привлекательности и достоинства. Лоренцо будто ощущал исходивший от этого взволнованного тела жар. Прижавшись к нему, Олимпия трепетала от охватившего ее желания. Лоренцо, закрыв глаза, поцеловал ее.

— Кавальере! Вам письмо! Только что велели передать!

Лоренцо резко повернулся. В дверях стоял Рустико, его слуга. С кривоватой улыбкой он протянул Бернини конверт.

— Вон отсюда! Чего ты врываешься без стука? — накинулась на него Олимпия. И тут же серьезным тоном бросила Лоренцо: — Оставьте это пока! Нам следует поторопиться!

Но Лоренцо уже разорвал конверт — он с первого взгляда узнал почерк. В письме было всего несколько строк. Пробежав их глазами, кавальере вдруг затрясся так, что едва не выронил письмо. Слуга, заметив это, осторожно ретировался, бесшумно прикрыв за собой дверь.

— Что там такое? — недовольно спросила Олимпия. — Дурные вести?

Лоренцо молча посмотрел на нее. Да, она права: он любил в других лишь то, что любил в себе. Но и в противном случае тезис этот соответствовал истине: что кавальере ненавидел в себе, то в тысячу крат сильнее ненавидел в других. Как ни парадоксально, не кто-нибудь, а сама Олимпия прояснила ему эту истину.

— Вон из моего дома! — дрожащим от возмущения голосом произнес он. — Сию же минуту! Вон!

— Что ты? Что с тобой? Ты что, шутить надумал? — Донна Олимпия попыталась улыбнуться, но улыбка вышла вымученной. — Уж не сцена ли это из твоего очередного комедийного опуса?

— Вон отсюда! — ледяным тоном повторил Лоренцо. Было видно, что он еле сдерживает себя. — Или мне позвать людей, чтобы они вышвырнули вас на улицу?!

— Так ты, оказывается, серьезно!.. — Донна Олимпия побледнела. — Но в чем дело? Что на тебя нашло?

— Вы мне отвратительны! Вы дрянь, мерзкая дрянь!

— И ты отваживаешься говорить такое мне? — прошипела она. — Мне? В глаза? Ах ты, несчастный комедиант! Ярмарочный лицедей!

От охватившей ее злобы Олимпия задыхалась. И вдруг голос ее стал тихим, едва слышным, глаза сузились, превратившись в две узкие щелочки, а взгляд их уподобился острейшим стрелам.

— Вам не следовало так поступать, кавальере. Не забывайте, у меня пока что остаются возможности уничтожить вас! Раздавить, как червяка! И поверьте, я сделаю это!

— Вы уничтожите меня? — Лоренцо потряс письмом. — Леди Маккинни написала мне. Ваша кузина не в Англии, в чем вы пытались убедить всех, она в Риме! И приглашает меня к себе!

— Кларисса… Значит, она все-таки вырвалась оттуда?

Донна Олимпия говорила еле слышно, Лоренцо с трудом разбирал слова. Увидев ее посеревшее лицо, он все понял. Где же былое очарование? Где неукротимая страсть? Они враз исчезли, оставив после себя отвратительную опухшую харю, охваченную ужасом, некогда очаровательные, пляшущие девичьи локоны казались теперь чем-то гротескным, несопоставимым с обликом омерзительной стареющей бабы.

Но все это длилось лишь несколько мгновений. Донна Олимпия вновь овладела собой. Неторопливо оправив платье, будто по завершении спокойного делового обсуждения, она подвела итог:

— Значит, вы не желаете принять мое предложение? Ладно, кавальере, дело ваше. Addio!

Она уже собралась уйти, когда Лоренцо ухватил ее за рукав.

— Мне известна ваша тайна, ваше высочество, — сообщил он. — Вы отравили своего мужа — и княгиня в любую минуту может подтвердить это. Предупреждаю: одно лишнее слово, и я заявлю на вас папе!

8

Какое торжество истинной веры! Какой удар по ереси!.. Королева Швеции Кристина, дочь Густава Адольфа, величайшего полководца-протестанта, развязавшего затянувшуюся на три десятилетия жесточайшую войну, победителя сражения при Лютцене, унизившего Вестфальским миром Священную Римскую империю германской нации, — так вот, его дочь, отринув конфессию могущественного родителя, обратилась в истинную и дарующую сущее избавление веру!

Переход Кристины в католичество взбудоражил весь мир, и ликованию Ватикана не было предела. Рим всегда принимал в свои объятия искренне стремившихся к доброму, возвышенному и благостному. Но никогда и никому еще в этом городе не оказывали столь торжественный прием, как королеве Швеции Кристине. Еще в Мантуе, первом из итальянских княжеств, куда ступила нога королевы, в ее честь гремели орудийные залпы и церковные колокола, а ночью, в момент переправы Кристины через реку По, вода в ней озарилась отсветами великолепного фейерверка, затмившего собой звезды на небосводе.

День прибытия королевы в Рим был официально объявлен государственным праздником, и огромное количество народа устремилось к пьяцца дель Пополо, чтобы воочию видеть ее кортеж. Украсить ворота, через которые предстояло проследовать королеве и ее многочисленной свите, доверили кавальере Бернини. Там гостью должны были приветствовать кардиналы Барберини и Сакетти, стоявшие во главе Священной Коллегии. К великому изумлению римлян, королева предстала перед ними в высокой шапке, восседая верхом на мужской манер и с плетью в руках, — именно в таком виде она возглавляла свой кортеж.

С крепости Сант-Анджело гремели залпы салюта, и, пробираясь в направлении собора Святого Петра мимо ликующих толп народа и украшенных флагами домов, кавалькада непрерывно росла: фанфаристы, герольды и кирасиры следовали за солдатами королевской лейб-гвардии с эмблемой правящего дома Ваза, за ними — дюжина лошаков, груженных королевским скарбом и подарками папы. Далее шествовали барабанщики и носители жезла, капитан швейцарской гвардии и церемониймейстер папского двора, а уже за ними — представители римской знати, среди которых был и князь Камильо Памфили.

Хотя после смерти Иннокентия миновал год, князь по-прежнему не снимал траура, однако его одеяние из черного бархата украшали бриллианты на сто тысяч скуди и драгоценные камни, которые скорее пришлись бы к месту на выходном туалете его супруги. Впрочем, и той не приходилось жаловаться — праздничный туалет Олимпии Россано раз в семь превосходил по стоимости траурный ансамбль ее супруга. Под руку с ним она прошествовала в собор Святого Петра, чтобы присутствовать на первом святом причастии Кристины.

— Прошу простить, ваше величество, но мы были в силах оказать вам лишь скромный прием! — Такими словами приветствовал папа Кристину в соборе. — И пусть небеса возрадуются и отпразднуют когда-нибудь торжественную дату вашего обращения в истинную веру с пышностью, недоступной миру земному.

Франческо Борромини присутствовал на мессе бок о бок со своим старым другом Вирджилио Спадой. В один голос повторяли они слова литургии, осеняли себя крестным знамением и преклоняли колена, но если монсеньор целиком был охвачен благоговейным трепетом таинства, то Франческо никак не мог отделаться от накопившейся в его душе горечи.

Когда папа, самолично проводивший торжественную мессу, поднял бокал для обращения вина в кровь Христову, Франческо, нагнувшись к Спаде, спросил:

— Вы не объясните мне, отчего этот человек так ненавидит меня? Будто я у Бога теленка съел.

Спада, наморщив лоб, посмотрел на него.

— Он стал придираться ко мне, едва взойдя на папский престол, — прошептал Франческо. — Все мои проекты по Сан-Джованни в пух и прах раскритикованы, а теперь он даже грозится перепоручить работы над главным алтарем его епископальной церкви другому мастеру.

— Вероятно, — прошептал Спада в ответ, — вам следовало бы еще раз обдумать вопрос о сносе часовни Трех волхвов. Уверен, это смягчило бы сердце его святейшества.

— И это цена, которую требуют для того, чтобы оставить меня в покое в Латеране? Часовню придется сносить, причем по милости Бернини, но уж никак не по моей.

— Разве не вы сами когда-то говорили, что готовы пойти на все ради спасения сына своего врага, независимо от того, что сделал вам его отец?

Франческо покачал головой:

— Часовня будет снесена. Даже если мне придется поступиться за это работой над Сан-Джованни!

Служки троекратно повторили перезвон — обращение свершилось. Тысячеголовая толпа молящихся поднялась с колен. Склонив голову, Кристина шагнула к алтарю для первого принятия из рук Александра тела Христова. На ней была одежда, никак не соответствовавшая ни ее рангу, ни торжественности момента: простой, безо всяких украшений кафтан, доходивший до колен.

— Поражаюсь этой женщине, — негромко произнес Франческо, — последовать голосу своей совести — вот это и есть истинное мужество.

— Да, Кристина — женщина незаурядная. Сам Бог ниспослал нам ее. — Сделав, паузу, Спада взглянул на Борромини: — Между прочим, в городе появилась еще одна незаурядная женщина, знакомая вам, — леди Маккинни.

— Княгиня! — ахнул Франческо настолько громко, что кое-кто из прихожан повернул к ним головы.

— Тсс! — запротестовал Спада. — Вот, возьмите, она велела передать вам.

С этими словами он вручил Франческо письмо, и пока прихожане поднимались со скамей, чтобы направиться к причастию, Франческо лихорадочно читал строки, с которыми княгиня столь внезапно вновь вошла в его жизнь после многих лет отсутствия. Ему казалось, что он слышит ее голос, убеждающий его в ее признательности и теплоте. Прикрыв глаза, Франческо увидел перед собой лицо Клариссы, ее ласковый, нежный взгляд, ее незабываемую улыбку и почувствовал, как его охватила волна страстного влечения к этой женщине. Он готов был сейчас броситься к ней.

— Hoc est corpus!

— Аминь!

Когда Франческо снова открыл глаза, он увидел, как Лоренцо Бернини, преклонив колено подле алтаря, будто на балу в каком-нибудь из римских палаццо, обцеловывает руку королевы Кристины. У Франческо мелькнула подленькая мыслишка: наверняка княгиня осчастливила подобным письмом и Бернини, вполне вероятно, совершенно одинаковым по содержанию!

— Я не могу принять приглашения! — мрачно объявил он. — Это невозможно! Я не в силах находиться рядом с этим человеком!

— «Не враждуй на брата твоего в сердце своем», — ответил Спада. — Третья книга Моисея. Но почему вы все время говорите о нем? Княгиня пригласила вас — синьора Франческо Борромини, кавалера ордена иезуитов! — И показал на конверт. — Здесь же все ясно написано, черным по белому. — Он положил руку на плечо Франческо. — Не забывайте — она спасла вам жизнь!

9

В тот день Лоренцо Бернини был взволнован ничуть не меньше, чем перед своей первой аудиенцией у папы Урбана VIII. Ему предстояло вновь увидеться с княгиней — впервые за пять лет! Вирджилио Спада поведал ему ужасную историю о ее заточении в монастыре, и история эта так тронула сердце кавальере, что он даже слег на день в постель. А еще Бернини докучал вопрос: как же выглядит теперь княгиня?

С раннего утра Лоренцо был занят выбором туалета. Перемерив добрых два десятка сорочек, штанов и камзолов, он так и не смог ни на чем остановить свой выбор. А в какой обуви показаться ей на глаза? В сапогах или в бархатных туфлях? Напомаживая волосы перед зеркалом, он размышлял над тем, что преподнести княгине: датуру в горшке или же корзину с фруктами? И предусмотрительно поручил своему слуге Рустико заготовить и то и другое.

Лоренцо с трудом представлял себе, что ждет его в ее доме. Княгиня писала о том, что желает основать некое сообщество, в которое мог бы войти любой, независимо от состояния, кто разделил бы проповедуемые духовные ценности — философские, эстетические воззрения, религиозные убеждения. Для этого кружка княгиня даже выбрала имя — Paradiso.

— Очаг просвещения и культуры! — восторженно заключил Вирджилио Спада. — Такого не было со времен Изабеллы д'Эсте!

Что она имела в виду, решив создать Paradiso — рай? Лоренцо решил не ломать себе голову. Самое главное — произвести на княгиню впечатление. Хотя отважиться на подобное начинание было проявлением немалого мужества… В римском обществе, где тон задавали одряхлевшие эминенции, не было ни одной женщины, за исключением донны Олимпии да еще парочки дам полусвета, кто смог бы решиться на столь смелый шаг. Иннокентий дошел даже до того, что запретил декольте, отдав одновременно распоряжение о конфискации всех находившихся в стирке у прачек и попавших в проскрипционный список папы платьев римлянок. Может, княгиню вдохновил пример королевы Швеции?

Лоренцо вновь переоделся — в подчеркнуто скромный ансамбль: зеленый бархатный сюртук с белыми лацканами и желтые шелковые штаны, к ним — коричневые, мягкой оленьей кожи сапоги с гамашами. Проворно напудрив лицо, слегка мазнул по щекам румянами, смочил кожу за ушами парой капель духов, а на голову водрузил широкополую шляпу с перьями. Может, он и на самом деле поступил чуточку недальновидно в отношении донны Олимпии? Угрозы в ее адрес ничего хорошего, разумеется, принести не могли. Впрочем, стоило кавальере бросить взгляд в зеркало, как все его тревоги и сомнения разом улетучились.

— Живее, живее, Рустико! — подгонял он слугу. — Бери корзину! Едем!

Княгиня снимала квартиру на Кампо-деи-Фьори, по соседству с Вирджилио Спадой. И хотя от Виа Мерчеде до этого места было от силы двадцать минут езды, Лоренцо распорядился запрячь роскошную коляску шестеркой неаполитанских жеребцов: ни дать ни взять королевская карета с фамильным гербом Бернини на дверце — она была даже больше папского экипажа. Кого же он обнаружит в Paradiso? Хотелось надеяться, что не этого типа с физиономией лошака — уж его присутствия Бернини не вынести! Впрочем, такое крайне маловероятно. С какой стати княгине тащить в круг избранных каменотеса?

Прибыв на Кампо-деи-Фьори, Лоренцо с великим разочарованием отметил присутствие на входе одного-единственного, простенько одетого лакея — падать в обморок от вида его экипажа было явно некому. Лакей препроводил их с Рустико внутрь палаццо. Со стороны аркад доносились звуки лютни, которые по мере следования через выдержанный в золотых с голубым тонах зал для приемов становились все отчетливее.

— Кавальере Лоренцо Бернини, главный архитектор собора Святого Петра и придворный архитектор его святейшества, папы Александра VII!

Дверь распахнулась, пение разом смолкло, и несколько десятков пар глаз уставились на прибывшего Лоренцо, со шляпой под мышкой входившего в гостиную. С видом оскорбленного Аполлона прерванный на полуноте певец опустил лютню — Лоренцо не без злорадства отметил это. Но где же сама княгиня?

— Милости прошу в мой дом, кавальере!

Кларисса направлялась к нему, раскинув руки в приветственном жесте, рядом семенила парочка борзых. Лоренцо был восхищен и поражен. На княгине было открытое платье, подчеркивавшее горделивую грациозность ее лебединой шеи. Впечатление усиливалось собранными в узел волосами с вплетенными в них разноцветными лентами. На лице женщины торжествовала зрелость познавшего и беды, и радости человека. Она по-прежнему была неотразима, такая, какой оставалась в его воспоминаниях, даже прекраснее. Княгиня походила на розу благородной и редкой породы, которая, будучи устойчивой к воздействию времени, из года в год расцветает новыми и каждый раз более роскошными цветами.

— Счастлив вновь видеть вас, княгиня! — Бернини, поклонившись, поцеловал руку Клариссы. — Если бы я только мог предполагать, что выпало на вашу долю…

— Об этом мы сегодня не будем говорить! О, корзина с фруктами? Для меня?

— Вы же знаете: фрукты — извечный порок уроженцев Неаполя. Ну-ка отойдите прочь!

Лоренцо принялся отгонять собак, проявивших живейший интерес к содержимому только что поднесенной им княгине корзины.

— По-моему, они разделяют ваш порок, кавальере. Может, и они — неаполитанцы?

Княгиня одарила Бернини очаровательной улыбкой, и он даже не нашелся, как ответить на шутку.

— Прошу вас, присаживайтесь, — пригласила княгиня. — Мы как раз начинаем новую игру!

— Да-да, — подтвердил один из гостей, когда Лоренцо усаживался на мягкий диван, — игру в вопросы и ответы!

— Нет, — покачала головой княгиня, — хотелось бы иного. Может, кто-нибудь знает какую-нибудь никому не известную игру?

Гости стали недоуменно переглядываться, но не прошло и минуты, как посыпались самые различные идеи и предложения.

— Каждый пусть назовет добродетели, которые жаждет видеть в своем возлюбленном!

— Мне бы больше по нраву услышать, отчего женщины так ненавидят мужчин, зато обожают змей.

— Поскольку меня все считают глупцом, пусть каждый скажет мне в глаза, в чем заключается моя глупость!

Последнее предложение было встречено взрывом смеха. Оно исходило от одного из сенаторов, известного не только своей необычайной тучностью, но куда больше бесплодными усилиями взять себе в утешительницы Чекку Буффону, первую куртизанку Рима.

Лоренцо огляделся. И большинство остальных гостей, рассевшихся в окружении скульптур, глобусов, диковинных музыкальных инструментов и телескопов, были ему знакомы: поэты и художники, музыканты и философы, теологи и ученые Сапьенцы. Человека с лицом мула среди них не было видно.

— Больше всего мне хотелось бы узнать, — воскликнул лорд Хилберри, молодой английский посланник, — что же все-таки позорнее — быть обманутым или самому оказаться обманщиком?

Надо было видеть, с какой уверенностью в себе, с каким аристократическим величием княгиня принимала к сведению все эти предложения! Воистину светская дама! Лоренцо не мог оторвать от нее восхищенного взора. Эта серьезность зрелой женщины, много повидавшей на своем веку, просто сбила его с ног — княгиня была, вероятно, на пике своей красоты и чарующей женственности. Да, но почему она решила пригласить его? Оттого, что истосковалась?

Внезапно Лоренцо, не усидев на месте, вскочил и воскликнул:

— Мне бы очень хотелось обсудить другое!

— Слушаем вас, кавальере. Лоренцо посмотрел ей прямо в глаза:

— Что лучше — быть достойным истинного счастья или же быть действительно счастливым?

— Очень любопытный вопрос, синьор Бернини. Мне кажется, он вполне заслуживает того, чтобы все мы здесь над ним задумались.

И тут за дверями послышались шаги. На лице княгини отразилось нетерпеливое и радостное ожидание.

— Прошу вас, — вполголоса бросила она через плечо Лоренцо, когда спешила к дверям, — если он подаст вам руку, не отвергайте ее!

Княгиня не назвала имени, однако Бернини мгновенно понял, кто сейчас войдет в гостиную. От этой мысли его передернуло. Так вот, значит, для чего он приглашен! Княгиня задумала помирить враждующих на виду у всех! И в то же мгновение Лоренцо показался себе полнейшим идиотом.

Дверь распахнулась, и вошел Вирджилио Спада. Один.

— Монсеньор!

Выражение радости на лице княгини быстро сменилось разочарованием и недоумением.

— Вы… А где же синьор Борромини?

— Мне весьма жаль, леди Маккинни, я предпринял все, что мог. Но, как утверждает величайший поэт вашей страны, «Бесплодны усилия любви».[9]

10

На долину нисходила умиротворенность погожего летнего вечера. Внизу, причудливо изгибаясь, несла свои воды Арниона, солнце постепенно пряталось за могучую громаду Монте-Чимино, покрывая Витербо удлинявшимися тенями. Дом семьи Май-дальчини располагался в двух шагах от старой городской стены у самого края леса, на продуваемом всеми ветрами выступе над долиной, стоя даже выше церковной звонницы, в криптории которой покоились останки святой Розы.

Донна Олимпия бродила по саду своего детства. Этот скромный сад, больше напоминавший огород, не имел ничего общего с роскошным и ухоженным парком Ватикана или зеленевшими не одну сотню лет насаждениями, среди которых располагалась летняя резиденция папы на Квиринале. Десяток овощных грядок, пара цветочных клумб, усыпанная гравием дорожка, извивающаяся между редкими деревьями, — одним словом, скромный, садик непритязательных хозяев. И все же донна Олимпия любила этот кусочек земли, поскольку здесь она росла, здесь же делала первые в жизни шаги.

Каким же тернистым оказался путь, вознесший ее за годы и десятилетия отсюда к головокружительным высотам! Сквозь скрип гравия под ногами до Олимпии долетали голоса громко препиравшихся ребятишек. Опять не поладили, играя! Все, как и испокон веку: кто-то выигрывал, кто-то проигрывал и сильно по этому поводу переживал. Что же до самой донны Олимпии… казалось, ничто в ее детстве или ранней юности не указывало на то, что однажды она станет самой могущественной женщиной Рима. Напротив, ее намеревались запереть в каком-то монастыре, как обычно поступали с дочерьми из небогатых семей, родители которых не могли наскрести денег на пристойное приданое. Но она воспротивилась этому — похоронить себя за толстыми каменными стенами? Подобная перспектива никак не могла быть проявлением воли Божьей! И пока на нее наседал вдохновляемый родителями донны Олимпии духовник, пытавшийся склонить девушку принять постриг, Святой Дух внушил ей остроумный выход: поступиться невинностью ради того, чтобы избежать монастыря, пусть это будет даже в ущерб девичьей чести. Уже в те далекие годы будущая донна Олимпия с Божьей помощью раз и навсегда освоила непростую науку противостоять жестокому миру.

Был ли ее брак с князем Памфили ошибочным шагом? Всего одна ночь, проведенная в маленькой провинциальной гостинице, где они остановились на ночлег, совершая паломничество в Лорето, свела их, и князь в перерывах между страстными лобзаниями заверил ее в вечной верности. Князь Памфили, недалекий, тщеславный до мозга костей человек. Ни о какой любви с ее стороны, разумеется, и речи быть не могло. Зато через князя Олимпия получила возможность познакомиться с его родным братом, в котором впервые в жизни нашла того, с кем ее объединяли общие устремления. Какое же счастье, что тогда Господь милостиво уберег ее, воззвав к разуму, но не к чувствам, и не позволил ей смутить себя его весьма неказистой внешностью! Памфили-брат вскоре не мог и шагу ступить без посторонней помощи, впав в полнейшую зависимость от ее советов и наставлений, вцепившись в Олимпию, будто слепец в поводыря. Когда он не без ее участия оказался на папском престоле, донна Олимпия едва сдерживала себя, чтобы не расхохотаться — ее первую допустили к туфле папы — над всей нелепостью и абсурдностью этого ритуала, символа безграничной веры и преданности, в то время как сам Иннокентий чуть не плакал от умиления и радости. И все же, как скоро убедилась Олимпия, ее ставка на Памфили-брата оказалась более чем удачной — и он, и она достигли всего, что было припасено для них Провидением: могущества, богатства, власти.

Донна Олимпия остановилась и бросила взгляд на долину, где тьма, будто неведомое чудище, пожирала последние лучи заходящего солнца. Да, всем, что она сейчас имела, чем обладала, она обязана Провидению и собственному усердию. И потерять это все сейчас? Лишь потому, что кто-то там знает ее тайну и готов заявить на нее папе? Нет, такое решительно не может быть проявлением божественной воли! Избежать подобной участи — ее прямой долг не только перед собой, но и перед будущим семейства Памфили. Ведь на карту поставлено именно ее благополучие, а стало быть, и будущее ее единственного сына.

Со вздохом Олимпия продолжила прогулку по саду. Нет, она ни за что не позволит разрушить все то, что достигалось такой ценой. Ее отправили в ссылку, пусть, но это еще не конец. К счастью, нерасчетливый дуралей Бернини с головой выдал себя. Тщеславный индюк! Он и представления не имел, что натворил своими хвастливыми угрозами. Ничего, он еще разинет рот от удивления да так и не закроет его до конца дней своих! Олимпия знала, что ей делать, дабы наказать его — и ту шлюху, змею, которую она пригревала у себя на груди столько лет.

— Вот ты где! Наконец-то!

Со стороны дома к ней приближался дон Анджело с серым капюшоном на голове, зябко спрятав руки в рукавах сутаны. Ему — но не своему сыну — намеревалась Олимпия доверить исполнение плана. Камильо от души надеялся, что надвигавшаяся с юга чума окажется им на руку, смягчит жестокосердных судей, впрочем, вполне восприимчивых и к старому чудо-средству, благодаря которому еще Симону удалось занять место Петра. Так что семейство Памфили вполне могло рассчитывать на дозу снисхождения, разумеется, щедро оплаченную. Однако Олимпия слишком хорошо знала жизнь, и в особенности людей, чтобы утешать себя всякого рода надеждами, порожденными собственными домыслами.

— Вы звали меня? Я пришел.

Согбенный дон Анджело, вытянув перекошенную шею, снизу вверх взирал на донну Олимпию, время от времени почесывая себя под мышками. Какое же мерзкое создание! И вечно в кишащей блохами сутане! Подать ему руку и то вызывало у нее омерзение. Зато продажен, как никто другой, посему полезно держать такого при себе в качестве ниспосланного Богом орудия.

— Тебе предстоит отправиться в Рим с одним важным поручением, — ответила донна Олимпия, едва заметным кивком поздоровавшись с доном Анджело.

— В Рим? — недоверчиво переспросил он. — Вы что же, моей погибели желаете? В городе свирепствует чума, есть уже жертвы, и решение сената наглухо запереть все городские ворота — лишь вопрос времени.

— Сколько ты хочешь, чтобы пересилить свои страхи?

— Я не сомневаюсь, донна Олимпия, что вы — богатейшая женщина. Но разве можно измерить собственную жизнь в деньгах?

— Ты, верно, позабыл слова Иоанна, безбожник: «Кто печется о жизни своей, тому суждено с ней расстаться»!

— Не спорю, ваше высочество, однако есть и другие истины: «Добрый пастырь готов положить жизнь за свою паству». Заметьте — за свою паству, но никак не наоборот.

Говоря это, дон Анджело безобразно надувал мясистые губы, а глаза его пылали алчностью. Как и следовало ожидать, он тут же перешел к торговле, будто лавочник у врат иерусалимского храма. Призвав к себе на помощь оба Завета — Ветхий и Новый, — он постоянно набавлял цену, даже набрался наглости потребовать оплаты вперед. Выбора у Олимпии не было — без этой мрази ей никак не обойтись.

— Хорошо, — в конце концов согласилась она, — получишь столько, сколько запросил. А теперь слушай внимательно! — Донна Олимпия огляделась, затем, склонившись к монаху, стала объяснять: — Тебе предстоит сделать для меня в городе следующее…

11

В одну из ночей лета 1656 года папа Александр увидел сон: укутанный в черное ангел поднялся над башнями крепости Сант-Анджело и, выхватив огненный меч из ножен, замахнулся им на город Рим. Понтифик в ужасе пробудился. Не было ли подобного видения и папе Григорию, давным-давно, в пору Великой чумы? Может, предшественник желал таким способом предостеречь его?

В тот же день папа издал указ крепко-накрепко запереть городские ворота. Никто, за исключением тех, кто предъявлял письменное свидетельство о том, что здоров, не мог попасть в город, тех же, кто все же рискнет проникнуть в город без подобного документа, ожидал сорокадневный карантин — помещение в чумной изолятор.

Разумно ли в такие времена общаться с большим количеством людей, в особенности незнакомых? Лоренцо, кто был одним из первых, кому папа поведал о своем сновидении, сомневался, последовать ли приглашению княгини, как всегда, в первую пятницу месяца почтить своим присутствием кружок Paradiso. С другой стороны, их последняя встреча вышла явно многообещающей… Публичное примирение с Борромини, как позже выяснил Лоренцо, было не единственной причиной, по которой он оказался в числе приглашенных; не случайно ведь за столом все принялись обсуждать заданный им вопрос: что же все-таки лучше — быть достойным настоящего счастья или же быть по-настоящему счастливым? Княгиня подводила итог — и делала это восхитительно, одаривая его такими откровенными взглядами, при воспоминании о которых Лоренцо до сих пор в жар бросало. Да, разумеется, заявила княгиня, хорошо быть счастливым, хорошо и заслуживать большого счастья, однако самое лучшее — стараться стать счастливым, чтобы в конце концов иметь полное право назвать это счастье своим.

Следовало ли расценивать эти слова как аванс ему, Лоренцо? Ответ на вопрос мог быть получен как раз сегодня, на обсуждении. Тему упомянутого обсуждения избрала сама княгиня: любовь и ненависть — не единственные ли это по-настоящему истинные чувства? У Лоренцо на сей счет имелось твердое мнение. Ответить на этот вопрос для него не составляло труда — стоило лишь вспомнить о двоих: той, кто выдвинул этот вопрос, и о Франческо Борромини.

Прижимая ко рту носовой платок, он все же отправился к княгине. На сей раз роскошная коляска преследовала совершенно иную цель — речь шла не о похвальбе, а о чистой предосторожности — избежать зловредных миазмов, витающих над улицами Рима.

Борзые встретили Лоренцо, приветливо повиливая хвостами, но их энтузиазм объяснялся в первую очередь не самим гостем, а принесенным им подарком.

— Если вы оцените меня хотя бы вдесятеро ниже, нежели ваши собачки — эти фрукты, считайте, что я самый счастливый человек на свете!

— Присланные вами фрукты я люблю ничуть не меньше, чем они, — ответила княгиня, угощаясь гроздью винограда из корзины. — Ваши ежедневные знаки внимания доставляют мне большую радость.

— В таком случае обещаю впредь не позволять себе дерзости и не стану предвосхищать события касательно обсуждаемого сегодня вопроса.

— Вы совершенно правы, кавальере, — ответила княгиня с очаровательно грустной улыбкой. — Для начала послушайте, что на эту тему говорят поэты!

Разговоры смолкли, и пока Лоренцо усаживался вместе с остальными гостями, зазвучала лютня. Затянутый в черное трико музыкант, откинув голову, прошелся по струнам и затянул сонет. Мягким голосом он воспевал любовь к женщине, сравнивая свои чувства с артишоками: острые листки — страдания сердечные, нежная зелень — надежда на то, что чувства эти не останутся безответными, а горьковато-сладкий вкус — постоянная смена радости грустью.

Песня вызвала у Лоренцо лишь усмешку. Что за неуклюжее сравнение: любовь и артишоки? Почему не яблоки или не сливы?

Ожидая увидеть на лицах улыбки, Лоренцо огляделся. К его великому удивлению, все будто зачарованные неотрывно смотрели на певца. А княгиня? От ее вида Лоренцо ощутил укол в сердце — со страдальческим лицом, словно сама переносила тяготы, выпавшие на долю несчастного влюбленного, она вслушивалась в пение. Как это объяснить? Лоренцо сидел почти вплотную к ней, княгине стоило лишь протянуть руку, чтобы коснуться его, но не его близость занимала эту женщину, а подвывания начисто лишенного вкуса субъекта. Оказывается, какой-то комедиант, шут несчастный способен разбередить ей душу, а он, Лоренцо Бернини, первый художник Рима, торчит здесь, дожидаясь, пока она соблаговолит взглянуть в его сторону!

Отзвучал последний аккорд, певец поклонился публике, та наградила его аплодисментами. Медленно, как будто с трудом избавляясь от навеянных сонетом грез, княгиня поднялась с места.

— Благодарю вас, маэстро. Вы прекрасно пели.

Вот этого Лоренцо уже вынести не мог.

— С радостью отмечаю, княгиня, вашу любовь к искусству, — произнес он. — Однако еще больше меня удивляет, что вы за целый месяц так и не побывали в моей мастерской. Вы получили посланные мною приглашения? Насколько мне помнится, их было, наверное, пять.

— Разумеется, я их получила, кавальере. Но в последнее время я довольно часто недомогаю, так что приходится больше времени уделять отдыху.

— Уж не по причине ли слишком рьяного увлечения музыкой? Нет, княгиня, эта отговорка меня не устраивает. Королева Кристина — куда более занятая женщина, нежели вы, тем не менее никак не могла отказать мне в визите.

Публика была явно поражена монологом Бернини. «Кристина? Королева Швеции? Собственной персоной…» — стали перешептываться вокруг.

Со злорадным удовлетворением Лоренцо отметил, что на певца уже никто внимания не обращал.

— Да, Кристина, ее величество королева Швеции, вместе со своей свитой, — подтвердил Бернини. — Я как раз занимался проектом площади перед собором Святого Петра. Дело в том, что мне приходится ежевечерне отчитываться перед папой Александром. Его святейшество предпочитает за ужином узнавать о том, как продвигаются работы. Так что я не был удивлен, когда в один из вечеров кто-то постучал в двери моего скромного палаццо. Супруга посоветовала мне переодеться, однако я, не придав этому значения, продолжал работать. И тут открывается дверь, и ко мне в мастерскую входит Кристина. Я только и смог вымолвить: «Прощу прощения, ваше величество, за мой вид — я за работой». Но думаю, что для королевы предел мечтаний увидеть художника в его рабочем халате — ведь именно в нем он творит свои шедевры.

Сгрудившись вокруг Лоренцо, гости принялись забрасывать его вопросами:

— Королева на самом деле такая необычная, как утверждают? А верно, что голос у нее, как у молодого человека?! То есть она вовсе не женщина, а мужчина, переодетый в женскую одежду?

— Сплошь вранье и недобрые домыслы, — заявил Бернини. — Не спорю, голос у Кристины низковат, иногда она совершенно на мужской манер вытягивает ноги, сидя в кресле, что на первый взгляд действительно странно. Но если познакомиться с ее величеством ближе, как это удалось мне…

Речи явно увлекшегося Бернини были прерваны собачьим повизгиванием. Дьявол, этим тварям понадобилось прервать его на самом интересном месте, когда все внимание приковано к нему!.. Лоренцо раздраженно обернулся и тут в ужасе вздрогнул.

— Княгиня! Боже мой! Что с вами?

Опершись о столик, Кларисса отирала взмокший лоб. Было видно, что она еле держится на ногах.

— Выпейте воды! Мне позвать кого-нибудь?

Среди сидящих гостей кто-то в испуге вскрикнул, и в этот момент женщина бессильно опустилась на пол. Бросившись к ней, Лоренцо склонился над княгиней. На мертвенно-бледном лице отчетливо виднелись красноватые пятна сыпи.

— Господи… — пробормотал он, поняв, в чем дело.

И тут же в панике вскочил и, торопливо достав носовой платок, прижал его ко рту.

12

Костры святой инквизиции, на которых сжигали еретиков и колдунов, часто пылали в то невыносимо жаркое лето. Лекари рассуждали о неких гуморах и зловредных миазмах, витавших в воздухе и способствовавших распространению пришедшей с юга чумы. Эпидемия добралась до Рима. А на заболоченных берегах Тибра, у выгребных ям и уборных палаццо тем временем плодились истинные переносчики смертельной болезни — крысы, заражавшиеся чумой от блох. Сбиваясь в стаи, эти отвратительные, не переносящие дневного света твари с наступлением темноты заполоняли городские улицы и переулки, повсюду сея черную смерть.

Эпидемия не могла не повлиять на ход реконструкционных работ на пьяцца Навона. Все усилия Франческо Борромини были теперь направлены на завершение Санта-Агнезе, фамильной церкви Памфили, непосредственно примыкавшей к палаццо Памфили. Прежний проект, автором которого был почивший с миром Райнальди, никогда не нравился папе, и Франческо еще при жизни Иннокентия было велено снести старый фасад и заложить фундамент нового. Его проект предусматривал вогнутый пролет фасада, что давало возможность отодвинуть на несколько шагов наружную лестницу и обеспечивало гармонию с фонтаном четырех стран света. Но пьяцца Навона, центр будущего Форума Памфили, до сих пор была свалкой, где возвышались кучи строительного мусора, оставшиеся после сноса прежнего фасада, и громоздились сложенные блоки известкового туфа, предназначавшиеся для сооружения нового. Блоки эти вытесывались на пьяцца Мадама, затем доставлялись сюда.

— Каменщики отказываются работать, — сообщил Бернардо Кастелли, племянник и первый помощник Борромини. — Два мастера из их группы уже не выходят на работу.

— Не выходят, так не выходят. Пусть отправляются на все четыре стороны, — коротко бросил Франческо.

— А кому тогда работать? — вмешался в разговор Камильо Памфили, как раз прибывший на стройку на кресле-носилках.

— Речь идет не о нерадивости, люди просто боятся.

— Не имеет значения, — отрезал князь. — Папа Александр поручил мне лично передать вам, чтобы здесь работали все семь дней в неделю, включая праздники.

— А какова причина такой внезапной спешки? — желал знать Франческо. — Две недели назад я сам обращался к вам с просьбой прислать сюда еще людей, но тогда ваша супруга сказала, что…

— Его святейшество решил таким образом дать народу понять, что его опасения напрасны. Народ в нелегкие времена нуждается в ободряющем жесте. В этой связи Александр принял решение о том, что августовские празднества вопреки всему состоятся и в этом году.

— Несмотря на мор?

— Несмотря даже на него, причем с еще большим размахом. Кавальере Бернини преобразит площадь в море, мне кажется, он задумал устроить здесь и гонки. Так что необходимо незамедлительно очистить площадь от всего этого хлама.

— Так, значит, Бернини надумал создать здесь море, — не скрывая раздражения, отметил Франческо. — А как мне, позвольте полюбопытствовать, очистить площадь от этого хлама, как вы изволили выразиться, без рабочих?

— А вы обратитесь за помощью к сбирре — те мигом втолкуют им, как и сколько нужно работать! Помнится, вы в свое время не очень-то миндальничали с саботажниками на ваших стройках. Или я что-то путаю?

Франческо вынужден был сдержать себя, чтобы не нагрубить. Он с величайшим удовольствием харкнул бы этому выскочке прямо в физиономию… Но лишь произнес:

— Смею напомнить, дон Камильо: тот, кто страшится чумы, вряд ли убоится палки.

— Ах вот вы как считаете! — Князь с вызовом посмотрел на Борромини. — Значит, вас пугает чума? Это из-за нее вы вдруг решили вступиться за ваших рабочих?

— Меня? Меня пугает чума? — Франческо даже задохнулся от возмущения. — Да как вы смеете вообще…

Он не закончил фразу. Надсадный хрип тут же перешел в приступ тяжелейшего кашля, Франческо казалось, что грудь его вот-вот лопнет, разорвется на части.

— Да вы в своем уме? Вы же заразите меня! — в ужасе отшатнулся Камильо, пытаясь прикрыть лицо платком, и тут же бросился прочь, к своему креслу. Добежав до него, он повернулся. — Позаботьтесь о том, чтобы ваши люди снова вышли на работу! Если не сумеете, считайте, что вы больше не мой архитектор!

Франческо, вконец лишившийся сил после приступа, еще до полудня покинул стройку. Бернардо каким-то образом удалось убедить его обратиться к лекарю, но Франческо сам лучше всякого эскулапа знал, что в подобных случаях предпринять. Он решил отправиться домой и немного успокоиться, занявшись чертежами, — работа была для него лучше всяких лекарств.

Стоило ему лишь подумать о своих проектах, как напряжение стало спадать. Пьяцца Памфили, как центр Форума Памфили, ожила в воображении Франческо с поразительной четкостью — он видел ее перед собой, как когда-то Сатурн в объективе подзорной трубы княгини. Это было самое настоящее вдохновение, оно и породило замысел, который заставит позеленеть от зависти самого Бернини. А воплотит его он, Франческо Борромини, остальным такое не по плечу — замысел был с секретом, основывавшимся на точнейшем математическом расчете, однако сама идея возникла лишь как результат его воображения художника. Франческо возблагодарил Бога за то, что он наделил его и тем, и другим.

У Кампо-деи-Фьори он остановился. Перейти через площадь? Несмотря на чуму, там продолжали торговать цветами, однако народу на необъятном пространстве было мало, и на всегда шумной площади стояла непривычная тишина. Франческо решил не испытывать судьбу и свернул в какой-то переулок — слишком велика была вероятность столкнуться с княгиней. Не поднимая головы, Франческо продолжил путь домой. Выходило, что княгиня и Бернини — пара, которую не порушить ничем. Франческо никак не отреагировал на ее повторное приглашение и в будущем поступит так же. Эта женщина — величайшее разочарование его жизни.

Придя в свой небольшой домик на Виколо-дель-Аньелло, он обнаружил там дожидавшегося его Вирджилио Спаду.

— Монсеньор? Что привело вас ко мне? Неужели дон Камильо успел наябедничать?

— Если бы это! — воскликнул Спада, поднимаясь со стула. На стене позади него странно блеснул меч Франческо, врученный ему вместе с титулом рыцаря иезуитов. — Нет, друг мой, у меня для вас вести куда хуже.

13

Римляне не желали ни замечать очевидного, ни слышать о том, что их так страшило. Слишком много страданий доставлял им голод, и в нынешнем году свалившийся на них, чтобы еще забивать головы другой, невидимой и неосязаемой бедой. Они выпекали хлеб из молотых желудей, варили суп из крапивы и трав, забивали на улицах павших лошадей, но тот, кто сознательно или же нет упоминал о чуме, вызывал бурю возмущения; в лучшем случае на слова его отвечали издевками. Даже колеса телег, на которых перевозили погибших от мора, стали обтягивать кожей, чтобы не пугали своим грохотом людей.

— Стоять! Именем сената!

Двое сбирре с алебардами преградили Франческо путь, когда он собрался войти в палаццо на Кампо-деи-Фьори.

— Мне необходимо видеть леди Маккинни.

— Нельзя! Никому не позволено входить в этот дом.

— Я кавальере Борромини, главный архитектор Латерана.

— Да будь вы хоть сам папа Александр! Вы что, не видите, что происходит?

Солдат кивнул на укутанную с головы до ног фигуру, малевавшую известью крест у входа в здание, где высилась куча зловонных отбросов.

— Да спасет нас Господь!

Франческо извлек кошель и сунул каждому солдату в ладонь по серебряной монете.

— Ах, так у вас, оказывается, пропуск! — совершенно другим тоном ответил все тот же солдат. Видимо, из них двоих именно он выполнял функции переговорщика. — Что ж вы сразу не сказали?

Франческо миновал аркады двора, спугнув стаю крыс, и вошел в здание. Входная дверь была не заперта. Белый с золотом зал встретил его гробовым молчанием.

— Эй, есть здесь кто-нибудь?

Никто не отозвался, лишь его шаги отдавались гулким эхом под цилиндрическим сводом расписанного гербами потолка.

К парадной гостиной примыкала библиотека, стены которой занимали книжные полки, затем шел рабочий кабинет с камином, декорированным фигурами ангелов и потолком маркетри. Но и здесь было пусто.

Внезапно Франческо замер на месте. Что это? Откуда-то доносилось тихое повизгивание и царапанье. Он открыл дверь слева от него, и в следующую секунду рядом оказались две борзые. Собаки принялись настороженно обнюхивать его.

— Княгиня!

Вид Клариссы потряс его. Она лежала на диване. Лицо ее, покрытое красными пятнами, было белым как мел, взмокшие от пота, спутанные волосы прилипли к вискам. Княгиня узнала его и едва заметно улыбнулась.

— Вы… все же решили… прийти, — прошептала она. — После стольких лет. Я… так надеялась… видеть вас.

— Почему вы одна? Где ваша прислуга?

— Стойте! — Из последних сил она предостерегающе подняла руку. — Оставайтесь там, где стоите… У меня… чума… Вы заразитесь…

— Это было бы справедливым наказанием!

Не слушая княгиню, Франческо бросился к ней, упал у дивана на колени и схватил ее за руку.

— Простите меня за то, что я не пришел к вам раньше, прошу вас, простите!

Чтобы княгиня не заметила навернувшихся ему на глаза слез, Франческо низко склонил голову.

С этого дня Франческо взялся выхаживать княгиню, невзирая на явную угрозу для себя. Первым делом он нанял новых посыльных вместо прежних, удравших, когда у ворот палаццо был выставлен пост сбирре. Новой прислуге он наобещал золотые горы. Люди были не прочь извлечь выгоду из чужого горя, и отныне у постели княгини круглые сутки нес дежурство один из слуг. Затем он разыскал самых известных в городе врачей, пригрозив собственноручно выпороть их, если они не согласятся избавить княгиню от недуга. Впрочем, толку от них было мало. В длиннющих, до самых пят одеяниях из пропитанной воском ткани, в масках с клювами, выложенными смоченными в уксусе салфетками они, будто огромные птицы, гордо вышагивали по гостиной, держась на почтительном расстоянии от больной, длинным прутом лишь указывая, что требовалось взять и что делать. Одни лекари рекомендовали пить как можно больше воды, другие — строжайше соблюдать предписанную диету, дескать, это должно отделить дурную кровь от доброй. После их ухода ничто не менялось, кроме содержимого кошелька Франческо.

А Кларисса? Она была слишком слаба, чтобы говорить, — Франческо мог лишь догадываться о том, каково ей. Очень часто ему казалось, что ее изводят страшные боли — в конечностях, в кишечнике. Хотя княгиня почти ничего не ела, каждые два часа у нее начинался приступ рвоты. Но как бесстрашно она вела себя! Когда их взгляды встречались, Франческо улыбался Клариссе, стараясь ободрить ее. Он готов был поступиться всем на свете, лишь бы ее муки прекратились.

Начавшийся на второй день жар, как ни странно, пошел ей на пользу. Тихо постанывая, княгиня металась на постели, пребывая в полубреду, лишь ненадолго засыпая, иногда она что-то бессвязно бормотала, иногда внезапно вскакивала и усаживалась в постели, вперив во Франческо невидящий взор, явно не узнавая его.

Франческо одолевали сомнения. Сомнения во всем, что прежде казалось ему неоспоримым и само собой разумеющимся. Как может Господь спокойно взирать на женщину, переносящую ужасные муки? В чем она перед Ним провинилась? Беспомощность, с которой он был вынужден терпеть страдания больной княгини, доводила Франческо до исступления, сменявшегося безмолвным отчаянием, — недоговоренные молитвы так и увядали у него на устах, будто высаженные в зловредный грунт цветы.

Поскольку врачи оказались бессильны, Франческо закупил всю имевшуюся в книжных лавках вокруг пьяцца Навона медицинскую литературу. Дрожащими руками он перелистывал тяжеленные фолианты. Оставалась ли хоть какая-то надежда? Может, в книгах отыщется то, чего не ведают лекари?

До глубокой ночи штудировал он труды медиков, прерываясь лишь для того, чтобы отереть пот со лба Клариссы или сделать ей компресс. Джироламо Фракасторо отличал чуму от других видов горячки, как, например, сыпной тиф и отравления, а переносчиками болезни считал так называемые saminaria morbis, указывая на опасность якобы наследственного характера чумы. Джеронимо Меркуриале предостерегал от миазматических испарений, исходивших от платья заразных больных, советуя благородным дамам, носившим на шее меховые повязки для защиты от насекомых, все-таки время от времени вытряхивать их. Пастор-иезуит Атанасиус Кирхер также утверждал, что чумные миазмы представляют собой скопления мельчайших червей, витающие в воздухе, вредоносные для желез и попадающие в человеческий организм через легкие при дыхании.

Истерзанный обилием противоречивых сведений, Франческо продолжал глотать книгу за книгой. К чему весь этот ученый бред о возможных причинах недуга? Какие меры необходимо принять для исцеления княгини?

А вот их как раз отчаянно недоставало в объемистых трудах ученых эскулапов! Да, конечно, изоляция больных и соблюдение чистоты — пожалуй, единственные рекомендации, которые он сумел выудить, переворошив гору книг. Но окажут ли они эффект?

Пока что не оказывали — с каждым днем состояние княгини ухудшалось. Тот самый жар, сначала принесший некоторое облегчение, продолжал усиливаться — предвестник близкого конца. И чем меньше надежд оставалось на выздоровление, тем сильнее Франческо предавался отчаянию. Какая же вопиющая несправедливость! Он, Франческо Борромини, заслужил смерть — он, но никак не княгиня! Сколько раз она снова и снова протягивала ему руку дружбы, сколько раз он, ослепленный тщеславием, высокомерно отвергал ее! Неужели когда-нибудь он сможет загладить свою вину перед ней? Ради того, чтобы княгиня осталась в живых, он готов был отдать все — славу, почет, деньги, работу, искусство… все, лишь бы она была жива!

Франческо не сдавался, воспротивившись слепой и свирепой участи, которая, вместо того чтобы покарать его самого, столь несправедливо карала княгиню. Из прочитанных книг он знал, что оставалась еще одна-единственная надежда — на то, что после вскрытия чумных бубонов на теле княгини и истечения гноя из них жар спадет. Когда Кларисса, обессиленная, засыпала, Франческо ощупывал паховый сгиб, зажмурившись и прося у больной прощения за столь непозволительную, хоть и обусловленную жестокой необходимостью вольность, однако бубоны оставались по-прежнему крохотными, едва обнаружимыми.

Медики взывали к терпению — Франческо давным-давно потерял его. Чтобы хоть как-то отвлечься, он ушел с головой во всякого рода активность, нередко бессмысленную. Накупал противочумной воды — настой, которым бойко торговали аптекари, снадобье, представлявшее собой чаще всего обычный уксус, но с добавлением лечебных трав и ароматических эссенций, — окропляя этим зельем мебель в помещении, где находилась больная, ее постель. Иногда, следуя предписаниям врачей, раскрывал настежь все окна, чтобы проветрить помещения, велел обмахивать княгиню пальмовыми ветвями, настоял на ее ежедневном туалете, следил, чтобы она регулярно употребляла в пищу побольше свежих фруктов.

Кстати, в последних недостатка не было — ежедневно в палаццо доставлялась объемистая корзина, доверху наполненная фруктами, — дар кавальере Бернини. С пожеланиями скорейшего выздоровления.

14

Августовские празднества на пьяцца Навона проходили тем летом при почти полном отсутствии зрителей. Никто из дворян, купцов или представителей церковной знати не горел желанием взглянуть на рукотворное море Бернини, по которому носилось с десяток запряженных лошадьми колясок. Подивиться на это собралось человек пятьсот — горстка людей по римским масштабам, и то в основном городская чернь да простолюдины.

Чума все сильнее заявляла о себе. Никто в Риме уже не мог считать себя в безопасности. Черная смерть не щадила ни роскошные палаццо, ни грязные мансарды, ни церкви, она не знала разницы между богачами и бедняками, пожилыми и молодыми. Карантину подвергались целые городские кварталы, в лазареты людей свозили семьями. Во дворах чадили костры — сжигали одежду умерших. Теперь колокольный звон заглушался перезвоном кандалов на ногах преступников, которым власти поручили самую страшную и черную работу — выволакивать трупы из домов и грузить их на телеги.

Кто же мог наслать подобную кару на Вечный город? Поговаривали о безбожниках, запродавших душу дьяволу и якобы мазавших стены домов «чумной мазью». По слухам, все началось именно в Палермо, на Сицилии, откуда впоследствии чума перекинулась на континент, где безбожники травили купели со святой водой в церквах — и все по велению князя тьмы! Вскоре уже на каждом углу пересказывали истории одна другой краше о неких тайных служителях ада, осквернявших смертоносной мазью все вокруг — церковные скамьи, стены исповедален, канаты колоколов, за которые берутся звонари, стены домов, словом, все, что под руку попадалось! Был издан приказ, согласно которому каждый, кто назовет такого нечестивца по имени, получит вознаграждение в размере двухсот скуди. Как следствие подобные меры способствовали росту взаимного недоверия и подозрительности, никак, впрочем, не останавливая распространение губительного мора. Соседи перестали доверять друг другу, жены подозревали мужей, дети — родителей. Любой, кто хотя бы случайно коснулся стены, тут же перекочевывал в разряд вредителей.

К концу месяца страхи достигли такого размаха, что римляне испросили у папы разрешения совершить по городу крестный ход. Казалось, вековечные святые покровители, отвечавшие за мор, — святой Себастьян и святой Рохус, — оставались глухи к стенаниям и призывам верующих. Но не усугубит ли скопление народа эпидемию? Не облегчит ли распространение заразной болезни? Проповедники взвешивали все «за» и «против», среди них находились и те, кто открыто заявлял, что, дескать, все меры предосторожности есть кощунство и злодеяние, поскольку чума ниспослана Господом, стрелы которого непременно настигнут грешников.

Франческо Борромини оставался далек от всего этого. С какой стати изводить себя вопросами, вознамерился ли Господь и его наказать чумой за прегрешения? Наказание давным-давно настигло его — и было куда суровее чумы.

Он ни на минуту не отходил от постели Клариссы, не допуская даже мысли о том, что она, очнувшись, вдруг не обнаружит его рядом. И, сидя подле нее, в беспросветном отчаянии закрыв лицо руками, Франческо размышлял о том, каким стариком стал. Пожилым, усталым человеком без сил и, самое главное, без уверенности в завтрашнем дне. На теле княгини до сих пор не было и следа чумных бубонов, через которые организм освободился бы от зловредного гноя.

— Прошу вас… покажите мне ваши проекты…

Изумленный, Франческо поднял взор. Очнувшаяся от беспамятства, княгиня смотрела теперь на него. Впервые за много дней взгляд ее был таким ясным, что невольно напомнил Франческо изумруды. И лоб оставался сухим. Неужели жар спал? В душе Борромини шевельнулась надежда. Было ли это поворотом в ходе заболевания, признаком выздоровления — или же кратковременной эйфорией, о которой он вычитал в книгах? Тем самым мимолетным облегчением перед трагическим и неизбежным концом?

— Тсс! — предостерег он княгиню. — Вам необходимо поберечь силы!

Едва заметно она покачала головой.

— Проекты, — едва слышно повторила она, — проекты площади… Я… я хочу взять их с собой в свое последнее странствие…

Это было сказано без тени сожаления или горечи, будто речь шла о чем-то давно решенном. Франческо схватил ее за руку:

— Я никуда не отпущу вас, княгиня. Вам нельзя уходить!

— Разве вправе мы не последовать призыву Бога? Прошу вас… покажите мне эскизы… Кто знает… когда я еще буду в силах…

Как мог он отказать ей? Франческо осторожно помог княгине усесться поудобнее, подложив под спину подушку, заботливо смахнул упавшую на лоб прядь волос. Затем сходил за чертежной доской и уселся рядом так, чтобы она могла наблюдать, как он станет набрасывать эскиз.

— У вас… до сих пор сохранился этот… грифель? — спросила она, видя, как он набрасывает первые штрихи.

— Тот самый, подаренный мне вами — я с ним не расстаюсь. Стержень, правда, пришлось уже не раз заменять.

— Я рада, — прошептала она.

И на час снизошла благодать — Франческо чувствовал себя, как в те немногие счастливые часы, выпадавшие ему в жизни и всегда связанные с княгиней. У нее на глазах он набрасывал эскиз Форума Памфили, объясняя каждый элемент в отдельности и их взаимосвязь в замысле: эллипс, окантованный четырехрядной колоннадой. И вновь, как всегда бывало в такие минуты, он ощутил, какой невиданной, несокрушимой силой духа и уверенностью наделяла его эта женщина, именно благодаря ей, ее присутствию рядом мимолетные проблески идей внезапно обретали материальность, четкие очертания и абсолютную истинность, отбрасывая прочь все сомнения.

— Как все это прекрасно! — вымолвила она.

— Вы находите? Но прошу вас — потерпите, это всего лишь набросок. О том, удачен проект или нет, можно судить, лишь стоя на площади по завершении ее реконструкции. Площадь содержит секрет, открывающийся зрителю, только если тот находится на строго определенном месте.

Франческо медлил — до сих пор он не решался доверить свою тайну ни одному человеку.

— Это место здесь, — произнес он, отмечая грифелем место, — именно отсюда можно наблюдать оптический эффект, какого не имеет ни одна площадь мира.

Несмотря на слабость, княгиня внимательно слушала Борромини, стараясь не пропустить ни единого его слова, когда он объяснял секрет эффекта этого воистину чудесного шедевра зодчества, основанного на точном математическом расчете и силе воображения художника и ждавшего своего воплощения в мраморе, граните и туфе на пьяцца Навона. Никогда и ни с кем Франческо не ощущал такой полной, абсолютной близости, как в тот момент с Клариссой. В глазах обоих застыли изумление и осмысление, гордость и восхищение. Не было сомнений в том, что она понимает его объяснения до последнего слова благодаря снизошедшей на их души небывалой гармонии. В одно мгновение весь внутренний мир Франческо, внезапно чудесным образом обнажившись, отразился в зеркале ее лица. И, что самое удивительное, Франческо не ощущал ни следа стыда или раскаяния.

— И на этот замысел меня вдохновили вы, княгиня, — признался он.

— Я? — недоверчиво переспросила Кларисса. — Но мы ведь с вами никогда не обсуждали этот Форум!

— Все дело в Сатурне и его кольце. Я ведь впервые увидел его в вашей подзорной трубе. Он тогда напомнил мне чашку с двумя ручками — вот вам и эллипс.

— Да-да, я помню. — Лицо княгини осветилось улыбкой. — И это подсказало вам идею?

Франческо кивнул.

— Я очень, очень рада, — ответила она. — Вы даже представить себе не можете, как я горжусь.

Их взгляды встретились, после чего Франческо опустил взор.

— Лишь один пробел у этой затеи, — хрипловато произнес он. — Моя фамилия — не Бернини.

— К чему… вы это говорите сейчас?

— Боюсь, моему проекту суждено так и остаться мечтой. Дело в том, что он обойдется в астрономическую сумму. А кто доверит астрономическую сумму какому-то каменотесу?

Франческо отложил доску и грифель.

Кларисса покачала головой.

— Нет, — категорически не согласилась она, — площадь и ее колоннада однажды станут реальностью, я не сомневаюсь, понимаете? Я чувствую — я знаю это.

Кларисса одарила его взором незабываемых глаз.

— Поверьте мне… Ваш замысел слишком велик, чтобы оставаться просто мечтой. Вы… только должны твердо поверить… изо всех сил, не забывая о том, кто вы есть и что в ваших силах! Тогда… тогда все и сбудется.

Княгиня вновь убежденно кивнула. Франческо, проглотив комок в горле, поразился ее уверенности и устыдился себя. Откуда у нее эта неиссякаемая сила духа? И внезапно понял, что сегодняшний их разговор, вполне вероятно, последний в жизни. Мысль эта мгновенно окунула его в прежнее щемящее одиночество.

Будто отгадав его мысли, Кларисса положила ему руку на плечо.

— Вы… не должны печалиться, прошу вас… Я ведь… пока что с вами… И всегда буду с вами… — Голос отказывался повиноваться княгине, однако она, помолчав минуту или две, продолжала: — Я буду смотреть на вас… оттуда, и когда пойдет снег — ведь и в Риме иногда случаются снегопады, — вы будете знать, что… я посылаю вам привет… от звезд…

Вдруг одна из собак отчаянно взвизгнула. Франческо резко обернулся. Одна из борзых княгини, охваченная беспокойством, терлась мордочкой о бедро, будто пытаясь умерить боль или зуд. Франческо встал, чтобы успокоить собаку, но та испуганно шарахнулась под кресло.

— Что это с тобой? Что с тобой происходит?

Дыхание собаки становилось прерывистым и хрипловатым. Франческо нагнулся, собираясь погладить собаку, и тут его внимание привлек валявшийся на полу раздавленный персик. Очевидно, он выпал из стоявшей рядом корзины с фруктами. Подняв его, Франческо внимательно осмотрел его. На фрукте отпечатались собачьи клыки. Неужели…

— Откуда эти фрукты, княгиня?

— Их прислал кавальере Бернини, — слабым голосом ответила княгиня. — А… почему вы спрашиваете?

— Кавальере Бернини? — недоверчиво повторил он. — Вы уверены, что именно он, а не кто-нибудь другой?

В Борромини шевельнулось смутное подозрение. Неужели?.. Нет, ерунда, абсурд! Такого просто не могло быть! И все же… Он свистом подозвал вторую собаку, и борзая была тут как тут. Франческо кинул собаке персик. Деловито обнюхав фрукт, собака лизнула его и спокойно доела остатки персика.

Франческо не отрываясь следил за собакой. Не прошло и минуты, как собака стала повизгивать и подвывать, в точности так же, как и ее сестра. С облегчением и ужасом смотрел Франческо на агонизирующее животное — сомнений быть не могло!

— Отчего Бернини… поступил так?

Княгиня поняла, в чем дело.

С трудом произнеся эту фразу, Кларисса прикрыла веки. Франческо бросился к ее постели и, уже не стыдясь слез, стал покрывать ее руку поцелуями.

— У вас… не чума, — запинаясь, бормотал он. — Это яд… Вас пытались отравить, но — слава Создателю — не смогли! Все теперь будет хорошо, вот увидите, вы поправитесь… И очень скоро.

Он умолк и испуганно взглянул на руку княгини, безжизненно лежавшую в его ладони.

15

— Так эта шлюха получила свое? — деловито осведомилась донна Олимпия.

— Я все исполнил, как было велено, — понизив голос, ответил дон Анджело, — все в точности.

Монах принялся недоверчиво озираться, желая убедиться, действительно ли они были одни в церкви, не переставая чесаться.

— Так ты своими глазами видел результат?

— Я целых две недели проторчал в городе, и каждый день лично исполнял все, что вы приказали…

— Я хочу знать, видел ли ты своими глазами ее труп. И берегись, если надумал обвести меня вокруг пальца!

— Своими глазами? — переспросил он, покосившись на Олимпию из-под капюшона. — Княгиня умерла, должна была умереть. Я воспользовался лучшим французским ядом!

— Ага, стало быть, ее трупа ты не видел! Решил поскорее смыться! — Донна Олимпия плюнула в физиономию дона Анд-жело. — Сбежал поджав хвост! Трус, хуже бродячего пса!

— Донна! — с мольбой в голосе запротестовал дон Анджело, торопливо отирая слюну с лица. — Я ради вас рисковал жизнью! Вы не представляете, что сейчас творится в Риме! Там смерть таится за каждым углом, все только и думают о том, как выжить! Ваш сын, дон Камильо, с недавних пор вообще перестал выходить из дому и принимает только у себя в палаццо. Он и меня отправил подальше, хотя я хотел передать от вас привет и…

— Значит, ты готов признать, что не видел трупа? Ах ты, вероломное, неблагодарное отродье! — Вынув из рукава четки, Олимпия с размаху хлестнула его ими, точно плеткой. — Прочь отсюда! Убирайся! Не желаю тебя больше видеть!

В безнадежности всплеснув руками, дон Анджело засеменил прочь. Олимпия с отвращением смотрела ему вслед, пока он не вышел наружу. Чем же она так провинилась перед Господом, если он навязал ей в компаньоны этого подонка?

Повернувшись, она отворила двери бокового придела церкви. Когда Олимпия спускалась по ступенькам в крипту к могиле Черной Розы, ее окутал холодный, отдававший сыростью воздух. Праздник этой святой отмечался 3 сентября, как раз в день рождения донны Олимпии. Разве это не знак ее особого покровительства?

Под сводами подземелья царило безмолвие. Прежде подчеркнутая аскеза этого святого места благотворно действовала на донну Олимпию, но нынче даже здесь сердце ее не могло избавиться от томительного непокоя, не покидавшего властолюбицу с того дня, когда ее изгнали из Рима.

Она зажгла свечу и вставила ее в подсвечник. Обычно спокойная, донна Олимпия с изумлением заметила, как трясутся у нее руки. Если Клариссе все же вопреки всему посчастливилось выжить, то стоит ей раскрыть рот, и… Приспешники Александра могут появиться в Витербо в любой день и схватить Олимпию. А ведь она все так тщательно рассчитала. Смерть кузины превращала Бернини в ее убийцу. Любой слуга в палаццо на Кампо-деи-Фьори засвидетельствует, что корзины с отравленными фруктами прибывали от кавальере, и ни один римский суд не отмахнется от столь прямых улик. Вынесенный Бернини приговор на вечные времена избавит ее от лишнего свидетеля, а она, донна Олимпия, на вечные времена останется вне подозрений. Но план этот целиком строился на том, что ее кузина будет мертва, что эта дрянь и потаскуха наконец подохнет, подохнет, подохнет!

Олимпия со вздохом опустилась на колени. Сколько она еще сможет выдерживать подобную неизвестность? Какая все-таки мука сидеть сложа руки в этой отрезанной от остального мира глухомани и ждать, как фортуна соблаговолит распорядиться тобой! Но что ей оставалось? Если даже дон Анджело, готовый за деньги дать оскопить себя, если даже он убоялся чумы, кто тогда принесет ей весть из города?

Существовала лишь единственная возможность прояснить обстановку.

Перекрестившись, донна Олимпия прочла молитву, пытаясь снять с себя хотя бы часть вины за грехи свои. Она понимала, что такая кощунственная по сути своей просьба к небесам вряд ли давала возможность рассчитывать на достойный ответ с их стороны. Поэтому к словам молитвы Олимпия присовокупила и солидный перебор четок. Бормоча священные слова, нервно перебирая четки дрожащими пальцами, она вскоре почувствовала, как к ней возвращаются уверенность и спокойствие, бусинка за бусинкой, призыв за призывом, и мучительная неизвестность, в которой она пребывала, сменялась уверенностью, не могущей быть ничем, кроме милости небесной.

Черная Роза вняла ее просьбам — и оборонит ее в странствии!

16

— Нет, я вовсе не стыжусь своих слез, — сказал Лоренцо Бернини, держа ее руку в своей. — Представить только — мои фрукты могли стать причиной вашей гибели! Это выше моих сил, выше моего понимания. Я не пожалел бы и жизни, лишь бы отвратить от вас эту беду. Мне кажется, отныне я не смогу смотреть на персики без содрогания.

В элегантном и экзотическом одеянии — доходившей до пят клеенчатой накидке — Бернини стоял на коленях перед ее креслом. По лицу кавальере текли слезы. Кларисса вдыхала мягкий, будто шелк, осенний воздух, вливавшийся в гостиную через раскрытое настежь окно вместе с перезвоном кандалов уборщиков трупов — жертв чумы. Ее организм, подвергшийся суровому испытанию последних двух недель, еще не окреп окончательно, волосы стали белоснежными — княгиня поседела, однако врачи заверили, что она выживет. После сделанного Франческо открытия ее буквально накачивали молоком до тех пор, пока желудок не очистился окончательно, после чего потребовалось при помощи дюжины противоядий — известковой воды, лимонного сока и мела — изгнать из крови остатки яда. Смерть уже обмакнула перо в чернила, собираясь вписать ее в свою книгу, однако в самую последнюю минуту все же раздумала. Клариссу переполняло чувство благодарности к Всевышнему, ей казалось, что он решил вновь осчастливить ее чудесным даром — жизнью.

— Я своими глазами видел, как вы лежали без сознания! Почему я сразу не смог понять, что с вами произошло? Нет, княгиня, я не заслуживаю ничего из того, чем наградили меня небеса! Знаете, о чем я тогда подумал? О том, что у вас, ну, нечто вроде легкого недомогания, расстройства на нервной почве, вполне безобидного. Вы вообразить себе не можете, как я упрекаю себя за это! Ну почему, почему я не пришел к вам раньше?!

— Прошу вас, поднимитесь, кавальере! — призвала его княгиня, желая покончить с приступом самобичевания.

Никогда еще ей не приходилось видеть Лоренцо Бернини таким расстроенным. Необходимо было сменить тему.

— Лучше расскажите мне, над чем вы сейчас работаете. Каковы ваши планы?

— Да что о них говорить? — отмахнулся Лоренцо. Но все-таки встал и вытер носовым платком глаза. — Король Людовик приглашает меня в Париж, я понадобился ему для реконструкции Лувра. Представьте себе — правитель Франции приглашает меня, римского архитектора, перестроить свой королевский дворец!

Засунув платок за обшлаг рукава, Лоренцо посмотрел на Клариссу, и во взгляде его сквозили сочувствие и озадаченность.

— Скажите, а как вы вообще догадались, что дело в отравленных фруктах, а не в… — Бернини осекся, не решаясь продолжить. — Я имею в виду, — после паузы заговорил он, — что когда у вас выступили эти пятна, уже никто не сомневался в том, что у вас.

— Совершенно случайно. Кавальере Борромини заметил, что мои собачки, съев эти персики…

— Франческо Борромини? — поразился Бернини. — Так он был здесь, у вас? Воистину мужественный человек!

Выпустив ее руку, Лоренцо принялся расхаживать по гостиной взад и вперед.

— Вам более не о чем беспокоиться — я предпринял все для обеспечения вашей безопасности. Еще перед тем как прийти к вам, я все же отыскал этого проклятого торговца фруктами, прихватив с собой двух сбирре. И мы вытряхнули из этого типа признание — он рассказал, что некий монах подкупил его и отравил фрукты.

Лоренцо, остановившись, повернулся к ней.

— Отчего кто-то так жаждет вашей смерти, княгиня? Отчего? И кто? Честно говоря, у меня есть на сей счет кое-какие подозрения, однако я не решаюсь их высказать до тех пор, пока не буду твердо уверен. И в первую очередь я собрался достать вам больших и сильных собак, мне привезут их с моей родины, они будут вас охранять…

В этот момент вошел слуга.

— Прошу прощения, княгиня.

— Да-да, что у вас?

Однако прежде чем он успел ответить, в гостиную вошла укутанная в черное женская фигура.

— Значит, выжила… — злобно прошипела она.

Узнав этот голос, Кларисса оцепенела от ужаса. Бернини уставился на донну Олимпию будто на привидение.

— Так, значит, вы признаете, что… — ошарашенно спросил Лоренцо.

— Придержите язык, — оборвала его донна Олимпия, не поднимая вуали. — Ничего я не признаю. И не признаю.

— И вы еще отважились прийти сюда? Немедленно покиньте этот дом, или я своими руками…

— Нет! — вмешалась Кларисса, не дав ему договорить. — Я хочу поговорить с ней. Прошу вас, кавальере, оставьте нас одних!

— Ни за что! — запротестовал Бернини. — С этой женщиной? Разве вам не ясно, на что она способна?

— Прошу вас, — повторила Кларисса, — это мое желание, а не ее!

Зачем она это сказала? Хотя княгиня действовала, повинуясь внезапному чувству, в ее словах была такая решимость, а в обращенном на Бернини взгляде такая настойчивость, будто она по-другому поступить не могла, будто у нее уже имелись твердые намерения на сей счет.

Помедлив, Бернини нехотя повернулся, собираясь выполнить требование.

— Буду ждать за дверьми, — предупредил он и, повернувшись к фигуре с закрытым вуалью лицом, добавил: — Предупреждаю вас, не пытайтесь наделать глупостей! В этой комнате лишь один выход!

Вынув из-под обшлага смоченный в уксусе платок, Бернини прикрыл им рот, словно желая оградить себя от миазмов, и, покашливая, покинул гостиную.

Обе женщины остались с глазу на глаз.

— Будь проклят тот день, когда ты переступила порог моего дома!

Донна Олимпия откинула вуаль. Кларисса выдержала яростный взгляд темных глаз, глядя в тонкое белокожее лицо в знакомом обрамлении седых локонов. Как же восхитила ее эта женщина в момент их первой встречи! Ее зрелость, уверенность в себе, гордая королевская стать, придававшая ей мнимую величественность в общении с другими… Кларисса поймала себя на мысли, что ни одна из этих черт не утрачена и поныне.

— Значит, это на самом деле твоих рук дело, — отметила Кларисса. — А я не верила.

— Зря я заперла тебя в монастырь, — невозмутимо ответила Олимпия. — Надо было сразу разделаться с тобой.

Клариссу внезапно охватил жуткий страх. Зачем она отослала Бернини? Она в своем уме? Сейчас страх ледяными лапами карабкался по спине, от него стучали зубы. Она уже хотела позвать Бернини или слугу, но будто онемела.

— Чего же ты ждешь? — спросила Олимпия. — Почему не зовешь ищеек Александра? Хочешь меня унизить, растоптать, ты, мерзкая потаскуха? Растянуть свой триумф еще на пару минут?

Клариссе стоило невероятных усилий подняться с кресла. Неуверенно ступая, она приблизилась к кузине.

— Как ты узнала, что мне стала известна твоя тайна?

— Разве в этом дело? — вопросом на вопрос ответила Олимпия. — Бог призвал Памфили в наместники, и моей задачей было помочь ему справиться с этим. Я просто делала то, что потребовало от меня провидение.

— Ты убила мужа.

— Не верю я, чтобы ты просто так победила меня. Даже если меня усадят за решетку, Бог все равно вступится за меня, как всегда вступался. А тебя ждет кара за твои грехи. И ты поплатишься за то, что действовала вопреки воле Божьей, что попыталась встать на пути у провидения.

Они стояли друг против друга. Кларисса заставила себя взглянуть прямо в глаза Олимпии. Эта женщина, на лице которой застыла ненависть, в каждом жесте, в каждом слове которой ощущалась такая злоба, когда-то пообещала ей быть подругой… А теперь она — ее враг, смертельный враг.

— Я пророчествую тебе, — прошипела Олимпия, — жариться в аду. Как бы ты ни пыталась скрыться, отмщение Всемогущего настигнет тебя.

Кларисса невольно отступила на шаг. Но что это? Внезапно она заметила, как у Олимпии дрожит подбородок, как трясется перекошенное злобой лицо. Казалось, она и не дышит даже, а белую как мел кожу покрыли красные пятна. Олимпия оперлась рукой о спинку кресла, будто едва держась на ногах.

Клариссе с трудом верилось в такое, однако сомнений быть не могло!

— Ты… ты боишься! — прошептала она.

Куда подевалась извечная гордыня Олимпии, ее царственная надменность? Внезапно она показалась Клариссе маленькой, слабой, ранимой — будто враз скукожилась, как тронутый огнем лист бумаги. Кларисса внезапно ощутила подъем, странный и возбуждающий, словно от бокала вина, выпитого натощак. Это напоминавшее опьянение чувство было незнакомо и в то же время привычно ей. Она обладала властью! Властью над человеческим существом, властью над ближним! Стоит ей только шевельнуть пальцем, и ее кузина перестанет существовать!.. Чувство это было настолько сильным и бурлило в ней так, что у Клариссы закружилась голова.

— Да, да, ты можешь меня убить, — продолжала шептать Олимпия с выражением ужаса в глазах. — Ты — моя сестра, мы с тобой — одна кровь, одна плоть…

И вдруг Кларисса ощутила абсолютное спокойствие. У нее появился план, он стоял у нее перед глазами, четкий и осознанный, будто задуманный давным-давно; теперь она знала, как использовать доставшуюся ей власть над кузиной. Может, именно поэтому она и велела Бернини оставить их одних? Может, она начала действовать, еще и не осознав его толком?

— Каково твое состояние? — спросила она Олимпию.

— Так вот в чем дело, оказывается. — Кузина вздохнула с облегчением. — Наконец-то ты уразумела, что деньги все-таки что-то значат!

— Сколько их у тебя? — допытывалась Кларисса. — Два миллиона скудо, как утверждают?

— Да, — кивнула Олимпия, и сквозь страх на ее лице проступила гордость. — Даже больше. Собралась шантажировать меня?

— Кто распоряжается деньгами? Ты одна — или вместе с сыном?

— Какое тебе дело до этого? Зачем тебе знать?

— Затем, чтобы спасти тебе жизнь. Выйдешь ли ты из этого дома спокойно или же под конвоем сбирре, целиком зависит от тебя. — Кларисса сделала паузу, затем продолжила: — Я готова забыть все, что мне о тебе известно, я ручаюсь и за кавальере Бернини. Если я его попрошу, он тоже будет молчать.

Олимпия, казалось, побледнела еще сильнее. Изумление на ее лице сменялось робкой надеждой.

— При условии? — недоверчиво спросила она.

— Условие единственное, — твердо ответила Кларисса. — Ты предоставишь в распоряжение синьора Борромини столько, сколько необходимо для завершения пьяцца Навона по его замыслу.

17

Донна Олимпия покинула палаццо на Кампо-деи-Фьори, как и пришла сюда — с закрытым вуалью лицом. У входа ее ожидал экипаж. Мир вокруг казался Олимпии нереальным — контуры размыты, звуки приглушены. На площади вокруг падре собралась горстка верующих, дабы совершить крестный ход, — испуганные цыплята вокруг черной наседки. Нестройно зазвучала песнь. Уборщики трупов швыряли в окна домов камешки, желая убедиться, остался ли в них кто-нибудь живой.

— Выносите мертвецов! Выносите мертвецов! — выкрикивали они.

Олимпия ощутила такую слабость, что еле смогла сесть в карету. Опустившись на мягкое сиденье, она почувствовала, что вся в поту, даже одежда прилипла к телу. Что с ней? Еще беседуя с Клариссой, она ощутила эту отвратительную слабость в ногах. Из слухового окна одного из близлежащих палаццо вниз летели мебель, простыни, подушки — в воздухе будто снежинки порхали выпущенные из подушек перья. Олимпия задернула занавески на окошке. Никто в городе не должен видеть ее. Стоит папе узнать, что она вопреки его распоряжению находиться в Витербо все же решила вернуться в Рим, пощады не жди! Склонившись вперед, она стукнула по стенке кареты.

— На пьяцца Пополо!

Экипаж тронулся, каждый толчок болью отдавался в голове и во всем теле. Но более всего Олимпию донимала мысль о том, что она уедет из Рима, так и не повидав сына. Как Камильо переносит этот ад? Однако иного выхода не было, хотя появляться сейчас в палаццо Памфили было слишком рискованно.

У пьяцца Пополо, как и было договорено, Олимпию ожидал таможенник. С наступлением темноты он вывезет ее из города через ворота Порта Фламиния тем же путем, каким провез сюда минувшей ночью, — дон Анджело всучил ему взятку.

Вуалью Олимпия постоянно отирала выступавший на лбу пот, мысли в голове путались, уподобившись беспорядочно порхавшим в воздухе перьям из разорванных подушек на Кампо-деи-Фьори. Переметнулась ли Кларисса к Борромини, став его шлюхой? Эта дрянь все-таки вынудила ее подписать договор. Но Олимпия и не думала его выполнять. Борромини собирается снести с десяток домов для осуществления проекта реконструкции площади — нет, она ни гроша не даст на подобную чепуху. В голове донны Олимпии уже рождался некий план. Самое главное, что теперь от Клариссы не исходит никакой опасности.

Какая же страшная жара! Она проникала через раскаленную крышу кареты, духота стояла неимоверная, как перед грозой. Ах, если бы только можно было хоть приоткрыть окошко!.. От липкого воздуха спирало дыхание, дышать не позволял и затянутый наглухо корсет. Олимпия расстегнула несколько пуговиц на платье, однако облегчения это не принесло. Рванув корсет, она стала хватать ртом воздух, будто утопающий. Толчки кареты отдавались невыносимой болью во всем теле. Снаружи доносились глухие удары в барабан — сигнал сборщикам трупов приниматься за работу.

И вдруг Олимпия вздрогнула.

— Боже милостивый! — вырвалось у нее.

В паху она нащупала опухоль размером с куриное яйцо.

Закрыв глаза, она скрипнула зубами. Не может быть! Она ведь безвылазно просидела в Витербо!.. Откуда-то из темноты ей вдруг привиделся дон Анджело, искоса пялившийся на нее из-под капюшона, толстые губы растянулись в злорадной ухмылке. С чего бы это ему ухмыляться? И вдруг у нее зачесалось все тело — зудело под мышками, между бедрами — везде. Может, от него на нее перекинулись эти мерзкие блохи?

Глаза донны Олимпии в ужасе расширились — кроме нее, в карете никого не было! Он привиделся ей! Слава Богу! Она с облегчением перекрестилась. Физиономия дона Анджело была лишь видением из-за начинавшейся горячки, и эта опухоль в паху тоже! Как она могла опуститься до столь вульгарного суеверия? Она ведь под защитой всемогущего Бога, да и Черная Роза услышала ее призыв.

Медленно, опасливо, в страхе, что все же не обманулась, донна Олимпия ощупала тело. Нет — опухоль размером с куриное яйцо никуда не делась.

— Поворачивай! — крикнула она кучеру. — Во дворец моего сына!

Необходимо увидеть Камильо! Он ее сын! Он ей поможет — призовет на помощь лучших медиков Рима, профессоров из Сапьенцы. Она богатая женщина, она заплатит им какую угодно сумму, лишь бы уберечься от хвори. Все врачи города будут спасать ее!.. Но — стоп! Умно ли сейчас броситься к Камильо? А если дворец под охраной? Александр далеко не дурак, он вполне мог рассчитать, что надолго она в Витербо не задержится… Боже праведный, и зачем только она потащилась сюда?

Пот градом катил с донны Олимпии. Она еще раз машинально ощупала опухоль. Да, так и есть! Но может, это все же не чума? На сей раз опухоль показалась ей меньше, почти как лесной орех. Разве ей не приходилось слышать о женщинах, у которых в годы увядания появлялось нечто подобное? Разумеется, все страхи беспочвенны, точно — кто мог ее заразить? В Витербо ни о какой чуме и слыхом не слыхали.

Ну и жарища… Олимпия стала обмахиваться вуалью. Нет-нет, пока лекарь не скажет ей, что она здорова, покоя не обрести.

Она извлекла из рукава четки и стала перебирать их. Как успокаивали эти блестящие, отполированные бусины из слоновой кости, как много раз возвращали ей душевное спокойствие и уверенность в себе! Стоило лишь поддаться их нехитрому ритму, простой последовательности, чтобы вновь стать человеком, а не комком нервов: за каждым «Отче наш» следовало десять «Аве Мария», вместе образуя одну большую молитву, и их должно быть всего пятнадцать — пять радостных, пять печальных и пять во славу таинств избавления. Только в такой последовательности, повторяя их снова и снова.

— Тпру! Стой!

Неужели они прибыли на место? Олимпия опустила четки. Осторожно сдвинув занавеску, она выглянула из окошка кареты: постовых у дверей палаццо нет, так что можно рискнуть. С благодарностью поцеловав серебряный крестик четок с изображением Спасителя, донна Олимпия выбралась из кареты.

Едва ступив на землю, она почувствовала, что колени подгибаются, и, дабы удержаться на ногах, Олимпия вынуждена была схватиться за стену палаццо.

— Ого! Что это мы делаем?

— На помощь! Все сюда! Она мажет стены!

— Стены мажет чумной мазью! Зовите сбирре!

Голоса звучали наперебой — возбужденно, злобно, угрожающе. Олимпия повернулась. Ее окружили человек десять, и с каждой секундой толпа вокруг нее росла, со всех сторон, словно крысы из нор, подбирались они, выпучив глаза, разглядывая ее, будто пришелицу из ада.

— Вы только посмотрите!

— Донна Олимпия!

— Папская подстилка!

Что с ними? Совсем, что ли, ополоумели?

И вдруг ее снова пронзила боль, волнами накатывался исходивший откуда-то изнутри жар. Донну Олимпию трясло, как в лихорадке. Разъяренная толпа надвигалась подобно неприятельскому войску. Вот один из них, какой-то старик в лохмотьях, нагнувшись, поднял с мостовой камень. Боже, что он задумал? Охваченная паническим страхом, донна Олимпия бросилась ко входу в палаццо Памфили и принялась изо всех сил барабанить кулаками в ворота. Неужели там ее никто не слышит? Где прислуга Камильо? Только крепкие стены спасут от этих людей!

— На помощь! Отоприте!

Со скрипом приоткрылась дверь, однако слуга не спешил распахивать ее, предпочитая выглядывать через щель. Заметив донну Олимпию, он тут же в страхе отпрянул.

— Давай, давай, впускай меня! Ты что, меня не узнаешь? Лицо слуги вытянулось, у него был такой ошарашенный вид, будто он только что схлопотал пощечину. Неужели этот пентюх не понимает, что происходит? Олимпия бросилась к дверям, пытаясь распахнуть их пошире, но слуга, не желая впускать ее, с силой оттолкнул и тут же захлопнул двери. Где же Камильо? В следующее мгновение она услышала, как задвинулся засов.

— Прочь эту зверюгу! Она и нам сюда чуму занесет!

— Набралась наглости в город заявиться! Чтобы здесь порчу навести!

— Где же сбирре? Когда они наконец появятся?

— На кой черт они нам? И без них справимся!

Брошенный кем-то камень просвистел над самым ухом донны Олимпии, и та невольно пригнулась. Назад в карету! Другого пути нет! На мгновение она закрыла глаза и, собрав все силы, уже готова была бежать к экипажу. Поздно! Когда Олимпия открыла глаза, экипаж быстро катил прочь.

— Повесить ее!

— Где веревка? Веревку давайте!

Внезапно крики стихли. Пошатываясь от вновь охватившей ее слабости, Олимпия отступила на шаг и взглянула на окна фасада палаццо. Там было заметно движение. На втором этаже. Кто-то отодвинул занавески, и гут же в окне возникла фигура — высокий статный мужчина в роскошном одеянии. Наконец! Донна Олимпия едва сдерживала слезы. Какое счастье вновь увидеть это лицо!

— Камильо!.. — из последних сил позвала она сына. — Камильо… это я, твоя мать…

Камильо распахнул окно. Прижимая ко рту платок, он перегнулся через парапет.

— Это и правда ты? Слава Богу, хоть узнал!

Все еще сомневаясь, он недоверчиво спросил:

— Что ты здесь делаешь? Почему ты не в Витербо?

— Какие будут распоряжения, князь Памфили? — громко осведомился один из прибывших тем временем сбирре.

— Что? О чем вы?

Камильо, судя по всему, так и не понял, что происходит.

— Отопри ворота, Камильо! Скорее! Торопись…

Голос отказывался повиноваться Олимпии. Сын с ужасом и недоумением взирал на мать. Почему он молчит, будто воды в рот набрал? Он что, не слышит ее? Она мысленно стала взывать к небесам. «Ангел Божий! Спаси меня!»

И вдруг у окна появилась еще одна фигура: княгиня Россано, жена Камильо. Стоило Олимпии завидеть свою невестку, как перед глазами все помрачилось.

Сначала ее тезка ничего не понимала, потом, сердито оттолкнув мужа, выкрикнула:

— Что здесь делается?

— Эта ведьма измазала стены вашего дома!

— Чумной мазью изгадила их!

Княгиня Россано испуганно взглянула на мужа:

— Боже мой, что говорят эти люди?

— Что прикажете, князь? — повторил вопрос сбирре.

— Вам нельзя впускать ее в дом, дон Камильо, — воскликнула княгиня Россано. — Александр сослал ее в Витербо!

— Боже милостивый, но она же моя мать!

— А что будет с нами? Она заразит весь дворец! Камильо, воздев руки к небесам, выглядел беспомощным, как дитя малое, и в то же время было видно, что его эта беспомощность бесит. Олимпия, сложив руки в молитвенном жесте, лишь бормотала «Аве Мария» — на большее сил уже не оставалось.

— Святая Мария, Пресвятая Матерь Божья, вступись за наши грешные души…

Проговаривая слова молитвы, она смотрела в лицо сына, в это округлое, полудетское лицо. Сколько раз она гладила, ласкала его, покрывая поцелуями, сколько любви подарила ему! Все, что она ни делала в жизни, — только ради пего, ее Камильо.

— Каковы будут распоряжения, князь?

Камильо словно парализовало — он беззвучно раскрывал, потом снова закрывал рот, но так ничего и не ответил.

И тут к окну подскочила его супруга и крикнула сбирре:

— Вы что же, сами не знаете, как поступать в подобных случаях? Если она измазала дом, уведите ее!

И захлопнула окно.

Олимпия не верила своим глазам. Ей показалось, что земля вот-вот разверзнется и она полетит прямиком в преисподнюю.

— Камильо… — пораженно шептала она, — что… что же ты делаешь?..

Ее сын продолжал стоять у закрытого окна, супруга исчезла в глубине комнаты. В отчаянии донна Олимпия умоляюще простерла к Камильо руки. Что же это такое? Разве мог он допустить подобное? Ее сын! Хороший, добрый сын! Лучший в мире сын!

Их взгляды снова встретились. И Камильо потупил взор.

— Именем сената!

Сбирре, схватив Олимпию, потащили ее прочь. Камильо резко повернулся и отошел от окна.

— Что вы делаете?.. Я… я ведь донна Олимпия… Олимпия… Памфили… Властительница Рима…

Она потеряла сознание. Подхватив экс-властительницу Рима под мышки и за ноги, сбирре закинули ее на телегу.

18

Когда Олимпия пришла в себя, ей показалось, что она находится в палаццо Спада. Или в палаццо Фарнезе? Она уже утратила способность различать окружающую обстановку, все ей чудилось здесь и знакомым, и в то же время неузнаваемым. Совершенно обессиленная, в помутненном рассудке она вдруг вспомнила грохот колес по мостовой, толчки, отдававшиеся болью во всем охваченном горячкой теле.

— Ангел, вошедши к Ней, сказал: радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами.

Где-то вблизи раздавался перезвон колокола, ясный, чистый, переливистый и нежный. Олимпия ощутила запах ладана. Полуобнаженные флагелланты на коленях поднимались по лестнице, хлеща себя плетьми, а вниз несколько сборщиков трупов стаскивали по той же лестнице тела покойников. Они тащили их за ноги, и головы мертвых, словно монотонно кивая в знак согласия, отмечали каждую ступеньку гулким, неприятным ударом.

И сказал Ей Ангел: не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога.

Олимпия нащупала гладкие, прохладные бусины четок. Запах ладана перебивал ни на что не похожий и страшный запах тлена, приторный дух разложения плоти. Телега миновала мост через Тибр. У дверей каждого дома дожидались погребения трупы, большей частью нагие, поскольку одежда их давно обратилась в пепел на чумных кострищах.

— …и благословен плод чрева Твоего!

Вдруг перед Олимпией возникло лицо Камильо. Так ее сын все-таки пришел к ней! Да, он не мог не прийти, не мог бросить ее — он ведь ее любит! Олимпия одарила его ласковой, блаженной улыбкой. Какой же он умница! Он понимает, что у нее деньги, а деньги — могущество, счастье и сила, они сильнее всех страхов, сильнее даже смерти.

Но что это? Позади Камильо возникли две женщины, две проститутки, размалеванные, в пестрых крикливых нарядах. Княгиня Россано и Кларисса. Хохоча, они тащили Камильо каждая к себе — им хотелось станцевать с ним.

— …кто венцом терновым был увенчан…

Где-то заиграл оркестр. Олимпия огляделась. И тут увидела, что улица полна танцующих — мужчин и женщин, ударившихся в лихой перепляс, оборванцев и богато разодетых. Ухватившись за руки, они кружились в немыслимом, бешеном хороводе, и темп все убыстрялся, от сумасшедшей пляски одежда клочьями спадала с их тел, а вместе с ней отдиралась от костей кожа, превращая их в скелеты.

— Пресвятая Дева Мария, вступись за нас, грешных…

Вот это празднество! Камильо и его потаскухи, подхваченные безумным хороводом, смеясь и кружась, буйствовали в разухабистом танце. Откуда-то взявшиеся вороные кони без всадников уносились прочь, а на горизонте из вспененного штормом моря восставал дракон, взоры голов которого были обращены к кроваво-красным небесам, где темный женский силуэт с распущенными волосами методично и размашисто орудовал исполинской косой.

— …ныне и в час наш смертный. Аминь!

Музыка резко смолкла. Сбирре подхватили донну Олимпию и сняли с телеги. Прямо перед собой она увидела распахнутую дверь — они прибыли в чумной изолятор.

— Милостивый Боже! — выдавила Олимпия, внезапно очнувшись от забытья, и судорожно перекрестилась.

Ей почудилось, что она заглянула в преисподнюю. Горы нагих, переплетенных тел заполняли огромную яму, со дна которой исходили предсмертные стоны, исторгаемые тысячей глоток. Десятки невидящих глаз уставились на нее из черных, пустых глазниц, жадно, ожидающе, будто им не терпелось принять ее в свою необозримую стаю.

— Да смилостивится Всевышний над душой моей грешной…

И тут сбирре отпустили ее. Толчок в спину, неуклюжий, спотыкающийся шаг, и врата жизни навечно затворились за донной Олимпией, властительницей Рима.

19

Более десяти тысяч жителей Рима унесла эпидемия. Потом, уже в период рождественского поста 1656 года, папе было новое видение: укутанный в белоснежное одеяние, поднялся ангел из-за крепости Сант-Анджело, пряча свой смертоносный огненный меч в ножны. Гнев его был ублажен. Не успело миновать и недели, как ворота Рима вновь были открыты для всех. Эпидемия отбушевала.

И пока его святейшество папа Александр VII поручал Лоренцо Бернини увековечить лик свой в мраморе, обратив его в памятник на вечные времена поре бед и страданий, работы по реконструкции пьяцца Навона потихоньку замирали. Слишком многих каменотесов и каменщиков унесла чума, а те, кто пережил мор, все чаще отказывались исполнять распоряжения своего чрезмерно требовательного, а порой просто деспотичного главного архитектора. Но разве можно было поставить им это в вину — мало того, что проекты Франческо Борромини с их бесконечными закруглениями и выступами требовали от них такого мастерства, что даже лучшие специалисты лишь беспомощно разводили руками, ко всем бедам добавилась еще одна: февраль 1657 года ознаменовался задержкой выплат по уже выполненным договорам.

Что происходило? Еще в период эпидемии надзиравший за строительством дон Камильо Памфили укорял главного архитектора в том, что тот, мол, намеренно затягивает работы над пьяцца Навона, а сам тем временем бегает по окрестным книжным лавкам. Князь не понимал, что пресловутая беготня имела одну-единственную причину — беду, в которую попала Кларисса Маккинни; знай Камильо об этом, он был бы к Франческо снисходительнее. Да и интересовало сына донны Олимпии сейчас другое — чтобы его палаццо не оказался под угрозой. Именно поэтому он из шкуры лез вон, отыскивая любой предлог, который позволил бы снизить расходы на сооружение Форума Памфили. А перебравшись по настоянию жены в новый родовой дворец у Корсо, он и вовсе утратил интерес к пьяцца Навона.

Так что, хотя для завершения Санта-Агнезе оставалось лишь установить всего-то уличный фонарь, работы здесь вот уже несколько месяцев не велись. Когда два мастера каменщиков попытались обратиться за помощью в суд, Франческо напомнил своему непосредственному руководителю об обещании, данном его покойной матерью княгине, в качестве доказательства предъявив и договор за собственноручной подписью донны Олимпии.

Однако Камильо на глазах у Борромини разорвал документ в клочки и, вместо того чтобы начать выплачивать полагающиеся деньги, просто-напросто уволил Борромини, запретив ему даже показываться на строительной площадке пьяцца Навона. Официальная версия: серьезные недостатки при строительстве Санта-Агнезе, а также упрямство Франческо Борромини, не позволявшее в обозримом будущем завершить упомянутые работы.

— Езжайте в Париж, — посоветовала своему другу Кларисса, которая, оправившись от последствий отравления, навестила Франческо в его доме на Виколо-дель-Аньелло. — Лувр — вот достойный объект для приложения ваших талантов.

В ответ Франческо лишь покачал головой:

— Я не собираюсь соревноваться в Париже с тем, кто на протяжении десятилетий делает все, чтобы помешать моей работе. Он и там не оставит меня в покое.

— И все же вы должны попытаться, синьор Борромини! Подумайте, какие возможности откроются перед вами! Король Франции лично призвал вас участвовать в конкурсе — на равных правах с Бернини.

— Возможно, княгиня, возможно. Но мои проекты — это мои дети, а мне не по нраву отправлять детей вымаливать похвалу мирскую, точно подаяние, да еще без всякой уверенности, что пресловутое подаяние тебе все-таки пожертвуют.

— Ах, если бы был жив монсеньор Спада! — вздохнула Кларисса.

При упоминании этого имени оба умолкли. Спада умер — хотя мор и пощадил умного Вирджилио, минувшей зимой он слег в острой кишечной горячке, от которой его не спасли ни прием касторового масла, ни клистиры. Несмотря на то что ему пришлось вынести жуткие боли, Спада покинул сей мир спокойно, в полном сознании и в ладу с Господом.

— Между тем нам обоим пора уходить, — сказал он Франческо, сидевшему у его смертного одра после совершения последнего помазания. — Меня ждет мир иной, а вы давайте отправляйтесь по своим делам в этот. Перед кем из нас цель благороднее, сказать не могу, поскольку не знаю. — И, в последний раз взглянув на Борромини, с улыбкой добавил: — Помните, что говорил Сенека? «Нас страшит не сама смерть, а мысли о ней». Я не раз порицал вас за эту крамольную идею, но нынче она мне самому служит утешением…

Мог бы Спада помешать тому, что происходило сейчас? То, что Камильо Памфили решил выставить со стройки Франческо Борромини, было просто-напросто позорным актом, и у Камильо нашлись последователи. Первым по этому поводу высказался секретарь академии. Раскритиковав в пух и прах архитектурную манеру Борромини, он заклеймил ее как опасное заблуждение, воспретив в дальнейшем ставить ее в пример будущим зодчим. Римские хранители памятников зодчества потребовали от Франческо гарантий сроком на пятнадцать лет, что купол Сант-Иво не рухнет под собственной тяжестью, равно как и обязательств покрывать расходы на возможный ремонт из собственного кошелька. Все чаще и чаще заказчики обходили стороной бывшего главного архитектора Форума Памфили, и всего несколько недель спустя после смерти Спады конгрегация святого Филиппа, бывший глава которой некогда и открыл синьора Борромини, постановила снести западную часть часовни — одну из ранних и самых значительных построек Франческо Борромини — для последующей замены новой постройкой.

И в такой обстановке ехать в Париж? Чтобы вступить в состязание с Бернини? Нет и нет! Как бы критично ни оценивал свои работы сам Борромини, никогда не удовлетворявшийся достигнутым и всегда стремившийся к совершенству, он весьма болезненно воспринимал хулу недоброжелателей, даже в краткий период своего триумфального взлета, когда похвалы заглушали критику. Но теперь, после исключения его из академии, он был уже не в силах выносить нападки, расценивая их чуть ли не как покушение на свою жизнь.

Утратив волю к сопротивлению, лишившись вдохновения и стимула к работе, Франческо отдал себя в руки темных сил Сатурна. Никогда в жизни он не ощущал подобной подавленности, такого упадка духа, густо замешанных на беспросветном отчаянии и ощущении конца — конца своего существования. Он чувствовал себя как тот, которого призвали на Олимп лишь для того, чтобы сообщить: его место занято. До глубокой ночи сидел он у камина, уставившись на огонь, не в силах сдвинуться с места, не то что посвятить себя хоть какой-то деятельности. И хотя в глубине души Франческо страстно желал участия и чуткости, дружеской руки, которая утешила бы его ласковым пожатием, даже близкое присутствие княгини никак не могло вывести мастера из охватившего его оцепенения.

— Знаете, — спросил он ее однажды, когда они в один из вечеров сидели у камина, — что испытывал Авраам, когда Бог наслал на него испытание, заставив принести в жертву сына? Так вот, мне кажется, сейчас я понимаю. Проект этой площади был самой смелой из моих идей, результатом уникального озарения, ничего подобного в моей жизни прежде не было — то был замысел создать идеальное место. И он здесь, у меня в голове, до последнего камня. И все же миру, вероятно, придется обойтись без этой площади. И нет для меня испытания тяжелее, чем сознавать это. — Глядя на тлеющие угли, Франческо кивнул. — И когда Бог призовет меня в свой рай, там я буду оплакивать сие нерожденное дитя.

Он произнес это совершенно спокойно, даже отрешенно, и все же Кларисса почувствовала бесконечную скорбь в этих словах. Она прекрасно понимала его чувства — в молодые годы она потеряла ребенка, даже не родив его, как понимала и то, что, родись этот ребенок тогда, жизнь ее сложилась бы совершенно по-иному. Как умерить боль Франческо? Чем отвлечь его от потери?

Нагнувшись к камину, она подбросила несколько тонких поленьев.

— Возможно, я знаю одно средство, — произнесла она после непродолжительной паузы.

Борромини ничего не ответил.

— Вам никогда не приходило в голову написать книгу?

— Книгу?

— Да, книгу, — подтвердила княгиня, — книгу, в которой вы изложили бы свои взгляды на зодчество, чтобы донести их до потомков. Книгу, в которую вошли бы и все ваши планы, чертежи, эскизы всех ваших невоплощенных замыслов. Пусть люди будущего узнают о них. — Повернувшись, она испытующе посмотрела на него. — Что вы думаете, синьор Борромини? Разве такое не стоит ваших усилий?

20

Весна — в Рим пришла весна!

Дни удлинялись, мир постепенно окрашивался в пастельные тона, словно небесный живописец чуть прошелся кистью по лугам, полям, лесам. Земля и деревья подернулись первой робкой зеленью, вдруг будто из ниоткуда появились нарциссы и тюльпаны, а затем распустилась, а вскоре уже буйствовала сирень, погрузив все вокруг в фиолетовую и белую пену. Воздух наполнился полузабытыми ароматами, сладкими и манящими, напоминавшими о плодородии. Веселое жужжание пчел перемежалось с радостным щебетом птиц.

Вместе с природой к новой жизни пробуждались и люди. После страшного чумного года они воспринимали весну как избавление. Настежь распахивались окна, дабы изгнать зловредные испарения зимы, повсюду на улицах торговцы разворачивали свои палатки, крестьяне потянулись на поля и виноградники, а в погожие вечера возрождалась жизнь и у Тибра — вновь в темноте зазвучали шепотки и приглушенный смех, отгонявшие все мрачные думы.

А Франческо Борромини? Кларисса была несказанно счастлива — за считанные недели этот человек преобразился. Подсказанная ею идея о совместном написании книги окрылила его. Они часто были вместе — предстояло обойти все здания, возведенные или перестроенные им, побывать у Сан-Карло-алле-Куаттро-Фонтане, Сант-Иво-Сапьенца, в храме Сан-Джованни-Латерано. Рассказывая ей о каждом из них, Франческо увлекался, и княгиня замечала, как в глазах его загорается былой блеск гордости, как все чаще уже ставшая привычной скорбь во взоре сменяется восхищением, очаровавшим Клариссу в день их первой встречи в соборе Святого Петра.

— Я был первым, — сказал Франческо, указывая на фасад Сан-Карло, — кто заменил правый угол закруглениями.

— А вам не приходилось испытывать приступы мучительного одиночества? — спросила она, — ведь тогда все были настроены против вас.

— Все архитекторы, желавшие пойти новым, неизведанным путем, оставались в одиночестве. И никто из них не пытался угодить кому-либо, каждый следовал своему внутреннему убеждению. Но впоследствии одиночки оказывались победителями.

— Как вы находили заказчиков?

— Да никак, — с гордостью ответил Борромини. — Это они меня находили.

И всегда во время этих экскурсий по Риму между ними царило единодушие, от которого становилось тепло на сердце. Словно живя под неким незримым общим кровом, они делили между собой все самое ценное, что имели: мысли, мнения, чувства. Они достигли такого душевного родства, что не возникало потребности в какой-то иной, телесной близости. Оба инстинктивно избегали прикоснуться друг к другу, боясь уничтожить, раздавить нечто хрупкое и ценное.

— Вы действительно намереваетесь снести часовню Трех волхвов? — поинтересовалась Кларисса во время осмотра Колледжио Пропаганда Фиде, одной из последних крупных строек, которой продолжал руководить Франческо.

— Понимаю, почему вы спрашиваете, — ответил он. — Вы думаете, я собрался унизить Бернини, навредить ему. Но это не так. Часовня вот-вот рухнет и без посторонней помощи, под ней во многих местах произошли и происходят прорывы грунтовых вод. Кроме того, Ватикан требует строить больше церквей — с каждым годом число паломников возрастает.

— И никакого иного решения не существует?

— Вы считаете, что, будь такое решение, папа Александр одобрил бы снос? — вопросом на вопрос ответил Франческо. — Нет, княгиня, в архитектуре все в точности так же, как и в жизни: что-то рождается, а что-то умирает.

— Но часовня — самое прекрасное из ранних творений Бернини. В ней — восторженность, порыв молодого зодчего. Неужели одного этого мало, чтобы уберечь постройку? Из уважения к нему как к художнику и творцу? Вспомните ту, созданную вами часовню?

Франческо покачал головой:

— Хотя ни один архитектор без боли не расстается со своим детищем, чувства архитектора не должно принимать во внимание. Это противоречит самой природе зодчества. Зодчество требует лишь одного — уважения к произведению. Имеет ли оно право на существование или нет — вот что самое главное.

— Иными словами, творение художника важнее его самого как человека?

— В архитектуре — безусловно! Такова ее древняя суть. Ведь архитектура — не просто искусство наряду с многими, она есть сумма искусств. Ни один храм, ни один дворец не являются произведением одного-единственного человека. Чтобы возвести здание, необходим коллективный труд многих и многих людей — каменотесов, каменщиков, плотников, кровельщиков, художников — все они способствуют его появлению на свет. В результате коллективного труда возникает не только здание, но и само зодчество переходит как бы на новую ступень, совершенствуясь и обогащаясь в каждом новом творении каждого отдельного архитектора.

Клариссе потребовалось какое-то время для обдумывания сказанного Франческо.

— То есть, — проговорила она после паузы, — как само творчество, которое постоянно совершенствуется и обновляется нами, людьми?

— Я пока что не рассматривал вещи под таким углом, — признался Франческо, порозовев от смущения. — Но вы правы, это вполне можно сформулировать и таким образом — обновление и возрождение творчества. Потому что в любом памятнике архитектуры, заслуживающем такого названия, природа сама распоряжается своими извечными, ею же созданными законами, знаниями, накопленными человечеством за минувшие тысячелетия, достижениями античных мастеров с их безукоризненным вкусом и чувством пропорции, равно как и достижениями современности, зодчеством разных стран и времен, начиная от творцов семи чудес света и кончая Микеланджело. Именно они были и остаются вечными учителями и спутниками каждого истинного зодчего. Нет, княгиня, — повторил Франческо, — здесь речь идет не о Бернини и не обо мне, не о наших с ним чувствах и ощущениях — речь идет исключительно об архитектуре. Но прошу простить меня, — вдруг спохватился он со смущенной улыбкой, — я вещаю и вещаю, будто какой-нибудь профессор Сапь-енцы с кафедры, а мы-то ведь пришли взглянуть на площадь.

Он уже хотел взяться за разложенные на столе чертежи, когда княгиня дотронулась до его руки.

— Вы хоть понимаете, какой вы счастливый человек, синьор Борромини?

Когда они покидали Пропаганда Фиде, заходящее солнце окрашивало небо в нежное золото. На площади под надзором бабушек и матерей резвились детишки — нынешний весенний вечер выдался особенно погожим, и люди спешили насладиться им.

— Вынужден здесь проститься с вами, княгиня, — сказал Франческо. — Мне еще необходимо дать указания каменщикам насчет завтрашнего дня.

Садясь в экипаж, Кларисса украдкой бросила взор на палаццо Бернини, располагавшийся на другой стороне площади. Над входом в него из стены торчало нечто, продолговатой формы выступ, до сих пор Кларисса ничего подобного не замечала. Довольно большой, в рост человека, выступ, будто ствол пушки, нацелен был прямо на Пропаганда Фиде, на строительную площадку Борромини. Двое рабочих, покатываясь со смеху, тыкали пальцами в каменного монстра. Смутная догадка охватила княгиню и заставила ее отвести глаза, но когда экипаж проезжал мимо знакомого палаццо, она все же против воли снова взглянула на здание.

И тут же ее охватило чувство гадливости — то, что издали Кларисса приняла за ствол орудия, представляло собой исполинский фаллос из мрамора.

21

На Вечным городом лежала ночь, погрузив его в безмолвие. За письменным столом в свете лампы одиноко сидела Кларисса, вновь проглядывая свои записи. Вот уже несколько месяцев она проводила вечерние часы, записывая впечатления о том, что за день ей показал Франческо, перерисовывая его планы и эскизы — их предстояло снабдить комментариями в будущей книге.

Княгиню в особенности интересовали проекты тех зданий, которые так и не были возведены. Пусть в таком случае они обретут бессмертие хотя бы на страницах книги: церковь Сант-Агостино, склеп Маркези-ди-Кастель-Родригес, монастырь капуцинов в Риме, фонтан на пьяцца Навона и в первую очередь, конечно, Форум Памфили, самое значительное и самое смелое произведение Франческо. Какая трагедия, что этой площади не суждено предстать в новом и чудесном обличье! Тут же пришел на ум чудовищный отросток над входом в палаццо Бернини. Может, если бы не вековечная вражда Бернини с Борромини, площадь все же имела бы шансы преобразиться?

Когда колокола церкви Сант-Андреа-делла-Балле пробили полночь, Кларисса уложила записи в папку, а ее заперла в шкафу. Затем, подойдя к окну, бросила взгляд на объятый сном город. Ночь выдалась звездная. Может, удастся разглядеть и белую поволоку Млечного Пути? Хотя Кларисса устала, она все же распахнула окно и стала настраивать телескоп.

Сорок пять градусов — вот самый удобный угол. Припав к окуляру, она стала вглядываться в усеянное звездами небо. До сих пор картина эта внушала Клариссе благоговейный трепет, не охватывавший ее даже в церкви. Ни одному собору, ни одной базилике не сравниться по величию с небесным сводом: он — обиталище Бога, чертог Всемогущего. Звезды появлялись, чтобы вскоре исчезнуть, затеряться в бесконечном пространстве, затем, направляемые по отведенным им небесным тропам, вновь возвращались туда, где были, одни — спустя десятилетия, другие — месяцы и годы…

Может, и судьбы человеческие, как звездные пути, тоже определяются там, на небесном своде?

Минувшим днем Кларисса побывала в соборе Святого Петра, чтобы сделать наброски главного алтаря. У базилики несколько сотен рабочих очищали площадь от строительного мусора, скапливавшегося здесь еще с тех пор, как были снесены башни колоколен. Выходит, кавальере Бернини вот-вот начнет работы по реконструкции площади в соответствии с поручением папы Александра. Кларисса невольно вздохнула. Да, у Бернини будет своя площадь, а вот у Франческо — нет.

Отрегулировав окуляр, она сменила угол, и вскоре в кружке возник Млечный Путь. Он и правда очень напоминал туман! Невообразимо далекий — и все же такой близкий! Таинственное голубоватое сияние, среди которого мерцали крохотные светлые точки. Что это? Кометы? Или же нарождавшиеся звезды? Отдельные точки сливались вместе, как мелкие штрихи на чертеже.

Тут Кларисса задала себе вопрос. Произошло это совершенно спонтанно, будто возник он не в ее разуме, а был прочитан ею на небесах. А может, все же существовала возможность воплотить идею Франческо в действительность? Вопреки всем препонам?

Вопрос этот застал княгиню врасплох и поразил ее гак, что даже звезды, казалось, пустились в пляс в кружочке телескопа. Оторвавшись от окуляра, Кларисса подошла к окну. Мысль показалась ей настолько безумной, что от волнения задрожали колени и ей пришлось опереться о подоконник, чтобы не упасть. Нет, она не ошиблась — такая возможность есть. Именно Клариссе Маккинни предстоит бросить вызов судьбе, обеспечив архитектору Франческо Борромини вечное место па Олимпе. Безумство! Но что же небо потребует от нее взамен? Что произойдет, если она, ведомая порывом, последует дальше? Ясного ответа на вопрос у княгини не было, одни лишь смутные догадки. Ей предстояло сделать выбор между искусством и жизнью.

— Возможно, это и есть тот случай, когда судьба произведения становится куда важнее судьбы его творца? — невольно вырвалось у нее.

Вопрос этот неотступно донимал ее, будто наваждение. Княгиня нервно расхаживала взад и вперед по комнате. Мнение Франческо на сей счет было ей известно — именно так он и полагал. Но речь шла об общем принципе, а не о частном случае. Как он отреагирует, если придется приложить этот принцип к себе? Клариссе предстояло принять решение за него. Одолевавшие ее сомнения разъедали душу, словно кислота. Кто она такая, чтобы принимать подобные решения? Может, все это лишь гордыня, самомнение, греховное вмешательство в дела провидения?

Она посмотрела в окно. Небо выглядело, как и пять минут назад: мерцавшие на нем звезды ничуть не отличались от тех, что подсказали ей эту идею. А они ли подсказали? Выходит, она сумела постичь их законы? Те вечные, таинственные законы, направлявшие их путь начиная от сотворения мира? Княгиня закрыла лицо ладонями. Нет, никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой, как в эту ночь.

«Не знаю, вправе ли я избрать такой путь. Это все равно что вмешиваться в таинства из таинств Божьих без Его на то позволения».

Теперь и она поняла мысли Авраама, донимавшие его накануне жертвоприношения. Неужели искусство столь же жестоко, как и Бог? У Клариссы разрывалось сердце при мысли о необходимости принять решение. Можно, конечно, прикинуться глухой, трусливо откреститься от всего, отказаться внять призыву Божьему, обращенному именно к ней, а не к кому-нибудь еще, но разве это не соучастие в убийстве произведения Франческо? Если небеса подсказывали ей способ увековечить дерзновеннейший проект Франческо, его уникальную, фантастическую идею, затмевавшую все созданное им до сих пор, — разве не ее долг перед Богом этой возможностью воспользоваться? Не ее миссия? С другой стороны, предприми она такой шаг, какую же катастрофу он будет означать для Франческо! Могла ли она взять на себя ответственность за последствия его, всю без остатка? А последствия не заставят себя ждать — на сей раз Лоренцо безоговорочно восторжествует над ним, навеки сокрушит его. Перенесет ли это Франческо? Она знала его честолюбие, его завистливость к сопернику, по милости которого он подобно Каину обречен на вечные невзгоды.

«И он здесь, у меня в голове, до последнего камня. И все же миру, вероятно, придется обойтись без этой площади. И нет для меня испытания тяжелее, чем сознавать это…»

Да, искусство, оказывается, ничуть не добросердечнее Бога, вынудившего Авраама принести ему на алтарь самое дорогое. Спасая от забвения идею Франческо, она навеки потеряет в нем друга. Кларисса пыталась размышлять, молиться, но не могла — разум ее превратился в один сплошной вопрос, ставший для нее суровым испытанием. Она видела перед собой лицо Франческо, его темные глаза, а в них — меланхолию, душевную тоску. Нет более тяжкого наказания, как быть обреченным вечно смотреть в эти глаза — глаза утопающего, гибнущего.

«И когда Бог призовет меня в свой рай, там я буду оплакивать сие нерожденное дитя».

Чтобы избавиться от навязчивого видения, Кларисса вернулась к телескопу. Ярко сияла Спика, главная звезда созвездия Девы, она видела и красноватый Антарес. И вдруг Кларисса замерла, не дыша: между двух этих звезд она заметила Сатурн, как раз входивший в созвездие Девы. Матово-желтый, окруженный кольцом, взирал он на нее, такой далекий и вместе с тем такой близкий. «Чашка с двумя ручками» — именно этот образ подсказал Франческо идею площади. Слова, сказанные им, когда он впервые увидел в подзорную трубу планету, под знаком которой родился, до сих пор звучали в ушах у Клариссы.

«А чем вообще должно заниматься искусство? Бог дозволяет нам его не ради нашего самоуспокоения и возвышения себя над другими, а ради утешения души нашей. Он наделил нас, смертных, способностью творить ради преодоления нами нашего непостоянства на земле. …И поэтому любое произведение искусства намного ценнее его создателя».

Когда Франческо говорил это, Кларисса заметила на его лице великое изумление, глаза его сияли, как Спика и Антарес, которые она только что наблюдала на небосводе. Так могли сиять глаза лишь счастливого человека.

Кларисса отошла от телескопа.

Теперь она знала, как ей поступить.

22

— Не забудь положить и шубу, Рустико, в Париже такой холодище! — бросил слуге через плечо Лоренцо.

Рустико, стоя в дверях, дожидался дальнейших распоряжений.

— Я не забыл, кавальере. Кроме того, я вычистил ее щеткой и избавился от блох.

— И не забудь шелковые домашние халаты! Нам предстоит жить при дворе короля.

Он снова склонился над бумагами. Итак, через два дня в путь — Людовик XIV собственноручно написал два письма, сообщив в них о сроке прибытия и разъяснив Ватикану причины, по которым приглашал зодчего к себе. Проекты реконструкции Лувра, предложенные его августейшему вниманию отечественными мастерами, его величество не удовлетворяли, ничто не изменилось и после проведения повторных конкурсов, и монарх в великой нужде решил призвать на помощь Рим. Дабы устранить напряженность в отношениях между Францией и Ватиканом, папа скрепя сердце все же подписал разрешение на выезд Лоренцо.

Со вздохом Бернини сложил документ. Что же на самом деле заставляло его отправиться в Париж? Неужели лишь призыв монарха? Что мог предложить ему Париж из того, чего он не имел здесь, в Риме? Со дня восшествия на папский престол Александра статус кавальере снова стал непоколебим — он, и никто другой, был первым архитектором Рима. Новый папа, что ни день приглашая Лоренцо к себе, расспрашивая его обо всем на свете, советуясь с ним, ценил его куда выше, чем даже Урбан, могущий по праву считаться его крестным отцом.

Нет, тут речь шла об ином. И хотя Бернини отчаянно противился признаться себе в том, какова истинная причина, гнавшая его из Рима, в глубине души он прекрасно понимал ее. То был страх, страх перед подкрадывавшейся старостью, боязнь смерти. Каждый взгляд в зеркало, каждый взгляд в глаза молоденькой красавицы говорил Бернини о том, что годы его сочтены. Все, отчего жизнь становится прекрасной, мало-помалу исчезало — кожа утрачивала моложавую упругость, становясь дряблой, волосы седели, в глазах угасал блеск жизнерадостности. И при этом Лоренцо не покидали радостное волнение, предощущение будущего счастья и жажда любить. При помощи пудры и мазей пытался он противостоять незримому и коварному врагу — времени, оставлявшему вполне отчетливые следы на его челе и теле, глотал отвратительные эссенции и настои, столь же мало помогавшие отделаться от навязчивого и досадного чувства обреченности и конечности жизни, как и бесчисленные попытки побороть страх смерти высеканием из мрамора произведений искусства. А Париж хоть и не мог вернуть ему былую молодость, но, может, на год-другой приостановил бы процесс необратимого тления.

— Говорят, вы собрались покинуть нас, кавальере?

— Княгиня! Как я рад видеть вас!

Лоренцо и не услышал, как она вошла в его мастерскую, настолько был погружен в свои мысли. Княгиня была бледна, в глазах ее трепетал блеск, напоминавший горячечный, — вид ее мгновенно вызвал у кавальере укор совести. Бросив собирать вещи, он склонился поцеловать ей руку.

— Я ни за что не уехал бы из Рима, не попрощавшись с вами. Но вы по своему опыту знаете, сколько времени занимают приготовления к такому вояжу. О, что же это? Подарок? — спросил он, смутившись, когда княгиня, даже не присев, вручила ему свернутый в рулон лист. — Вы заставляете меня краснеть, княгиня!

Кларисса отрицательно покачала головой.

— Это не от меня, — хрипловато ответила она. — Мне… мне лишь велено передать вам это.

Не скрывая любопытства, Бернини размотал скреплявший бумагу шнурок и развернул лист. Разглядев, что на нем, он откровенно изумился:

— Чертежи!

Это был проект площади в форме овала, от центра которого в соответствии с визирными линиями расходились охватывавшие площадь четыре ряда колонн.

— Да, кавальере, — прошептала в ответ она.

Наморщив лоб, Лоренцо Бернини рассматривал план: это была законченная система пересекавшихся окружностей и осей. Почему аркады четырехрядные? И что должны обозначать эти визирные линии? Все выглядело просто, ясно и вместе с тем как-то загадочно. И вдруг у Лоренцо точно пелена с глаз спала — он едва не ахнул. Вот так задумка! Гениально! Какой же смелый и великолепный замысел!

— Кто автор проекта? — охрипшим от волнения голосом спросил он.

— Имя роли не играет.

— Замысел гениален, это проект идеального места. Но почему вы решили показать его мне? Вам нужны от меня рекомендации? Для заказчика? — Лоренцо уже взялся за перо. — С величайшим удовольствием! В любое время!

Кларисса вновь покачала головой:

— Нет, кавальере, теперь этот проект — ваш. Беритесь за него и стройте по нему площадь!

— Вы серьезно?! Не может быть!

— Вполне, — ответила княгиня. — Сделайте это вместо того, кому принадлежит замысел. У него нет ни средств, ни возможностей для его осуществления.

Лоренцо вернул ей чертежи:

— Очень жаль, но не могу.

— Я если я вас очень попрошу об этом?

— От чьего имени?

— От имени искусства.

— Исключено! Моя честь никогда не позволит мне пойти на подобное.

— Честь или же тщеславие?

— И то и другое. — Откашлявшись, Бернини добавил: — Мне кажется, я догадываюсь, кто автор проекта. Я… мне знакома эта творческая манера.

— В таком случае примите мои заверения в том, что я действую от его имени и по его поручению.

Она снова подала ему рулон и посмотрела прямо в глаза. Лицо Бернини раскраснелось от волнения. Нетрудно представить, какая борьба сейчас шла в душе этого человека! То, что ему пыталась вручить княгиня, было проектом, воплощение которого в жизнь навек обессмертило бы его творца, на все времена, пока на земле будут обитать зрячие люди. То был потрясающий полет фантазии, творческий порыв, которого Лоренцо тщетно дожидался столько лет, идея, способ воплощения, на поиски которого ушла вся его жизнь… Вдруг он заметил, что у княгини дрожат руки.

— Нет, — решительным тоном произнес Лоренцо. — Это невозможно!

— Таково ваше последнее слово?

Бернини молча кивнул.

— В таком случае принуждать я вас не могу и не стану, — заключила княгиня, кладя свиток на его письменный стол.

И тут же, повернувшись, направилась к дверям. Уже взявшись за ручку двери, она снова обернулась:

— Да, и еще одно, кавальере…

— Да?

— Прошу вас, уберите этого монстра, что красуется над входом в ваш палаццо, — это же явная безвкусица, неужели вы и сами не понимаете!

Лоренцо показалось, что княгиня хочет еще что-то сказать, но она лишь кивнула ему на прощание и отворила двери.

— Желаю вам удачного путешествия.

И исчезла из мастерской, не успел Бернини опомниться от охватившего его оцепенения. Когда он пришел в себя, до него донесся цокот копыт.

Бернини машинально подошел к окну. Неужели эта их встреча — последняя? Нет-нет, не навсегда же он едет в чертову Францию. К тому же что мешает ему до отъезда навестить княгиню? И он непременно навестит ее, даже нынче, после обеда. Почему бы и нет, в конце концов? И заодно вернет ей проект.

Пусть знает, что он выше всех сомнений.

23

Лоренцо отвернулся от окна. Чертежи по-прежнему покоились на письменном столе рядом с его дорожной сумкой — ничем не примечательный, свернутый в неплотную трубку лист бумаги. Исчерченный линиями лист — ничего больше.

Но отчего тогда ее руки так тряслась? Что так взволновало княгиню?

Минуту или две Бернини продолжал издали смотреть на чертежи будто на маленького, но коварного зверька, невесть как пробравшегося в мастерскую, который в любую минуту мог на него наброситься, искусать и исцарапать. Заложив руки за спину, он обошел несколько раз вокруг стола, искоса бросая на проект недоверчивые взгляды. То ли из боязни углядеть в нем нечто недоброе, то ли полагая, что он исчезнет отсюда, стоит лишь на секунду выпустить его из виду.

— Чушь какая-то! Что я делаю?

Внезапно он остановился и решительно шагнул к столу. С опаской, будто лист бумаги был пропитан смертельным ядом, Лоренцо взял его и переложил на стул. До отъезда остается каких-то два дня, а ему еще столько предстоит сделать. И все же, разбирая вещи на столе, Лоренцо помимо воли то и дело поглядывал на лежавшее на стуле сокровище.

Неужели на чертежах действительно то, что показалось ему на первый взгляд? Или же все это лишь проделки его буйной фантазии?

Десять минут спустя Бернини не выдержал, взял со стула лист и развернул его. Он должен снова взглянуть на него, только на сей раз внимательнее. Просто взглянуть. Один-единственный раз. Не более того.

Его трепетный взор блуждал вдоль линий, покрывавших бумагу. Нет-нет, все именно так, он не ошибся. Какое величие! Какая мощь! Не выпуская чертежей из рук, Лоренцо опустился на стул, машинально, не глядя, взял яблоко, надкусил его. Нет, это воистину гениально! Идея столь проста — и действительно ге-ни-аль-на! Мыслями Лоренцо перенесся на уже завершенную площадь, в центр громадного эллипса, в точку, где сходилось все, где скрывалась гениальная суть. Сердце бешено колотилось. Еще один шаг к нанесенной на проекте точке… Он чувствовал, нет, он знал, что должно произойти, если смотреть из этой точки на ряды колонн! Вот это зрелище!

Вдруг Бернини обреченно опустил чертежи. Неужели это гениальное творение и на самом деле принадлежит тому, над кем он издевался, как только мог, додумавшись даже угрожать ему мраморным фаллосом в отместку за снос какой-то там часовенки, в незапамятные времена выстроенной по его проекту? Тому, кого он на протяжении многих лет считал лишь каменотесом, высмеивал и унижал при любом удобном случае? И хотя Лоренцо был один, при этой мысли лицо его залилось краской стыда, чего с ним еще не случалось.

Теперь и у него затряслись руки, ничуть не меньше, чем у княгини, когда та клала этот невзрачный рулон на его письменный стол. Даже представшая в его воображении площадь позволила Бернини уяснить самую суть идеи. Ведь ничего не стоит объединить этот замысел со своим собственным проектом площади собора Святого Петра, оставалось всего лишь чуть расширить овал и предфасадную площадь — и обе они предстанут в виде как бы балдахина.

Разве это не перст Божий?

Лоренцо закрыл глаза. В памяти всплыл один случай из детства, когда они с отцом были на мессе в соборе Святого Петра. По ее завершении Пьетро Бернини, повернувшись к алтарю, провозгласил: «Однажды, сын мой, придет гений, кто сотворит в этом храме два шедевра, великих шедевра, под стать величию сего храма». Лоренцо, тогда еще десятилетний мальчишка, воскликнул: «Вот бы мне стать этим гением!»

Лоренцо вскочил, охваченный тем же порывом, что и тогда, в то судьбоносное мгновение. Первое творение — главный алтарь. И Лоренцо создал его, еще много лет назад. Но только ли этим исчерпывался его долг перед Божьим храмом? Что же подразумевал отец под вторым?

В тот же вечер Лоренцо решил отложить на неопределенное время свой отъезд из Рима. Ничего, король Франции может и повременить. Нет, он, Лоренцо, еще далеко не старик, он молод и полон энергии.

А в Париж он отправится позже, много позже…

24

Наступило 22 мая 1667 года. В этот день папа Александр, в миру Фабио Киджи, навеки сомкнул очи после двенадцати лет понтификата. Вестфальский мир, заключенный его предшественником, сильно урезал его могущество, так что Ватикан вряд ли мог оказывать мало-мальски заметное влияние на ход событий за пределами Италии. И папа восполнял дефицит в международной сфере прославлением Рима и святой католической церкви, всячески продвигая строительные работы над собором Святого Петра.

Именно поэтому он не жалел средств на реконструкцию площади перед собором, дав главному архитектору карт-бланш. Сносились целые городские кварталы, исчезали улицы, включая и Спина — застроенный центр площади, — и все ради того, чтобы обеспечить грядущему сооружению максимум пространства. Сотнями нанимались каменщики, мостовщики, каменотесы, ваятели — колонны предстояло увенчать ста сорока фигурами. Благодаря огромной армии рабочих реконструкция площади продвигалась настолько успешно, что руководивший ею Лоренцо Бернини вместе со своим средним сыном Паоло, экономом и тремя слугами в апреле 1665 года получил наконец возможность отправиться в Париж — сколько можно водить монарха Франции за нос?

Установка девяноста шести колонн, четырьмя рядами окружавших площадь, завершилась еще при жизни папы Александра, однако торжественное открытие площади состоялось уже при новом понтифике — Клименте IX, избранном конклавом в наместники Христа в июле 1667 года.

Отпраздновать вступление на престол нового понтифика Климента в Рим прибыли тысячи паломников. Еще утром того дня, когда Клименту впервые предстояло показаться народу, огромные толпы устремлялись к собору Святого Петра. Величественное здание украшали огромные полотна из шитой золотом камчатной ткани, сбирре на площадях раздавали беднякам хлеб, а многие городские фонтаны извергали вместо воды красное вино.

Лишь один человек в Риме оставался в стороне от всех этих торжеств: Франческо Борромини. Этот день он провел в одиночестве, не покинув своего спартанского обиталища, набрасывая на бумагу сокровенные мысли — тихое, вдумчивое занятие, прерываемое лишь значительно участившимися приступами кашля. За последние годы, по мере того как закатывалась его звезда первого в городе Риме зодчего, резко ухудшалось и здоровье кавальере Борромини.

Сердечный кашель — так окрестили лекари его хворь. Ничего не скажешь — звучит достаточно внушительно! А на самом деле речь шла о заурядной астме, профессиональном заболевании каменотесов, с юных лет ставшем проклятием Борромини. Иногда приступы удушья были настолько сильны, что в муках Франческо рвал на себе одежду, судорожно хватая ртом воздух. Припадки астмы отнимали столько сил, что он сваливался как бревно и на много часов забывался беспробудным, почти неотличимым от смерти сном. Но и пробуждение не приносило желанного облегчения, напротив, весь следующий день Франческо пребывал в состоянии полнейшей разбитости и подавленности, или, по выражению медиков, в «ипохондрии». В качестве лечебного средства ему были прописаны прогулки на свежем воздухе и, разумеется, покой и никаких волнений.

Разве мог он соблюдать предписания эскулапов? Его недоброжелатели если уж и снисходили до Франческо, то лишь для того, чтобы в очередной раз наброситься на него с нападками. Обтесыватель углов — таким прозвищем наградили они Борромини, но ведь и его соперник Лоренцо Бернини отнюдь не чурался всякого рода закруглений и скруглений в своих постройках, заботливо избегая углов. Однако это не мешало тем же ревнителям углов возносить его как гения всех времен, чуть ли не основателя современного зодчества. От одной победы к другой несся этот ловкач кавальере, точно базарный ворюга с мешком за плечами, кидая в него все, что плохо лежало. Все наглее и беззастенчивее присваивал он годами выстраданное и накопленное Борромини, на каждом шагу Франческо видел увековеченные в камне собственные идеи с клеймом Бернини — они мозолили глаза повсюду в Риме, со стен десятков храмов и палаццо укоряя его, как дети бросившего их на произвол судьбы родителя. Скала Региа: дешевая и убогая импровизация на тему его колоннады в палаццо Спада! Сант-Андреа-аль-Квиринале: гротескное подобие Сан-Карло! Множество построек Лоренцо Бернини представляли собой не более чем слепленные кое-как копии его, Борромини, строений!

Все чаще и чаще Франческо, оттачивая на бумаге очередной замысел, не мог отделаться от ощущения, что в этот миг Бернини заглядывает ему через плечо. Он чувствовал вперившийся ему в спину хитрый и алчный взор. Взор, впитывавший все без остатка — формы, идеи, дух. Конечно же, ничего подобного на самом деле и быть не могло — каждый рисунок, каждую, пусть даже самую приблизительную и предварительную схему, каждый первичный эскиз он тщательно упрятывал по вечерам в стоявший на чердаке шкаф, запирая свой архив на замок. Случалось, что он брал с собой чертежи в постель, не желая выпускать их из рук даже в объятиях Морфея. Ну-ну, пусть теперь этот гений поищет новую идейку! Пусть попытается стибрить ее у него! Ни крохи не получит! Пусть подыхает с голоду!

Ведь пока Лоренцо Бернини непрерывно приумножал славу и богатство, он, Франческо Борромини, регулярно оставался ни с чем — у него отбирали все, во что он вкладывал хоть чуточку своей души. У него не оставалось ровным счетом ничего — если не считать фасада Сан-Карло, который ему милостиво дозволили завершить. А по-настоящему великие замыслы, такие, как, например, проект ризницы собора Святого Петра, так и оставались мечтами, перекочевав на страницы книги, которую они с княгиней намеревались закончить в нынешнем году. Даже завершающий этап работ над Санта-Агнезе Франческо вынужден был наблюдать со стороны — их передоверили другому мастеру. Обе колокольни церкви, его ответ на удар, нанесенный ему Бернини в виде звонницы базилики, выполнял Джованни Мария Баратта, человек, некогда работавший каменотесом у Борромини.

Из нелегких раздумий Франческо вырвал голос соседки, которая до сих пор вела его домашнее хозяйство:

— Кушать подано, синьор.

Опершись на нее, Франческо потащился в кухню отведать приготовленной ею овощной похлебки.

25

Барабанная дробь, фанфары, пять тысяч человек на овальной площади перед базиликой Святого Петра до ломоты в шее вертели головами. Под колокольный перезвон и залпы орудий миновав самые главные ворота христианского мира, кавалькада понтифика остановилась в просвете между рядами колонн. Людское море на площади расступилось, как некогда Красное море перед Моисеем: не имевшая конца людская змея неторопливо ползла вперед: во главе — швейцарские гвардейцы, потом цирюльники, портные, пекари, садовники и прочая челядь папского двора, все верхом и в роскошных ливреях, великолепием уступавших лишь хранителям архитектурных памятников Вечного города, — те щеголяли в доходивших до пят шелковых накидках, прошитых серебряной нитью. И только за ними в простой, запряженной двумя белыми мулами повозке следовал новый папа. К нему примыкала толпа кардиналов в пурпурных мантиях и плоских головных уборах с кисточками, все верхом на мулах, и, наконец, епископы, прелаты, простые падре и посланники иностранных держав — эти передвигались уже пешим порядком.

Более часа эта необъятная колонна расформировывалась, и эминенции занимали места на подиуме перед базиликой. Повторно зазвучали фанфары, после чего офицер швейцарской гвардии выкрикнул имя Лоренцо Бернини, рыцаря ордена Иисуса Христа и главного архитектора собора Святого Петра. Голоса будто по мановению волшебной палочки смолкли, на площади воцарилась тишина, прерываемая разве что четкой поступью поднимавшегося по главной лестнице собора кавальере, который, обнажив голову, готовился предстать перед восседавшим на троне папой. Кларисса, наблюдавшая за ходом церемонии из первых рядов для почетных гостей, затаила дыхание.

— Господь Бог, — начал папа, возвысив голос, — сказал однажды одному из своих апостолов: «И я говорю тебе, ты Петр,[10] и на этом камне я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее». Своим творением, Лоренцо Бернини, ты исполнил волю Господа. И пусть площадь эта ныне и во веки веков вместит всех христиан, даруя им защиту, как святая мать Церковь, которую не поглотят врата ада.

С горделиво поднятой головой, будто император, стоял Лоренцо лицом к лицу с наместником Божьим на земле. Но на его лице без улыбки не запечатлелась радость — лишь предписываемое величием момента: гордость, сила, торжество.

Стоило Клариссе увидеть Бернини, как она вновь ощутила укоры совести — было ли это проявлением гнева Божьего? Сердце княгини сжалось. Как могла она поступить так? Каждой клеточкой души своей она горько раскаивалась в том, что соблазнилась прийти сюда, — к чему? Разменять созерцание триумфа Лоренцо на близость Франческо, который так в ней нуждался? Что с ним сейчас? Что дарует успокоение его истерзанному сердцу? А может, и он, не вытерпев, явился сюда, на эту площадь? Безликий человек, затерявшийся в толпе среди тысяч себе подобных, видящий сейчас, как папа на глазах у всех зодчих, скульпторов и художников Рима и всего мира воздает почести его сопернику за созданный не им, а Франческо шедевр… Кларисса невольно содрогнулась. Ну почему кара Божья молнией не обрушится на нее сейчас?

Лоренцо склонился для прощального целования руки папы. Вокруг повисла ничем не нарушаемая тишина, Кларисса даже слышала воркование голубей, но когда Бернини, покидая трон, стал спускаться по ступенькам, раздались восторженные крики, перекидываясь на площадь перед собором, будто римляне старались перекричать само небесное войско. Стены собора, земля, на которой он возвышался, все содрогнулось от этого проявления ликования; казалось, весь Рим, да что там Рим — весь христианский мир возликовал, и вопли восторга в честь первого зодчего собора Святого Петра миллионоголосым эхом прокатились по всей тверди земной.

Кларисса почувствовала, как мурашки поползли у нее по спине, — и она поддалась настрою необозримой толпы, будто силившейся ликованием своим отбросить последние сомнения княгини. Неужели это знак ей? Когда-то, много лет назад, под куполом этой же базилики Борромини раскрыл ей глаза на небеса, теперь же, поставив Клариссу в центр ликовавшей на площади оравы, Богу было угодно дать ей почувствовать, каково же придется там, на небесах, в окружении небесного воинства и пред лицом Всевластного.

Под наплывом этих чувств Кларисса закрыла глаза. Ну разве она поступила неверно, если деяние ее заставило всех этих людей искренне восторгаться?

Открыв глаза, она увидела стоящего перед ней Бернини.

— Я привез кое-что для вас из поездки, — сообщил он и, не дав княгине опомниться от изумления, подал ей шкатулку. — Вот, примите, пожалуйста, от меня.

Все еще не пришедшая в себя Кларисса взяла у него из рук ларец.

— Чего же вы ждете, княгиня? Открывайте шкатулку! Откинув крышку, Кларисса почувствовала, как сердце ее замерло.

— Но ведь это…

На подкладке из черного бархата сверкал изумруд размером с грецкий орех — тот самый, который она целую жизнь назад передала Бернини от имени короля Англии.

— Я несколько лет тщетно пытался отыскать его. Весь Рим переворошил в поисках. И в конце концов он мне попался в Париже, причем совершенно случайно в лавке у одного ювелира поблизости собора Парижской Богоматери.

— Почему… почему вы хотите подарить мне его?

— А разве вам непонятно?

Бернини опустился перед Клариссой на колени, невзирая на толпу, невзирая на присутствие папы и церковных сановников высшего ранга. Склонившись к руке княгини, он поцеловал ее.

— Вы — единственная в моей жизни женщина, которую я по-настоящему любил. Прошу вас, княгиня, примите от меня этот камень в подарок. В знак моей признательности. За все, что вы для меня сделали…

— А что я сделала для вас?

Кларисса высвободила руку.

— Нет, не могу, — ответила она, помедлив, и вернула Лоренцо шкатулку. — Поверьте, я бы с радостью приняла от вас этот изумруд. И тогда, раньше, когда вы впервые собрались подарить его мне, тоже приняла бы… Но теперь, здесь, в такой день… Нет-нет, не могу. Это… — Тут Кларисса помедлила, подбирая слова, после чего решительно кивнула: — Да, это было бы актом предательства с моей стороны.

26

Кукареканье петуха возвестило о начале нового дня, когда Франческо Борромини вышел из дома. За всю ночь он так и не сомкнул глаз, часами ворочаясь на кровати, преследуемый кошмарными видениями. К утру не выдержал — необходимо было внести ясность.

В слабом свете утра он, надвинув шляпу на лицо, будто опасаясь быть узнанным, ковылял по римским переулкам. Помнил ли о нем Бог? Между стенами старых покосившихся домишек скопилась жара минувшего дня, ночь не принесла прохлады. Почти все окна закрывали ставнями, а двери были на запоре, лишь из пекарни доносились громкие голоса. Пахло свежеиспеченным хлебом и мочой.

Примерно четверть часа спустя показалось место, куда он направлялся: подобно заснеженной вершине взметнулся к серому небу собор Святого Петра. Дул прохладный утренний ветерок, тихий, едва ощутимый. Взору Франческо предстала пустынная площадь, лишь усеивавший брусчатку мусор свидетельствовал о том, что накануне здесь побывало много людей, желавших принять участие в торжестве по поводу ее открытия.

Миновав широкий проем, Франческо еще глубже надвинул шляпу. Что страшило его? Может быть, перспектива увидеть то, за чем он и пришел сюда? Он знал, что хитроумная суть этой площади заключается в ее центре. Десять лет, с тех пор как на площади перед собором Святого Петра начались строительные работы, он старательно обходил это место, будто от него исходили некие силы, злые и опасные. Не было дня, чтобы Борромини не донимал вопрос: как же все-таки его соперник распорядится этим необозримым пространством? И теперь, после десятка лет неизвестности, ему не хотелось в последние оставшиеся минуты превращаться в раба своего нетерпения.

Франческо стоило сверхчеловеческих усилий преодолеть мучительное желание увидеть и рассмотреть все. С упрямо опущенным к земле взором Борромини пересек площадь, ориентируясь лишь по белым, вцементированным в брусчатку полосам мрамора. Шаги его громким эхом отдавались в утренней тиши, и с каждым шагом в нем росла уверенность, что он передвигается по хорошо знакомой территории. Франческо казалось, что он видит уже не раз посетивший его дивный сон.

Он остановился у центра гигантского овала, неподалеку от обелиска. Здесь на него повеяло космическим одиночеством. Поежившись, Борромини зажмурил глаза и, набрав в легкие побольше воздуха, решительно открыл их и поднял взор.

Это было сродни откровению, глаза Франческо разбегались при виде ни с чем не сравнимого великолепия. На фоне розовевшего на востоке предрассветного неба четко отпечатались ряды колонн, темные и могучие, уподобившиеся сильным рукам, стремившимся объять весь мир. Их увенчивала целая рать фигур святых, которые несли службу над закруглявшейся колоннадой, и присутствие каменных покровителей и защитников истинной веры вселяло надежду на несокрушимую мощь пристроек собора, делая его неприступным для зла.

Франческо, затаив дыхание, ненасытным взором человека, только что обретшего зрение, вглядывался в расходящиеся гигантским полукружием сооружения. Именно такой он и представлял себе эту площадь: невиданной по своей красоте, возникшей как чудо-результат слияния воедино расчетов математика и воображения художника. Все здесь было преисполнено значимости, каждый камень, каждая пилястра — все являло собой литеры исполинского алфавита.

И она была его площадью! Его мечтой, воплощенной в мраморе и камне!

Открытие оглушило Франческо, будто Господь Бог с размаху огрел его кулачищем. Что же это такое? Как это могло произойти? Словно пьяный, он снова и снова заставлял свой взор странствовать вдоль построек, в попытке охватить композицию в целом, угадывая в камне свои, в муках рожденные, выстраданные идеи, вглядываясь и вглядываясь, будто не в силах поверить тому, что представало перед его глазами. Да, никаких сомнений быть не могло — он видел, он узнавал свою идею, свой гениальный замысел: вот она, чашка с двумя ручками, образ планеты Сатурн, увиденный им когда-то давно в подзорную трубу княгини и навеявший эту идею. Лишь вон та трапециевидная площадь, притулившаяся к фасаду собора, была не его — ее сотворил кто-то еще, но обе вместе, большая и малая, образовывали нечто вроде балдахина. Но разве это было суть важно? Он ведь создавал свой замысел применительно к пьяцца Навона, а возводивший это чудо здесь, перед собором Святого Петра, вынужден был приспосабливаться к совершенно иным условиям.

Внезапно его охватило сильное волнение. Сейчас Борромини больше всего хотелось опрометью броситься отсюда, но он не был в состоянии и пошевелиться. Этот огромный характерно изогнутый овал, эта четырехрядная колоннада — разве могли они быть результатом случайного совпадения? А если нет, то результатом чего они были? Может, некий злой демон внушил им с Бернини одну и ту же идею? Чтобы в очередной раз поиздеваться над ними?

Франческо почувствовал себя объектом дикого, бесстыдного розыгрыша, он казался себе глупой мартышкой, сражающейся с собственным отражением в зеркале. Да, но как убедиться, как доказать истинность своих догадок? Архитектурное решение площади во всех основных пунктах соответствовало его первоначальному замыслу, везде, куда ни посмотри. И если отличие, решающее отличие, все же имелось, то искать его следовало не снаружи, а изнутри.

Франческо невольно застонал. Да, пока что истина не открылась ему, но ключ к ней был у него в руках. Если эта площадь — действительно его, то в ней должна присутствовать тайна — тайна ее совершенства. А разве эта площадь не совершенна? Он уже ни на что не надеялся, и ничто его более не страшило. Но достанет ли у него сил выслушать ответ, прямой и честный? И получить его ровным счетом ничего не составляло, стоит лишь сделать несколько шагов, чтобы во всем окончательно убедиться. Но не было на свете ничего тяжелее, как отважиться на эти несколько шагов.

Франческо шагнул в сторону от обелиска, затем еще раз, медленно, волоча с трудом повинующиеся ноги, будто пытаясь преодолеть незримые силы, препятствовавшие ему, но неудержимо влекомый вперед, к некоей точке гравитации. Он ориентировался здесь безошибочно, зная это место как свои пять пальцев, он мог бы и с закрытыми глазами попасть туда, куда требовалось, — тысячи раз Франческо мысленно проделывал это, отмечая его на своих чертежах и эскизах.

Так что от истины его отделял всего лишь шаг. Трясясь от волнения, Франческо вдруг замер на месте, сконцентрировав внимание на этой, вдруг ставшей зловещей отметине, охваченный паническим страхом и неодолимым желанием, как отчаявшийся грешник, представший перед оракулом. Вот она, точка схода эллипса, центр всего и вся этой площади. Франческо выжидал, он медлил, наверное, куда больше Адама, не решавшегося надкусить принятый им из рук Евы плод древа познания. Решаться или нет на этот последний шаг, который определит все? Он ощущал себя беспредельно одиноким, всеми отринутым, будто оставшись последним из людей на земле — ничтожной пылинкой в сотворенной Господом Вселенной без конца и края.

И тут лица его коснулся солнечный луч, положив конец всем размышлениям и колебаниям. Последний шажок, и площадь откроет ему свою тайну.

Да, площадь была совершенна!

Охваченный бурей противоречивых чувств, Франческо пал на колени. Перед его глазами свершалось чудо, родившееся в глубинах сердца. Его план сработал, его расчеты не обманывали: все произошло согласно его воле. Будто незримые ангелы вмиг сдернули полог, скрывавший колоннады от него и остального мира. Часть колонн, исполинские массы камня, стали вдруг легче пушинки, исчезли, будто лишившись земного притяжения, и четырехрядный рубеж площади в одно мгновение стал одним рядом, за которым сейчас сияло только что выплывшее из моря домов Вечного города и из моря Времени солнце.

Изумленный, Франческо, сложив руки как для молитвы, стоял, не в силах отвести взора от неповторимого зрелища. Все чувства, на которые способен человек, бушевали сейчас в нем. Душа его взметалась ввысь, охваченная буйным ликованием, будто выпущенная на волю после долгих лет пребывания в мрачных застенках, и слезы счастья струились у него по щекам. Божественное зрелище, явившееся его взору здесь, было плодом его разума и воображения — итогом его жизни. В нем материализовались все выстраданное, вымечтанное им, та легкость и краса, сотни и тысячи раз будоражившая его мысленный взор и до сей поры остававшаяся невоплощенной, — и вот она, вдруг обретя каменную плоть, восстала перед ним, осязаемая и живая! Он расслышал призыв Бога и понял его язык — в его творении Святой Дух обращался к людям. Создатель указал ему, Франческо Борромини, верную точку зрения, точку зрения Бога и веры, исходную для мироздания. Здесь, на этой площади, отныне и на вечные времена прояснилось таинство веры. Бог возлюбил Франческо, призвав его в когорту божественных избранников. Через него он провозвестил избавление для всех, высвобождение от цепей, приковавших к земле Дух, лишавших его крыльев…

Какая победа! Он, Франческо Борромини, создал эту площадь — никто другой не смог бы преисполнить значимости подобное величие, это необозримое пространство, этот исполинский овал. Он, а не кто-нибудь другой, — первый архитектор Рима! И в этот миг, будто в унисон его мыслям, ударили колокола собора — словно сами небеса возжелали выразить ему свою признательность и восхищение, и, внимая им, Франческо вкушал на губах соль слез разочарования.

Да, здесь он воочию видел свое детище, совершенное произведение искусства, громадный иероглиф веры, самый большой из всех, когда-либо начертанных рукой смертного, — но миру не суждено узнать его имени. Для всего мира эта площадь войдет в историю творением рук другого, его соперника по имени Лоренцо Бернини, спесивого и самовлюбленного индюка, исхитрившегося увековечить себя в камне и ныне благополучно пожинающего славу во всем ее великолепии, тому, которому легкость и красота достались задарма, без каких-либо усилий с его стороны, будто и жизнь, и искусство были всего-навсего разновидностью увлекательной игры.

Франческо воздел руки к небу. Как могло произойти такое? Кто мог так предать его?

Внезапно острая боль пронзила грудь, судорогой свела его хворые легкие. В чем же он провинился перед Богом, что тот так возненавидел его?

Медленно, мучительно медленно поднялся он с колен, тяжело передвигая будто налившиеся свинцом члены. Кашляя в носовой платок, Франческо повернулся и пошел прочь с площади.

27

Небольшой домик на Виколо-дель-Аньелло стоял погруженный в ночную тишину. Из-за покривившейся крыши выглянула луна, все вокруг дышало покоем. Внезапно тишину прорезал вопль, не вопль — звериный рев.

— Свечу!

Не успев продрать глаза, Бернардо проворно вскочил с постели — в последнее время он спал одетым в ожидании очередного припадка дядюшки — и подскочил к массивной деревянной двери, отделявшей его каморку от спальни Борромини.

— Нет, синьор! — прокричал он в ответ через закрытую дверь. — Лекарь велел вам спать по ночам, он прописал вам покой.

— Ах ты, пес паршивый, сию же минуту тащи мне свечу!

— Простите меня, синьор, не могу. Лекарь…

— Да будь проклят твой костолом! Я не могу ни строчки написать в темноте!

— Утром допишете. Если желаете, я могу…

— Ты мне зубы не заговаривай! И не перечь! Делай, что тебе говорят! Тащи свечу!

Бернардо заткнул уши. Каждый раз, когда на его дядю находило, он становился неузнаваем. Но таким, как сегодня, Бернардо еще его не видел. Вернувшись домой после продолжительной прогулки, на которую он отправился, едва рассвело, дядя был мрачен, раздражен, придирчив. Его буквально трясло от злости, причину которой Бернардо понять не мог. Устав, он проваливался в сон, а пробудившись, тотчас же начинал бушевать еще пуще. Он никого не желал видеть, ни с кем не желал говорить — не принимал даже княгиню, хотя она приходила, наверное, раз десять.

— Я вышвырну тебя прочь! Я прикончу тебя! Ты меня доведешь!

— Попытайтесь уснуть, синьор! Прошу вас! Это для вас лучшее лекарство!

— Заснуть, говоришь! Это про тебя — не про меня! Ты только и знаешь, что дрыхнуть! Предатель! — И тут Борромини заговорил тихо-тихо, с недоверием, издевкой: — Признайся, сколько же он заплатил тебе, чтобы ты издевался надо мною? Он ведь был здесь и всучил тебе денежки!

— О ком вы, синьор? Не понимаю, кого вы имеете в виду.

— Лжец! — раздалось в ответ. — Он тебя подкупил, это же ясно! Ты Иуда! Я точно знаю. Но ты поплатишься!

Через закрытую дверь до племянника донесся звук падения чего-то тяжелого — по-видимому, пытаясь встать, дядюшка задел стул. Бернардо закрыл глаза. Ну почему, почему он дал согласие присматривать за ним и перебрался сюда? Как ему хотелось вернуться в свою уютную клетушку в пригороде Рима!

Бернардо попытался налечь на дверь, чтобы не впустить Франческо к себе, но тут Борромини умолк на половине фразы, зашедшись тяжким кашлем. Кашель был настолько ужасным, что походил на хриплый лай разъяренного цепного пса. Племянник в ужасе перекрестился. За время своего пребывания здесь он успел наглядеться на эти приступы, однако так и не смог привыкнуть, напротив, каждый раз они ужасали его сильнее. Осторожно приложив ухо к двери, он прислушался.

До него донеслось бессвязное бормотание дядюшки:

— Свечу… принеси мне… свечу… Прошу тебя… принеси… Ты ведь обещал мне… Мне еще нужно записать…

Вскоре бормотание смолкло. Бернардо медленно отодвинул в сторону задвижку, чуть приоткрыв дверь, взглянул внутрь. Из спальни доносился храп. В луче света, падавшего из каморки, он увидел, что его дядя, навзничь завалившись на постель, спит.

Слава тебе Господи! У Бернардо вырвался вздох облегчения. Он снова затворил дверь и, заперев ее на задвижку, стал спускаться вниз. В кухне царил разгром, как после нашествия, — стол и стулья опрокинуты, пол усеян обгорелыми обрывками рукописей и чертежей, в плите гудело пламя. Поздним вечером дядя перерыл весь дом в поисках своих бумаг. Все записи, расчеты, эскизы — словом, все, к чему прикасался его грифель, все с проклятиями летело в огонь. Дядюшка сидел, уставившись на пламя, что-то втолковывая ему, будто одушевленному существу.

Бернардо схватил с полки откупоренную бутылку вина, чудом уцелевшую в этом бедламе, и, приложив горлышко к губам, жадно отхлебнул. Его одолевали сомнения. Как поступить? А что, если, проснувшись, дядя Франческо снова начнет буянить? Может, у него никакой не сердечный кашель, как утверждали лекари, а куда хуже — может, в него бес вселился. Так однажды сказала соседка, а падре, стоявший тут же, даже не попытался переубедить ее.

Бернардо почувствовал, как страх леденит спину. Ах, если бы в этом доме нашлось хотя бы несколько капель святой воды! Он отпил еще глоток вина, но успокоения это не принесло. Нет, одному ему никак не справиться!

Стараясь не шуметь, на цыпочках он вышел из дома.

28

Когда Франческо очнулся, вокруг царил непроглядный мрак. Голова, все тело казались бесчувственными, онемевшими. Какой сегодня день? Сколько же он проспал? Медленно, будто освобождаясь от вязкой жижи, пробуждались в душе воспоминания. Он ощущал неясное желание действовать, совершить нечто важное.

С трудом Франческо перевернулся с одного бока на другой. Где-то поблизости довольно громко щебетала какая-то птица, сквозь крохотное оконце пробивался белесый, мутный свет утра — занимался новый день. Внезапно он, насторожившись, приподнял голову от подушки. В воздухе пахло паленым.

И вдруг он все вспомнил, и воспоминания эти привели его в ужас.

— Бернардо! — крикнул он.

Франческо стал вслушиваться в тишину. Ответа не последовало. Куда запропастился этот идиот? Его племянник должен быть в доме, так какого дьявола он не отзывается? Откашлявшись, Франческо нащупал стоявшую подле кровати на полу плевательницу.

— Бернардо! — взревел он снова. — Принеси свечу!

Склонившись над плевательницей, Франческо отхаркнул густую мокроту. Черт побери, где же этот недотепа? Ему предстоит написать завещание! Именно сегодня, сейчас, сию минуту — дело не терпит отлагательства! На дворе уже вовсю заливались птицы. Может, Бернардо перепил вина и спит сейчас непробудным сном? Ну ничего, он до него еще доберется! Франческо в ярости стал подниматься с постели, погрузневшее тело с трудом повиновалось, проклятый дряблый мешок костей и мяса, абсолютно бесполезный и всю жизнь только и досаждавший ему. На ощупь он добрался до двери, споткнувшись по пути о какой-то ящик и с размаху налетев бедром на край стола.

— Идиот! Куда ты подевался?

Боль в боку была настолько сильной, что перед глазами поплыли разноцветные круги. Франческо начал писать завещание еще минувшим днем, после обеда, но вышло лишь несколько фраз — а ему еще столько предстоит написать. Вся обстановка убогой комнатенки вдруг показалась ему чужой, враждебной. Воробыи на крыше устроили настоящий концерт. Всё, он уничтожен, раздавлен, растоптан. Теперь настала пора расплаты! Он сделал то, что должен был сделать, предав огню все свои проекты, как того требовали законы чести, чувство самоуважения и справедливость. Теперь оставалось лишь написать завещание. В нем он назовет всех поименно: воров, обманщиков, предателей — всю эту свору безбожников. Но чтобы писать, нужен свет. Дьявол, разве ему обойтись без свечи?

Наконец он нащупал дверную ручку, нажав на нее, попытался толкнуть дверь, но тщетно — дверь была заперта.

— Бернардо! Давай иди сюда! Сию же минуту!

Легкие с надсадным присвистом перегоняли воздух. Вконец измученный, Франческо прислонился к двери. Стены спальни превратились в стены каземата, где он был заточен, ему даже стало казаться, что они надвигаются на него, грозя раздавить. Накатила паника. Его решили изолировать от мира! Как дикого зверя! Франческо стал дергать за ручку двери, замолотил кулаками по массивному дереву, но она не поддавалась. Это все происки Бернини — он подкупил Бернардо!

В свете брезжащего утра корешки книг все отчетливее проступали на фоне беленной известкой стены: Сенека, Библия — вот его единственные настоящие друзья-приятели. Кроме них, у Франческо нет никого. В каком-то отчаянии он протянул к ним руки, но фолианты в кожаных переплетах продолжали равнодушно взирать на него. А за окном звенел, переливался птичий гомон, отдававшийся в ушах Франческо издевательским хохотом. Над чем они там потешаются? В гневе он смахнул с полок несколько книг, и они с шумом полетели на пол, а он, уже не помня себя, босыми ногами принялся топтать их — и они, и они бросили его в беде, отвернулись от него и тоже вдоволь потешились над ним!

Приступ кашля помешал ему довершить экзекуцию. Грудь сдавил железный обруч. Воздуха! Нечем дышать! Франческо рванул на груди ночную сорочку, пошатываясь, стал продвигаться к окошку, но тут снова под ногами оказался этот треклятый ящик, и он, падая, ухватился за занавески и, оборвав их, грохнулся на пол.

— Бернардо… — попытался позвать он, но из груди вырывались лишь клокочущие хрипы. — Бернардо, где ты?

Птичий щебет громогласным оркестром отдавался у него в ушах, Франческо казалось, что весь Рим хохочет над ним до упаду. Всю жизнь они измывались над ним, высмеивали, вышучивали, даже дети на городских площадях, и те, хохоча, тыкали в него пальцем. Франческо зажал ладонями уши, не в силах вынести эту издевательскую какофонию, и крепко зажмурился.

И тут перед ним возник образ княгини — светлый лик во мраке ночи. Из глаз Франческо невольно полились слезы. Весь минувший день и всю ночь он страстно желал увидеть ее, тосковал о ней. Ни по ком он не тосковал так, как по этой женщине. И все же не раз и не два, а, наверное, с десяток раз он воспрещал Бернардо впускать ее в дом, веля передать, что он, дескать, не желает встречи с ней. Невозможно описать, скольких сил стоили Франческо эти отказы.

Не мог он ее видеть, не мог! Она предала его!

— Зачем, зачем ты это сделала? — без конца шептал он.

Горячие слезы струились по его щекам. Княгиня была единственным человеком, кому он показал свои планы застройки площади, и она злоупотребила его доверием, раскрыла его замысел, результат его уникального озарения этому прохиндею Бернини. Внезапно ему страстно захотелось передать всю боль души своей телу. Пусть оно почувствует, каково ему, Франческо, сейчас. Нет, нужно что-то сделать над собой! Но что? И чем? Не было здесь ни ножа, чтобы полоснуть им по венам, ни пистолета, чтобы всадить себе пулю в голову. В слепом отчаянии он ухватил себя за гениталии, за этого зловредно-подлого, вероломного, проклятущего червя, затаившегося до поры до времени, чтобы в самый неподходящий момент самым недвусмысленным образом напомнить о себе и подтолкнуть его на поиски сладострастия. Он вырвет его с корнем, уничтожит раз и навсегда, чтобы впредь нечему было вводить его в искушение!

Взвыв от боли, Франческо потерял сознание.

Когда он снова пришел в себя, щебетание птиц перешло в гром, от которого, казалось, лопнет голова. Франческо вдруг увидел себя со стороны, и зрелище это переполнило его жутким отвращением: скрючившийся комок мерзкой плоти, колышущийся, словно медуза, повизгивающий и жалкий, истомившийся в собственном рукотворном аду. Будь проклят день, когда мать родила его на свет!

Внезапно Франческо заметил, как что-то блеснуло. Подняв голову, он прищурился. Над изголовьем кровати висел меч — гордость его, знак отличия и почета, свидетельство оказанной ему когда-то чести, его высшая и главная в жизни награда. Меч этот, тускло поблескивавший сейчас на стене, был вручен ему папой Иннокентием в день посвящения Франческо в рыцари ордена иезуитов.

Ему почудилось, что высокий покровитель хитровато усмехнулся ему из потустороннего мира. Франческо ощутил прилив любви к этому человеку. Ведь его святейшество папа Иннокентий был единственным, кто понимал его. И всегда в него верил, и в благие, и в нелегкие дни, проявляя заботу о нем, как о родном сыне. И даже в этот час, когда все отвернулись от него, как от прокаженного, папа не оставил его, он протягивал ему руку, желая помочь в последний раз.

Не отрывая взора от меча, Франческо, ухватившись за подоконник, поднялся на ноги и, держась за край стола, стал продвигаться к изголовью кровати.

Стоило ему ощутить в руке приятную тяжесть оружия, как боль разом исчезла. До ушей Франческо и сейчас доносилась разноголосица гомонивших за окном птиц, но издевки в ней не было. Напротив, эти Божьи твари желали ему приятного и удачного нового дня.

Закрыв глаза, Франческо направил острие клинка себе в грудь. Будто снизошедший с небес ангел, к нему с улыбкой приближалась молодая светловолосая женщина. Такой красавицы не отыскать на холстах самого Микеланджело. Лицо ее просто очаровывало изящными чертами и привлекательностью, в них было воистину нечто неземное.

Он ощутил, как холодная сталь коснулась груди.

— Зачем? — шептал Франческо. — Зачем ты так поступила?

И в бездонном и черном, как сама Вселенная, отчаянии всем телом налег на меч.

29

Стоило ли произведение искусства такой жертвы?

Через небольшое окно мансарды в комнату прорывался призрачный свет нарождавшегося дня. Кларисса, сидя у постели Франческо, держала его за руку, и он, пожимая руку княгини, давал знать, что пока еще жив. Кларисса бессчетное число раз мечтала никогда не отпускать эту сильную и ласковую руку. На коленях у нее лежало сообщение, продиктованное Франческо минувшим днем и адресованное комиссару губернатора, в котором он внятно объяснял и логично обосновывал свое решение. Покончив с этим, Борромини принял последнее помазание. Кларисса снова и снова перечитывала эти строки, но смысл их так и не доходил до нее.

Откуда у него нашлись силы на написание этого документа? И что не давало ему сейчас умереть? Вздохнув, она сжала руку Франческо. Все в этом доме обвиняло ее, любой предмет утвари — свидетель его попытки свести счеты с жизнью. На полу темнела лужа запекшейся крови, уже успевшая въесться в половицы. Болтались оборванные занавески, в углу грудой было навалено окровавленное тряпье, которым срочно вызванный лекарь останавливал кровь, а подле кровати поблескивал меч. В воздухе по-прежнему стоял запах гари — единственное напоминание о рожденных и не появившихся на свет постройках Франческо, проекты которых он решил предать огню, чтобы другой уже никогда не смог их присвоить.

— Не плачьте… прошу вас…

Кларисса подняла взор. Только сейчас она поняла, что лицо ее было мокрым от слез. Кто это произнес? Неужели он? Княгиня склонилась к Борромини. На белизне подушки четко выделялся его заострившийся профиль. Щеки впали так, что выступившие скулы делали лицо почти неузнаваемым, почти гротескным. Впавшие глаза были прикрыты.

— Откуда вы знаете, что я плачу?

— Чувствую… по вашей руке.

Франческо умолк, ему было трудно говорить. Он и дышал-то едва-едва — грудная клетка оставалась почти неподвижной.

— Так… это вы? — лишенным интонации голосом осведомился Франческо, по-прежнему не открывая глаз. — Вы… отдали ему проект?

Кларисса ощутила, как ее охватывает отчаяние, но огромным усилием воли все же подавила подступившие слезы.

— Это был самый дерзкий ваш проект, лучшее, что вы создали, — вполголоса произнесла она в ответ. — И мир обязан был увидеть эту площадь. Чего бы это ни стоило. — Она ободряюще сжала его ладонь. — Вы можете простить меня?

— Моя жизнь… могла бы стать прекрасной… Возможно, я даже смог бы стать счастливым человеком, если бы… если бы на свете не было его.

Франческо попытался улыбнуться, сжимая в ответ ее руку, однако вместо улыбки вышла уродливая гримаса.

— Зависть моя праздников не знала… всю мою жизнь она преследовала меня.

— Тсс! Помолчите! Вам нельзя много говорить. Скоро будет лекарь, он каждый час осматривает вас.

— Теперь… уже скоро… — прошептал Франческо. — Боль… она такая ужасная… Времени совсем не остается… А нам еще надо столько обговорить… Есть ведь… еще один вопрос… И я должен знать… ответ на него…

Он не договорил, одышка вновь заставила его умолкнуть. Лицо Франческо подергивалось, исказилось судорогами, кашель усиливался, тело конвульсивно вздрагивало. В безмолвном ужасе, не в силах пошевелиться, Кларисса взирала на эту неравную борьбу со смертью. Франческо ценой тяжких мук вынужден был отвоевывать у незримого противника каждый вздох. Кашляя, он с хрипом втягивал в легкие очередную порцию воздуха и несколько мгновений спустя со свистом и шелестом выдыхал. Казалось, с каждым разом он пытался изгнать засевшего где-то внутри себя демона и всякий раз безуспешно. Но Франческо не сдавался. И если прежде он собрался расстаться со своей жизнью легко, выбросив ее, как поношенное, годами не снимаемое опостылевшее платье, к тому же тесное, то теперь, вцепившись в него изо всех сил, непостижимым образом таившихся в этом истерзанном теле, тщился уберечь, сохранить его, словно оно было единственным, что у него оставалось.

Что же заставляло его сейчас цепляться за остатки жизни? Что за вопрос мучил его?

Наконец приступ миновал. Прижав к груди подбородок, Франческо без сил рухнул на подушку, из груди его вырывалось сиплое, надсадное дыхание. Малейшее движение отнимало массу сил. Кларисса видела по его лицу, какую страшную боль он силится преодолеть. Поднявшись, она уложила его голову посредине подушки, чтобы ему было удобнее. Франческо безропотно подчинился.

Сознавал ли он, что она рядом?

Кларисса встала зажечь свечу и снова села у постели в ожидании, когда придет в норму его дыхание и вернутся силы. Франческо лежал перед ней, закрыв глаза, с бескровным лицом, будто человек из иного мира, скорее, привидение в тускловатых отблесках мерцавшей свечи. Как княгине хотелось, чтобы он сейчас раскрыл их.

Вдруг губы его зашевелились.

— Зачем?.. — прошептал он. — Зачем… вы так со мной… поступили?

Вот на какой вопрос желал он получить ответ, вот что не давало ему уснуть вечным сном. Кларисса набрала в легкие побольше воздуха. Она понимала, что от ответа не уйти, но что сказать ему? Как и чем оправдаться? Тем, что стремилась уберечь его замысел от забвения? Что желала бессмертия его гениальным идеям, его мастерству? Что его произведение куда ценнее его жизни? Чтобы, попав в рай, ему не пришлось бы проливать слезы? У нее в голове роились тысячи слов, фраз, обрывков разговоров, которые они вели много лет назад, еще в той, другой жизни, но какую бы она ни привела причину, все они казались ей теперь ничтожными перед неотвратимостью смерти.

— Потому что я люблю тебя, — неожиданно для себя произнесла Кларисса, все же твердо зная, что это единственно верный и правдивый ответ. — Вот поэтому так и поступила.

— Что… что вы сказали?

Франческо открыл глаза и с изумлением взглянул на княгиню.

— Да, Франческо, — повторила Кларисса и сжала его ладонь. — Я люблю тебя, уже много лет люблю.

В его темных глазах вспыхнул тот же огонь, который она впервые увидела в день, когда он показывал ей купол собора Святого Петра. Долгое время они молча смотрели друг на друга, и взгляд этот, казалось, слил воедино их души.

— Франческо, любимый мой, — шептала она.

Внезапно она ощутила позыв быть не просто рядом с ним, а настоящей, истинной близости, ей захотелось обнять, поцеловать его. Склонившись над Франческо, княгиня нежно, будто боясь ранить его, припала губами к холодеющим устам.

Миг, когда уста обоих слились в первом поцелуе, вырвал их из этого мира и этого времени. Ни одиночества, ни границ, их разделявших, более не существовало — они исчезли, сожженные неведомыми силами. Он был в ней, а она — в нем, оба сплавились в единое и огромное согласие.

— Ты… ты назвала меня на ты, — прошептал пораженный Франческо, когда после столетий безумного блаженства их губы расстались.

— Не я, мое сердце.

Она гладила его волосы, щеки. Как бы ей хотелось вечно гладить, ласкать, целовать его, пытаясь наверстать упущенное за многие годы. Но Кларисса сдерживала себя, сознавая, что ей дарован один лишь этот миг, один-единственный поцелуй, и, подавив в себе страстное желание покрыть поцелуями его лицо, глаза, щеки, лишь еще крепче сжала холодеющую ладонь.

— Ты… ты видела площадь? — спросил он.

Кларисса безмолвно кивнула. Снова их взгляды встретились, скрепленные прикосновением рук.

— И она тебе… понравилась?

— Она — чудо, Франческо. Это самое большое чудо, которое мне приходилось видеть.

— Значит… значит… ты… гордишься мною?

— Да, Франческо, любимый мой, да!..

Голос отказывался повиноваться ей, по щекам текли слезы, но княгиня не чувствовала их.

— Спасибо…

Услышав слово благодарности, Кларисса, не выдержав, громко всхлипнула. Отвернувшись, она уткнулась лицом в его ладонь, чтобы Франческо не мог видеть ее слез. Она долго не поднимала головы, страшась взглянуть ему в глаза.

— Ты… не должна расстраиваться… не плачь, — выговорил Франческо.

Дыхание его с каждой секундой становилось тяжелее, каждое слово стоило нечеловеческих усилий.

— Подумай только… скоро я узнаю… откуда идет снег… Может быть… кто знает… он и правда идет со звезд… Я всегда любил снег… У меня на родине… в горах… там очень часто шел снег.

Обессилев, Франческо умолк. Кларисса вновь нежно сжала его ладонь, он ответил на ее пожатие, медленно согнув пальцы. И хотя оба молчали, чувствовалось, что их души, их сердца внимают друг другу. Каждое пожатие несло в себе массу оттенков — тайные вопросы и ответы на них, едва различимые знаки в самых потаенных закоулках их душ, мольбы об исполнении давно канувших в прошлое, исчезнувших мечтаний, услышанные небесами сейчас — в единственный час их любви.

— Тогда… тоже шел снег… — едва слышно прошептал Франческо. — Той ночью… когда я впервые… увидел тебя… твой образ…

Глубоко вздохнув, он сомкнул веки, и губы его онемели. О какой ночи он говорит? О каком образе? Кларисса в отчаянии смотрела на него. На устах Франческо трепетала улыбка, словно в это мгновение он увидел нечто радостное и прекрасное, и пока улыбка эта оставалась на его лице, Франческо казался совсем молодым.

Но вскоре она пропала с его лица.

Франческо больше не двигался, он лежал, безвольно полураскрыв рот и опустив подбородок, будто жизненные силы разом улетучились из него. Дыхание его, в диссонанс с неподвижным телом, учащалось. Ужас охватил Клариссу. И хотя Франческо оставался рядом, он показался ей вдруг страшно далеким. Его пальцы подрагивали в ее ладони, но она со страхом начинала понимать, что они больше не передают прежние тайные знаки, которыми они обменивались только что, а это лишь судороги умирающей плоти, ответ на мучительную боль, которая донимала сейчас отдалявшегося от нее и ставшего вдруг таким одиноким и недоступным Франческо. Кларисса услышала, как, прогрохотав колесами по булыжнику мостовой, у входа в дом остановился экипаж. Вскоре на лестнице послышались шаги и голоса.

— Я пришел сменить повязку.

Княгиня обернулась. В дверях стоял лекарь, из-за его спины выглядывал Бернардо.

Кларисса, закрыв глаза, без слов отрицательно покачала головой.

30

Скромный могильный холмик с воткнутым в него деревянным крестом усеивала пестрая осенняя листва. Со дня смерти Франческо успело миновать несколько месяцев. В своем завещании он распорядился похоронить его на кладбище Сан-Джованни-деи-Фьорентини, рядом со своим наставником и учителем Карло Мадерной, пожелав воссоединиться с ним после смерти.

Кларисса исполнила волю покойного, взяв на себя хлопоты по организации похорон архитектора. Похороны были скромные — что полностью отвечало и ее представлениям, княгиня всю жизнь питала неприязнь ко всякого рода помпезности. Когда она сложила руки для молитвы, колокол общинной церкви стал призывать прихожан к вечерне. Над кладбищем висел терпкий запах прелой листвы и свежей земли.

— Вы ведь любили его?

Кларисса повернула голову. Перед ней со шляпой в руке стоял Лоренцо Бернини.

— Не знаю, наверное. — Княгиня не спешила поддержать разговор. — Вероятно, да, думаю, что любила, — ответила она наконец. — Хотя очень и очень долго не могла этого понять, а может быть, просто не хотела.

— Я всегда это чувствовал, княгиня.

Подойдя к Клариссе, Лоренцо посмотрел ей в лицо, взгляд его был непривычно серьезным. Таким Бернини княгиня еще не видела.

— Не знаю, имею ли я право на подобные высказывания, но его вы любили сильнее, чем еще одного человека. Будь это по-другому, разве отважились бы вы на такой поступок? — Бернини помолчал и, заметив вопросительный взгляд Клариссы, пояснил: — Ведь это он автор того самого проекта площади — разве не так?

— Он, — твердо ответила Кларисса. — Все расчеты были выполнены им и в соответствии с его замыслом. А насчет того, чтобы поступить иначе, — нет, иначе поступить я просто не могла.

— Даже невзирая на то, что тем самым обрекаете меня пожинать лавры?

— Иного выхода не было. Без вас эта идеальная площадь так и не была бы построена.

— Боже мой, как бы я желал удостоиться такой любви! — Лоренцо задумчиво покачал головой. — Впрочем, наверное, для настоящей любви необходима зрелость. Лишь с возрастом любовь и отчаяние уживаются друг с другом.

Эта его фраза запала Клариссе в душу. Да-да, тогда заставило действовать именно отчаяние — пожалуй, единственное чувство, в наличии которого она не сомневалась. Наклонившись, княгиня стала поправлять лежащие цветы. На могиле не было надгробного камня, который бы рассказал, кто под ним. Сколько же лет должно пройти, чтобы о Франческо окончательно забыли? Вздохнув, она выпрямилась. Вдали в золотистых лучах вечернего солнца страстно и величественно к темно-синему небу устремилась башня Сант-Иво-алла-Сапьенца, точно желая воздать хвалу Господу. Ее вид успокаивал Клариссу, будто кто-то в знак утешения положил ей руку на плечо. Нет, пока стоят возведенные им здания, мир не забудет о Франческо, и он вполне обойдется без надгробных камней и мемориальных досок — и ныне, и во веки веков.

— Он всю жизнь страдал, — проговорила она, — как тот херувим перед троном Господа.

— Да, он всегда стремился к высшему совершенству, просто совершенства ему не хватало. — Лорелцо приблизился к могиле. — Он пытался превзойти Бога и природу. В этом было его величие — и его проклятие. Все прежние, проверенные временем взгляды и точки зрения он начисто отметал, он пожелал в одиночку создать новый тип архитектуры, как действующий из самых лучших побуждений еретик, у которого достало смелости на новое прочтение Священного Писания. Он всегда опирался лишь на собственное мнение, не обращая внимания на других. Так высоко, как он, я никогда не метил, я просто был и оставался плохим католиком. Моей смелости хватало разве что на плотские прегрешения.

Кларисса взглянула на Лоренцо. Поседел, постарел. Как и она сама, только глаза по-прежнему оставались молодыми.

— Я всегда мечтала дожить до того дня, когда вы станете друзьями, — сказала она. — Вдвоем вы бы заново перестроили Рим. Разве не в том было ваше предназначение? Разве не для того судьба свела вас? — Она покачала головой. — Почему этого так и не произошло?

— И это спрашиваете вы? Не кто-нибудь, а вы?

Глаза Бернини загорелись от волнения.

— Мне хочется услышать правдивый ответ, — едва слышно произнесла она.

Волнение в его взгляде пропало, теперь Кларисса видела лишь задумчивость.

— Мне кажется, — сказал он после паузы, — я просто не выносил того, что он был моим братом, — сделанный из того же теста, но стоявший куда ближе к небесам. У него хватало мужества идти своим путем, отваживаться на такое, на что никто до него отважиться не смел. Сколько раз я издевался над ним, высмеивал его серьезность, его въедливость, его суровость, его тяжеловесность. Почему?

Тут Кларисса увидела во взгляде Лоренцо такое страдание, такую муку, что даже невольно смутилась.

— Да потому что не мог я ему не завидовать! — воскликнул Бернини, и взахлеб, будто много лет ждал возможности высказать накипевшее в душе, заговорил: — Ничему в нем я так не завидовал, как его глубине, неординарности, даже его одиночеству и отчаянию. У него была своя собственная судьба, а у меня всего-навсего успех. Он стремился знать и понять, что истинно, а что ложно, что есть добро, а что зло. А меня эти вещи никогда не интересовали. В его постройках камень обретал язык, он учил их говорить с тем, чтобы они провозвещали слово Божье и природы. Все у него было преисполнено значимости, каждая пилястра, каждая арка, каждая на первый взгляд мелочь. Он служил Богу — я же лишь угождал взорам, снующим только по поверхности, неспособным глянуть в суть. Красота стала для меня проклятием. Потому что она была единственным, что я способен был понять.

Кларисса в порыве чувств схватила его за руку.

— Но вы ведь и любили его, разве я не права?

— Любил ли я его? Да, наверное, так и есть. Но ненавидел куда сильнее. За то, что он вынудил меня восхищаться им, всю жизнь восхищаться. По его произведениям зодчие будущего будут учиться, мои же вызовут в лучшем случае лишь снисходительные усмешки: мол, неплохие завитушки лепил этот Бернини, глазу приятно.

Замолчав, Лоренцо опустил голову. Кларисса сжала его руку.

— Не мучьте себя! — прошептала она. — Я одна повинна в его смерти.

Бернини энергично тряхнул головой и высвободил руку.

— Я выстроил эту площадь, княгиня, но никак не вы!

Он посмотрел на нее увлажнившимися глазами.

— Я всегда считал смерть своим личным врагом, всеми силами цепляясь за жизнь, я цеплялся за нее куда сильнее, чем даже за искусство. Поскольку свято верил, что красота и есть жизнь. На самом же деле, боюсь, мною руководило лишь стремление понравиться людям. Господи, как же я мог так заблуждаться?

— Вы не заблуждались, и доказательство тому — эта площадь. Она — триумф красоты.

— Красоты — да! Но жизни? — Лоренцо в отчаянии воздел руки к небу. — Готов от души поверить в это, Кларисса. Но Франческо пришлось заплатить жизнью за то, чтобы эта площадь, рожденная его замыслом, увидела свет. Нет, последнее слово всегда за смертью, никак не за жизнью. Это горькая истина, и кто в нее не верит, тот обречен на кару даже в момент наивысшего взлета.

Лоренцо, опустившись на колени, размашисто, будто епископ, перекрестился — в этом жесте была вся его взволнованность — и, отправляя безмолвную молитву у могилы почившего навеки соперника, не смог сдержать слез.

И хотя скорбь своей темной вуалью окутала ее, Кларисса невольно усмехнулась. Даже беспомощность и отчаяние приобретали у Бернини оттенок театральности.

— У вас было мужество, которого недоставало мне, — заключил он, поднявшись. — Судьбе угодно было доверить вам ужасную миссию, княгиня. Большинство бы бежало ее, однако вы приняли. Без вас этой площади не существовало бы, а без нее и Рим был бы другим. И город, и искусство в вечном долгу перед вами. Но о том известно лишь нам с вами. Это наша с вами тайна.

— Узнает ли мир о том, кто истинный автор проекта площади, или же нет, зависит от вас, кавальере. Вы готовы заявить во всеуслышание об этом?

Лоренцо покачал головой:

— Думаю, что нет. В свое время, когда я был моложе, люди слишком захвалили меня, чтобы в старости я мог так легко отказаться от лавров.

И снова Кларисса улыбнулась.

— Вы тщеславный человек, Лоренцо, вероятно, самый тщеславный из всех, кого мне приходилось знать, но вы по крайней мере не лжете. Вот за это я вам благодарна.

Она поцеловала его в щеку. Бернини ответил ей улыбкой, даже порозовев от смущения, — впервые в жизни Кларисса увидела этого человека краснеющим от смущения.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга: двое, которым нечего больше было сказать.

— Каковы теперь ваши планы? — осведомился он.

— Как только соберусь, сразу же уеду. Странно, — добавила Кларисса, — но сейчас, когда Франческо уже нет, у меня такое чувство, что мне больше нечего делать в Риме. Теперь я здесь чужая, будто во второй раз потеряла родину.

— Значит, снова в Англию? Княгиня пожала плечами:

— Возможно, а может быть, в Германию или Францию. Сама еще толком не знаю. — Кларисса протянула ему на прощание руку. — Всего вам доброго, кавальере! Да хранит вас Господь!

31

Разрешение на выезд и медицинская справка были получены и подписаны, багаж упакован, экипаж загружен. Сначала Кларисса направлялась в Пизу, Флоренцию и Падую — посетить города, где жил и творил Галилео Галилей, а куда потом — пока не знала. Она наняла двоих vetturini — проводников, задачей которых было охранять ее от возможных нападений в пути. Дороги стали куда опаснее, нежели в те годы, когда она впервые приехала в Рим, — иностранцы, все в больших количествах посещавшие Италию, привлекали дорожных грабителей.

Укутавшись в меховую шубу, Кларисса стояла на Авентине — самом южном из семи холмов Рима, с которого и начинался этот город. Подошло время прощаться с Вечным городом. Изо рта княгини шел пар — нынешняя зима выдалась необычайно холодной, холоднее она даже не могла припомнить. Кларисса обвела взором море домов и домишек, бесчисленные церкви и палаццо, большинство из которых она знала наперечет. Да, в этом городе прошла вся ее жизнь, и Рим, и жизнь, щедро одарив княгиню, столь же безжалостно и ограбили ее.

Кларисса покачала головой. Как сильно изменился Рим за последние пять десятилетий! В первый приезд перед ней предстала лишь средневековая крепость, хаотично протянувшаяся узенькими проулками до самого Тибра, окруженная древней стеной времен Марка Аврелия, широким венком заключавшей в себе руины, торчавшие на пустырях, обороняемая зубчатыми грозными башнями, еще без гордых церковных куполов, наложивших теперь отпечаток на город. Здесь Кларисса познала полный противоречий мир, в котором нищета уживалась с роскошью, хаос — с величием, распутство — со строгостью нравов, замкнутость — с гостеприимством и душевной открытостью. Но самое главное, она познала здесь, что такое любовь и что такое искусство.

Клариссе припомнились слова наставника времен ее юности Уильяма, предостерегавшего от искушений мира сего: сладкий яд красоты… Воспоминание вызвало невольную улыбку. Боже, какой же пришелицей из мира варварства была она тогда! Не подозревала даже, что существуют столовые вилки, не говоря уже о том, как ими пользоваться.

Повернувшись, княгиня прошла на другой край плоской площадки холма. По ту сторону реки величественно и несокрушимо, будто сама Вечность, возвышался купол собора Святого Петра. Храм, казалось, вобрал в себя всю историю ее пребывания в Вечном городе: все началось с сооружения главного алтаря, а завершилось площадью перед этим храмом.

Над куполом в сером зимнем небе, поднимаясь все выше и выше, словно стараясь перещеголять друг друга, кружили две птицы. Эта картина болезненным уколом отозвалась в сердце. Какие же дерзновенные планы вынашивали некогда Бернини и Борромини — они всерьез задумали превзойти самого Микелан-джело! Отчего двое друзей рассорились? Из-за нее? Или так было угодно судьбе?

Птицы уже забрались в самую высь, казалось, необъятность небес вот-вот поглотит их. Неожиданно Клариссе пришла в голову мысль, нет, скорее робкий вопрос. Вероятно, и Лоренцо, и Франческо были способны создавать шедевры, о которых некогда грезили, лишь в соперничестве друг с другом! Вероятно, ее, Клариссы, вина в том, что из друзей они превратились во врагов, в вечных конкурентов. А заслуга ее в том, что, нападая друг на друга, они, сами того не сознавая, возводили новый Рим, врата рая, город, раскинувшийся сейчас внизу у подножия холма.

Кларисса невольно поежилась. Может, мысль эта — всего лишь попытка самооправдания? Желание избавить себя хотя бы от части вины? Возможно — утверждать наверняка она не могла!

Когда княгиня бросила прощальный взгляд на собор, произошло нечто, весьма смутившее ее чувства. Внезапно воздух заискрился, затрепетал загадочным свечением, будто в нем просыпали жемчужную пыльцу с нежных крылышек миллионы белоснежных бабочек. Такого в Риме ей еще видеть не доводилось. Словно добрая фея, коснувшись волшебной палочкой облаков, заставила их просыпать мириады снежинок, грациозных и легких, соткав из них трепещущую шелковую белую вуаль.

Сердце Клариссы замерло, в нем воцарились тихое благоговение и ощущение спокойного счастья. Будто Франческо таким образом решил попрощаться с ней.

Застыв от изумления, стояла она, глядя на заколдованный мир, преисполненная благодарности, а кружившие над куполом собора птицы между тем исчезли, словно растворившись в снежном мареве.

И тут чудо кончилось. О нем напоминали лишь снежные кристаллики, упавшие на морщинистую, испещренную пятнами старости руку Клариссы.

Вздохнув, княгиня повернулась и направилась к поджидавшему ее экипажу. В карете был услужливо разложен плед. Обернув им ноги, она собралась спрятать руки в меховой муфте, когда заметила, что тепло ее кожи превратило кристаллики в капли воды. Кларисса осторожно отложила муфту. Ей не хотелось отирать капельки — пусть впитаются в кожу. Кто знает, может, со временем они смешаются с тайным ароматом духов, флакончик которых она столько лет заботливо хранила в своем сердце напоминанием о том роскошном и так много вместившем в себя мгновении, которое ей выпало разделить с другим человеком.

Задернув занавески на окнах, Кларисса негромко постучала по стенке, давая знак отправляться.

— Н-но!

Кучер щелкнул плетью, вороные тронулись с места. Карета стала спускаться с Авентина, а внизу, у подножия холма, лошади перешли на спокойный, равномерный ход, и так они пересекли весь город, направляясь вдоль Корсо к Порта Фламиния. Таможенник остановил экипаж и вновь проверил, в порядке ли бумаги. Двое солдат открыли дверцу, потом снова закрыли ее, и карета продолжила путь. Выехав за пределы Рима, они поехали по грунтовой дороге, все дальше и дальше оставляя позади Вечный город, постепенно превращающийся в темное пятнышко. Вскоре Рим и вовсе исчез за горизонтом, канув в бесконечность Времени.