Княгиня

1

С открытия обелиска на площади Святого Петра в 1586 году римляне не удостаивались столь впечатляющего зрелища, поэтому даже самые отъявленные домоседы устремились сюда поглазеть на диковинные вещи. Заполнивший площадь народ затаил дыхание. Удастся ли задуманное чудо?

Не слезая с белоснежного неаполитанского жеребца, кавальере Бернини с плетью в руках гарцевал перед собором Святого Петра, отдавая распоряжения, будто полководец перед решающим сражением: у только что возведенной колокольни на северной стороне фасада базилики десятки рабочих с помощью огромных и мощных подъемников поднимали выполненную в натуральную величину деревянную модель крыши колокольни для монтажа ее на верх каменной стены.

Описываемые события происходили в день 29 июля 1641 года. К тому времени Лоренцо Бернини обрел над всеми художниками, скульпторами и зодчими Рима власть, ничуть не меньшую, чем его могущественный покровитель папа Урбан VIII над своим понтификатом. Возвеличенный народом, поощряемый благоволившими ему кардиналами и князьями, он слыл непререкаемым авторитетом и величайшим гением со времен великого Микеланджело. Из прежнего вундеркинда выпестовался самодержавный глава громадного объединения живописцев и ремесленников, творивших под его руководством новый облик Вечного города.

Папа Урбан вместе со своими племянниками, внуками, двоюродными братьями и иными представителями рода Барберини буквально заваливал Бернини заказами, так что другие фамилии, также жаждавшие, чтобы знаменитый зодчий потрудился для них, вынуждены были уходить от маэстро несолоно хлебавши, что, в свою очередь, вызывало растущее недовольство в кругах римской знати. Поскольку за годы правления папы Урбана VIII род Барберини прибрал к рукам все ключевые посты и теплые местечки в Ватикане, то поручить работу Бернини стало чуть ли не делом чести не только для самого понтифика, но и для его ставленников. Укоренившаяся за период понтификата Урбана порочная система протекционизма разъедала государственную систему, как домовой грибок точит каменные стены зданий, и, хотя бедный люд и так стонал под бременем непомерных налогов, папские поборы росли непрерывно, добираясь до каждого, принимая порой самые уродливые формы, как, например, налог на зерно, соль и дрова, — строительная лихорадка жаждавших увековечить в мраморе период своего правления Барберини требовала новых и новых финансовых вливаний.

С трудом справлявшийся с наплывом заказов кавальере Лоренцо Бернини пожинал обильные плоды славы. По мере роста славы приумножалось и его богатство. Наряду со статуями и бюстами, которые он высекал из мрамора для его святейшества, наряду с работой над склепом Урбана, затянувшейся уже более чем на десятилетие, Лоренцо Бернини пытался предвосхитить образ Рима как врат рая, о котором грезил его высокий покровитель, учиняя то там, то здесь очередную стройку. Едва успели завершиться работы по созданию главного алтаря собора Святого Петра, как кавальере начал перестройку мощных колонн, поддерживавших купол собора, пожелав превратить их в часовни для хранения четырех главнейших священных реликвий церкви: Христова креста, вуали Вероники, копья Лонгина и главы апостола Андрея. Одновременно он создавал главный алтарь Сант-Агостино, часовню Раймонди церкви Сан-Пьетро в Монторио и для разнообразия часовню Анналена в церкви Сан-Доменико в Маньянаполи. Само собой разумеется, что работы в палаццо Барберини, равно как и в палаццо Пропаганда Фиде, где он восстанавливал обветшалые фасады и возводил часовню в честь трех волхвов, любезно пожертвованную одним из папских братьев кардинальского ранга, Антонио Барберини, по настоянию самого Урбана, не должны были прерываться ни на минуту.

Однако сооружение колоколен собора Святого Петра оставляло далеко позади все перечисленные стройки и проекты. Для финансирования этого строительства понтификат повысил подушную подать и снизил процентную ставку государственных ценных бумаг. Упомянутые колокольни должны были решить проблему, возникшую вследствие слияния главного здания, возведенного самим Микеланджело, и нефа собора, автором которого был Мадерна: проблему зрительного эффекта купола. Если смотреть издали, последний доминировал над всем собором, но стоило только приблизиться к порталу, как создавалось впечатление, будто фасад и гигантский притвор затмевают купол. Из-за этой диспропорции самый знаменитый из храмов христианского мира казался туловищем без головы. Поэтому было решено добавить башни, которые в ближней перспективе подчеркивали бы величие купола, обрамляя его, а в дальней — не заглушали бы его.

Еще в период правления папы Павла V Карло Мадерна изготовил первые проекты и даже довел строительство до аттика, однако Урбан, не питавший доверия к зодчим своих предшественников-пап, всячески затягивал возобновление строительных работ вплоть до смерти Мадерны. В 1637 году ведавшая вопросами строительства конгрегация наконец приняла решение увенчать постройки Мадерны башнями, но созданными уже по проекту Бернини, сменившего покойного Мадерну. Проект Бернини предусматривал возведение не скромных башен, как намеревался Мадерна, а величественной трехэтажной постройки высотой в сотню метров. Вместо первоначально запланированной суммы в тридцать тысяч скуди потребовалось чуть ли не вдвое больше. В этой связи Урбан в 1640 году указал конгрегации бросить средства, выделенные на строительные работы в Риме — все до последнего скуди, — на постройку этих башен: папа жаждал еще при жизни лицезреть их. Под давлением возражений, выдвинутых завистниками Бернини против его планов, папа велел Лоренцо изготовить деревянную модель венчающих построек в натуральную величину, дабы воочию увидеть, как они впишутся в архитектурный ансамбль собора.

— Вот! Вот! Что за чудо!

Когда деревянная крыша башни, скрипя, заняла место на верху стены, собравшийся на площади собора Святого Петра народ стал громко выражать восторг. Люди становились на цыпочки и, вытянув шеи, глазели на высокую стену, где каменщики и плотники, стуча молотками, закрепляли башню. Кавальере Бернини скакал на белом жеребце взад и вперед по площади, стремясь оглядеть свое творение и вблизи, и издали.

Чуть поодаль от толпы зевак стоял одетый на испанский манер в черное мужчина и пристально следил за ходом работ. И хотя теперь он носил имя Борромини, это был не кто иной, как Франческо Кастелли. Перекреститься в Борромини (в честь миланского святого Борромео) его подвигло желание навсегда расстаться со своим прошлым, включая и прежнюю фамилию Кастелли, неприятно напоминавшую ему период пребывания в унизительном статусе assistente Лоренцо Бернини. Борромини пришел сюда едва ли не засветло, желая понаблюдать за установкой деревянного макета. Лоренцо в отличие от подавляющего большинства здесь присутствующих, исходя из данных собственных расчетов, прекрасно понимал, что за нагрузку вызовет эта конструкция на здание собора и каковы могут быть ее последствия.

Борромини был настолько захвачен происходящим, что почти не замечал ничего вокруг, пребывая в своего рода прострации. Даже вид спешившегося для принятия знаков почтения от разодетых в пурпур представителей церковной знати автора проекта, ненавистного ему кавальере Бернини, не вызвал у Франческо ровным счетом никаких эмоций — в эту минуту Борромини было не до него. Какое же великолепное решение! Обрамление мощного фасада собора придавало постройке величественность и равновесие. Впечатления величественности не убавляло даже отсутствие у башни сплошных стен — она была открыта взору подобно залу со стенами из колонн. Легко, почти невесомо поднимались они двумя ярусами, сужаясь на третьем, украшенном статуями и завершавшимся причудливо изгибавшимися куполами. Насколько же уравновешенным смотрелось это сооружение благодаря его соразмерности с тяжеловесным фасадом и грузным аттиком! И какая мощь исходила от купола! Его могучая выпуклость излучала величие — символ надежной защиты, символ могущества. Да, это был пример поразительного успеха. И великое преступление…

Внезапно Борромини замер. Внимание его привлекла выходившая из собора женщина. Она на мгновение приостановилась поправить вуаль, и Франческо успел разглядеть ее лицо: лицо ангела… Сердце его нырнуло куда-то вниз, в пустоту. Как? Не может быть! Она ведь покинула Рим много лет назад!.. Не обращая ни малейшего внимания на разыгрывавшееся зрелище, женщина обвела взором площадь, будто ища кого-то, затем повернулась. Ее лицо вновь скрыла вуаль. Подобрав подол платья, дама поспешила к поджидавшему экипажу с опущенным верхом.

Сцена эта заняла считанные секунды, но Борромини они показались вечностью, будто время замедлило ход.

Толпа, заполнявшая площадь, вдруг зароптала, и Борромини очнулся от грез. Не вполне сознавая, отчего так поступает, он, резко оттолкнув двух широкоплечих мужчин, загородивших ему путь, под аккомпанемент брани стал протискиваться к базилике. Не отрывая взора от фигуры, словно пытаясь таким образом остановить, задержать женщину, Франческо, отчаянно работая локтями, пробирался через людскую массу, желая рассмотреть ее вблизи.

И вот он уже в какой-то паре десятков метров от экипажа… Но тут вновь по толпе прошел ропот — на сей раз в нем слышался испуг. Борромини невольно посмотрел вверх и в следующую секунду понял, что повергло собравшихся в такой ужас: поперек фасада собора Святого Петра пролегли две изогнутые наподобие молний трещины!

На мгновение Борромини позабыл обо всем на свете. Его переполняло чувство странного и мрачного удовлетворения. Он знал, он ждал этого: фундамент был слишком слабым, чтобы вынести тяжесть огромной конструкции.

И тут, будто спохватившись, обернулся… Поздно! Не в силах пошевелиться, он с какой-то полуобморочной отстраненностью наблюдал, как загадочная женщина, прикрыв лицо вуалью, усаживается в экипаж. Кучер стегнул лошадей, и экипаж двинулся с места. Люди расступались, давая ему дорогу.

2

Вот уже не одно столетие продолжалась традиция, согласно которой папы с наступлением наиболее жаркого периода лета искали спасения от зноя на холме Квиринал в северной части старого города, где во времена Цезаря стоял храм здоровья. Однако несмотря на благотворный воздух, которым славился холм еще со времен античной древности, в этот августовский вечер папа Урбан чувствовал себя неважно. Едва притронувшись к ужину, он предпочел удалиться на отдых. Препроводить его святейшество в прохладу опочивальни было доверено лишь кавальере Бернини.

После того как слуги уложили его на мягкие подушки, понтифик, сняв с головы митру, задумчиво провел ладонью по лысой голове. Едва Лоренцо уселся на обитый бархатом стул, как к нему на колени вспрыгнул Витторио, любимый песик его святейшества.

— Кто позволил тебе сесть? — с недовольством в голосе вопросил Урбан.

— Прошу простить, ваше святейшество! — Лоренцо вскочил будто ужаленный, держа на руках собачку. — Я лишь заботился о благе Витторио.

— Лучше бы тебе позаботиться о собственном благе. Папа, откинувшись на подушки, прикрыл глаза.

— Мы сегодня распорядились приостановить работы на колокольнях.

— Ваше святейшество! — в ужасе вскричал Лоренцо. — Ни в коей мере не подвергая сомнению вашу вполне оправданную осмотрительность, мне все же хотелось бы, чтобы вы выслушали и мое скромное мнение…

— Умолкни! — отрезал Урбан.

Лоренцо замолчал и виновато опустил голову. Он слишком хорошо знал папу и понимал, когда можно говорить, а когда лучше прикусить язык.

— Нас осведомили о сложившемся положении, — утомленно произнес Урбан. — Хотя прозвучали разные мнения, нас убедили в одном: ты подверг фундамент слишком большой нагрузке, он не выдержал ее, отсюда и трещины на фасаде. Отчего ты не прислушался к тем, кто пытался предостеречь тебя?

— Я действовал исключительно в соответствии с пожеланиями вашего святейшества, — ответил Лоренцо. — Ваше святейшество, должно быть, помнит, я сам указывал на то, что придется вести строительство на слабом фундаменте. Еще при его закладке моим предшественником работы затруднялись прорывами грунтовых вод, не говоря уже о неподходящей структуре самого грунта…

— Да, да, да, — нетерпеливо перебил его Урбан. — Но мы тебе доверяли. И поэтому сегодня спрашиваем с тебя. Выходит, ты злоупотребил нашим доверием?

Урбан вперил в Лоренцо стеклянный, точно у пресмыкающегося, взор.

— Будь это так, — ответил Лоренцо, — моим единственным желанием было бы, чтобы меня освободили от занимаемой должности. Однако я действовал из самых лучших побуждений и даже теперь готов заверить вас, что никаких серьезных повреждений нет. Вы только подумайте, ваше святейшество, какой благой цели вы посвятили себя — возведению нового Рима!

— Нового Рима? — Урбан вздохнул. — У меня хлопот полон рот с тем, как уберечь старый! Столько лет нам удавалось избегать войны на севере, а теперь она грозит вспыхнуть в самом Риме. Мои верноподданные еще не забыли ландскнехтов Карла V и боятся нового разграбления города. Я вынужден заменять мраморные памятники на железные.

Лоренцо рассчитывал, что разговор пойдет именно в этом русле. Сейчас Урбан начнет плакаться но поводу своего братца Таддео, надумавшего тягаться с Одоардо Фарпезе, герцогом Кастро. Тот напал на Романью, когда Урбан лишил его права повышать налоги, и теперь Одоардо с его войском стоило лишь перебраться через Апеннины, чтобы подвергнуть Рим третьему по счету за столетне разрушению и разграблению… Все это Лоренцо знал, как «Отче наш», и срочно изобразил на лице удрученность, готовясь услышать непременные в подобных случаях причитания.

Но по-видимому, в намерения Урбана не входило доставить Лоренцо такое удовольствие.

— Теперь мы лишены права на промахи, — лаконично подытожил он. — А история с твоими башнями — не промах, а гораздо хуже! Это скандал! Трещины на фасаде собора Святого Петра стали символом уязвимости и слабости Рима.

Утомленный своим монологом, папа умолк. Однако Лоренцо, прекрасно понимая, что Урбан еще не выговорился, продолжал безмолвствовать, время от времени поглаживая прильнувшую к его руке собачонку — пока любимчик папы полизывал ладонь Бернини, кавальере чувствовал себя вне опасности.

— Чего ты ждешь? — нетерпеливо буркнул Урбан. — Раскрой же рот наконец!

Подняв глаза, Лоренцо заметил устремленный на него испытующий взор папы.

— Когда строился главный алтарь собора Святого Петра, — помедлив для проформы, заговорил он, — кое-кто тоже высказывал опасения. Ну и что? Что было бы, прислушайся мы тогда к разглагольствованиям всяких маловеров? И что имеем сейчас? Алтарь, непоколебимый, как и сам собор.

— То были другие времена, — вздохнул Урбан. — Тогда мы располагали деньгами, а ты — верными помощниками. Ты остался один, а проблемы дня нынешнего куда значительнее. Как ты собираешься решать их?

Лоренцо уже раскрыл было рот, намереваясь перечислить папе примеры и доказательства своего усердия, когда почувствовал, что собачонка принялась мочиться прямо ему на рукав. Вот же проклятие! Ему отчаянно захотелось вышвырнуть эту маленькую дрянь прямо в окно, но Урбан обожал гаденыша больше, чем апостолов Петра и Павла, вместе взятых. И Лоренцо ничего не оставалось, как продолжать делать вид, будто ничего не произошло, чувствуя, как теплая влага расползается по рукаву, подбираясь к груди.

— Рискую показаться дерзким, однако вынужден напомнить вашему святейшеству, что нынче в одиночку, без какой-либо помощи со стороны я все же сумел возвести в Риме ряд зданий, и, смею предположить, зданий полноценных и величественных. Палаццо, принадлежащий фамилии вашего святейшества, палаццо Пропаганда Фиде…

— Да, да, — уже в третий раз перебил его Урбан. — Но что с них пользы, если тебя перестанут уважать? Меня уже и так подбивают заменить главного архитектора собора. Как мне доложили, в Сан-Карло есть один хороший архитектор, который подошел бы нам, тот самый, кому предстоит строить Сапьенцу. Если мне не изменяет память, в свое время ты сам рекомендовал его мне?

Лоренцо побелел как полотно. Вот это уже угроза! И если он допустит подобное, тогда прощай репутация!

Не обращая внимания на протестующее тявканье Витторио, Бернини опустил болонку на пол.

— Король Франции Людовик прислал мне депешу, — сообщил он. — Мне не хотелось отвлекать внимание вашего святейшества, но теперь, если…

— Ну, и чего ему надо? Что пишет этот безбожник?

— Его величество, — продолжал Лоренцо, с достоинством откинув голову, — выразил мне благодарность за бюст Ришелье, изготовленный мною по настоянию вашего брата, и зовет меня в Париж. Его величество желает, чтобы я изготовил и его портрет. Если в Риме в моих услугах более нет нужды, покорнейше просил бы ваше святейшество позволить мне…

Лоренцо намеренно не стал договаривать фразу до конца и посмотрел Урбану прямо в глаза. Лицо понтифика оставалось безучастным, папа, казалось, в упор не замечал даже повизгивавшего у его ног Витторио. Миновали секунды, затем и минуты. Лоренцо сознавал, что сейчас поставил на карту все: здесь, в Риме, он — божество, а в Париже, пусть даже прибыв туда по приглашению самого короля, он так и останется никем.

Наконец Урбан нарушил тягостное молчание.

— Мы рады, что король Франции способен оценить произведения нашего первого и признанного маэстро, — раздельно произнес папа, подтверждая сказанное благосклонным кивком, хотя в глазах отчетливо читалась ирония. — Однако мы воспрещаем тебе принять это приглашение. Ты руководишь строительством собора, а потому нужен нам здесь. Сын мой, ты создан для Рима, как и Рим для тебя! Что же до колоколен, — строго добавил он, — то все работы на них приостановить и до конца сего месяца надстройку убрать. Их вид невыносим для нас.

На том аудиенция и завершилась. Лоренцо преклонил колено для принятия благословения. Поднявшись, он, не поворачиваясь к его святейшеству тылом, проследовал к распахнутым двумя лакеями дверям опочивальни и уже почти у самого выхода вдруг был остановлен грозным напоминанием своего покровителя:

— Ты забыл задернуть полог. Лоренцо испуганно вскинул брови.

— Непростительная оплошность, ваше святейшество, сию же минуту исправлю ее.

Торопливо вернувшись к постели папы, Бернини взялся за золотой бант, удерживавший тяжелый полог из красного бархата на стойке балдахина, ощущая на себе пристальный взгляд папы.

— Тебе известно, что такое одиночество? — едва слышно спросил Урбан.

Бернини затаил дыхание. Лицо папы покрывала смертельная бледность, отчего оно почти сливалось с подушкой. Урбан выглядел точь-в-точь как отец Лоренцо, Пьетро Бернини, на смертном одре. Неожиданно Лоренцо почувствовал прилив теплоты к этому человеку.

— Весь христианский мир… любит вас, ваше святейшество, — заикаясь от волнения, произнес скульптор. — Вы не один. У вас есть братья и…

— Братья, говоришь? — с горькой усмешкой переспросил Урбан. — Таддео — рыцарь, не умеющий и шпаги выхватить из ножен. У Франческо, может, и отыщутся задатки святого, но звезд он с неба не хватает. Что же касается Антонио, он честный и порядочный монах, но ему недостает терпения.

Урбан на мгновение умолк. Было видно, что ему трудно говорить. Потом продолжил:

— Нет, сын мой, хотя фамилия моя и насчитывает добрую сотню человек, у меня никого нет, кроме тебя.

— Мне неловко слышать такое, ваше святейшество.

Урбан вяло махнул рукой.

— Как там дела с моим саркофагом? Продвигаются?

— Я еще раз переработал скульптуру на постаменте, — ответил Лоренцо. — В жесте бедняка — и царственное повеление, и пасторское благословение.

— А князь тьмы? Он уже заточил свой грифель?

— Хотя его книга и раскрыта, на странице пока что ни одного имени.

— Это хорошо, сын мой, — кивнул Урбан. — Пусть потерпит еще немного. А теперь оставь меня одного, я должен помолиться Вседержителю! Ступай с миром!

Немощной старческой ладонью Урбан хлопнул по шелковому покрывалу, и Витторио тотчас же вскочил на постель. Задернув полог, Лоренцо покинул папскую опочивальню. Когда лакеи бесшумно закрыли за ним двери, Бернини вдруг почувствовал странный озноб. Поеживаясь, он зашагал по мраморным плитам бесконечного коридора. Ему не терпелось выйти в тепло погожего летнего вечера.

У входа во дворец дожидался слуга, державший под уздцы жеребца. Почувствовав под собой налитые силой мышцы нетерпеливо пританцовывавшего на месте коня, Лоренцо успокоился и даже повеселел.

Ничего, Урбан пробыл сколько лет на престоле, и дай ему Бог пробыть на нем еще столько же.

3

Монсеньор Вирджилио Спада был мужчина во цвете лет, приятного нрава и низкорослый. И хотя носил сутану испанского ордена филиппинцев, где порядки отличались суровостью, он испрашивал совета у Всевышнего лишь по великой необходимости, да и то чтобы затем поступить по своей воле. Ему, монаху по званию и застройщику по призванию, был вменен в обязанность надзор за всеми строительными работами, к которым имел касание его орден. Занимая далеко не последнее место в конгрегации святого Филиппа из Нери, он знал наперечет всех выдающихся зодчих города — и тщеславного Пьетро да Кортону, и Джироламо Райнальди, «архитектора римского народа», и, естественно, самую большую знаменитость — Джованни Лоренцо Бернини. Но из всех из них особо выделял Франческо Борромини, в прошлом каменотеса, которого открыл несколько лет назад и с тех пор всячески продвигал, с тем чтобы тот стал самостоятельным архитектором, что вполне позволяло и проявляемое Борромини усердие.

Монсеньор иногда с улыбкой вспоминал, как однажды появился на строительной площадке, где его орден сооружал некое строение, чтобы обсудить ход работ с этим самым Борромини. Да, тогда — помнится, в 1637 году — поднялась великая суматоха, когда он, Спада, поручил строительство капеллы для быстро прибавлявшего в численности ордена филиппинцев архитектору, в ту пору никому не известному, хотя за право получить заказ боролся не один пользующийся признанием зодчий — конгрегация объявила но всей Италии открытый конкурс. Но Спада знал, что делает. Жизнь святого Филиппа, основателя ордена и признанного народом святого, отличало гармоничное сочетание простоты и возвышенности, а передать эту идею в камне вряд ли удалось бы кому-нибудь еще, кроме Борромини. К тому же мастер Борромини соединял в себе гениальность планировщика с бережливостью строителя, что тоже немаловажно.

Дела у Борромини шли не лучшим образом. Смотрители Рима хоть и назначили его архитектором Сапьенцы, католической гимназии, которой суждено было стать университетом с богословским, философским и медицинским факультетами, но вопреки всем заверениям о том, что стройка не будет законсервирована, начало работ из года в год отодвигалось. Тогда единственными заказчиками Борромини были лишь испанские монахи ордена избавления рабов-христиан, чья святость могла соперничать разве что с их бедностью и которые на принадлежавшем им клочке земли неподалеку от перекрестка Четырех фонтанов, поднатужившись и подсобрав денег, отважились построить монастырь Сан-Карло, включая и церковь. Заказ этот сулил сущие крохи, посему творить здесь предстояло наспех обученным каменщикам и каменотесам из числа самих же братьев, вынужденных уповать не столько на умение, сколько на волю Провидца.

С рвением, достойным святого, Борромини принялся за дело, предложенное ему монсеньором Спадой, и, надо сказать, последний не разочаровался в своем выборе. Несмотря на предостережение во всем соблюдать скромность, приличествующую братьям сего ордена, и на запрет применения мрамора, Фраическо Борромини продолжал удивлять работодателя все новыми и новыми задумками. Каждая деталь вырисовывалась на множестве эскизов и снабжалась дотошнейше исполненной восковой моделью. Согласно замыслу зодчего, фасад капеллы уподоблялся человеческому телу, как будто сам святой Филипп, приняв образ церковного здания, стремился заключить в объятия всю свою паству.

Спада был так доволен результатами работы Борромини, что вскоре поручил ему перестройку палаццо, дарованного одному из братьев Спада, где тот поселил членов своей фамилии. Когда же Борромини в 1641 году в одну ночь стал знаменит после успешного завершения работ над Сан-Карло, радости монсеньора Спады воистину не было границ. Если поначалу скептики и злопыхатели окрестили здание с его своенравно изгибавшимися арками и сводами, которое к тому же невиданным доселе образом умудрялось обходиться без прямых углов, выродком и продуктом помутившегося рассудка, то нынче все знаменитые архитекторы мира в своих проектах тщились заимствовать форму этой церкви, возведение которой обошлось всего-то в смехотворную сумму чуть более десятка тысяч скуди. Кстати сказать, упомянутая сумма оказалась вдвое меньше первоначально запланированной — это и стало чудом, закрепившим за Борромини прозвище Микеланджело бедняков.

Спада ускорил шаг. Хвала Богу, слава не ударила в голову мастеру, ничуть не убавив его усердия! Так как капелла и монастырская трапезная Саи-Филипгго вскоре были завершены, сейчас самое время приступать к строительству библиотеки. И как раз сегодня Борромини обещал ему показать готовые планы. Монсеньор Спада, пересекая площадь Монте-Джордано и глядя на покрытое строительными лесами здание капеллы, уже предвкушал радость дня, когда оно будет завершено и освящено. И если святой Филипп, взирая с небес на монастырь, испытывал хотя бы половину удовлетворения, переполнявшего его покорного слугу, можно было считать, что работа сделана не зря.

Но что это? Откуда эти вопли? Неужели из церкви?

Спада, подобрав полы сутаны, поспешил вверх по ступенькам к церкви. И от того, что там увидел, даже запамятовал опустить руку в купель со святой водой.

— Что здесь происходит? — выкрикнул он, бросаясь к алтарю.

В двух шагах от амвона двое мужчин удерживали за руки третьего — полураздетого рабочего, который, ревя от боли, точно зверь-подранок, и извиваясь, пытался вырваться, а главный архитектор церкви Борромини тем временем остервенело хлестал его плетью.

— Да вы в своем уме, синьор? Вы же забьете этого несчастного до смерти!

Несмотря на то что Спада рыкнул не хуже льва, Борромини, казалось, не слышал его — плеть продолжала неумолимо опускаться на исполосованную спину бедняги. Франческо Борромини уже занес руку для нового удара, но подскочивший к нему Спада с такой силой ухватил его за кисть, что рука Борромини невольно замерла на полпути.

— За что вы его так избиваете? В чем он перед вами провинился?

Борромини, словно очнувшись от сна, сверкнул на Спада темными глазами. Рабочий без сознания рухнул на землю.

— Этот человек отказался выполнить мои распоряжения.

— Это не дает вам права забить его до смерти, к тому же в храме Божьем!

— Да хоть в самом соборе Святого Петра! Здесь моя строительная площадка! И я не потерплю, чтобы кто-то шантажировал меня отказом работать.

— Отказом работать? — испуганно переспросил Спада. — Силы небесные, но почему?!

— Каменщики утверждают, что мой проект кардинальской ложи заведомо невыполним. Нерадивцы! У них ни на йоту изобретательности, они думают, что я к ним придираюсь. Но верхние балясины должны быть толще нижних, они должны обеспечивать кардиналам видимость. А они вместо этого надумали просто-напросто протянуть до самого верха обычную кладку! Стенку наподобие тюремной! А заводила у них — он, — тут Борромини презрительно кивнул на лежавшего у его ног человека, — этот подстрекатель, лентяй и бездарность, он уже не одну неделю каменщиков на меня натравливает, изо всех сил стараясь подорвать мой авторитет…

И тут же от волнения закашлялся так, что уже не смог договорить.

— Унесите отсюда несчастного и позаботьтесь о его ранах! — велел Спада двум рабочим, удерживавшим так и не пришедшего в сознание их собрата. — А мы, — обратился он к Борромини, — мы наконец займемся делом. Вы принесли проект библиотеки?

Спада, недовольно сморщившись, смотрел вслед архитектору, когда тот отправился за чертежами и эскизами. Может, те, кто предостерегал его от этого человека, правы?

Но, едва развернув планы на столе, Борромини преобразился. Неужели всего пять минут назад мастер мог уподобиться безумцу? Теперь Спада видел перед собой знатока своего дела, спокойно и сосредоточенно пояснявшего свой замысел, с сияющими, как у влюбленного отрока, глазами. Да, ничего не скажешь, Франческо Борромини — человек весьма своеобразный! Может, такое усердие — всего-навсего определенная ему Богом форма одержимости, а сияющие глаза — отблеск той самой вечной, божественной искры, внесенной Святым Духом? Как изумляли его замыслы! Как потрясали! В оконные ниши на галерее мастер поместил столы и скамейки, чтобы ученики, пребывая ближе к Богу и подальше от мирской суеты, имели возможность и углубиться в науки, и вместе с тем насладиться великолепием вида на холм Джаниколо. Насколько это практично и в то же время какой великой значимости преисполнено!

Спада удовлетворенно закивал головой. Да, если уж кому из архитекторов и отыскать меткое и самобытное решение для воплощения воистину уникального замысла, то только Франческо Борромини!

— Вы знаете, как высоко ценю я вас, — признался Спада, — и не только как заказчик, но и как ваш друг. Однако, — серьезным тоном добавил монсеньор, — разве можно так легко терять контроль над собой? Не забывайте, гнев — смертный грех, караемый вечным проклятием Господа!

Борромини исподлобья взглянул на него.

— Вы одобряете мой проект? — угрюмо осведомился он, не удосужившись ответить Спаде.

— Одобряю ли? Да я от него в восторге! И все же я вам вот что хочу сказать, — продолжал монсеньор. — Если уж вам безразлична ваша душа, то хотя бы задумайтесь над мирской справедливостью! Поверьте, если вас когда-нибудь засадят в тюрьму, мне этого не пережить.

— Могу я забрать чертежи? — спросил Борромини и принялся сворачивать бумаги.

Спада положил руку ему на плечо:

— Что с вами, синьор? Вас что-то лишило покоя? Устрашенный устрашает других.

Лицо Борромини еще сильнее помрачнело, на лбу прочертилась глубокая складка. И сейчас он показался монсеньору Спаде принявшим муки херувимом, одним из творений самого архитектора.

— Прошу прощения, благочестивый отец, — едва слышно произнес он, — я вот уже несколько ночей не смыкал глаз.

— Из-за работы? — спросил Спада. — Или из-за чего-нибудь еще?

Вглядываясь в лицо Борромини, священник попытался понять, что его мучает. Борромини продолжал молча сворачивать чертежи.

— Если позволите, монсеньор, — произнес он после паузы, — я все же прослежу, чтобы балясины были изготовлены в соответствии с нашими целями.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и стал подниматься в кардинальскую ложу.

По пути домой Вирджилио Спаду одолевали вопросы. Хотя он понимал, как неуступчив был зодчий, если речь шла о работе, как вспыльчив, если дело касалось чьей-то неисполнительности, тем не менее он чувствовал, что история с балясинами — всего лишь внешний предлог. За вспышкой ярости, едва не стоившей жизни рабочему, скрывалось нечто иное. Искушенный отец-исповедник, от имени Господа выслушавший на своем веку о сотнях прегрешений, Вирджилио Спада слишком хорошо понимал человеческую натуру, чтобы убедиться в правоте своих догадок в отношении Борромини.

Nulla fere causa est, in qua non femina litem moverit, пришло на память изречение из «Сатир» Ювенала, ценимых им ничуть не менее трудов теологов. «Нет в мире распри, к которой не была бы причастна женщина».

Как верно утверждение Фомы Аквинского и многих других о том, что зов плоти есть величайший вред душе и самый непростительный из смертных грехов; он куда опаснее зависти, корыстолюбия и неумеренности, гнева и душевной лености. Ведь именно от него, подобно тому как головная боль от неумеренных возлияний, и происходят иные наши тяжкие грехи, так досаждающие человеку в этом бренном мире и лишающие его права попасть в царствие небесное.

4

— Городские стены насчитывают в длину тридцать миль, — объявил Джулио, — а Рим — сто двадцать тысяч жителей.

Кларисса почти забыла, насколько огромен этот город. Если кто-то надумал здесь укрыться, ему ничего не стоило затеряться в лабиринте римских улиц и переулков. С самого раннего утра, невзирая на изнурительную жару, она в своем открытом экипаже решила объехать город. Перед Джулио, двадцатилетним жителем Вечного города, зарабатывавшим на хлеб насущный показом приезжим красот Рима, встала необычная и трудная задача: побывать у всех зданий, возведенных за годы ее отсутствия.

— Обычно люди хотят осмотреть памятники старины, — недоумевал провожатый. — Места паломничества, могилы мучеников или катакомбы, где скрывались первые христиане. Может, все же осмотрим их?

Оказывается, этот Джулио еще и рекомендации выдает! Она и сама знает, куда ей надо!

— Нет, — едва сдерживая раздражение, ответила княгиня. — Мы поедем осматривать новые постройки.

Как же изменился Рим! Теперь посреди прежнего, старого города вдруг вырос новый, как бывает в лесу или парке, когда рядом со старыми поколениями деревьев пробивается молодняк. Неужели за эти немногие годы успели столько построить? Или эти здания были уже тогда, а она просто не смогла их увидеть из-за несговорчивого Уильяма? Старый наставник Клариссы как мог старался отговорить ее и от этой поездки, он совсем одряхлел и на сей раз вынужден был остаться в Англии, где продолжал купаться в лучах литературной славы как автор нашумевшей книги «Путешествие по Италии, с описанием и учетом всех многочисленных искусительных и манящих соблазнов и обольщений, каковые в этой стране встречаются».

— Может, нам все-таки сделать перерыв, княгиня? А то мы уже седьмой час носимся по городу, — взмолился молодой человек.

— Я не устала, Джулио. К тому же мы еще далеко не все осмотрели.

Джулио знал город как свои пять замызганных пальцев. Сопровождая пояснения величественными жестами, будто замыслы всех этих зданий принадлежали не кому-нибудь, а лично ему, Джулио, юноша показывал Клариссе роскошные палаццо, великолепные церкви, чудесные памятники — но, казалось, они мало интересовали странную леди. Кларисса вполуха внимала цветистым рассуждениям гида-самоучки и тут же велела ехать дальше. Она никак не находила того, чего искала. Впрочем, знала ли она, что ей нужно?

Вдруг княгиню осенила идея.

— Покажи мне самые крупные стройки!

— Стройки? — Джулио смотрел на нее так, будто ослышался. — Что вам до них? Там одна только грязь да пыль! Давайте лучше завернем к жене моего брата, Марии. У нее тут таверна поблизости, и она готовит самые вкусные в городе макароны.

— Ты что, не слышал, что я тебе сказала? Показывай мне стройки!

Пока экипаж разворачивался, у Клариссы вырвался невольный вздох. Всегда бы ей оставаться такой решительной, какой она была с этим провожатым! Княгиню одолевали сомнения. К чему ей все это? Перед отъездом в Рим она поклялась не встречаться ни с одним, ни с другим. Ее поездка преследовала совершенно иную цель — паломничество. Кларисса намеревалась помолиться за своего супруга, лорда Маккинни, обойти все места погребения мучеников веры — именно за этим она и приехала в древний город. Но подозрение, охватившее ее вчера при виде колоколен собора Святого Петра, лишило княгиню покоя. Если произошло то, чего она опасалась, имела ли она право просто отмолчаться? И пока экипаж возил ее от стройки к стройке, Кларисса напряженно вглядывалась в недостроенные здания, пытаясь распознать в них характерный стиль, присущий лишь Франческо Кастелли. Повсюду предпочитали строить в новой манере, с которой она познакомилась еще в свой первый приезд сюда, — здания изобиловали роскошными украшениями, будто на свете враз исчезли горе и нужда, но ни в одном из них она не узнавала неповторимой манеры Франческо, своеобразия, отличавшего его от десятков других архитекторов. Неужели он давным-давно покинул Рим? Или, что еще хуже, не получал ни от кого заказов?

И вдруг — это было уже к вечеру, когда стены и башни отбрасывали длинные тени, — сердце княгини тревожно забилось.

— Стойте! — крикнула она кучеру.

Хотя фасад церкви закрывали леса, Кларисса не могла не заметить ее особой формы. Здание церкви походило на человека, с распростертыми объятиями вышедшего к своей пастве. Никому не могло прийти в голову ничего подобного!

Выйдя из экипажа, Кларисса торопливо миновала площадь и обратилась к молодому плотнику:

— Как фамилия архитектора, который руководит строительством? Случайно, не… — княгиня не решалась произнести фамилию, — не Кастелли?

— Кастелли? — переспросил плотник. Стянув головной убор, он тыльной стороной руки отер пот со лба. — Нет, с такой фамилией здесь никто не работает.

Повернувшись, рабочий исчез в церкви. Кларисса разочарованно смотрела ему вслед. Неужели она и вправду ошиблась? Она вновь взглянула на фасад: эти изгибы, арки — они, несомненно, принадлежали Кастелли! Кое-где чувствовалась неуклюжесть форм, потом они снова обретали смелость и изобретательность, полностью повторяя поиск зодчего, их создавшего.

— Прошу прощения, госпожа, — обратился к ней незнакомый голос. — Вы ищете архитектора Кастелли?

Перед Клариссой стоял бородатый каменотес.

— Да! — с надеждой в голосе воскликнула княгиня. — Вы поможете мне отыскать его?

— Может, и помогу, — ответил бородач. — Мне раньше приходилось у него работать. Насколько я знаю, он строит сейчас палаццо в Борго-Веккио, сразу же у ворот Порта-Кастелло. Спросите там.

Сунув ему пару монет, Кларисса поспешила к экипажу. И пяти минут не прошло, как они, перебравшись на другой берег Тибра, проезжали мимо крепости Сант-Анджело, которая даже в мягком вечернем солнце выглядела столь мрачно и даже угрожающе, что Клариссе стало не по себе.

Когда наконец показалась стройка, княгиня не могла поверить своим глазам. Этот палаццо был так безнадежно, даже угрожающе мрачен, что даже Сант-Анджело по сравнению с ним показался загородным замком для увеселений. Удивлению Клариссы поистине не было границ, когда она услышала от одного из каменщиков, что автор этого кошмарного проекта — не кто иной, как Кастелли.

— Почему бы вам не поговорить с ним самим? — недоуменно спросил рабочий. — Вон он стоит!

Когда Кларисса приближалась к стоявшему поодаль мужчине, у нее от волнения пересохло во рту. Человек стоял к ней спиной и давал указания нескольким рабочим.

— Синьор Кастелли?

Мужчина медленно повернулся. Кларисса онемела от удивления. Перед ней стоял совершенно незнакомый ей мужчина с удивленно поднятыми вверх бровями, сложенными в дудочку губами и глуповатой физиономией.

— Чем могу служить?

Не удостоив его ответом, княгиня резко повернулась и стала уходить. Она чувствовала и облегчение, и сожаление оттого, что одной надеждой стало меньше. Где его искать? Оставалась единственная возможность.

— К Виколо-дель-Аньелло! — скомандовала она Джулио, снова усевшись в экипаж.

Она еще издали узнала этот покосившийся дом. В памяти всплыла последняя встреча с Кастелли, его каменное лицо и бесконечная печаль в глазах. Внезапно мужество покинуло Клариссу. К чему вообще все эти поиски? Зачем они ей? Может, она — единственный в городе человек, кому доподлинно известна история с колокольнями? Нет-нет, одернула себя Кларисса, она должна, обязана выяснить все до конца. Ради правды!

Выйдя из экипажа, она решительно постучала в дверь.

Никто не отзывался. Она постучала еще раз. И снова никакой реакции.

— Вы кого-нибудь ищете, синьора? — осведомилась молодая женщина, высунувшись из окна соседнего дома.

— Да, — ответила Кларисса. — Скажите, не здесь проживает синьор Кастелли?

Женщина отрицательно покачала головой.

— Вы точно это знаете? Я помню, что он жил здесь когда-то.

— К сожалению, эта фамилия мне ни о чем не говорит А я уж, почитай, шестой год здесь живу, — ответила женщина.

— Может, все-таки отправимся к жене моего брата? — с надеждой в голосе спросил Джулио, когда Кларисса снова усаживалась в экипаж.

Княгиня обессиленно опустилась на мягкие подушки. Над Римом сгущались сумерки. Фасады старых как мир домов недружелюбно взирали на нее, будто желая преградить доступ в этот город, не допустить к тайнам, хранимым за толстыми каменными стенами. Кларисса закрыла глаза. А что, если взять да спросить донну Олимпию напрямик, куда подевался Кастелли? Возможно, она что-то слышала о нем? Нет-нет, ни в коем случае — кузина просто не поймет ее, чего доброго, еще начнет чинить препятствия, не выпустит из дома. К слову сказать, произошедшие с Олимпией перемены были разительны. После смерти мужа она не выпускала из рук четок и вела хозяйство своего деверя монсеньора Памфили со строгостью настоящей аббатисы.

Усевшись поудобнее, Кларисса поправила вуаль. Нет, в этом городе оставался лишь один человек, кто мог сообщить ей о местонахождении Кастелли.

5

Была уже почти ночь, когда экипаж Клариссы наконец остановился у дома на Виа Мерчеде в двух шагах от палаццо Пропаганда Фиде. Огромные, в рост человека факелы освещали высокий массивный портал. Кларисса взялась за тяжелый бронзовый молоток на дверях. От волнения сердце ее билось где-то у самого горла. Здесь, в этом возвышавшемся на целых четыре этажа дворце обитал согрешивший и против Бога, и против красоты человек, из-за которого она в свое время спешно покинула Рим и встречи с которым желала меньше всего на свете, однако вынуждена была обратиться к нему сейчас.

Одетый в ливрею слуга, отворив дверь, провел княгиню в ярко освещенный множеством свечей, убранный зеркалами и изукрашенный роскошными фресками зал, где резвилось с полдесятка детишек. Надзирала за ними высокая молодая особа с грудным ребенком на руках. Каштановые волосы женщины обрамляли ее правильной формы лицо. Безукоризненно, пожалуй, даже неестественно правильные черты лица женщины невольно напомнили Клариссе восковую модель для отливки. Газельи глаза излучали спокойствие и доброжелательность.

— Прошу простить меня, синьора, — начала Кларисса, — за мой столь поздний визит, тем более что мы не знакомы. Я пришла к вам, чтобы…

— Княгиня! Да вы ли это?

Кларисса не успела договорить фразу, как через распахнутую дверь в гостиную вплыл кавальере Лоренцо Бернини собственной персоной в просторном, доходившем до пят живописном одеянии. Раскрыв объятия, с лучезарной улыбкой на лице он торопливо прошествовал навстречу Клариссе.

— Какой приятный сюрприз! — воскликнул он, наклоняясь, чтобы поцеловать ей руку. — Но я всегда знал, что придет день и мы с вами встретимся вновь. Когда же вы изволили почтить наш город своим ослепительным присутствием, княгиня?

— Я приехала три недели назад.

— Как? Вы здесь уже целых три недели? И только сейчас наведались ко мне? — с наигранным возмущением произнес Бернини. — В таком случае у меня все основания рассердиться на вас, — продолжал он на одном дыхании. — Разрешите представить вам мою супругу? Катерина Терцио — дар небесный. Или, точнее, дар папы.

Женщина со снисходительной улыбкой покачала головой:

— Кавальере, вы же знаете, я не люблю, когда вы так говорите.

— А если это и на самом деле так? — протестующе вопросил Лоренцо, поцеловав супруге руку. — Папа Урбан, — продолжал он, повернувшись к Клариссе, — в свое время заставил меня расстаться с моей беспутной жизнью — и слава Богу! Вы, конечно же, помните досадный инцидент с моим братцем? Бедняга Луиджи, его отправили в Болонью, а наша мать и папа Урбан сочли необходимым, чтобы я взял в жены это очаровательное создание. Да, княгиня, сколько глупостей я натворил в молодые годы! Но вас удивят произошедшие во мне перемены. Каждое воскресенье и каждый праздник я хожу на мессу, а раз в неделю — на исповедь. Епископ, и тот вряд ли ведет более благочестивую жизнь.

Кларисса присмотрелась к нему: статный, преуспевающий, уверенный в себе мужчина. Минувшие годы, казалось, не оставили отметин на его внешности. Ни проблеска седины в черных как смоль густых кудрях, ни морщинки на лице, разве что у самых глаз, да и те наверняка оттого, что много смеется. Может, она и вправду ошиблась в нем? Может, ужасная история, которую ей поведала донна Олимпия, — лишь досужий вымысел?

— Ваш супружеский союз, синьор Бернини, — благословение Божье.

— А разве я не говорю, что Катерина — сущий дар небесный? И хотя она все время пытается сделать меня лучше, чем я есть, к счастью, прощает мне маленькие грешки, которые у меня еще остаются.

— Да не слушайте вы его! — запротестовала Катерина. — Последнее увлечение кавальере — сочинение комедий для театра, вот поэтому он, наверное, думает, что всегда должен вещать, будто комедиант со сцены.

— Может, не станешь выдавать моих секретов? Ну, Господи, как я могу сердиться на нее, княгиня? Она ведь мать моих детей, а они для меня дороже самой жизни. Вот этой, — с этими словами Бернини взял у Катерины младенца, — уже три месяца. Девочка. Ее мы назвали Кьярой. Взгляните только — вылитая мать!

— Ее зовут Карла, синьор, — ласково поправила мужа Катерина. — Ну сколько раз вам нужно повторять?

— Да, старею, ничего не поделаешь, — с улыбкой оправдывался Бернини, отдавая жене девочку. — Княгиня, мне кажется, нам лучше пройти в мой кабинет. Там мы можем поговорить без помех. Мне не терпится узнать о вашей жизни у себя на родине, in good old England,[6] — с жутким прононсом добавил он по-английски и тут же захлопал в ладоши. — Avanti, avanti, bambini! Спать, спать, спать!

Дети гурьбой, как цыплята к наседке, ринулись к матери, Кларисса простилась с женой Бернини и последовала за архитектором в соседнюю комнату. Слава Богу, они в этом доме не одни! У Клариссы было ощущение, что ее поместили в шкатулку для хранения драгоценностей: обитые бархатом и парчой стены, повсюду сверкание золота и хрусталя, ворсистый персидский ковер на полу, в котором утопали ноги. Какая вызывающая роскошь! Но Кларисса пришла сюда не затем, чтобы дивиться этому дворцу, в сравнении с которым палаццо Памфили мог показаться едва ли не бедняцкой хижиной. Не утруждая себя вступлениями, Кларисса, едва хозяин дома притворил дверь, напрямик спросила:

— Где синьор Кастелли?

— Кастелли? — удивленно переспросил Бернини, жестом указав ей на золоченое кресло. — Так вам понадобился этот каменотес?

Кларисса продолжала стоять.

— Я видела колокольни, — стараясь сохранять хладнокровие, сообщила она. — Проект принадлежит Франческо Кастелли, он мне показывал его. Вы похитили у него его идею. Башни — его.

Бернини едва заметно моргнул, и жизнерадостная улыбка вмиг исчезла с лица.

— Возможно, — ледяным тоном осведомился он, — вы незаметно для себя перешли на английский? Потому что я, боюсь, не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

Взяв из искусно выложенных на столе пирамидой фруктов румяное яблоко, Бернини с преувеличенным вниманием стал разглядывать его.

— Что же касается моего бывшего ассистента, тут я могу вам кое-что сообщить…

Повернувшись к Клариссе, Бернини посмотрел ей прямо в глаза.

— В Риме больше не существует Франческо Кастелли.

Видя, что Бернини вгрызается в сочное яблоко, Кларисса почувствовала, как кровь отхлынула у нее от лица.

— Что это значит? Он уехал из Рима?

— Кто знает…

— Или, — Кларисса сделала паузу, — с ним что-нибудь произошло? Несчастье?

— Несчастье? — Бернини пожал плечами. — Он сам этого хотел, иначе все было бы совсем по-другому. Он по своей воле пошел на это.

— Чего хотел? Боже мой, да скажите вы мне, что с ним!

— Я что, сторож ему? — парировал Бернини и снова занялся яблоком. — Бог свидетель, у меня и без него масса забот.

Кларисса ощутила смутный страх, тот же страх, который она испытала еще ребенком, заблудившись однажды в тумане в парке их имения. Что он хочет сказать этими намеками? Что Кастелли оставил архитектуру? Что перебрался в другой город? Или — она даже запретила себе и подумать о подобном — он что-то над собою сделал и теперь мертв?

— Если я его здесь не найду, — прошептала княгиня, — тогда уже ничем не поправить беды.

Положив на стол яблоко, Бернини посмотрел на Клариссу. Глаза кавальере, еще секунду назад холодные как лед, теплели, добрели. И Кларисса начинала чувствовать предательскую мягкость в коленях, совладать с которой была не в силах.

— Отчего ты меня тогда покинула? — приблизившись к ней, негромко спросил он. — Не попрощавшись, ни слова мне не сказав. Я так тебя любил.

Проглотив комок в горле, она ответила:

— Ты ведь знал, что мне предстояло замужество. — Кларисса изо всех сил старалась держать себя в руках, но помимо воли назвала Лоренцо на ты. — И я должна была возвратиться в Англию.

— Что тебе в таком случае понадобилось сейчас здесь? — спросил Бернини. — Почему ты не в Англии, с мужем?

— К тебе это отношения не имеет.

— Не имеет? — Лоренцо взял ее руки в свои и поднес их к губам. — Ты забыла, что между нами было?

— Между нами не было ничего…

Клариссу бросило в дрожь от его пронзительного взгляда.

— А тот поцелуй? — спросил он. — Я был готов жизнь за него отдать.

Кларисса попыталась высвободить руки, но силы вдруг оставили княгиню. Взяв ее за подбородок, Лоренцо заглянул ей прямо в глаза.

— Скажи мне, что забыла о том поцелуе, и я тебе поверю.

Она хотела что-то ответить, но будто онемела. Бесконечно долгое мгновение оба без слов смотрели друг на друга. Потом Кларисса почувствовала, что больше не в силах выдерживать этот взгляд. Закрыв глаза, она отвернулась.

6

— Что это значит?

Кларисса сходила по лестнице, когда ее вывел из раздумий голос донны Олимпии. Княгиня проводила вечерние часы в своей небольшой обсерватории, устроенной в мансарде палаццо Памфили, где стояла приобретенная ею по пути в Рим подзорная труба. Созерцание звездного неба помогало Клариссе обрести душевное равновесие. Свод небесный являл собой воплощение божественного порядка и вечных законов, управлявших им, и не было поступка благочиннее, чем приобщиться к этому порядку.

— Это передали для тебя от имени кавальере Бернини, — сообщила Олимпия, указав на огромную корзину с фруктами, на которую с высокомерно-глуповатым выражением лица, явно унаследованным от отца, уставился сын Олимпии Камильо, полноватый молодой человек. — Ты можешь мне объяснить почему?

— Я… я понятия не имею, — замялась Кларисса. Олимпия испытующе взглянула на нее.

— Значит, у тебя была встреча с кавальере? — спросила она, теребя неизменные четки.

Камильо в это время выудил из корзины персик и впился в него зубами так, будто не ел уже дня два.

— Я слушаю тебя, — повторила донна Олимпия. Олимпия напустила на себя такой удручающе строгий вид, что Клариссе помимо воли захотелось ответить отрицательно. Собственно, а какое право она имела подвергать ее допросам?

Кларисса — зрелая замужняя женщина, тридцати семи пет от роду, вполне самостоятельная, в отличие от той девчонки, которая приехала в Рим впервые много лет назад и которой нужно было вымаливать позволения, чтобы покинуть стены палаццо.

— Я решила расспросить кавальере о колокольнях собора Святого Петра. Ты ведь знаешь, что архитектура всегда интересовала меня.

Глаза Олимпии гневно сверкнули.

— Порядочной женщине, если она одна, не пристало вступать в разговоры с посторонними мужчинами. Может, в Англии это и позволительно, но не здесь!

— Разве кавальере посторонний? — удивилась Кларисса. — Помню, мне представил его сам британский посланник в Риме во дворце английских королей, к тому же в твоем присутствии.

— Не имеет значения! Я не желаю, чтобы ты общалась с этим человеком!

— Но почему? — недоумевала Кларисса. — Мне казалось, ты всегда ценила кавальере Бернини. Всегда говорила о нем с таким уважением.

— Он оскорбил семью Памфили, отказавшись возвести мавзолей для моего покойного супруга, хотя я лично просила его об этом. Будто запродал душу Урбану и этим Барберини.

На тонком лице Олимпии застыла гримаса негодования. И вдруг Кларисса поняла, отчего кузина так болезненно отреагировала на инцидент с Бернини. И полугода не успело миновать с тех пор, как скончался муж донны Олимпии. Боль от потери еще не унялась.

— Мне очень жаль, что так вышло. Мне не хотелось огорчать тебя, — пристыженно ответила Кларисса.

— Да свершится воля Божья! — ответила Олимпия, крестясь.

Она положила руку на плечо сыну, который с мокрым от сока ртом недоверчиво созерцал надкушенный персик, будто фрукт был отравлен.

— Моя задача в том, чтобы оберегать честь дома Памфили. Что же касается твоего пребывания здесь, — добавила Олимпия, — то цель у него одна — молиться за мужа с тем, чтобы тебя не постигла моя участь.

Олимпия подтвердила сказанное столь энергичным кивком, что вновь, как и прежде, заплясали ее некогда черные, а теперь подернувшиеся серебром локоны. Кларисса виновато опустила голову. Она понимала, что ее возвращение сюда было неразумным шагом, в особенности после стольких лет, потраченных на то, чтобы навеки позабыть и сам Рим, и все, что здесь с ней происходило. Кларисса противилась этой поездке. Инициатива исходила от ее супруга, лорда Маккинни. Заболев малоизвестной болезнью, желчной горячкой, он пожелал, чтобы она помолилась за него в Риме, и с упорством, достойным лучшего применения, настаивал на поездке.

С какой радостью Кларисса очутилась бы сейчас в Мунроке, их родовом замке, затерявшемся среди болот Шотландии, куда супруги перебрались сразу после свадьбы, — королева из соображений политического порядка не пожелала иметь среди своих придворных дам в Лондоне шотландку. Поначалу ее терзало одиночество, даже бок о бок с Маккинни было трудно с ним справиться, однако Кларисса со временем привыкла к обществу супруга, к которому впоследствии прониклась искренним уважением, еще позже оно переросло в любовь. Маккинни был неизменно учтив, доброжелателен; днем они объезжали угодья, на многие мили раскинувшиеся вокруг Мунрока, следили за ходом полевых работ, вечера коротали у камина за чтением вслух или же отправлялись в свою обсерваторию, оснащенную новейшими телескопами, привезенными Маккинни в Шотландию из Италии, где он побывал еще холостяком и где познакомился с самим Галилео Галилеем, посвятившим его в тайны астрономии.

Когда у Клариссы случился выкидыш — в наказание за нежелание вступать в брак, как она полагала, — лорд Маккинни утешал ее, пытаясь умерить горе, вызванное не только потерей ребенка, но и перспективой не иметь детей вообще. Ради жены он готов был забыть даже о закадычных друзьях: пресвитерианском пасторе из ближайшей деревни, своем управляющем и жившем по соседству баронете, с которыми встречался каждую неделю. Они вечно о чем-то спорили, что-то обсуждали, бубня на своем чудном диалекте, звучавшем для Клариссы тарабарщиной. Маккинни был человеком в высшей степени уравновешенным и никогда не выходил из себя, хотя споры порой разгорались нешуточные. Центральной темой их, как догадывалась Кларисса, была политика: борьба короля с парламентом, яблоком раздора которой стал молитвенник, навязанный королем всем своим подданным. Отправляя жену в паломничество одну, Маккинни решился на необъяснимый, с точки зрения Клариссы, шаг. Княгине даже подумалось, что молитва в его здравие явилась неким предлогом — но предлогом для чего?

Голос Камильо вернул ее к действительности.

— Если кавальере — наш враг, то не выбросить ли нам эти персики? — спросил юноша, взглянув на мать черными, напоминавшими пуговицы глазами.

Олимпия, на мгновение опешив, тут же расцвела.

— Какой же ты умница! — похвалила она сына, ласково погладив его по черным кудрям, таким же черным, как и у его матери в молодые годы. — Да, отнеси-ка эту корзинку на кухню и вели скормить ее свиньям.

Камильо схватил корзину и с раскрасневшимся от гордости лицом отправился выполнять поручение матери. Олимпия вновь повернулась к Клариссе.

— А ты, — наставительно произнесла она, — молись, дитя мое, молись! Если уж твоему мужу это не поможет, то тебе непременно.

7

На следующий день ранним утром Кларисса покинула палаццо Памфили с решительным намерением молиться! За воротами дворца она тут же накинула на лицо вуаль и направилась в церковь Сант-Андреа-делла-Валле, принадлежащую ордену теа-тинцев, неподалеку от пьяцца Навона. Еще в свой первый приезд Кларисса ходила к заутрене в эту славившуюся своим великолепным куполом церковь. Но по пути княгиня внезапно изменила решение. Посреди площади она повернулась и наняла стоявший возле палаццо Памфили экипаж, собираясь последовать в противоположном направлении, на другой берег Тибра.

У собора Святого Петра она велела кучеру остановиться. Башни колоколен притягивали ее взор будто магнит. Как мечтала княгиня когда-нибудь собственными глазами увидеть их, и какое возмущение вызывали они в ней сейчас! И все же она не могла оторвать взора от строения. Выйдя из экипажа, Кларисса направилась к базилике. Звонница, казалось, не имела стен, лишь ряды колонн и опоры, устремлявшиеся ввысь луковицей капители. Впечатление от звонницы было куда сильнее, чем на эскизе, виденном много лет назад. Невзирая на колоссальные размеры храма, все чудесно друг с другом гармонировало.

Вдруг кто-то обратился к ней, Кларисса вновь услышала ласковый и вместе с тем мужественный голос, голос из другого мира, который ей не забыть:

— Я знал, что это вы, княгиня.

Кларисса резко повернулась, настолько резко, что сбилась закрывавшая лицо вуаль. Перед ней стоял мужчина, с ног до головы одетый в черное.

— Синьор Кастелли? — вырвалось у нее. — Боже мой, вы в Риме?

— Где же еще мне быть? Я не уезжал из этого города.

— Если бы вы только знали, как я из-за вас переволновалась! Я просто глазам своим не верю.

Княгиня поправила съехавшую вуаль и старалась говорить как можно спокойнее.

— Я уже опасалась, не случилось ли с вами чего, да и вообще, живы ли вы. Господи, да что я тут говорю, вы, наверное, думаете, что я не в себе. Мне ведь сказали, что никакого Кастелли в Риме уже нет.

— Жив ли я? — На лице Франческо появилась улыбка смущения. — Жив, вот только решил сменить фамилию. Теперь я — Борромини.

— А отчего вы решились на это?

— Уж слишком много Кастелли появилось в этом городе, — пожал он плечами. — К тому же еще отец мой когда-то носил имя Борромини.

Время будто повернуло вспять. Не спрашивая о прожитых годах, перед ней стоял он, Франческо, и все это казалось княгине само собой разумеющимся, будто Кастелли был такой же неотъемлемой частью ее жизни, как и воспоминания о нем. И хотя сейчас он носил другую фамилию, хотя время оставило на его лице свой неизгладимый отпечаток, он был все тот же, что и прежде: гордый, ранимый, надменный и робкий.

Кларисса подала ему руку. С серьезным лицом Франческо пожал ее.

— Ваше сердце подсказало вам приехать сюда, верно? — проговорил он после продолжительной паузы.

В смятении Кларисса взглянула на него.

— Не ваше творение? — кивнула княгиня на башню.

Лицо Франческо помрачнело.

— Эта? Не хочу даже смотреть туда.

— Почему? — Франческо продолжал удерживать ее руку в своей, она ощущала это крепкое и вместе с тем нежное пожатие. Кларисса в ответ тоже сжала его ладонь. — У вас сердце кровью обливается при виде ее, так?

— Мое сердце? — Он презрительно рассмеялся и выпустил ее руку. — Вы хотите, чтобы у меня сердце кровью обливалось при виде такой халтуры?

— Если вам не люба ваша башня, — ответила Кларисса, не понимая, откуда взялись смелость и уверенность, — так сделайте ее такой, чтобы она нравилась вам! Отчего вы тогда пришли сюда?

— Я здесь случайно. Просто этой дорогой я хожу к себе на стройку.

— Никакая это не случайность, — возразила она. — Вы тогда показывали мне проект, синьор Борромини. Думаете, я забыла? Прекрасно помню ваши глаза. Какой в них был восторг!

Франческо закашлялся, лицо его перекосилось. Но раскрывать душу он не спешил. Кларисса знала, сколько прекрасного, чистого, возвышенного скрывается за маской закрытости и нелюдимости. Как все это вытащить на свет Божий?

— Приведите ее в соответствие со своими первоначальными замыслами! — решительно повторила Кларисса, снова взяв его за руку. — Прошу вас, синьор Борромини, обещайте мне это!

8

Что же делать? Как поступить? Назойливой мухой в ушах Лоренцо звучал этот досадный и соблазнительный вопрос, когда он стоял в литейной, наблюдая за ходом работ. С самого обеда в печи выплавлялся из руды металл для отливки пчел фамильного герба Барберини для декорирования папского склепа, и его нынешнее волнение, хоть и походило на то, что Бернини испытывал, отливая первые колонны главного алтаря собора Святого Петра, на сей раз диктовалось совершенно иными причинами. Неожиданная встреча с княгиней вывела его из равновесия. С одной стороны, что-то подталкивало Лоренцо броситься на ее поиски, с другой… Его теперешняя жизнь была отлаженной и вполне благополучной. Он спокойно работал, ваял, строил, периодически изменял дражайшей супруге. К чему ставить на карту такую беззаботную жизнь? Стоит ли идти на поводу у чувств, которые уже завтра могут измениться?

За то, что его жизнь сейчас протекала в благоприятном русле, Бернини в свое время пришлось заплатить. И довольно дорогую цену. После той злополучной дуэли с братом папа рассердился на него куда сильнее, чем виделось всем вокруг. На людях Лоренцо продолжал пребывать в статусе баловня Урбана, на самом же деле папа наложил на Бернини штраф в три тысячи скудо и вдобавок на месяц лишил его аудиенций. В те дни Лоренцо был словно парализован внутренне, ничего подобного до сих пор ему переживать не случалось; он не мог ни работать, ни отдыхать. И лишь своей матери он обязан снизошедшей на него милостью Урбана. Она обратилась за помощью к брату папы, кардиналу Франческо Барберини, с просьбой воздействовать на Урбана, чтобы тот смягчил наказание ее сыну. Урбан выдвинул условие — Лоренцо должен взять в жены Катерину Терцио, красавицу и девушку благочестивую, дочь прокуратора при папском дворе. Братца Луиджи на время спровадили с глаз долой, в Болонью, где он руководил стройкой церкви Сан-Паоло Маджоре.

— Чего ждешь, Лоренцо? Что с тобой сегодня? Ты какой-то не такой!

Стоявший у лётки Луиджи нетерпеливо дожидался знака. Лоренцо рассеянным взмахом руки велел начать выпуск металла, но не успела раскаленная лава устремиться из лётки, как прежние раздумья опять унесли его прочь. Перед глазами вновь возникла Кларисса, сцена их последней встречи с упрямым постоянством повторялась в воображении: вот она, услышав его вопрос, опускает глаза, молчит… Может, княгиня связана обетом?

А он сам? Что с ним? Просто минутный порыв влюбленности — или же настоящая любовь? В жизни Лоренцо всегда было так: если ему вдруг нравилась какая-то женщина, стоило лишь протянуть руку, как он получал желаемое, но была ли в его жизни любовь, настоящая любовь, испепеляющая сердце? Нет, ничего подобного ему не выпадало. Не являлась исключением и Констанца. Там речь шла лишь о вызове его мужскому самолюбию, Констанца не лишала его ни сна, ни аппетита. Тем в большее смятение приводили Лоренцо чувства, обуявшие его с момента встречи с Клариссой. Потребность видеть эту женщину, обладать ею — эмоции, нахлынувшие на Бернини в момент их встречи после долгой разлуки, были чем-то мимолетным, но ему казалось, что под их покровом дремлет какое-то иное, более глубокое чувство, лишь пробуждавшееся в нем сейчас. И стоило Лоренцо вспомнить княгиню, начать думать о ней, как его охватывали непокой, странное, лихорадочное возбуждение, схожее с тем, что одолевает нас с началом тяжелой болезни, — по ночам он долго лежал без сна, а за столом забывал о еде. Была ли это любовь?

Вечером, собираясь отправиться на розыски Клариссы, Лоренцо в своем роскошном одеянии обливался потом ничуть не меньше, чем днем в литейной мастерской. В римских переулках сгущался неподвижный воздух; хотя солнце давно зашло и на небе прочерчивался блеклый серпик туны, удушливая жара не отступала. Своей жене Катерине Лоренцо заявил, что отправляется на ужин в папский дворец — им, дескать, необходимо обговорить с Урбаном кое-какие детали относительно сооружения склепа. Но вместо того чтобы верхом отправиться на Квирннал, Бернини пешком последовал на пьяцца Навона. Смех его детей до сих пор стоял у него в ушах, и, чтобы до встречи с Клариссой отделаться от этих вызывавших укоры совести напоминаний о безоблачной семейной жизни, Лоренцо решил пойти длинным путем — через Санта-Мария-сопра-Минерва. Представляя себе изумрудные глаза княгини, ее неповторимую улыбку, Бернини размышлял, как начнет разговор. Ведь все решает первая фраза — в любви, как и в искусстве, многое зависит от внезапного озарения.

Лоренцо уже переходил пьяцца Колледжо Романо, как вдруг раздумья его были прерваны возмущенными криками. И тут же в неверном свете ущербной луны Лоренцо заметил группу охваченных злобой мужчин с палками в руках, устремлявшихся из боковой улочки прямиком к статуе папы Урбана — творению самого Лоренцо. Это был даже не совсем памятник, а просто глиняная копия изображения Урбана для склепа, выставленная перед зданием Коллегии. Без долгих раздумий Лоренцо выхватил шпагу и направился прямо к разъяренной своре.

— Ба! Кого вы видим? Кавальере Бернини собственной персоной! Ну что же вы? Живо тащите сюда свое долото — вас ждут новые заказы! Новые бюсты!

Этого горлопана Лоренцо узнал не сразу. Вокруг него, будто волки вокруг вожака, сгрудились остальные. То был монсеньор Чезарини, секретарь конгрегации по делам архитектуры, запомнившийся ему своими нагловатыми манерами.

— Что означает ваша вылазка, монсеньор?

— Вообще-то сейчас ему уместнее заняться не бюстами, а спасителем в приделе Святого Петра, — продолжал издевки Чезарини. — Рядышком со своим разбойником Урбаном, как и подобает! Давайте, ребята, — скомандовал он своим приятелям, — кончайте с ним!

И не успел Лоренцо сообразить, что к чему, Чезарини поднял железный прут. Бернини инстинктивно пригнулся, однако удар предназначался не ему, а скульптурному изображению папы. С обнаженной шпагой Лоренцо бросился между Чезарини и статуей, будто на карту была поставлена жизнь самого понтифика. Не обращая внимания на остальных бандитов, тоже занесших дубины, Лоренцо с криком бросился на вожака, обеими руками ухватил его оружие, и, прежде чем Чезарини успел опомниться, выбитый у него из рук железный прут со звоном покатился по брусчатке мостовой. Чезарини нагнулся за ним, но в то же мгновение нога Бернини прижала его руку, а острие шпаги ткнулось в шею.

— Посмей только тронуть скульптуру, — прошипел он, — и ты, считай, покойник!

— Пощадите, кавальере! Помилуйте меня! Именем Господа заклинаю вас!

С расширившимися от ужаса глазами Чезарини смотрел на него. Лоренцо видел, как судорожно дергается его кадык. Не выпуская противника из виду, Бернини искоса огляделся. Убедившись, что остальные злоумышленники опускают оружие и начинают пятиться, он понял, что опасность миновала. Кавальере наградил Чезарини смачным плевком в физиономию.

— Убирайся отсюда! — рявкнул он и поддал ему пинка под зад.

Монсеньор шлепнулся на мостовую и, будто запуганный бездомный пес, на четвереньках пополз к своим дружкам.

Лоренцо, дождавшись, пока банда исчезнет в переулке, из которого вынырнула, убрал шпагу в ножны. Повернувшись и глядя на глиняное лицо папы, Лоренцо вновь услышал голос Чезарини, словно голос призрака, доносившийся из окутавшего площадь мрака:

— Ха-ха-ха! Давай, спасай свою статуэтку, кавальере Бернини! Пусть Урбан тащит ее с собой в преисподнюю. Час назад дьявол забрал его душу. Ха-ха-ха!

Не успело смолкнуть эхо выкрика Чезарини, как Бернини сообразил, что произошло. Папа Урбан скончался. Его покровитель, человек, вложивший ему в руки долото, проявлявший о нем заботу, покинул этот мир.

Холодные щупальца ужаса сковали грудь Бернини, а затем и все тело; рука, только что крепко удерживавшая шпагу, вдруг затряслась, когда он невольно протянул ее к статуе.

— Отец, — прошептал он, и горячие слезы потекли по его лицу, — зачем ты покинул меня?

Обняв холодный и шершавый торс папы, Бернини гладил его, будто пытаясь вдохнуть жизнь в бездушный и мертвый материал, как делал это своим искусством; он целовал лицо Урбана, его чело, щеки.

И тут произошло необычайное: сквозь пелену слез Лоренцо вдруг увидел, что черты лица святого отца изменились, глаза сузились, рот искривился в сардонической усмешке, и в одно мгновение скульптор заметил в хорошо знакомых ему чертах, не раз воплощаемых им в бронзе и камне, не всегдашнюю благосклонную суровость, а подлую, злобную, гнусную ухмылку. Бернини почудилось, что все заботы и хлопоты папы о нем были всего лишь сплошной чередой обмана, будто папа только теперь, в свой смертный час, показал ему свое истинное лицо, продолжая насмехаться над ним уже из потустороннего мира. Постепенно охвативший Лоренцо страх сменялся холодной бешеной яростью.

— Ты что же надумал? Бросить меня в беде! Подонок! Как мог ты так поступить?

Вне себя от гнева, он схватил брошенный Чезарини железный прут.

— Так ты надумал умереть? Вот тебе за это! — вопя, ударил он изо всех сил по статуе. — Подыхай! Подыхай! Подыхай!

Лоренцо продолжал сокрушать своим импровизированным оружием скульптуру до тех пор, пока статуя понтифика не превратилась в груду черепков, пока не сбил себе в кровь руки и, обессиленный, не опустился на землю подле своего сокрушенного детища. И зарыдал, содрогаясь всем телом, как ребенок.

9

В палаццо Памфили царило нервозное оживление. И четверти часа не проходило, чтобы не раздавался стук бронзового молотка на двери. С утра и до самого вечера слуги выкрикивали имена прибывавших сюда представителей высшей римской знати: кардиналов и епископов, прелатов и аббатов, банкиров и чужеземных посланников. Все жаждали засвидетельствовать свое почтение донне Олимпии, с необыкновенной учтивостью принимавшей визитеров. Кое-кто из них удостаивался бесед в гостиной донны Олимпии, затягивавшихся иногда не на один час, после которых визитеры выходили, погруженные в многозначительное безмолвие, либо возбужденно перешептываясь. Дело в том, что семидесятилетний кардинал Памфили считался одним из наиболее вероятных претендентов на папский сан, и хозяйка этого дома предпринимала все для обеспечения его избрания папой.

Папа Урбан скончался 29 июля 1644 года. Десять дней спустя был созван конклав для завершения интерима. Кларисса вошла в вестибюль палаццо как раз в тот момент, когда донна Олимпия провожала своего деверя на закрытое заседание конклава в Сикстинской капелле для избрания преемника Урбана.

— Ступайте с Богом! — напутствовала его Олимпия. — Да свершится воля Господа, и я смогу поздравить вас с папской тиарой. Я не хочу более видеть вас кардиналом.

— Если бы все зависело только от меня, — ответил Памфили, сжав ее руки в своих, — то я без колебаний назначил бы папой вас!

Было видно, что прощание с ней стоит Памфили усилий. Однако донна Олимпия сама открыла двери и сама препроводила его на улицу. Вернувшись в вестибюль, донна Олимпия, явно не ожидавшая увидеть Клариссу, смутилась, хотя тут же овладела собой.

— Помолимся за то, — сказала она, — чтобы решение конклава оказалось верным!

— Я так надеюсь, что будет избран кардинал Памфили. Тогда твоя семья станет первой в городе.

— Речь не идет о благах семьи Памфили, — назидательно произнесла в ответ Олимпия, — а о благе всего христианского мира.

— Но подумай о своем сыне! Какие перспективы откроются для Камильо, если на папский престол взойдет его дядя!

При напоминании о сыне глаза донны Олимпии на мгновение посветлели, на губах появилась нежная улыбка.

— Урбан согрешил перед Богом и миром, причинив великий вред. Нам лишь остается уповать на то, что его преемник проявит большее благочестие и больший разум. Но тебе, Кларисса, в эти дни лучше не покидать палаццо. Период заседания конклава — опасное время.

В тот же день Олимпия велела забаррикадировать главный вход во дворец досками — на случай нападения. Тогда же были срочно упакованы все ценные вещи, находившиеся в доме — золото, серебро, фарфор, гобелены и картины, — вынесены через черный ход, погружены на мулов и перевезены в монастырь, где ее деверь служил настоятелем. Ибо, кроме сброда, мародерствующего в переулках Рима в период вакаций, массу хлопот доставляли и пьяные наемники, сражавшиеся на стороне Таддео Барберини с герцогом Кастро. После пятилетней войны был заключен неустойчивый мир, условия которого не устраивали ни одну из враждовавших сторон, и теперь оставшиеся не у дел наемники промышляли по городу в поисках легкой добычи.

Клариссе, как и в те далекие времена первого визита в Рим, пришлось провести следующий месяц, сидя взаперти в палаццо Памфили. По несколько раз в день она молилась в часовне палаццо, призывая святую Агнессу исцелить ее больного супруга от недуга, а ночами разглядывала в подзорную трубу звездное небо. Часто при этом ей вспоминался синьор Борромини. Кларисса мучилась вопросом, предпринял ли он необходимые шаги для выполнения данного ей обещания. Но еще сильнее ее терзал вопрос об исходе заседания конклава. С одной стороны, она болела за свою кузину и ее родственника, которого, откровенно говоря, терпеть не могла, с другой — каждый новый день в заточении был непереносимее предыдущего.

— Римлянке, — вбивала ей в голову донна Олимпия, — на улицах города делать нечего. В особенности в такое время.

— Хоть я и не понимаю, к чему подобные меры, — ответила ей Кларисса, — все равно рада, что знаю об их существовании. Всегда лучше знать, что позволено, а что воспрещено.

— Чтобы потом нарушать запреты? — недоверчиво допытывалась ее кузина.

— Чтобы самой выбрать, как поступить, — ответила Кларисса.

— Выбрать самой? — наморщила лоб донна Олимпия. — Это лишь порождает у женщины греховные помыслы.

— А если ее запереть в монастыре, разве она будет свободна от греховных помыслов?

— Ты думаешь, что Бог слеп и не замечает, когда мы не считаем нужным опустить на лицо вуаль? — покачала головой Олимпия. — Нет, чтобы услужить Господу, каждой женщине надобно вести себя как монахиня.

Вздохнув, Кларисса решила покориться судьбе. Тем временем нервозность Олимпии с каждым днем возрастала — сплошные страхи и надежды. Сможет ли Памфили заполучить тиару?

Конклав, казалось, никогда не кончится. Что ни день, назначались новые кандидаты, чтобы тут же вновь исчезнуть, уступив место иным. На помощь призывали провидцев и астрологов, с ними в палаццо проникали и противоречивые слухи. Влияние Урбана не уменьшилось даже с его смертью. Из всех заседавших в Сикстинской капелле кардиналов сорок восемь принадлежали к числу его креатур. Никогда еще в конклаве не было столь многочисленной оппозиции. Тем не менее им не удалось сделать папой своего человека, кардинала Сакетти, — поданные за него голоса день ото дня уменьшались, что лило воду на мельницу Памфили. Однако за Памфили закрепилась слава испанофила, что настраивало против него кардиналов-французов. Таким образом, ему отчаянно понадобилась поддержка Барберини, а как ее добиться?

— Памфили — человек честный, — с ноткой недовольства заявила донна Олимпия, расхаживая взад и вперед по гостиной. — Его прямодушие всегда мешало ему.

— Но может ли кардинал прикинуться другим ради того, чтобы быть избранным? — полюбопытствовала Кларисса.

— Иногда и на то есть воля Божья. Папа Сикст, к примеру, был человеком весьма образованным, однако еще кардиналом ему приходилось изображать из себя невежду, и все ради своего избрания на престол.

В один из сентябрьских дней — Олимпия как раз удалилась для беседы с кем-то из родни Урбана — Клариссе наконец представилась возможность на несколько часов вырваться из заточения. Когда она вышла на улицу, у нее было такое ощущение, словно после суровой, долгой и пасмурной зимы она вдруг увидела на небе солнечный луч. Как прекрасно полной грудью вдохнуть свежий воздух, а не смрад плесени, пропитавшей стены палаццо!..

Олимпия заявила, что до самого вечера будет вести переговоры с прелатами ради достижения взаимопонимания с Барберини. Таким образом, в распоряжении Клариссы оставалось полдня. На что их потратить? Ни секунды не раздумывая, она решила пойти в собор Святого Петра. Кто знает, может, ей посчастливится встретить там синьора Борромини, да и для молитвы место вполне подходящее, ничуть не хуже любой другой церкви Рима.

Кларисса пересекла пьяцца Навона и свернула в переулок, ведущий к Тибру. Как же Олимпия всегда все преувеличивает! Ну и где же мародеры и пьяные наемники? Куда бы Кларисса ни бросила взор, везде видела ремесленников да торговцев, мирно занимавшихся своими делами. Лишь на маленькой площади в конце переулка, там, где несколько крестьян торговали овощами, у портняжной лавки собралась толпа. Но и в этом не было ничего особенного, там стояла статуя паскино — острого на язык уличного артиста. Этот потемневший от времени и непогоды мраморный торс знал каждый — фигура была усеяна приклеенными к ней записочками: в них римляне выражали свое отношение к происходящему в городе, которое в открытую выразить не решались. Оттуда доносились взрывы хохота.

Заинтересовавшись, княгиня подошла поближе. Какой-то коротышка-аптекарь с очками на носу вслух читал записочки.

— А тут кое-что имеется про донну Олимпию! — выкрикнул он и стал поправлять свои очки.

«Почему ее зовут Олимпия? Потому что она «olim» была "pia"».

Кларисса прислушалась. Неужели речь идет о кузине? Пока аптекарь и его аудитория корчились от смеха, она попыталась разобрать заключавшуюся в этой коротенькой фразе игру слов. «Olim» означало «прежде», a «pia» — «благочестивая». Даже скромных познаний княгини хватило, чтобы понять соль. Да, но что хотел этим сказать автор записки? Неужели… Рассерженная Кларисса подошла к мраморному изваянию и решительным жестом сорвала записку.

— Это непозволительная дерзость! Донна Олимпия — порядочная женщина!

— Порядочная женщина? — переспросил аптекарь. — Такая же порядочная, как Клеопатра!

И снова толпа взорвалась хохотом. Кларисса уже ничего не понимала.

— Хитрая бестия, и к тому же ханжа, каких свет не видывал! — высказал свое мнение портной, высунувшись из окна. — Сначала отравила своего муженька, а потом и к деверю в постельку лезет!

— Только во славу Христа, разумеется! — добавил чей-то голос.

— Чтобы Памфили знал не понаслышке, как в раю ангелочки распевают, если станет папой!

Кларисса лишилась дара речи. Больших скабрезностей ей в жизни не доводилось слышать. Олимпия отравила своего мужа? Да как смеют эти люди заявлять такое во всеуслышание! Завидев на противоположной стороне двоих мужчин — по виду стражников, — она уже хотела позвать их, чтобы положить конец разнузданной клевете, но прежде чем раскрыла рот, высоченный детина, судя по всему, кузнец, вытянув руку, показал куда-то вверх. Вдали к небу поднимался столб белого дыма.

— Вот, вот, вот, — забормотал какой-то калека-умалишенный.

Аптекарь, упав на колени, сложил руки в молитвенном жесте.

— Habemus Papam! Deo gratiam! Хвала Господу!

В одно мгновение на маленькой площади стало тихо, словно в церкви. Все, раскрыв рты, уставились на поднимавшийся вверх столб дыма, будто не веря тому, что видят.

Первым опомнился точильщик.

— Вперед, к палаццо Памфили! — призвал он.

Схватив нож побольше, он перебросил на спину свое нехитрое устройство и устремился вперед.

Призыв точильщика был воспринят как боевой клич. Домохозяйки бросали свои корзинки, крестьяне — овощи, которыми торговали, и все толпой устремились вслед за точильщиком.

— К палаццо Памфили! К палаццо Памфили!

Казалось, весь Рим зашелся этим тысячеголосым криком. Кто-то на бегу толкнул Клариссу, отшвырнув ее к каменной стене. Мужчины, женщины, дети устремлялись из своих домов, впятером, вчетвером, десятками, целыми семьями. Клариссу обуял страх, что ее собьют с ног, растопчут… Людскую массу, обезумевшую, неуправляемую толпу, эти перекошенные злобой лица несло к пьяцца Навона. Кларисса попыталась найти убежище в каком-то тупике; протекавшая мимо толпа разбухала, росла, как узенький ручеек во время наводнения превращается в полноводную реку, сметающую все на своем пути.

Княгиня не могла сказать, сколько миновало времени, когда она покинула свое временное пристанище в переулке. На мостовой растянулся нищий, раздавленный сотней, тысячей ног; он, точно слепой, беспомощно сучил руками в поисках костылей, торчавших подле лавки зеленщика. Ватаги простонародья тянулись в прежнем направлении.

— К палаццо Памфили! К палаццо Памфили!

Что понадобилось им там? Кларисса хотела свернуть в следующий переулок, но он был забит людьми, а войти в третий не позволял стоявший поперек экипаж, притиснувшийся к углу одного из домов. Лошади, выкатив от испуга глаза, беспокойно ржали.

До пьяцца Навона княгиня добралась лишь под вечер. Площадь перед палаццо заполняла толпа в несколько сотен человек, разбившаяся на группы поменьше. Люди, отчаянно жестикулируя, что-то доказывали друг другу, гневно тыча пальцами на вход во дворец, откуда выходили совершенно незнакомые Клариссе люди. У некоторых за спиной болтались пустые мешки. Баррикада, сооруженная по распоряжению Олимпии, была снесена, разбитые в щепы доски валялись тут же подле кучи всякого хлама и старья, в которых остервенело рылись мужчины и женщины.

— Что здесь происходит? — спросила шокированная Кларисса какого-то падре в засаленной сутане и с бронзовым подсвечником в руках. — Толпа грабит палаццо?

— Именно, — ответствовал слуга Божий. — Вы же сами видите!

— Но почему никто это не прекратит? — возмутилась Кларисса.

— Каждый волен взять себе из дворца кардинала, избранного папой, что ему заблагорассудится. Однако, — добавил он с нескрываемым разочарованием, — донна Олимпия всех опередила.

Кларисса все еще не понимала, в чем дело.

— То есть это означает, — и ее смятение быстро сменялось ликованием, — это означает, что папой выбран кардинал Памфили?

Падре закивал:

— Так было угодно Господу. — Тут же его физиономия омрачилась, и он злорадно добавил: — Но горе нам, если донна Олимпия запустит и церковь так, как свой палаццо.

10

Если пророк не желает идти к горе, гора вынуждена идти к пророку…

Крайне редко Лоренцо Бернини пытался обрести утешение за чтением Библии, но мало-помалу пришел к выводу, что только в ней обретет его. Вот уже третий час мариновал его ожиданием в вестибюле Джованнибаттиста Памфили, именовавшийся после избрания на папский престол Иннокентием X. Не говоря уже о том, что добиться аудиенции у вновь избранного его святейшества Бернини смог лишь ценой двухнедельных усилий и через согласившегося на роль посредника монсеньора Спаду. Какая неслыханная наглость!

Похоже, у нового папы на уме лишь одно — спровоцировать первого художника Рима на неблагопристойное поведение. И хотя весь мир утверждал, что в государственной казне хоть шаром покати, что она якобы пуста, как закрома Египта после семи неурожайных лет, Иннокентий угрохал астрономическую сумму на организацию торжеств по поводу своего вступления на престол. Картины празднества до сих пор с поразительной отчетливостью стояли перед глазами Лоренцо. Организатором торжеств на пьяцца Навона был этот кустарь Райнальди. По его распоряжению на площади срочно навалили огромную кучу земли, которая должна была символизировать гору Арарат, на вершину кучи взгромоздили ужасающих размером Ковчег, в котором, растопырив руки, стоял Ной, готовясь встретить голубку с оливковой ветвью в клюве. Притороченную к невидимой нити птицу выпустили из окна палаццо Памфили, и она впорхнула в объятия Ноя… Господи, какая безвкусица! Под стать ярмарочному балагану! Лоренцо даже замутило, и, тряхнув головой, он отогнал от себя воспоминания.

Боже праведный, сколько ему еще торчать здесь в ожидании, пока его соблаговолят принять? В квадратном помещении с оштукатуренным потолком повисла тягостная, ничем не нарушаемая, мертвая тишина. С улицы через окна не доносилось ни звука. Папский гвардеец, застыв у двери в зал аудиенций с алебардой в руках, с великим трудом пытался изобразить каменную сосредоточенность стражника, невзирая на муху, периодически садившуюся ему на нос. Бернини с тоской поглядывал на высокие двустворчатые двери. Как же ему везло в те, ныне уже безвозвратно минувшие времена, когда он снабжал свои произведения пчелами с фамильного герба Барберини!

Может, голуби герба Памфили придут ему на подмогу? Все зависит от того, что за человек новый папа. Лоренцо мог похвастаться лишь одной встречей с ним, впрочем, ее и встречей-то не назовешь, тем не менее она оставила после себя дурной осадок на душе скульптора, хотя с той поры успело миновать немало лет…

— Монсеньор Спада поставил нас в известность, что Людовик, это дитя на французском престоле, через своего первого министра призывает тебя в Париж. Ты готов принять приглашение?

Очутившись лицом к лицу с новым папой, Лоренцо был поражен уродством Иннокентия X. Покатый лоб, крохотные глазки, нос картошкой, жидкая бороденка и огромные ступни, торчавшие из-под сутаны, — ни дать ни взять сатир, которым впору детей пугать.

Тщательно подбирая слова, Лоренцо ответил его святейшеству:

— Я сознаю, ваше святейшество, что это приглашение, хоть и направляемое уже повторно, есть незаслуженная награда. Именно по этой причине я в первый раз отказался принять его, однако, если я откажусь и во второй раз, не оскорблю ли я тем самым короля?

— О том, заслуженное это приглашение или нет, позволь судить другим, — брюзгливо отозвался Иннокентий. — Нас интересуют лишь соображения, ему предшествующие. Французские кардиналы на заседании конклава предприняли все, чтобы помешать нашему избранию. А теперь Мазарини имеет наглость, едва мы успели вступить на престол, сманивать к себе в Париж нашего первого художника! Это ничем не прикрытый вызов!

Лоренцо скромно потупил взор.

— Я человек малозначительный, ваше святейшество. И ничего не смыслю в политических делах. Деяния мои принадлежат лишь к области искусства.

— То есть тебе хочется в Париж?

— Задание, которое намерен поручить мне двор его величества, в высшей степени привлекательно для меня во всех отношениях. Мне поручено изготовить бюст его величества.

Лоренцо не без злорадства отметил раздражение на лице папы, едва тот услышал последнюю фразу. И, безукоризненно выдержав паузу, добавил:

— Лишь одно задание способно затмить предложенное…

— И это? — вопросил папа.

Лоренцо медлил, с одной стороны, чтобы хоть как-то отомстить за нервотрепку ожидания аудиенции, с другой, просто не решаясь выразить в словах свое живейшее желание, к тому же представлявшееся ему в высшей степени трудноосуществимым.

— Так что за задание ты имеешь в виду?

Лоренцо посмотрел прямо в уродливую физиономию папы. Боже, да это просто оскорбление взора! Но он обязан завоевать расположение этого человека, обязан, чего бы это ему ни стоило, — злополучные колокольни иного выбора не оставляли. И, проглотив подкативший к горлу комок, он сказал:

— Статуя вашего святейшества.

По лицу Иннокентия было видно, что ему польстило это предложение. Папа раздумчиво поскреб жиденькую бородку, скрывавшую скорее всего гнойники, затем взмахом руки подозвал к себе лакея и что-то шепнул ему на ухо.

— Нам не хотелось бы принимать такое решение в одиночку, — пояснил он, когда лакей покинул зал.

Лоренцо невольно покосился на двери. Кого же он собрался призвать в советчики? Часом, не Вирджилио Спаду? Это было бы несказанным счастьем — тот благоволил Лоренцо. Но вместо коротышки-монсеньора в зале показалась статная особа — взор, от которого ничто не ускользает, темные с проблесками седины локоны, обрамляющие надменное лицо, — донна Олимпия! И тут Лоренцо с ужасом вспомнил о своем отказе соорудить мавзолей для ее почившего вечным сном супруга. Каким же нерасчетливым ослом он был тогда!

Однако, к вящему удивлению и облегчению Бернини, лицо Олимпии осветила добрая, пожалуй, даже дружелюбная улыбка, он удостоился чести поцеловать руку — награда, в сравнении с которой меркло, ей-богу, и приглашение самого Людовика.

— Позвольте выразить мое глубокое соболезнование по поводу разграбления палаццо Памфили, — напустив на себя скорбь, произнес Лоренцо, прикасаясь губами к ее руке. — Чернь просто обезумела.

Донна Олимпия пожала плечами:

— Это старый обычай, кавальере, вполне простительный и означающий расставание папы с мирскими благами. Кроме того, — добавила она с преисполненной значимости миной, — палаццо давно нуждался в срочном ремонте.

Лоренцо насторожился. Это что же, намек на какое-то поручение? Что касалось расставания самой донны Олимпии с мирскими благами, тот тут еще можно поспорить. Весь город знал, что она на случай положительного решения конклава в пользу кардинала Памфили оставила во дворце лишь ни на что не годную рухлядь, а все ценное загодя вывезла в другое место. Кое-кто даже утверждал, что она пообещала щедро одарить самих кардиналов, в качестве награды предложив себя. Сам Лоренцо вряд ли устоял бы перед подобным искусом, хотя лучшие годы донны Олимпии давно принадлежали истории.

— Как бы то ни было, княгиня, потери ужасны. Вероятно, статуя его святейшества могла бы в какой то мере восполнить их? Для меня это была бы великая честь, и, если подобное намерение имеется или возникнет в будущем, я с радостью предпочел бы воплотить в жизнь его, чем последовать приглашению в Париж.

— Говорите, предпочли бы, кавальере?

Донна Олимпия недоверчиво наморщила лоб.

— Без каких-либо промедлений или колебаний, — принялся уверять ее Лоренцо, подняв для пущей важности правую руку. — Клянусь, что нога моя не опустится на землю Франции, если вы мне так повелите:

— А разве для этого необходимо повеление?

— Клятва дана мною безо всяческих оговорок.

Донна Олимпия испытующе посмотрела на него, затем удовлетворенно кивнула:

— Семья Памфили должным образом оценит вашу готовность.

Лоренцо с трудом удержался от самодовольной усмешки. Какой же он все-таки проныра! Страхов по поводу колоколен сильно поубавилось.

— Когда приступить к работе над статуей вашего святейшества? — осведомился Лоренцо.

— Как можно скорее, — ответил Иннокентий, безмолвствовавший с тех пор, как в зале появилась его невестка.

— Может быть, со следующей недели?

— Вполне подойдет. — Папа уже протянул Лоренцо руку с перстнем для целования. — Мой секретарь сообщит вам дату и время.

Лоренцо подступил ближе, и только он собрался преклонить колено, как донна Олимпия вновь подала голос:

— Есть один нюанс, я совершенно о нем забыла — нет, это решительно невозможно.

— Княгиня, простите, в чем дело? — растерянно спросил Бернини. — Боюсь, я не совсем понимаю…

— Если не ошибаюсь, — продолжала она без тени улыбки, — закон римского народа воспрещает возводить памятники ныне здравствующим отцам святой церкви.

Лоренцо испустил вздох облегчения. Ну, уж с этим, с позволения сказать, доводом он как-нибудь разберется! Он уже знал, что говорить в подобном случае.

— Разве может закон этот распространяться на такого папу, как вы, ваше святейшество? Посему не следует лишать народ его законного права увековечить в камне облик вашего святейшества.

К великому изумлению Бернини, донна Олимпия отрицательно покачала головой:

— Вероятно, так считал кое-кто из предшественников его святейшества, однако при новом понтификате закон и порядок вновь станут неотъемлемой частью жизни.

— Верно, — вмешался Иннокентий, — хотя можно было бы подумать об исключении…

— Ни в коем случае! — отрезала донна Олимпия. — Никаких исключений здесь быть не может! Нам предстоит обновить Рим, а сделать это можно лишь после того, как будут очищены авгиевы конюшни прошлого — раз и навсегда.

Она одарила Иннокентия таким взглядом, что тот со вздохом выдал Лоренцо окончательный ответ:

— Боюсь, донна Олимпия все же права. У нас связаны руки.

— В таком случае, насколько я понимаю, — недоверчиво переспросил Лоренцо, — народ Рима будет лишен радости созерцания памятника вашему святейшеству?

Иннокентию ничего не оставалось, кроме как угрюмо кивнуть. Лоренцо надеялся, что папа все же внесет поправку в свое решение, но тот лишь снова протянул ему руку, и Бернини вынужден был последовать давнему ритуалу.

— Как ни досадно мне, если взглянуть на это с точки зрения простой смертной, поступать так в вопросе о памятнике папе, кавальере, но ничего не попишешь — закон есть закон. И ни одному из нас не даровано право преступать его.

Тон, каким это провещала донна Олимпия, был пронизан сожалением, однако в ее глазах светился такой триумф, что все надежды Лоренцо мигом рухнули. И он еще считал себя пронырой! Дипломатом! Жалкий глупец! Нет, не могла такая женщина снести давнее оскорбление, и не чье-нибудь, а его, Лоренцо Бернини. И вот теперь настала пора расплатиться.

Кавальере в угодливом поклоне попятился к услужливо распахнутой гвардейцем двери, и казалось ему, что с каждым шагом животворное солнце тускнеет, угасает.

Не дойдя до порога, Лоренцо был вновь остановлен возгласом донны Олимпии. Чего еще хочет она от него? Неужели ей и этого наказания мало?

— Между прочим, — бросила она как бы невзначай, — его святейшество принял решение учредить комиссию по расследованию причин досадного инцидента при возведении колоколен собора Святого Петра. Речь ведь идет о том, что созданный Мадерной великолепный фасад грозит обрушиться.

И повернулась спиной к Лоренцо.

11

Папа Иннокентий и месяца не пробыл на престоле, как донна Олимпия с невиданным усердием приступила к очистке пресловутых авгиевых конюшен — наследия папы Урбана, задаче, потребовавшей от нее воистину Геракловых усилий. Ибо Рим, испокон веку служивший местом, где сходились пути мирового христианского миссионерства, где святая католическая церковь от имени Господа вершила судьбы человечества, где она по своему усмотрению приоткрывала либо затворяла врата небесные, даруя истинно верующим благословение, неверующим — геенну огненную, — этот Рим представлял собой и центр крохотного и вполне мирского княжества, самодержцы которого, руководствуясь интересами той или иной группировки, видели не далее тени, отбрасываемой ныне растрескавшимся фасадом собора Святого Петра.

Невзирая на урон от войны с Кастро, поглотившей двенадцать миллионов скудо, папа Урбан с ненасытной алчностью продолжал улещивать родню новыми и новыми щедрыми воздаяниями. И в этом, надо сказать, превзошел многих своих предшественников: на протяжении его затянувшегося на два десятилетия понтификата Урбан жертвовал огромные деньги, составившие невиданную сумму в сто пять миллионов скудо, сумму, на склоне дней поразившую даже его самого, поскольку в последние перед кончиной дни папа, пребывая в тревоге за спасение души своей, созвал кардинальский совет, которому предстояло определиться в вопросе о правомерности деяний его святейшества и который, впрочем, вынес решение о правоте, непогрешимости и, следовательно, неподсудности папы.

Вот только согласился ли судья небесный с подобным решением, так и оставалось неизвестным — его представительница на земле, во всяком случае, ничего о том не сообщила. Подобно ветхозаветному суду донна Олимпия обрушила гнев свой на неблаговидные деяния Урбана, поснимав всех присных былого папы с тепленьких местечек, на которых они долгие годы жировали. Многие кардиналы из бывших ярых сторонников почившего с миром Урбана, среди них Франческо и Антонио Барберини, вынуждены были спешно покинуть Рим и искать защиты в соседней Франции. Донна Олимпия стала некоронованной королевой Рима, удостоившись лестного прозвища «единственного в Риме мужчины».

Грядущие перемены не могли миновать и главу папской архитектурной конгрегации, также одного из представителей сонмища любимчиков Урбана, на место которого Иннокентий назначил усерднейшего и добросовестнейшего благочинного конгрегации ордена святого Филиппа монсеньора Спаду, наделив его титулом главного смотрителя строек при своем дворе. Ретивый и убежденный последователь испанской когорты кардиналов, которой Иннокентий и был обязан папской тиарой, человек этот пользовался неограниченным доверием папы; таким образом, ни у кого не вызвал ни малейших возражений факт его назначения и главой комиссии по разбирательству последствий неудачного возведения колоколен фасада собора Святого Петра.

Назначение главой упомянутой комиссии сам Спада воспринял как поручение, в высшей степени деликатное, — проверка фактов, связанных с возведением башен, предполагала поставить под сомнение авторитет их автора, знаменитого кавальере Бернини. Тем не менее Спада принял на себя выполнение поручения безо всяких оговорок или возражений, поскольку пожалованные полномочия позволяли ему достичь заветной цели. Башня эта, вместе с другой башней-близнецом, которую еще предстояло возвести на правом участке фасада, представляла собой то самое улучшение собора, которому надлежало превратить собор Святого Петра в воистину крупнейший храм христианского мира. Вопреки всем техническим недочетам пристройки, если рассматривать ее исключительно в эстетическом аспекте, она была самым настоящим шедевром, и ныне следовало уберечь и сохранить его, призвав на помощь все доступные силы и средства. И хотя Спада, как благочестивый католик и слуга Божий, полностью отдавал себе отчет в ограниченности своих возможностей, он ни на йоту не сомневался, что, невзирая на интриги и борьбу кланов, интересы которых оказались затронуты данным процессом, в Риме существует лишь один человек, кому эта задача под силу: он сам.

Кого же включить в состав комиссии? Папа поставил условие: список ее должен быть готов до наступления весны. В комиссию вошли градостроитель Райнальди, а также архитектор городских стен Рима Чиприано Артузини, математик от Бога. Как представитель иезуитов, Спада намеревался привлечь и Антонио Сасси, кроме того, репутация, авторитет, не говоря уже о солидных технических знаниях, говорили в пользу Пьетро Фонтаны, Мартино Лонги и Андреа Больджи. Эти имена сомнений не вызывали. Лишь один человек, напротив фамилии которого Спада выписал внушительный знак вопроса, стал головной болью для монсеньора, хотя и донна Олимпия, и сам папа высказались за него: Франческо Борромини.

Включать или не включать Борромини? По своей натуре Спада был не из тех, кто панически боится взять на себя ответственность, однако в данной ситуации принятие решения оказалось тяжким бременем даже для него. С одной стороны, Борромини — талантливейший зодчий, прекрасный инженер, лучший из всех, кого Спада знал, и, учитывая все это, Борромини самим Богом определен для участия в проекте спасения колоколен, с другой — человек неуживчивый, неуступчивый, непредсказуемый… Перечисленные черты его натуры могли существенно затруднить выполнение сложной и в то же время деликатной миссии. Хотя никто не мог отрицать способности Борромини к самоотдаче, его подвижничества во имя работы, за его, казалось бы, бескорыстным усердием всегда таилась superba, тот самый смертный грех, имя которому гордыня. И не сочтет ли он унижением, коль речь зайдет лишь о его вкладе, наряду с многими из тех, кому предстояло спасти шедевр Бернини от разрушения? Соперничество двух китов в зодчестве и бывших соратников уже давно стало притчей во языцех. Не воспримет ли он себя вновь оттесненным на задворки, как это уже имело место при сооружении главного алтаря собора Святого Петра, когда несправедливый мир приписал право на творческий успех одному Бернини, даже не удосужившись помянуть заслуги Борромини, в ту пору Кастелли? И не выйдет ли так, что свое участие в этой комиссии Борромини использует для сведения личных счетов с извечным соперником ради смещения того с должности главного архитектора собора?

Чтобы получить ответ на все эти непростые вопросы, Спада решил подвергнуть Борромини испытанию.

— Предположим, — спросил он у Франческо, — что сын некоего человека, вашего смертного врага, вдруг падает в бурный ручей и на ваших глазах начинает тонуть. Как бы вы поступили?

— А как бы я мог поступить? — переспросил Борромини. — Так, как подобает поступать любому порядочному человеку! Я бы попытался спасти жизнь ребенка.

— Даже в том случае, если отец его допустил в отношении вас вопиющую несправедливость? Пустил бы вас по миру с сумой? Лишил бы вас самого дорогого?

— И тогда, достопочтенный отец, я не изменил бы своего решения. Как может ребенок отвечать за греховные деяния своего отца?

— А если этот человек, — тут монсеньор Спада осенил себя крестным знамением, — похитил бы, изуродовал или иным способом надругался над вашим собственным ребенком? Как бы вы поступили тогда?

Борромини, подумав, твердо заявил:

— И в этом случае мне не остается ничего иного, как всеми средствами попытаться спасти несчастного ребенка. Его право на дарованную Богом жизнь неприкосновенно и вне влияния прегрешений его отца. Но к чему все эти странные вопросы, монсеньор?

— К тому, чтобы удостовериться, что вы — именно тот, кем я вас считаю, — удовлетворенно ответил Вирджилио Спада, положив руку на плечо Борромини.

И все же по мере приближения назначенной даты — 27 марта 1645 года — на этот день было намечено заседание конгрегации — противоречия не переставали терзать монсеньора Спаду. Вынесенный на рассмотрение конгрегации вопрос был важен настолько, что, кроме доброго десятка кардиналов — членов конгрегации, архитектора, участь которого предстояло решить, в заседании принял участие сам папа Иннокентий.

Предпочитая не ходить вокруг да около, Спада сразу же перешел к обсуждению основного вопроса: был ли осведомлен автор проекта башен кавальере Лоренцо Бернини о том, какая нагрузка ляжет на фундамент здания и сможет ли этот фундамент с ней справиться? Архитектор, как и следовало ожидать, начисто отрицал какую-либо вину. Начав свое выступление довольно нервозно, Бернини стал ссылаться на то, что, мол, сам предостерегал папу Урбана, но тот не внял его аргументам. При этих словах кавальере папа Иннокентий кивнул, и Бернини, явно приободрившись, логично и убедительно завершил выступление.

Затем настала очередь выслушать мнение экспертов. Те хоть и упрекали Бернини в халатности — были даже перечислены отдельные его ошибочные действия, — однако, к великому облегчению Спады, они сосредоточились скорее не на том, виновен Бернини или нет, а на поисках выхода из создавшегося положения. Мнения всех сходились в одном: для сохранения архитектурного шедевра необходимо усилить фундамент. О сносе речь даже не заходила.

Лишь один из специалистов за все заседание не проронил ни слова: Франческо Борромини. Одетый, как повелось, в черное, он сидел в конце стола и, казалось, безучастно выслушивал мнения своих коллег. Когда речь зашла о переносе заседания комиссии, все взгляды устремились на него.

Именно ему предстояло на следующем заседании конгрегации представить свое заключение. Каким же оно будет?

12

Четвертый год тянулось паломничество Клариссы. Годы эти прошли в молитвах за здравие ее супруга. Она побывала в пяти базиликах: в соборе Святого Петра молилась у могилы апостола, в Латеране, во дворце папы — у папского алтаря, в Санта-Мария Маджоре — у колыбели Христа, в Санта-Кроче в Джеру-залемме — взывала к Спасителю у его креста, в Сан-Паоло — у места мученической смерти святого Павла. Кларисса совершала молитвенные обряды в семи паломнических церквах, в катакомбах на Виа Аппиа, на Святой лестнице, которую одолела на коленях. Кларисса даже отважилась на поездку в отдаленный Лорето, где находился Святой Дом, куда в пору, когда он еще стоял в Галилее, ангел принес Марии добрую весть. Тщетно — нездоровье продолжало донимать лорда Маккинни.

Как же так? Был ли он на самом деле болен? Княгиню продолжали грызть сомнения. Нет, она ни на мгновение не усомнилась ни в чудодейственной силе креста Спасителя, ни Святого Дома в Лорето, где одна лишь надпись — Non est impossible apud Deum — «Пред Богом нет ничего невозможного» — говорила сама за себя, объясняя чудо перемещения жилища Марии из Святой Земли в Рим. Маккинни с регулярностью появления созвездий на ночном небе раз в месяц слал супруге из Англии письма, однако в них не было ни слова об исцелении, как, впрочем, и призывов вернуться на родину, хотя в письмах Клариссы все настойчивее звучал вопрос о возвращении, в то время как в потаенных уголках ее души тлела надежда оставаться в Риме до тех пор, пока проблема колоколен собора Святого Петра не разрешится окончательно.

Но разве подобное желание не греховно? Разве эти ее потаенные надежды не ставят под сомнение здравие ее супруга? Разве не продляет она тем самым его муки? Ведь ей всего-то и нужно, чтобы Борромини удостоился заслуженной похвалы, только не в ущерб Бернини.

В душе Клариссы царил разлад, вынудивший ее искать утешения у святой Агнессы. Пред алтарем часовни — барельеф благополучно пережил разграбление палаццо Памфили — она преклоняла колена и складывала руки для молитвы ради обретения внутреннего покоя и ясности. Но каждый раз, даже не успев взглянуть на образ святой, чье тело обрело защиту от гнусных посягательств солдатни, Кларисса чувствовала закрадывающийся в душу страх. Оба мужчины в свое время были благополучно изгнаны из жизни княгини, теперь же они вновь стремились стать ее частью. Это и пугало Клариссу.

— Что с тобой?

Кларисса, вздрогнув, повернулась и увидела перед собой донну Олимпию. Лоб кузины прорезали морщины озабоченности.

— Тебя что-то мучит, и уже довольно давно. Что у тебя на душе?

— Ах, Олимпия, если бы я только знала!

Кларисса не торопилась изливать Олимпии душу. Да, кузина была женщиной искушенной и, вполне вероятно, могла бы помочь ей советом и делом. С другой стороны, Клариссу отпугивали непоколебимые принципы и прямолинейные суждения Олимпии.

К счастью, донна Олимпия облегчила Клариссе задачу.

— Ваш английский обычай все решать самой и с Господом явно не идет тебе впрок. Мне кажется, я знаю, кто тебе действительно нужен — хороший исповедник.

— Исповедник? — Кларисса удивилась. — Я… я вот уже много лет не была на исповеди. Маккинни полагает, что исповедь — не более чем попытка переложить ответственность за свои поступки на кого-то другого.

— Вот как! — Олимпия покачала головой. — Мы здесь, в Риме, так не считаем. В конце концов, жизнь есть жизнь, и иногда бывают моменты, когда без помощи другого человека ясности не обрести.

Кузина просто читала мысли княгини! Именно ясности Клариссе и недоставало сейчас. И уже сама возможность поведать кому-то о том, что накипело у тебя на душе, вызвала у Клариссы облегчение.

— Наверное, ты права, — согласилась Кларисса. — Можешь порекомендовать мне священника?

— Разумеется! — Олимпия даже невольно рассмеялась. — Если уж невестка папы не сможет, стало быть, плохи ее дела!

Уже на следующее утро Кларисса отправилась к исповеднику, которого ей указала донна Олимпия. Буквально через несколько минут езды от палаццо Памфили экипаж остановился перед большим и только что отремонтированным зданием с фасадом, обильно украшенным лепниной.

Когда Кларисса стучала в ворота, на сердце у нее было неспокойно. Что за человек ее исповедник? В молодые годы она без раздумий доверялась любому вкрадчивому голосу, нашептывавшему из-за решетки исповедальни в полумраке церкви, ничуть не сомневаясь, что он принадлежит не реально существующему человеку, а доброму духу небес. Но теперь-то она зрелая женщина!

Слуга провел ее через залитый светом внутренний двор, затем через странную колоннаду, которая вела в следующий внутренний двор с фигурой воина в натуральную величину. Но что это? Идя вдоль галереи, Кларисса не могла поверить своим глазам: пол, казавшийся ей еще у входа абсолютно ровным, внезапно стал подниматься, колонны укорачивались, а сам проход сужался — вся эта колоннада была лишь иллюзией, обманом зрения, сооружение оказалось куда меньшим, чем на самом деле. Сердце забилось в радостном предчувствии. Эта колоннада была ей знакома! Она — та самая, которую синьор Борромини, тогда еще Франческо Кастелли, замыслил для ее покоев в палаццо Памфили.

Княгиню встретил одетый в черную шелковую сутану низкорослый падре. Он улыбался. Кларисса внезапно почувствовала прилив симпатии к этим внимательным глазам, кустистым бровям и энергичной, пружинящей походке.

— Монсеньор Спада? — осведомилась княгиня, подавая ему руку.

— А вы, по-видимому, леди Маккинни, — ответил священник на беглом английском. — Рад приветствовать вас, княгиня!

— Какое дивное гостеприимство, — заметила Кларисса, указывая на колонны. — Все потом оказывается не так, как в первое мгновение.

— Вы заметили? — Спада энергично закивал. — Колоннада сия — любимое мое место здесь. Она приводит в смятение чувства и поучительна для разума. При виде ее невольно начинаешь задумываться, насколько призрачен порой этот мир. Кроме того, — добавил он, глядя на фигуру воина, и теперь Кларисса поняла, что на самом деле этот воин изображен не в натуральную величину, а едва ли доходит священнику до пояса, — она служит нам напоминанием, насколько ничтожен и малозначителен человек. Но что привело вас ко мне, княгиня? Донна Олимпия говорила мне о смятении вашей души…

Коротышка монсеньор был так приветлив с ней, в его тоне звучало такое участие, что Кларисса буквально в первые секунды почувствовала расположение к нему, будто знала его не один год. И затем, уже в разговоре с княгиней, Спада задавал вопросы с непосредственностью лекаря, желающего как можно детальнее установить симптомы недуга. К своему удивлению, княгиня отметила, что ей даже не приходится преодолевать себя, хотя откровенный разговор происходил не в полумраке исповедальни через разделявшую их решетку, а при свете дня и глаза в глаза. Час спустя Спада знал о Клариссе все.

— Познакомившись с этими двумя Богом установленными для создания нового Рима зодчими, — заключила Кларисса свою исповедь, — я разлучила их, оттолкнула друг от друга. Неужели я перечеркнула планы Господа?

— Пути Господни хоть и неисповедимы, княгиня, — раздумчиво отозвался Спада, — тем не менее нам надлежит в них разбираться. Как говорил святой Августин, «Credo quia absurdum» — «Верую, поскольку это непостижимо». Вероятно, все в мире есть проявление воли Божьей, и ваш непокой — всего лишь его знак.

— Но на что этот знак указует? Вправе ли я оставаться в Риме, в то время как мой супруг в Шотландии мучим болезнью?

— Если Богу было угодно повторно отправить вас в — этот город, то наверняка у него были для того причины.

После продолжительной паузы Спада заговорил вновь

— Возможно, недуг вашего супруга и есть ключ ко всему. Возможно, вы лишь тогда добьетесь для него заступничества у Господа, если ускорите дело, им начатое.

— Я не совсем понимаю вас, монсеньор.

— Разве мы всегда действуем, ясно осознавая, что творим? — ответил он вопросом на вопрос. — Может быть, Господь послал вас в Рим во второй раз, дабы вы исправили все ваши прежние ошибки.

— И каким же образом мне их исправить? — желала знать Кларисса.

— Попытавшись вновь соединить их, я имею в виду Борромини и Бернини, — понимаю ваше смущение, княгиня, но уж давайте назовем их по именам, — примирить друг с другом с тем, чтобы они вместе приступили к выполнению своей главной задачи. Вероятно, это и будет платой Богу, чтобы он внял мольбам об исцелении вашего мужа.

— Вы действительно так считаете?

Кларисса была изумлена подобной трактовкой событии.

— «Credo quia absurdum», — с улыбкой повторил Спала. — Но, княгиня, разве не стоит попытаться?

13

На своем первом заседании папская архитектурная конгрегация приняла два решения: кавальере Бернини тщательно изучить и проверить фундамент колокольни на устойчивость при условии сохранности здания. Вторым решением стал объявленный по указанию Иннокентия открытый конкурс на лучшее техническое решение проблемы колоколен собора Святого Петра.

После официального объявления конкурса в июне 1645 года Франческо Борромини с мрачным удовлетворением приступил к работе. Он стремился воспользоваться благоприятной возможностью подвергнуть критическому рассмотрению не только проект Бернини, но и свой собственный — ведь разве можно создать нечто, раз и навсегда совершенное?

Большей частью Франческо работал по ночам при неверном свете свечи, в тишине, когда ничто не отвлекало от размышлений. От руки, без линеек, без лекал вносил он поправки в проект Бернини, где самым бессовестным образом повторялись его, Борромини, идеи, хоть и поданные Бернини эффектно и со свойственной ему непринужденностью.

Борромини намеревался избавить постройку от избыточной мишуры. И подобно тому, как некогда на руинах языческих храмов вставали храмы христианские, в росчерках грифеля Франческо поверх сангины Бернини проступали очертания новой колокольни, постройки куда более легкой, чем прежняя. Несмотря на то что, согласно замыслу Франческо, колокольня существенно укорачивалась, поскольку освобождалась от громоздкой крыши башни, она производила впечатление стройной и легкой, устремлявшейся к небесам почти невесомо, будто дым из трубы Сикстинской капеллы.

Ничего, он еще покажет этому сброду, что такое настоящая архитектура! Оторвавшись от разложенного на столе эскиза, Борромини оросил пересохшее горло глотком вина. Нет, он не забыл, как они измывались над ним все эти годы, как потешались, — и все лишь оттого, что ему, видите ли, недостает воображения! Издевательские шепотки до сих пор стояли у него в ушах. Тогда они нарекли его полоумным, зато теперь, когда его постройки наконец обрели в камне плоть, насмотреться на них не могут — сколько раз из ложи Сан-Карло Франческо наблюдал, как чужеземные архитекторы, разинув рты и выпучив глаза, до ломоты в шее вертя головами, пытались уследить за причудливыми изгибами и поворотами линий здания, в котором один архитектурный элемент будто предопределял целесообразность другого, подвергая взор суровому испытанию проследить за всем до конца, а разум — еще более суровому до конца все додумать. Незабываемое зрелище — свора застывших в почтительном безмолвии идиотов, будто взирающих на самого Бога, которого застали за сотворением мира. И все, все они жаждали теперь заполучить от него чертежи или хотя бы эскизы — немцы, фламандцы, французы; даже пришелец из далекой Индии. Франческо мог бы сколотить себе состояние на одних только эскизах и чертежах, но не снизошел до такого. Он знал этих тварей — они гонялись за его планами не ради того, чтобы извлечь из них что-то стоящее для себя, позаимствовать новые тенденции, нет, они просто-напросто желали стащить его идеи, чтобы потом бездарно тиражировать их.

Борромини без устали продолжал вносить коррективы в чертежи зданий, обдумывая каждую мелочь: убирал завиток в одном месте, чтобы добавить его в другом, стремясь в то же время не обеднить, не выхолостить воплощаемый в проекте замысел. Все в голос вопили, дескать, башня Бернини — верх совершенства! Нищие духом, откуда им знать, что есть совершенство?! Одним махом расправлялся Франческо с претенциозными нагромождениями колонн третьего верхнего яруса, заменяя их скромным фронтоном. Прочь помпезную пышность! Зодчество — служение Богу, оно есть отражение извечных законов творчества. Это, и только это, суть важно, остальное чепуха, погоня за сиюминутным эффектом, пустозвонство.

С тем же тщанием, с каким продумывал общие контуры здания, его композицию, Франческо перешел непосредственно к чертежу. В нем и заключалось решение проблемы фундамента… Верхние ярусы следует распределить по меньшей площади, дабы избежать нагрузки на поперечную стену притвора. Вот об этом наш гений Бернини понятия не имеет. Как же он изворачивался на заседании конгрегации! Все вокруг оказались виноваты: Мадерна, папа Урбан, даже старик Калармено, работавший над фундаментом еще во времена папы Павла, — все, кроме него! А кто же в таком случае разработал проект башни, которая оказалась в три раза выше и в шесть тяжелее допустимого, даже не задумавшись о том, какая нагрузка ляжет на фундамент? Кем себя вообразил этот величавый, надутый индюк? Властителем мира? Что он себе думает? Что боги надели ему на перст чудо-колечко, благодаря которому мрамор и камень вдруг обретают невесомость? Что стоит лишь родить в голове замысел, как он в мгновение ока сам воплотится в виде очередного шедевра, а автору останется лишь самодовольно взирать на него, не затратив ни крохи труда? Он что же, позабыл, что Бог изгнал людей из рая именно ради того, чтобы они в поте лица зарабатывали себе хлеб насущный? Какое самомнение! Какое кощунство и непростительное легкомыслие!

Тут Борромини зашелся в приступе сильнейшего кашля и вынужден был прервать работу. Изувеченные каменной пылью легкие боролись за глоток свежего воздуха, вероятно, решив лишний раз напомнить ему, кем он был в прежние времена и с чего начинал. Причем как раз сейчас, когда впереди забрезжило признание, о котором он грезил точно томимый жаждой путник в пустыне. Боже, как завидовал Франческо своему сопернику, которому все давалось так легко! Борромини прекрасно понимал, что за чувство его сейчас одолевало. Зависть! Она, она не давала ему покоя, продолжая глодать его, не давая передышки истерзанному разуму, проникая в душу, разъедая ее ядом злобы — да, да! Отдавая себе отчет в том, какова природа его чувств, Франческо ненавидел себя за это. Но — и Бог тому свидетель — разве он был не прав? Тысячу, миллион раз прав!

— Ну погоди! — прохрипел Борромини, когда дыхание его успокоилось.

Как бы то ни было, именно ему, Франческо Борромини, а не кому-нибудь еще, папа поручил уберечь собор Святого Петра от разрушения. Тем самым Иннокентий, как наместник Бога на земле, уравнял его в правах с главным архитектором собора. Глотнув еще вина, Франческо отер рот рукавом. Кто знает, может, ему еще удастся подвинуть Бернини с насиженного места? Во всяком случае, козыри на руках у него, у Франческо Борромини. Оставалось лишь, дождавшись намеченного заседания конгрегации, перечислить все огрехи Бернини и тут же предложить свои идеи, а уже на их основе разоблачить кавальере, развенчать его как шарлатана и неуча. Он, Франческо, знает, как снизить нагрузку и на фундамент, и на само здание собора. И пусть весь мир уяснит себе, что именно он, Франческо Борромини, и никто больше, знает, как сохранить башни.

Интересно, а что по этому поводу скажет княгиня? Выступит в его поддержку? И, как это всегда бывало, стоило Франческо представить себе ее лицо, губы, ее улыбку, голос и манеру говорить, как на душе становилось легко-легко. И немного грустно. Будто невидимая рука проливала чудодейственный бальзам, способный умерить страсти. Он поражался власти, которую имела над ним эта женщина, даже оставаясь в его воображении. Откуда исходило это влияние? В чем состоял его секрет? Франческо твердо усвоил: общаясь с ней, нельзя выставлять напоказ ни ненависти, ни зависти. Лишь искусству позволено доминировать в ее присутствии.

А как же любовь? Франческо запретил себе даже думать об этом. Леди Маккинни — замужняя женщина.

Борромини невольно закрыл глаза. Что за счастье просто знать княгиню… И этот дар судьбы уготован именно ему! Она была единственным человеком, кому он мог довериться, к кому испытывал привязанность. Ей одной показал он тогда свой проект колокольни. Как же давно это было! Неужели с той поры минуло более двух десятков лет? Как она тогда обрадовалась! Как мечтала воочию увидеть когда-нибудь башни! Поразительно, но во всем, что касалось архитектуры, эта женщина проявляла редкостное чутье. Какое же, должно быть, наслаждение делиться с ней новыми замыслами, прежде чем выставить их на конкурс ради исполнения данной ей недавно у фасада собора клятвы…

Стоило Франческо вспомнить об условиях конкурса, как раздумья его вмиг омрачились, едва обретенный покой сменился страхом. Борромини мучил вопрос: а есть ли смысл выставлять свой замысел на всеобщее обозрение, когда никто не может гарантировать, что он не станет легкой добычей соперников? Франческо боязливо огляделся по сторонам, будто выискивая затаившихся по углам каморки невидимок, и даже невольно прикрыл чертежи рукой, как бы желая защитить их от пронырливых взоров. Ведь его замыслы — они были для Франческо как дети, а разве можно доверить своих детей кому-то еще? Исход подобных состязаний чаще всего определялся наличием у автора не таланта, а связей, способностей к подкупу и иным махинациям. А что, если вдруг конкурс выиграет не он, а кто-нибудь еще? Что помешает победителю просто украсть его проект?

Эти размышления повергли Борромини в панику. Однажды его идеи уже похитили — кто мог с уверенностью обещать, что такого не произойдет и сейчас?

14

У фундамента собора Святого Петра срочно начали рыть шурфы, сотня рабочих занималась только этим. Все глубже и глубже вгрызались землекопы в грунт, а кавальере Бериини, первый зодчий и скульптор Рима, не погнушался лично возглавить работы. Слой за слоем освобождались от щебня и камня шахты, на возведение которых Мадерна затратил полжизни, чтобы защитить фундамент фасада от прорыва бесчисленных водоносных жил.

Нетерпеливо сорвав с себя сюртук и рубашку, Лоренцо спустился в яму и схватил кирку, желая подать пример землекопам. Иной раз не мешает подумать об укреплении пошатнувшегося авторитета. Выдержат подпочвенные слон надстройку новой башни или нет? Лоренцо рискнул заверить архитектурную конгрегацию на ее первом заседании в том, что выдержат. Ради снижения нагрузки он пошел на замену громоздкой надстройки третьего верхнего яруса легкой аркадой, которую увенчивала причудливой формы крыша. При этом Бернини и пришлось попотеть, пытаясь представить громоздкое сооружение легким, воздушным, однако он лучше других понимал, что на бумаге все может чуть ли не воспарить в воздухе, а вот в реальности…

Лоренцо работал киркой до седьмого пота, до волдырей на ладонях. На глубине семидесяти футов они наткнулись на сток, присыпанный слоем рыхлого грунта; под ним оказались шурфы, отрытые до способного нести нагрузку суглинка, затем снова пошли щебенка и известняк. Уверенность Лоренцо росла. Мадерна сработал как полагается! Но когда восемью футами глубже они наткнулись на деревянные подпорки, при помощи которых предшественник Бернини пытался усилить фундамент фасада и снизить нагрузку на изобиловавший водами грунт, Лоренцо понял, что надежды его тщетны — бачки и подкосы свайного основания сгнили, превратились в труху и рассыпались при малейшем прикосновении кирки.

Отбросив инструмент, Лоренцо выбрался из ямы. Все, конец! Если он не сумеет справиться с возникшей ситуацией, он обречен. Эта колокольня и так столкнула его с худшими последствиями, грозившими уничтожить его, разрушить его жизнь. Иннокентий без обиняков высказал свое недовольство, поставив Лоренцо на одну доску с остальными ставленниками Барберини, пообещал навеки похоронить его репутацию, подвергнув публичному осмеянию.

Хотя вновь избранный папа явно не принадлежал к числу обожателей искусства, он, как и все его предшественники, желал при помощи зодчества оставить о себе память, наложив и свой отпечаток на архитектурный облик Рима. И при этом не ограничивался лишь церквами и монастырями. Вдохновляемый тщеславной невесткой, он намеревался перестроить полуразвалившийся палаццо Памфили на пьяцца Навона: палаццо и площади была уготована роль стать резиденцией главного церковного управителя и его родственников, его мирским teatro. Все ведущие архитекторы города были призваны внести свою лепту в осуществление перестройки дворца и площади и в качестве центральной фигуры на ней собирались возвести фонтан невиданной красоты. Лишь один из архитекторов не участвовал в этом грандиозном проекте — Лоренцо Бернини по настоятельному желанию папы был отстранен от участия в конкурсе, хотя еще со времен незабвенного Урбана считался главным специалистом по городским фонтанам. Какое унижение!

Лоренцо знал, кому обязан этим, — тут приложила руку донна Олимпия! На ее счет у Бернини уже не оставалось иллюзий. До тех пор, пока эта особа будет принадлежать к стану его недругов, ни одни кардинал, ни один дворянин не пожалует его мало-мальски серьезным заказом, хоть умри! Может, просто нарушить данную им клятву да принять приглашение короля Франции? Первый министр Мазарини лично заверил его в своем письме, что гарантирует Бернини воистину королевский прием.

— Ну что ты на меня уставился? — рявкнул Лоренцо на стоящего перед ним брата. — Лучше бы подумал, что тут сделать! Если мы не отыщем решения, то тебе конец, как и мне.

— Может, тебе все же принять гостью? А не разоряться на меня? — спокойным тоном осведомился брат.

— Гостью? — Лоренцо завертел головой. — Княгиня… — Бернини даже онемел от неожиданности. Потом, спохватившись, стал натягивать одежду. — Прошу простить меня, неотложная работа…

— Я все понимаю, — перебила его Кларисса. — Потому я и здесь. Хочу вам кое-что предложить. Может, и есть решение.

— Ах так? — удивился он, второпях застегивая последнюю пуговицу. — До тех пор пока Иннокентий будет изо дня в день созерцать в зеркале свое изображение, трудно рассчитывать, что однажды он воспылает любовью к высокому искусству.

— Понимаю ваши чувства, — ответила княгиня, усаживаясь на предложенный Луиджи стул. — Вы и сейчас надеетесь, что цинизм спасет вас?

— А у вас есть лучшая идея?

— Не исключено, — кивнула Кларисса. — Кавальере, вы ведь скульптор, художник. И там, где возникают проблемы технические, вы чувствуете себя не на своем месте. Вам в помощь необходим инженер.

— В ком, в ком, а уж в них недостатка нет. У меня их целый десяток — и все до единого умники по части сложения и вычитания. Но и они, увы, не чародеи.

Кларисса покачала головой:

— Я имею в виду не первого попавшегося инженера, синьор Бернини. Я имею в виду человека, тоже занимавшегося этой башней с давних пор. Именно поэтому он и смог бы оказать вам помощь, которой вы не дождетесь ни от кого другого.

Лоренцо догадывался, кого имела в виду княгиня, но все же, рассчитывая, что ошибся, дожидался, когда имя будет произнесено вслух.

— И кто же, по-вашему, этот избавитель?

— Франческо Борромини, — не раздумывая, ответила Кларисса. — Ваш бывший ассистент.

— Он? Поможет мне? — Лоренцо расхохотался. — Этот завистник скорее душу дьяволу запродаст, чем станет мне помогать! Он спит и видит себя главным архитектором собора!

— Синьор Борромини — порядочный человек.

— Лишь до тех пор, пока порядочность идет ему на пользу. Порядочных людей нет в природе. И он ничуть не лучше остальных.

— И все же, если это действительно так?

— Тогда он раскроет карты раньше, чем вы думаете. Вот увидите, он ждет не дождется, чтобы отомстить мне.

— Вам — возможно, — не стала спорить Кларисса. — Но если речь зайдет о его творении, он сделает все, чтобы поддержать вас.

— Его творении, княгиня? — недоуменно спросил Лоренцо. — Что вы хотите этим сказать?

— Сами знаете что, кавальере.

Поднявшись со стула, Кларисса подошла к Бернини.

— Заявите во всеуслышание, что колокольня — плод совместных усилий, его и ваших, и я уверяю вас, что синьор Борромини не замедлит оказать вам всяческую помощь при спасении башни.

Лоренцо набрал в легкие побольше воздуха.

— С какой стати мне делать подобные заявления? Проект мой! И создавался в моей мастерской!

— Никто с этим не спорит, но разве идея принадлежала не Борромини?

— Ну и что с того? Каждый архитектор имеет право использовать в своей работе эскизы помощников, это уж целиком на его усмотрение.

— Невзирая на последствия? — Кларисса посмотрела ему прямо в глаза. — Синьор Борромини — единственный, кто действительно способен вам помочь. По-вашему, лучше довести дело до сноса башни, нежели разделить с ним плоды славы?

Лоренцо потупил взор. Все в нем протестовало против идеи княгини. Однако доказательство, только что обнаруженное им в котловане, сметало остальные доводы. Боже правый, что делать? Как быть?

— Ну так что же, кавальере?

И тут их взгляды снова встретились. «Пресвятая Мадонна, что за женщина!» — мелькнуло в голове у Бернини. В следующую секунду решение было принято.

— Если вы этого желаете, княгиня, за мной дело не станет.

— Вы даже представить себе не можете, как я рада! — Кларисса с сияющим лицом протянула кавальере руку. — Тогда я иду. Необходимо сегодня обговорить все с синьором Бернини.

И, подобрав подол, дама поспешила к поджидавшему ее экипажу.

Глядя ей вслед, Лоренцо задумался. Интересно, ради кого она взвалила на свои плечи все эти хлопоты? Ради него или же — тут его разум отказывался верить — ради Франческо Борромини?

В последний момент княгиня повернулась:

— Да, кстати, кавальере, донна Олимпия ломает себе голову над тем, какое увеселение изобрести для карнавала. Может, у вас есть какие-нибудь идеи на сей счет?

15

— Нельзя голосовать против него! Это повредит вам самому. Вам как раз необходимо предпринять все ради спасения колокольни! Это ведь и ваше детище!

Вот уже добрую четверть часа Кларисса пыталась втолковать Франческо Борромини свою идею, но у нее складывалось впечатление, что она говорит с каменной кладкой. Архитектор демонстративно повернулся к ней спиной и стоял, скрестив руки на груди. Ему даже не пришло в голову предложить гостье сесть.

— Мое детище? — пробурчал он. — Весь Рим свято верует в то, что это произведение великого Бернини и очередное подтверждение его гениальности. А теперь, когда весь фасад собора в трещинах и все напропалую дивятся, как подобное могло произойти, вы хотите, чтобы я бросился ему на выручку, заслонил имя Бернини своим! К чему мне это? Чтобы меня высмеивали на каждом углу?

— Вас никто не собирается высмеивать. Напротив, римляне будут вам благодарны.

— Я знаю, что такое благодарность римлян.

Повисла тягучая пауза. Кларисса понимала, к чему клонит Франческо, она понимала и то, что он имел все основания так судить.

На улице сгущались сумерки, крохотное окошко пропускало так мало света, что книжные полки темным рельефом выделялись на фоне побелки стены. Кларисса взяла со стола подсвечник и с ним в руке направилась к плите на другом конце комнаты.

— Именно поэтому вам теперь и стоит расставить все точки над i, синьор Борромини, — убеждала его Кларисса, зажигая свечу от лучины. — Второго такого раза, как с алтарем, быть не должно. Кто знает, сколько труда вы вложили в его создание? Никто. Вы что же, хотите, чтобы вновь пели хвалу несправедливости?

Когда Лоренцо повернулся, Кларисса в мерцающем свете свечи разглядела прежнюю печаль.

— Зачем вам все это нужно? — спросил он. — Он снова послал вас ко мне?

Вокруг его темных глаз кожа подергивалась, и создавалось впечатление, что Франческо желал задеть княгиню побольнее не только словами, но и взглядом. Откуда такая непримиримость? Кларисса всем своим существом чувствовала, что нынешнее положение отнюдь не удовлетворяет его, но в этом человеке будто сидел демон, подстрекавший его на поступки, которые были наперекор и самому Франческо. И что же ей предпринять, чтобы умиротворить этого демона?

— Я видела вашу колоннаду в палаццо Спада, — сообщила Кларисса. — И представляете, попалась на удочку вашего приема, хотя и видела проект. Вы создали настоящее чудо. Верно говорит монсеньор: она приводит в смятение чувства и поучительна для разума.

— Вы и до палаццо Спада добрались? — В голосе Франческо отчетливо звучала неприязнь. — Что вам там понадобилось?

— Мы с монсеньором говорили о вас. О вас и о синьоре Бернини. Монсеньор полагает, что вам и кавальере Бернини следует…

— С какой стати вы вмешиваетесь в мои дела?! — взорвался Борромини. — Думаете, мне без вашей помощи не обойтись?

— Разумеется, не обойтись, — спокойно ответила Кларисса, ставя подсвечник на стол, — и, если я действительно вмешиваюсь в ваши дела, как вы изволили выразиться, так исключительно ради вашего произведения. Не надо выплескивать ребенка вместе с водой. Необходимо отыскать компромисс с Бернини! Иначе римляне, глядя на вашу башню, будут испытывать чувства, схожие с теми, которые они испытали бы, попав в вашу колоннаду: ага, все, оказывается, не так, как представляется сначала.

— И ради этого мне предстоит наняться в подручные к шарлатану?

Кларисса покачала головой:

— Понимаю, что ждет вас. Люди ведь терпеть не могут таких, как вы, тех, кто не желает подделываться под чужое мнение, тех, кого может удовлетворить лишь совершенство.

— Мне нет дела до людей!

— Вы столького достигли, синьор Борромини, вы же начинали каменотесом, а теперь вы — человек известный. Но если вы сейчас не уступите, однажды снова окажетесь каменотесом.

— С чего это вам пришло в голову? Абсурд!

— Хотелось бы мне, чтобы это было так, но, поверьте, вы ошибаетесь. Вы считаете, что эскиз колоколен — ваш великий шанс? Отнюдь, синьор Борромини, он станет вашим смертным приговором. Вас возненавидят, вас уничтожат — а мне совершенно не хочется становиться свидетельницей этого. Но что это? — невольно вырвалось у Клариссы, стоило ее взору упасть на разложенный рядом с подсвечником на столе план. — Это ведь… да это ведь башня!

— Это не для посторонних, — объявил Борромини, демонстративно положив поверх эскиза толстенный переплетенный в кожу фолиант.

— Мне кажется, вы поступаете вопреки утверждениям вашего друга, — сказала Кларисса, отложив в сторону книгу. — И нечего смотреть на меня таким недобрым взглядом — между прочим, я прочла книги вашего Сенеки и теперь знаю, чему он учит: кто хочет оставаться верным себе, не может позволить чувствам властвовать над собой, а должен следовать зову рассудка. Да что я здесь рассуждаю? Вы сами все уже сделали, так что мне вас просить не о чем.

Придвинув к себе подсвечник, княгиня склонилась над рисунком. Да, сомнений быть не могло, перед ней лежал план перестройки колокольни — на сангине были тщательно отмечены графитом необходимые изменения.

— Я так рассчитывала на это. Отчего вы сразу не сказали?

— Это всего лишь эскиз, и он еще ничего не означает.

Не скрывая недовольства, Франческо взял лист со стола, свернул его в рулон и водрузил на полку.

— На самом деле ничего не означает? Не верю. — Кларисса посмотрела на Борромини. — Предположим, папа Иннокентий официально объявит, что в проекте колокольни ваши заслуги и заслуги кавальере Бернини равноценны. Тогда вы готовы предпринять все возможное для ее сохранения?

— С чего бы это папе заявлять такое?

— Я могу переговорить с донной Олимпией. Не сомневаюсь, что, если я попрошу ее…

— Вы намерены просить за меня донну Олимпию? Я запрещаю вам! Я никогда в жизни еще ни о чем и ни у кого не просил. Тем более о том, что принадлежит мне по праву.

— Боже милостивый, синьор Борромини, неужели вы не в силах хоть на миг расстаться с гордыней?

— Мне не нужны подачки, мне нужна справедливость.

— А как же ваша мечта? — повысила голос Кларисса. — Когда я впервые встретилась с вами, у вас было столько планов, у вас и у синьора Бернини. Нет-нет, и не думайте мне перечить! Вы вместе с ним мечтали возвести новый Рим, врата рая, затмить самого Микеланджело. А теперь у вас есть все, чтобы воплотить свою мечту. Вы оба — величайшие архитекторы этого города, возможно, и мира. И если вы станете сотрудничать, а не нападать друг на друга, нет ничего, чего бы вы не сумели сделать. Башня колокольни — знак Божий! Не медлите больше — сделайте то, что вам предначертано судьбой!

Франческо с каменным лицом взирал на княгиню, будто та говорила с ним по-английски. Лишь неизменная складка на лбу свидетельствовала о том, что ее слова доходят до архитектора. Если бы не проклятая гордыня, размышляла Кларисса, худшая из его черт, из-за которой она, возможно, и уважала его. Решительно взяв Борромини за руку, княгиня сказала:

— Помиритесь с Бернини! Если не ради вашей мечты, то по крайней мере ради меня! Прошу вас! Вы не представляете себе, что все это для меня значит…

16

9 октября 1645 года состоялось второе по счету заседание архитектурной конгрегации. Иннокентий приветствовал присутствующих кардиналов, а также членов экспертной комиссии, затем в наступившей тишине собравшиеся услышали щебетание птиц за наглухо закрытыми окнами. Взоры всех были прикованы к Франческо Борромини — в этот день ему предстояло огласить свое заключение. С серьезным лицом он разложил перед собой бумаги. Сейчас все зависело именно от его мнения.

— Прошу вас, начинайте, — предоставил ему слово Вирджилио Спада.

Формально такой же, как и остальные, собравшиеся здесь, участник заседания, а фактически отделенный от них незримым барьером, если встает вопрос об обвинении и ответственности, под бдительным взором кардиналов и папы на дальнем углу стола сидел Лоренцо Бернини. Нервы его были натянуты как струна. Ему грозил штраф в размере десяти тысяч скуди, и если папа наложит его, сюда следует приплюсовать и покрытие расходов на возведение башни, а эта сумма составит уже сто двадцать пять тысяч скудо. Это означало бы, что он навеки разорен.

Лоренцо предпринял все, что было в его силах. Артузини и Райнальди, представившие свое заключение еще на прошлом заседании, были на его стороне. Фонтана, Лонги и Больджи — те художники, для них главное — эстетические критерии, таким образом, и в них сомневаться не приходилось. Но были и колеблющиеся, к примеру, Марицелло, Мола и Моцетти. На счастье Бернини, Мола и Моцетти пребывали в хроническом безденежье, посему Лоренцо еще до заседания одарил каждого пятьюстами скуди. Но хватит ли им этого? Он обратился с молитвой к Всевышнему, в такие моменты Лоренцо не сомневался в его существовании, прося решить его судьбу ему во благо.

— Начнем с вопроса о строительном грунте, — приступил к докладу Борромини. — Грунт под фундаментом состоит из плотного суглинка, осадка на него не больше, чем на других участках. Хотя на одном участке фундамента известь вымыло из раствора, самый нижний слой в относительно хорошем состоянии…

У Лоренцо вырвался вздох облегчения. Борромини говорил спокойно и по существу дела, не позволяя никаких личных выпадов. Разумеется, на критику он не скупился, смело перечислял и вскрывал ошибки в проектировании, допущенные Лоренцо, не пощадил Борромини и небрежность при проведении отдельных строительных работ, но — и это было самое главное — он тут же предлагал и способы уберечь башню колокольни от разрушения.

— Колокольня соединена с фасадом железными крючьями и каменной кладкой. Вследствие оседания фундамента возникло напряжение, которое через анкеровку передалось фасаду. Что и вызвало появление трещин. Как же устранить воздействие этих сил? Прежде всего усилением и постановкой дополнительных опор южного участка фундамента…

Неужели Господь внял его мольбам? На Лоренцо накатила волна теплого чувства. Тот, кто излагал свое мнение на другом конце стола, не был ему соперником — это его былой спутник! Речь Франческо каждой новой фразой переносила Бернини в прошлое: все очень напоминало тот день, когда он зашел в тупик с возведением главного алтаря собора и Франческо объяснил ему, как именно изменить конструкцию балдахина, чтобы не дать колоннам переломиться. Бернини отчетливо помнил, какой непомерный груз мигом свалился с его плеч. Сейчас на глаза Бернини невольно наворачивались слезы, и несколько раз кряду он судорожно глотнул. Он всегда знал: в их встрече с Франческо было что-то судьбоносное. Они как двое близнецов, связанных провидением на вечные времена.

— Таким образом, подведем итог, — объявил сидевший на троне папа после того, как Франческо завершил доклад.

На лице Иннокентия отчетливо читалось облегчение. Не вдаваясь в технические тонкости, его святейшество указал монсеньору Спаде взять на себя руководство и контроль за всеми предстоящими работами.

Лоренцо во второй раз за это утро обратился к Вседержителю, пообещав заодно до скончания века за свой счет поливать покрытую струпьями физиономию папы отваром из подорожника, как тут его святейшество совершенно неожиданно и весьма строгим тоном вопросил Лоренцо Бернини:

— Следовательно, не существует более причин для твоего отъезда из Рима, кавальере Бернини?

Преисполненный самого искреннего раскаяния, Лоренцо преклонил голову.

— Я приложу все свои силы, ваше святейшество, ради устранения допущенных мною огрехов.

— Отъезд из Рима? — недоуменно спросил Борромини. — Честно говоря, я ничего не пойму.

— Французский королевский двор, — пояснил Вирджилио Спада, — приглашает кавальере в Париж.

— Для выполнения заказа по изготовлению скульптурного портрета короля, — не удержался Лоренцо, горделиво тряхнув локонами, — и по личному приглашению первого министра Мазарини.

По выражению лица Франческо Бернини мгновенно понял, что лучше бы ему промолчать. Франческо стоял бледный, часто-часто помаргивая от охватившего его гнева.

— Об этом и речи быть не может, — решительно произнес он с так хорошо знакомой миной, делавшей его похожим на мула. — Во всяком случае, пока не будет оглашен окончательный результат расследования. Иначе есть опасения, что обвиняемый попытается уйти от ответственности.

— Я? — воскликнул до глубины души задетый Лоренцо. — Уйти от ответственности? От какой ответственности? Вы же сами утверждали только что, представляя ваше заключение…

— Как бы то ни было, — перебил его Франческо таким тоном, будто перед ним сидел не Бернини, а кто-нибудь из его учеников, — французский двор подождет!

— Кому-кому решать, но уж не моему бывшему помощнику! — взъярился Лоренцо, тут же во второй раз проклиная свой слишком скорый язык.

Боже, что на него нашло? Да не собирался он ни в какой Париж, напротив, он был безмерно рад остаться в Риме. Но ему меньше всего хотелось, чтобы здесь за него решали, что ему нужно, а что нет.

— Я волен ехать куда пожелаю!

— Французский двор подождет! — упрямо повторял Борромини. — Или найдет себе другого скульптора! В конце концов, кавальере Бернини не один на свете мастер.

А вот это уже был открытый вызов. И тут Лоренцо вдруг стал спокойным и хладнокровным.

— Может, у вас есть какие-нибудь предложения, синьор Борромини? Если, по вашему мнению, первый художник Рима не волен покинуть Рим, кого же тогда мы пошлем к королю Франции? Может, — тут он сделал краткую, но достаточно значимую паузу, — каменотеса?

— Мне кажется, — вмешался монсеньор Спада, — мы несколько отклонились от обсуждаемой темы.

— Разумеется, — согласился с ним Франческо. — И, если позволите, мне хотелось бы все же завершить мое заключение.

— Завершить? — изумился Спада. — Как мне показалось, вы его завершили.

— Отнюдь, — ответил Франческо. — Самое главное еще предстоит сделать.

Лоренцо обмяк. Какой же он все-таки идиот! Знал ведь, что сейчас произойдет, — и произошло! Краткими, сжатыми фразами, каждая из которых кинжалом впивалась в сердце Бернини, Борромини продолжил изложение своих доводов: башня втрое выше и вшестеро тяжелее допустимого предела — и это на прежнем фундаменте! Без усиления последнего! Словно не насытившись, Борромини продолжал: да, существует еще одна проблема, основная, суть ее в том, что все надстройки никак не согласованы с базовыми постройками Мадерны — колокольня стоит не только на горизонтальных соединительных балках башни, но и создает нагрузку на южный угол фасада и внутреннюю поперечную стену притвора. Для наглядности Франческо передал сидящим эскиз, где была представлена горизонтальная проекция южной башни на северный нижний ярус. Даже самому несведущему в строительстве становилось ясно, что речь идет о чрезмерной нагрузке.

— Одним словом, — закончил Борромини свой доклад, — в любое время может начаться обрушение башни. Колокольню надо сносить! Только это спасет собор Святого Петра и убережет его фасад от разрушения.

— Ах ты, лицемер несчастный! — Лоренцо вскочил с места. — Меня-то тебе не провести! Я знаю, почему ты затеял все это: тебе не терпится выстроить свои башенки и стать главным архитектором собора!

С почти безучастным лицом Франческо выдержал переполненный яростью взгляд Лоренцо Бернини.

— Заблуждаетесь, — сухо ответил он, — как, впрочем, и раньше заблуждались во всем, что касается строительства, кавальере. У меня нет ни малейшего желания выставлять свой проект на конкурс. Меня пригласили сюда в качестве эксперта, никаких собственных интересов я здесь не преследую.

Наступила пауза, никто из сидящих в зале не проронил ни слова. Кардиналы многозначительно, до самых своих плоских головных уборов поднимали брови, эксперты смущенно переглядывались, косясь на соперников; Чиприано Артузини покашливал в кулачок, Андреа Больджи выписывал закорючки на листке бумаги.

— Что мы решим теперь? — прорезал тишину скрипучий голос Иннокентия.

— Предлагаю, — со вздохом произнес монсеньор Спада, — перенести принятие решения на следующее заседание комиссии.

17

Нынешняя зима стала суровым испытанием для жителей Рима; чем сильнее укорачивались дни и становились длиннее ночи, тем крепче в домах простых римлян утверждалась нужда. Прошлогодний урожай был настолько низок, что закрома опустели еще в ноябре; его святейшество в связи с опустошительными для государственной казны войнами и размахом строительства в период понтификата Урбана не видел возможности вновь поднять налоги на основные виды продовольствия, такие как мука и масло. К Рождеству каждая римская семья столкнулась с проблемой, что подать на стол. Из-за голода зимний карнавал был скромен, как никогда. По распоряжению папы Иннокентия отменили все помпезные шествия, кавалькады и тому подобные дорогостоящие зрелища, в прошлые годы составлявшие кульминацию празднеств. Было решено ограничиться лишь теми увеселительными мероприятиями, которые стоили немного или же вовсе ничего. И карнавал 1646 года начался, как обычно, с публичных казней преступников, затем, как и в прежние годы, ради забавы горожан по Корсо прогнали раздетых догола калек, стариков и евреев — зрелище, пользовавшееся у римлян куда большей любовью, чем какие-то там скачки или турниры. Однако театрализованные представления были отменены — везде, кроме одного места: палаццо Памфили, дома донны Олимпии.

Там в карнавальный вторник давали спектакль, сочиненный и поставленный самим кавальере Бернини. У зрителей глаза разбегались. Сцена, расположенная в большом зале палаццо, становилась как бы центром двух театров: настоящего, где играли лицедеи, и рисованного, расположенного тут же, включавшего и видимую через раскрытые окна празднично освещенную пьяцца Навона. Действие комедии «Фонтан Треви» было настолько запутанным, что зрители вскоре потеряли его нить, однако вовсю потешались над фантастическими эффектами, изобретенными Бернини: волны, каскадами обрушивавшиеся из фонтанов, выглядели настолько реально, что люди невольно подбирали под себя ноги, чтобы не замочить их. Над уставленной десятками повозок и будок рыночной площадью полыхали молнии, и не успели стихнуть громовые раскаты, как с небес вдруг излился огонь, к великому ужасу публики, воспламенивший площадь, но уже в следующую секунду ужас сменился восхищением, и под восторженные охи и ахи площадь преобразилась в сад с мирно плещущим в лучах солнца фонтаном.

Только одной из зрительниц было не до праздничных эффектов: Клариссе Маккинни, кузине владелицы палаццо. Княгиня безучастно взирала на разыгрывавшиеся перед ней сцены, в то время как мысли ее неотвязно вертелись вокруг одного: как мог синьор Борромини выступить за снос колокольни? Неужели она что-то упустила в своем стремлении убедить его?

Кларисса попыталась сосредоточиться на зрелище, однако не смогла. Ко всем заботам княгини добавлялась еще одна: с каждым месяцем зимы вести из ее родной Шотландии поступали все реже и реже, а в немногих дошедших письмах содержались туманные намеки, упоминались разного рода «особые обстоятельства», из чего Кларисса могла заключить, что дома ее ничего хорошего не ждет и что ей и далее следует оставаться в Риме.

Как объяснить подобное поведение мужа? В его болезнь Кларисса уже не верила. Что же могло служить причиной столь явного нежелания видеть ее? Может, он разлюбил ее? Может, у него есть другая женщина, моложе, которая в состоянии подарить ему наследника?

— Смотрю, вы даже не аплодируете, княгиня. Вам не понравилась моя комедия?

Кларисса с трудом очнулась от охвативших ее тягостных дум. Перед ней возник Бернини, лицо кавальере сияло.

— Простите, что вы сказали?

Тут княгине пришла на выручку донна Олимпия.

— Ваша комедия чудесна! — похвалила она, поднимаясь со своего места в первом ряду. — Вот не знала, что вы еще и комедиограф.

— В редкие свободные минуты, да и то исключительно разнообразия ради, — ответил явно польщенный Бернини. — До сей поры никто, кроме моей жены, не знал об этом, я никогда не предлагал свои комедии на суд публики, да и не стал бы, если бы княгиня не сообщила мне, что у вас возникли затруднения.

— Какое счастье, что вы не цепляетесь слепо за свои принципы, — констатировала Олимпия, беря кавальере под руку. — Мне кажется, ужин уже подан. Не будете ли вы так любезны проводить меня к столу?

Ужин на самом деле был подан. Длинный стол в столовой ломился от обилия блюд на серебре. Телячьи котлеты, куриные, тушеные окунь и семга, жареные вальдшнепы и перепела, чирки и павлины, карбонад, запеченные в тесте мозги, говяжий язык, ко всему этому еще и горы овощей и салаты замысловатых рецептов. Камильо Памфили, пару недель назад ставший самым молодым кардиналом коллегии на том основании, что, будучи бесплодным, может быть причислен к Божьим избранникам и, следовательно, готов целиком посвятить себя жизни духовной, восседал во главе стола в новеньком, с иголочки пурпуре в обществе своей матери и Клариссы. Камильо Памфили представлял здесь папу Иннокентия и с неумеренной прожорливостью поглощал выставленные на стол яства, будто и ему в эту зиму вместе с беднотой пришлось страдать от недоедания.

— Честно говоря, я сначала принял все эти кушанья за муляжи, — признался Бернини, усаженный бок о бок с донной Олимпией, когда оба добрались до десерта в виде варенья из айвы и марципана. — Такая роскошь и изобилие в нынешние времена!

— Поскольку я в отличие от вас, — с очаровательной улыбкой ответила на это хозяйка дома, — не горазда на сценические волшебства, мне ничего не оставалось, как раздобыть то немногое, что еще можно купить на рынке, и предложить гостям.

— Но это наверняка обошлось вам в целое состояние. — Бернини поднял в честь донны Олимпии бокал с вином. — Ваше здоровье, донна Олимпия!

— Не будем об этом, кавальере! — вздохнула синьора Памфили, и лицо ее враз омрачилось. — Если бы вы только знали, сколько пожирает дом! Скромных средств, поступающих его святейшеству, явно недостаточно для покрытия расходов. А тут еще ремонт палаццо и перестройка площади! Одни фонтаны встанут нам в целую уйму денег. Я часами лежу без сна в постели по ночам. Лишь то, что все это происходит по воле Божьей, и утешает меня.

— И недосыпаете вы тоже согласно воле Божьей? — с деланным возмущением произнес Бернини. — Тяжкий грех с моей стороны не проявить участия.

— Кавальере, как мне понимать подобные заявления? — вполне серьезным тоном ответила донна Олимпия, заглянув Бернини прямо в глаза. — Что же вы намерены сделать для того, дабы исцелить меня от бессонницы?

Улыбнувшись, Лоренцо выдержал взгляд хозяйки вечера.

— Меньше, чем мне бы хотелось, — ответил Бернини, — но наверняка больше, чем вам может показаться.

— Вы будите во мне любопытство. Ваши слова так же загадочны, как и ваши сценические эффекты.

— В таком случае поясню, — ответил Бернини, отставив бокал. — Если его святейшество позволит мне соорудить фонтан на пьяцца Навона, я готов сам покрыть все расходы. И за фонтан, и за прокладку водопровода.

Брови донны Олимпии удивленно поползли вверх.

— Вот как! Вы действительно готовы пойти на такое?

— Да, и пусть это будет моим скромным вкладом во славу папской фамилии, — подтвердил Бернини. — И в особенности ее очаровательной представительницы, — нагловато усмехаясь, добавил он.

Кларисса со смешанными чувствами слушала разговор Бернини и донны Олимпии. С одной стороны, она была рада, что ее кузина простила кавальере; в том, что примирение наконец свершилось, заслуга в первую очередь ее, Клариссы. Необходимо было заручиться поддержкой донны Олимпии в деле примирения Бернини и Борромини, что, в свою очередь, было невозможно без восстановления добрых отношений кузины и кавальере. Но с другой стороны… Что-то смущало княгиню в поведении обоих, а что именно, понять она не могла. Их беседа за ужином вдруг напомнила ей двух собачонок, которые играют на улице, сначала обнюхиваются, потом даже покусывают друг другу, но не больно, а скорее ради взаимного удовольствия. Взгляды, которыми обменивались кавальере Бернини с Олимпией, сидя за столом вдвоем, смех, прикосновения как бы невзначай — тысяча булавочных уколов.

Княгиню вырвал из размышлений голос Бернини.

— А вы, донна Олимпия, — спросил он, — вы готовы замолвить за меня слово перед его святейшеством? Чтобы конгрегация не стерла меня в порошок раньше времени?

Подняв бокал за здоровье хозяйки дома, Лоренцо отхлебнул тягучего вина.

— Кто знает, кавальере, — многозначительно ответила Олимпия, — кто знает.

18

Каково будет решение конгрегации? В эти дни в Риме не было другой темы для пересудов. Паскино был весь обклеен листочками бумаги с предсказаниями, в переулках старого и нового пригорода циркулировали противоречивые слухи, в тавернах на берегу Тибра то и дело вспыхивали ожесточенные перепалки между сторонниками обеих партий, и римляне, невзирая на нужду и голод, заключали между собой пари: будет или не будет снесена колокольня собора Святого Петра, последний шедевр кавальере Бернини?

В 11 часов утра 23 февраля 1646 года кардиналы собрались в Ватиканском дворце на заседание архитектурной конгрегации, здесь также присутствовали и архитекторы из комитета по расследованию. Начиналось третье и решающее заседание. За столом экспертов все места были заняты, кроме одного: пустовал стул Франческо Борромини. Решили подождать еще четверть часа, а когда Борромини так и не появился, папа потребовал от главы конгрегации начать заседание.

— Прежде чем подвести итог наших заседаний, — заговорил монсеньер Спада, — мне бы хотелось отметить позицию, занятую кавальере Бернини, которую отличают сдержанность и понимание обстановки, как и своей роли. Думаю, что выражу общее мнение, сказав и о том, что подобное поведение Бернини было достойным образом оценено присутствующими, в то время как голоса других отличались резкостью, помешавшей даже поверить в достоверность приводимых ими доводов…

Все присутствовавшие на заседании мгновенно поняли, в чей огород полетел камешек. Лоренцо Бернини, выслушав фразу Спады до конца, вежливым поклоном оценил ее значимость и с явным облегчением откинулся на спинку стула, продолжая внимать излагаемому главой архитектурной конгрегации. И надо признаться, уверенность Бернини отнюдь не была безосновательной. С ясностью, тщательно подбирая слова, сопровождая свою взвешенную речь округлыми движения маленьких изящных ручек, монсеньор Спада обрисовал различные способы поставить точку в этом деле к обоюдному удовлетворению сторон, попытался отвратить опасность катастрофы, но так, чтобы виновный в ней не терял лица, и чтобы работы не оказались слишком уж дорогими для папской казны, хотя находились и такие, кто опрометчиво утверждал, что, дескать, в опасности не только притвор и часовня для крещения, но и реликвии Святого престола, и мозаика «Навичелла», символ католической церкви. При этих словах Лоренцо Бернини слегка вздрогнул и украдкой бросил взгляд на папу Иннокентия, который с обычным недовольством на лице слушал выступление Спады. Заметив, что его святейшество, заслышав очередное предостережение монсеньора об опасности непродуманных действий, энергично закивал, Лоренцо с облегчением вздохнул.

— Причину повреждений здания, — Спада понемногу приближался к концу своего затянувшегося более чем на полчаса доклада, — вне всяких сомнений, следует искать в фундаменте южного угла фасада, а также в поперечной стене. А ответственность за них полностью и безо всяких оговорок несет главный архитектор собора Мадерна. Факт отсутствия необходимых для обеспечения устойчивости цоколя ступенчатых элементов ушел от внимания кавальере Бернини, равно как и факт того, что и сам фундамент отнюдь не свободен от недостатков, часть из которых довольно серьезны. И все же повторяю: вероятность обрушения фасада я считаю даже с учетом всех приведенных выше доводов крайне низкой. В этой связи предлагаю выждать время и до тех пор не выделять дополнительные средства, с тем чтобы впоследствии уже на основе переработанного проекта кавальере Бернини мог бы приступить к завершению строительства и…

Спада еще не успел договорить последнюю фразу, как распахнулась дверь и в зал буквально влетел запыхавшийся и раскрасневшийся Франческо Борромини.

— Прощу прощения за опоздание, — кашляя, сообщил он, припав, как полагалось, устами к папскому перстню и поклонившись кардиналам. — Вынужден был задержаться вследствие срочных, вернее сказать, не терпящих отлагательства обстоятельств.

— Тем не менее подобное поведение не укладывается ни в какие рамки, — резко ответил Вирджилио Спада. — Мы ждем объяснений.

Не садясь, Борромини обвел взором присутствующих и мало-помалу отдышался.

— Я прямо из собора Святого Петра, — наконец проговорил он.

— Ну и что? — переспросил Спада.

— В здании появились новые трещины, возникла непосредственная угроза обрушения.

По залу прошел ропот недоумения. Борромини, дождавшись, пока сидящие успокоятся, повторил:

— Да, угроза обрушения. — Подтвердив сказанное кивком, он с печатью озабоченности на лице добавил: — Обрушение грозит не только фасаду Мадерны, но и куполу.

Секунду или две в зале висела гробовая тишина. Все отказывались верить в то, что только что услышали от Борромини. Первым опомнился Спада.

— Угроза обрушения? — переспросил он. И вдруг заговорили все сразу.

— Какому куполу?

— Не главному же куполу собора? Такого быть не может!

— Боже, купол Микеланджело?

Все вскочили с мест. Райнальди и Больджи, Моцетти и Мола, Фонтана, Лонги, Сасси и даже отличавшийся поразительным самообладанием Артузини — все бросились к Франческо Борромини и принялись засыпать его вопросами. В зале поднялся дикий шум, возникла неразбериха и толчея, грозившая перерасти в хаос, если бы не властный голос папы.

— Спокойствие! — поднял руку Иннокентии.

Шум тут же стих. Головы повернулись к понтифику.

— Повелеваем на месте убедиться в верности утверждений синьора Борромини.

Распоряжение папы застало Лоренцо врасплох, и на мгновение у него закружилась голова, да так, что он вынужден был вцепиться в спинку стула, чтобы не грохнуться па пол. В полуобморочном состоянии он видел, как папа взмахом руки подзывает к себе лакеев и велит им унести себя из зала, а Спада вместе с остальными членами экспертной комиссии собираются в собор Святого Петра. Когда зал покинули и кардиналы, Лоренцо вдруг показалось, что все это — кошмарный сон: он пытается бежать, однако налившиеся свинцом ноги отказываются ему повиноваться.

Но что такое сон, пусть даже кошмарный, в сравнении с тем, что произошло наяву?

Три дня спустя Иннокентий официально объявил о своем решении, подтвердив его подписью и папской печатью. Понтифик повелел немедленно снести башню колокольни. Одновременно он обязал Лоренцо Бернини выплатить штраф размером в тридцать тысяч скудо и, кроме того, частично покрыть стоимость строительных работ. Для исполнения своего распоряжения Иннокентий наложил арест на банковский счет и собственность виновного.

19

— Мы приняли решение доверить тебе перестройку Сан-Джованни в Латеране.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы оправдать доверие вашего святейшества.

То была первая аудиенция у папы, на которую был допущен Франческо Борромини, и продлилась она не более пяти минут — Иннокентий наделил Борромини полномочиями, едва ли сильно отличавшимися от таковых главного архитектора. Базилика Ватикана после собора Святого Петра считалась самым значимым храмом христианского мира и, будучи резиденцией епископа Рима, превосходила по своей важности даже собор Святого Петра, в том числе и в теологическом аспекте.

— Недостатка в архитекторах, — продолжал Иннокентий, — в этом городе нет, однако, делая выбор, мы руководствовались исключительно уровнем технических знаний и умений. Поручая тебе завершить работы к Священному году, мы тем самым выражаем наше доверие.

— Но до юбилея всего неполных четыре года, ваше святейшество. Времени не так много.

— Мы сознаем это. Именно потому наш выбор пал на тебя. Высоко подняв голову, Франческо принял награду из рук папы. Сколько же он ждал этого мгновения? Наконец и он удостоился признания, на борьбу за которое истратил столько лет. Наконец он вышел из тени своего знаменитого соперника.

— При этом мы не можем умолчать, — добавил Иннокентий, — что упорство и настойчивость, с какими ты отвратил беду от собора Святого Петра, не остались незамеченными.

Франческо был у цели. Но что странно — теперь, когда желанный миг, ради которого он трудился всю свою жизнь, наступил, Борромини воспринял его так, будто речь шла о выплате предусмотренной договором суммы. Куда подевались все прекрасные, высокие чувства, которые охватывают человека в подобные минуты? Гордость, ликование, ощущение счастья — чувства, из-за которых очень многие становились объектом его зависти? Франческо чувствовал лишь удовлетворение. И еще пресную, бесцветную пустоту. Это открытие переполнило его гневом. Почему, черт возьми, ему в час триумфа не суждено испытать чистую, незамутненную радость? Хотя бы сейчас?

— Приложу все усилия для оправдания ваших ожиданий.

— Прежде всего мы ждем от тебя, чтобы ты всегда и во всем соблюдал меру.

Когда Иннокентий предостерегал его никогда не забывать о расходах на строительство, Франческо невольно приложил руку к груди, чтобы вновь убедиться в наличии под сюртуком конверта. Письмо жгло его, как соль свежую рану. Он получил еготь утром, уже переодеваясь, чтобы отправиться на аудиенцию к папе. Письмо было от княгини. В двух строках она просила его о встрече для обсуждения весьма важного вопроса прибыть в палаццо Памфили в удобное для него время.

Последовать приглашению? Франческо ломал голову над тем, для чего она пожелала видеть его. Вероятно, чтобы потребовать объяснений. Но разве его вина, что принято решение о сносе колокольни? Нет, он предпринял все, что требовалось, он исполнял свой распроклятый долг, сообразуясь лишь с интересами дела и следуя призыву совести. И никому в мире, включая княгиню, не в чем его упрекнуть. Почему она не может понять этого? Франческо почувствовал, что задыхается, и лишь с великим трудом смог подавить приступ. Не хватало только раскашляться в присутствии понтифика.

— Мы надеемся, — продолжал Иннокентий, — что ты полностью сознаешь всю важность порученного тебе. Епископальная церковь папы — мать и глава всех остальных церквей, их непререкаемый авторитет. Нет на свете места священнее Латерана, и тебе, сын мой, предстоит обновлять его.

Разумом Франческо понимал всю важность сказанного Иннокентием, но не сердцем. На мгновение он даже усомнился в том, папа ли перед ним. А может, все это снится? Могло ли быть, что он, вдруг удостоившись такой чести, не ощущал ничего, кроме проклятой, мучившей его вот уже столько лет одышки из-за забитых каменной пылью легких? И снова вспомнилось письмо. Франческо проклинал силу своего воображения, благодаря которой на протяжении десятков лет создавал в собственном сознании образ княгини. Чистое безумие — вбить себе в голову, что женщина эта уготована ему судьбой!

Упрямо поджав губы, Франческо решил навсегда стереть из памяти образ княгини. Он явился в мир сей не для счастья. Его предназначение — возводить храмы и дворцы. Именно затем Господь даровал Франческо жизнь, а Его земной посланник напомнил ему сейчас об этом.

— Чтобы ты мог спокойно работать, не был снедаем заботами и хлопотами, мы жалуем тебе доход в сумме шестисот восьмидесяти пяти скудо в год. А теперь можешь идти. — Иннокентий протянул ему руку для прощального поцелуя, и, когда Франческо припал на колено, готовясь прикоснуться устами к перстню понтифика, тот добавил: — Между прочим, донна Олимпия желает видеть тебя. Она ждет твоих идей касательно перестройки пьяцца Навона. Явись в палаццо Памфили!

20

Миновали дни, недели, а Борромини так и не появлялся в палаццо Памфили. Кларисса была охвачена чувством горестного разочарования. Может, вместе с именем изменилась и внутренняя суть этого человека? Франческо Кастелли на его месте никогда не поступил бы подобным образом, как Борромини в спорах вокруг колокольни собора Святого Петра. И теперь, будто не внять ее просьбе и позволить снос башен было мало, Борромини уклонялся от встречи с ней, хотя Кларисса лично в письме просила его прийти. Похоже, в этого человека вселился демон противоречия и все се попытки совладать с демоном обречены на провал.

А Бернини? Как же тот сумел пережить позор по милости своего соперника? Кавальере Бернини будто в воду канул, вот уже несколько недель никто его не видел и не слышал. Как водится, тут же поползли слухи, один другого хлеще. Мол, скандал так задел его, что кавальере повредился в уме и сейчас от злости великой у него желчь разлилась; позже толковали, что он якобы захворал и лежит при смерти в своем палаццо, что он сам и его семья лишились крова, поскольку дом свой Бернини вынужден был отдать за долги; кое-кто доказывал даже, что, не выдержав отчаяния, он наложил на себя руки.

Кларисса приходила в ужас при мысли, что с кавальере может случиться нечто подобное, и каждый раз, взывая к Создателю в часовне палаццо Памфили, поминала его в своих молитвах. Ее снедало чувство вины. Неужели он и правда что-то над собой сделал? Может, следовало отыскать его, чтобы самой во всем убедиться, а не довольствоваться сплетнями да домыслами? Княгиня медлила, не решалась. Так миновала неделя. Две. Месяц. Отчего бы ей так печься об этом человеке? Если не считать тех немногих встреч, он, по сути дела, ей никто. Верно, конечно, но не совсем. В отчаянии Кларисса думала и о весточке из Антлии. Когда же Маккинни наконец призовет ее вернуться? Вот уж скоро полгода как княгиня не получала писем из дома Если и в следующем месяце она не дождется письма, придется собираться в дорогу.

Лакей, открывший на ее стук двери дома на Виа Мерчеде, вышел с подсвечником в руке. Вестибюль, когда-то залитый ярким светом и наполненный радостными детскими криками, теперь тонул во мраке. Когда Кларисса шла за лакеем, ей казалось, что из тьмы вот-вот выскочат чудища и набросятся на нее. Откуда-то из глубины дома доносилось равномерное постукивание молотка, с каждым ее шагом приближавшееся.

У Клариссы вырвался вздох облегчения — Слава тебе, Господи, жив!

Мастерская была ярко освещена. Бернини стоял спиной к двери и работал молотком и долотом над фигурой сидящей женщины. В ответ на покашливания лакея он повернулся, и Кларисса успела разглядеть, что кавальере бледен. Вместо прежнего роскошного одеяния сейчас на нем был обычный рабочий халат, но при всем при том впечатления больного человека он не производил.

— Княгиня! — ошеломленно, почти с испугом выговорил оп.

— Вы одни в доме, кавальере? Где же ваша семья?

— Жена с детьми уехала в деревню. Мне необходимо побыть одному.

— В таком случае я совсем ненадолго. Просто хотела убедиться, что с вами все в порядке.

— Пожалуйста, останьтесь, прошу вас! — воскликнул Лоренцо. — Вы даже представить не можете, как я рад. И как тяжело, оказывается, быть одному.

Улыбнувшись и отложив молоток и долото, Бернини подошел к ней. «Как же он изменился! — мелькнуло в голове у Клариссы. — Где позерство? Где высокомерие и насмешливость?» Когда он взглянул на княгиню своими темными глазами, в них светились теплота и участие. Создавалось впечатление, что над лицом кавальере поработал художник, удаливший из него все дурное, наносное.

— Я тоже рада, что все-таки вырвалась к вам, — едва слышно произнесла Кларисса.

Внезапно ее охватили смутная тревога и желание отвести глаза, не видеть этого темного взора. Кивнув на женскую фигуру, она спросила:

— Что олицетворяет эта женщина?

— Самую прекрасную из земных добродетелей, которую, как хочется надеяться, в конце концов проясняет время.

Кларисса не сразу поняла, что он имел в виду. Какую именно добродетель? Справедливость? Бесстрашие? Или — тут она от души пожелала себе ошибиться — месть? Княгиня чувствовала, что замысел Бернини наверняка продиктован пережитым им поражением, сокрушительным ударом по его гордости. Женщина, которую отличала изысканная, полная достоинства красота, сидела на земном шаре с солнцем в руке, а над ней уносилось прочь легкое, будто призрачная пелена, покрывало. Покрывало — время, но вот — женщина?

И внезапно Кларисса поняла.

— Это ведь… Истина! Я не ошиблась? Истина, на которую должен пролиться свет?

— Вы правы, — ответил Лоренцо, и у Клариссы упал камень с души. — Время обнажает Истину. Забавная аллегория. Ради собственного утешения, — добавил он, и Клариссу поразила эта откровенность. — И вероятно, ради того, чтобы вновь обрести путеводную звезду.

— Поверьте, я очень тяжело переживаю то, что произошло.

— Может, и к лучшему, когда вдруг смолкают овации. Поневоле смотрншь на вещи иначе, задумываешься над тем, что очень многое из того, к чему стремишься, вовсе не стоит твоих усилий. В результате осознаёшь, что стремиться нужно лишь к очень немногим вещам.

— К ним относится и колокольня, — ответила Кларисса. — Я просто попыталась спасти ее от уничтожения. Но мне не суждено было помочь — я проиграла.

Лоренцо задумчиво покачал головой:

— Нет, княгиня. Такие женщины, как вы, не проигрывают никогда. Бог, при условии, что Он действительно существует, — это художник, и, поверьте, создавая вас, руководствовался особым замыслом. Все, что бы вы ни предприняли, — часть успеха. Нет-нет, и не спорьте, — произнес Бернини, видя, что Кларисса собралась возразить. — Даже если временами вы и сами не сознаете, каков будет итог.

Бернини раскрыл дверцу стенного шкафчика и извлек оттуда что-то.

— Это я хочу подарить вам, — сказал он, вручая ей шкатулку. — В благодарность за то, что вы есть.

Подняв крышку ларца, Кларисса закусила губу.

— Я не могу этого принять! — запротестовала она.

На черном бархате сверкал смарагд размером с грецкий орех — тот самый перстень, который она вручила Бернини много лет назад от имени короля Англии.

— Примите, прошу вас, достаньте мне радость. Я еще тогда сказал, что украшение это куда больше вам к лицу. Оно будто создано для вас, у него цвет ваших глаз.

— Я ценю ваше великодушие, кавальере, но — нет, не могу. — Закрыв крышку шкатулки, она поставила ее на стол. — Поймите, это не совсем уместно по отношению к нам обоим: вы женатый мужчина, я замужняя женщина.

Княгиня отвернулась, чтобы не видеть его взгляда. И тут она невольно вздрогнула. В мраморном изображении святой Терезы, вытянувшейся на ложе из облаков, проступали ее черты.

— Узнали себя?

Кларисса почувствовала, как руки ее охватывает дрожь. Сходство было поразительным, причем не только внешних черт, но и тех недоступных взору черт, в то же время определяющих уникальность как человека, так и произведения искусства: нечто незримое по ту сторону зримых линий и форм. То была тайна, лик ее души, запечатлевшиеся в лице из полированного мрамора, ее собственная, ничем не прикрытая Истина.

«Стрела пронзила сердце мое… — шептали ее губы, казалось, давно позабытые слова. — Неисчерпаема была сладость боли той, и любовь захватила меня без остатка…»

Изумленная и испуганная Кларисса смотрела, на свое скульптурное подобие. Что в сравнении с ним этот смарагд? Ни одно сокровище мира не могло даже отдаленно уподобиться такому чуду. Воссоздав ее по-новому, Бернини раскрыл ее, обнажил душу, осветил самые ее потаенные закоулки. Он узнал, изучил ее, как ни один человек на этом свете, иначе как бы он смог проникнуть в такие глубины?

— Я люблю вас, — произнес Лоренцо, крепко сжав ее руку. — Люблю вас, как не любил до сих пор ни одну женщину. Я не хотел себе в этом признаваться, даже уповал на то, что все преходяще, но стоило вам переступить порог мастерской, как я понял — все бессмысленно.

Будто обнаженная стояла Кларисса перед ним. Она ведь хотела уйти — почему, почему же не уходила? Хотела заставить его замолчать, а вместо этого продолжала стоять, дрожа всем телом, и, объятая страхом, слушала его. Она была настолько растеряна, настолько поражена, что едва улавливала слова, и вместе с тем понимала каждый нюанс его речи, когда он раскрывал перед ней душу. Лоренцо говорил нескончаемо долго, и в его словах не было желания подавить, растоптать, унизить ее; в голосе звучали теплота, нежность и страсть, но и безропотное смирение и великая скорбь. Кларисса протянула руки, и Лоренцо взял их в свои и крепко сжал. Словно в сне, он пал пред пей на колени.

— Да, княгиня, я люблю вас, люблю всем сердцем, всей душой. И даже если вы меня возненавидите за это, даже если убьете, никогда, никогда не перестану вас любить.

Он привлек ее к себе и поцеловал. Кларисса готова была кричать, сопротивляться, оттолкнуть его… но вдруг увидела глаза Лоренцо, а в них — слезы. И в ней заговорило то же самое чувство, когда-то гнавшее ее на улицы Рима: томление, неизъяснимая и неотступная жажда, не испытанная до сих пор настоятельная потребность абстрактного действия, непокой, которому она не могла найти объяснения, томительная неопределенность. Кларисса поняла — здесь, в этой мастерской, ей и суждено отыскать ответ на то, чем были вызваны чувства, любая попытка противостоять которым оставалась тщетной. И, из последних сил пытаясь прокричать «Нет! Нет! Нет!», Кларисса раскрывала объятия, прижималась к нему, губы обоих сливались в поцелуе, бесконечном и ненасытном.

— Где ты? — шептал он.

— Я здесь, здесь, здесь…

Очнувшись, оба слышали, будто в стенах мастерской испепелявшая их страсть отдается эхом, уподобившимся гласу Божьему, которым Он взывал к детям своим в райских кущах. И, взглянув на себя глазами первых людей на земле, они узрели себя нагими.

21

Улицы были пустынны, большой город еще пе пробудился ото сна. Лишь порывы свежего ветерка время от времени проносились через пригороды Рима, будто день решил запастись впрок воздухом. Скоро здешние улочки и переулки вновь наполнит людской шум.

— Езжай куда пожелаешь!

Изумленный кучер повернулся к Клариссе, когда та садилась в экипаж у огромного дома Бернини. Когда княгиня повторила фразу, он, пожав плечами, хлестнул кнутом вороных, и экипаж тронулся с места.

Захлопнув дверцу, Кларисса опустилась на сиденье и закрыла лицо руками. Остаться одной — вот чего ей хотелось сейчас. Необходимо собраться, обдумать произошедшее, разложить его по полочкам, дать оценку своим чувствам. Кучер медленно проезжал по улицам и переулкам, где в воздухе висела прохладная дымка летнего утра — предвестник нового жаркого дня. Они ехали от Виа Мерчеде мимо Сант-Андреа-делла-Фратте, затем дальше к Квириналу… Кларисса едва следила за маршрутом. Она не ощущала ни грохота по камням мостовой обитых железом колес, ни толчков подпрыгивавшей на рессорах кареты. Княгиня сидела, устремив невидящий взор в пространство, а мимо про плывали бесконечные ряды домов. Будто одурманенная, застыла она в неподвижности, в голове вертелась неотвязная мысль, того, что произошло, уже не изменить. И хотя она собиралась обдумать сложившееся положение, Кларисса предпочла не размышлять, наоборот, теперь она всеми силами старалась подавить готовый вот-вот сформироваться главный вопрос. Она страшилась углубиться в него, стремилась отсрочить ответ, поскольку ей чудилось, что, как только он будет дан, произошедшее обретет зримые и необратимые черты.

— Что я наделала?!

Никогда в жизни Кларисса не была взбудоражена до такой степени. Все, что еще вчера казалось ей незыблемым и само собой разумеющимся, утратило прежнюю ясность и постоянство. Господи, ну почему она не умерла? Какое право она имеет продолжать жить после всего, что произошло? Она согрешила, отяготила душу самой страшной виной, на которую только способна женщина.

Когда экипаж пересекал площадь перед папским дворцом, внешний мир постепенно начинал обретать для нее контуры. Но чем отчетливее проступали перед Клариссой улицы и площади Рима, чем яснее она видела людей, спешивших к заутрене или на работу, тем более отчужденным казался ей этот мир. Как мог заниматься этот новый день сейчас, будто в душе ее ничего не произошло?

— Что я наделала?!

Экипаж, оставив позади Квиринал и сделав изрядный крюк, приближался теперь к Тибру, они ехали мимо Канчеллерии, палаццо деи Филиппи и Кьеза-Нуова. Кларисса увидела вдали Сант-Анджело. Постепенно к ней возвращалась ясность мысли, она стала упрекать себя. Как она могла быть настолько легкомысленной и начать разыскивать этого человека? Одна, к тому же вечером! Она ведь знала его, понимала, на что он способен, — однажды он уже целовал ее. В Клариссе поднимался гнев. Гнев на собственную слепоту и слабость. Теперь она падшая женщина и ничего, кроме всеобщего презрения, не заслуживает. Перед Клариссой одним за другим возникали видения минувшей ночи, казалось, она потонет в накативших на нее волнах стыда. Но неужели, кроме стыда, эти воспоминания ничего не вызывали?

— Что я наделала…

Закрыв глаза, она прислушалась к себе. Сердце медленно и монотонно отсчитывало удары, будто ему дела не было до ее переживаний и самообвинений. Сколько времени она провела в объятиях Лоренцо? Секунду? Вечность? Никогда в жизни Кларисса не испытывала столь абсолютной близости, как с этим человеком в тот миг безвременья. Все чувства, которые ей довелось испытать, страсть и боль, радость и скорбь, высшее счастье и невыразимые страдания — все чувства вобрало в себя то мгновение, подобно тому, как духи вбирают в себя ароматы сотен трав и цветов, чтобы потом объединить их в себе.

Эта мысль вызвала облегчение. Все было именно так и не иначе: в тот миг, когда Клариссе казалось, что пламя страсти готово испепелить ее, она прожила целую жизнь, в тот миг она, как никогда прежде и, вероятно, уже никогда в грядущем, смогла постичь бессмертие своей души; еще никогда с такой поразителыюй ясностью она не ощущала своей отъединенности от мира и в то же время своей к нему причастности. Может, святая Тереза получила от нее не только ее лицо? Ей припомнились слова Лоренцо: «Бог — художник, и, поверьте, создавал вас, руководствовался особым замыслом… Даже если временами вы и сами не сознаете, каков будет итог». Может, Тереза стала теперь ее сестрой? Разве они с ней не разделили общую дли обеих участь, участь пережить вобравшее в себя все мгновение?.. При этой мысли Кларисса вдруг ощутила спокойствие ответ на мучивший ее вопрос был найден. И когда экипаж проезжал через мост Сант-Анджело, лицо ее озарилось улыбкой. Решение принято: она будет хранить это мгновение в своем сердце, как хранят драгоценные духи в наглухо закрытом изящном флакончике, с которым задумали не расставаться до конца жизни, невзирая ни на что.

У собора Святого Петра Кларисса приоткрыла занавеску и выглянула наружу. Колокольня еще возвышалась на фасаде, но работы по подготовке ее к сносу шли полным ходом. Десятки рабочих образовали живую цепь, передавая камень за камнем вниз — жалкие остатки разобранного по частям чуда. Весь в черном за ними надзирал Франческо Борромини, выкрикивал распоряжения, подтверждая сказанное решительными, нетерпеливыми жестами.

Повозка перегородила путь экипажу Клариссы, возницы стали громко препираться.

На голоса обернулся Борромини. На долю секунды взгляды их встретились. Кларисса смотрела ему прямо в глаза. Почему, почему он не отозвался на ее приглашение? Кивнув ему и не дожидаясь, пока он ответит, княгиня отвернулась. Выждав некоторое время, она высунулась в окно кареты и громко приказала кучеру:

— К палаццо Памфили!

Увидев по прибытии во дворец свою кузину, Кларисса поразилась, насколько легко и непринужденно получилось у нее держаться с донной Олимпией. Едва она успела прилечь, собираясь побыть в одиночестве до обеда, Олимпия заглянула к ней.

— Снова всю ночь посвятила своим звездам? — поинтересовалась она.

— Да, — ответила Кларисса, поднимаясь с дивана. — Сегодня их было очень хорошо наблюдать, они были такие яркие и отчетливые.

Как легко она солгала! А может, она и вовсе не лгала?

Донна Олимпия подала ей конверт.

— Тебе письмо, только что принесли. Из Англии. Кларисса, поспешно разорвав конверт, вытащила листок и стала читать. Слава Богу, письмо написано рукой отца. Однако почерк выдавал беспокойство пожилого человека — выведенные дрожащей рукой буквы плясали. Отец действительно сильно сдал за последние годы.

Развернув лист, Кларисса стала читать:

Моя возлюбленная дочь!

Приветствую тебя именем Отца, и Сына, и Святого Духа!

Рука отказывается повиноваться, когда я в эти нелегкие времена вынужден писать тебе. Но невзирая на то что сердце мое протестует и руке моей лучше бы отсохнуть, чем писать о таком, мой нелегкий долг оповестить тебя об ужасном событии, новом испытании, ниспосланном Богом — да святится имя Его! — для проверки твоей души с тем, чтобы, выдержав его, тебе было уготовано место в царствии небесном: супруг твой, лорд Маккинни, достойный человек и наш добрый зять, ушел от нас навеки…

Голова у Клариссы закружилась, и она уже не смогла дочитать письмо. Оторвав взор от строчек, она увидела, как донна Олимпия, наморщив лоб, качает головой. Лицо кузины вдруг стало расплываться перед ней, будто прикрытое тонкой кисеей, а тонкие темные локоны с каждой секундой все убыстряли свой пляс.

У Клариссы потемнело в глазах, и она без чувств рухнула на пол.