Княгиня

1

Едва папа Иннокентий X взошел на Святой престол, как его невестка донна Олимпия приступила к скупке всех соседних с бывшим кардинальским дворцом зданий с целью включения их в состав старой и куда менее импозантной резиденции Памфили. И как некогда Иисус изгнал торговцев из храма Иерусалима, чтобы храм мог служить своему истинному назначению, донна Олимпия убрала с пьяцца Навона всех жриц любви и лоточников, чтобы там, вне дурных поветрий жития мирского, мог вознестись Форум Памфили, каменное свидетельство величия и значимости нового поколения правителей.

Хотя донна Олимпия назначила личным архитектором папы престарелого Джироламо Райнальди, Франческо Борромини не питал ни малейших иллюзий, что и его привлекут возводить этот колосс. Опыта у Франческо было предостаточно, и последние заказы свидетельствовали о том, что в высоких сферах ему готовы доверить руководство даже самыми крупными стройками. Незадолго до этого он был назначен главным архитектором Пропаганда Фиде, семинарии, где тысячи миссионеров постигали теологические премудрости, расположившейся напротив палаццо его соперника Бернини, лишенного на нашумевшем заседании архитектурной конгрегации должности главного архитектора собора Святого Петра. Перед этим Франческо капитально отремонтировал один из великолепнейших дворцов Рима, принадлежавший князю Карпенья, а также начал строительство Сапьенцы, будущего университета.

Но наибольшее впечатление на понтифика произвели успехи Борромини при перестройке базилики Латерана. Франческо предложил несколько проектов обновления Сан-Джованни, в которых, руководствуясь требованием сохранить первоначальное здание, сумел осуществить фундаментальную перестройку корабля.[7] Проекты после долгих раздумий были одобрены его святейшеством. Иннокентий в отличие от своего импульсивного предшественника был человеком серьезным, вдумчивым, принимавшим решения исходя в первую очередь из соображений экономии. Франческо он понравился, он чувствовал родство душ с ним: оба понимали, что они — лишь орудие воли Божьей, в земные задачи которых входило пресуществлять намерения Всевышнего добросовестно и по лучшему разумению. И когда Иннокентий вызвал Борромини к себе, Франческо, на сей раз не медля, отправился в палаццо Памфили.

Старые стены до сих пор источали едва уловимый запах шампиньонов. Следуя за лакеем к залу для приемов, Франческо почувствовал, что его ладони взмокли от пота. Сколько раз ему приходилось с тревожно бьющимся сердцем миновать эти коридоры в надежде вновь увидеть ее лицо, вновь услышать ее голос. Сейчас его назойливо сверлил лишь один вопрос — но имел ли он право задать его папе?

— Как там с делами в Сан-Джованни? Тебе и далее сопутствует успех, сын мой? — поинтересовался Иннокентий, допустив Франческо к туфле.

— Монсеньор Спада доволен, сам же я — нет, — ответил Франческо, поднимаясь. — Быть может, ваше святейшество изъявит желание своими глазами взглянуть на работы. Это было бы большой честью для меня.

— Боюсь, в данный момент у нас недостает времени, — ответила за Иннокентия донна Олимпия. Она сидела в кресле подле деверя, причем ничуть не ниже трона папы, — ни дать ни взять королева рядом с королем. — Сейчас нас занимают вещи куда более важные.

— Разве что-то может быть важнее епископального храма? — не выдержал Франческо.

— Разумеется, ничего. — Вопрос Борромини явно задел за живое донну Олимпию. — Несмотря на это, мы вынуждены сейчас все силы отдавать палаццо Памфили. Что его святейшеству епископальный храм, пусть даже распрекраснейший, если его мирская обитель загорожена домами, заселенными простонародьем? Разве подобное унижение не есть оскорбление Божьего наместника на земле и его святой церкви?

— Насколько я могу понять из ваших слов, проект Райнальди разочаровал вас?

— Если принимать в расчет искусство, и только его, — пожала плечами донна Олимпия, — то мы бы остановили наш выбор на кавальере Бернини. Лишь эта досадная история с колокольнями, которой, как нам стало известно, воспользовался кое-кто из его соперников в своих интересах, удерживает нас от того, чтобы пожаловать ему должность архитектора семьи Памфили, поскольку это явно окажется ей во вред.

Бернини, Бернини, — ворчливо вмешался Иннокентий. — Мы не желаем более слышать это имя! Я не переношу этого человека. Он тщеславен и ненадежен.

Как бы то ни было, — продолжала донна Олимпия, — мы вознамерились превратить пьяцца Навона в место, которое соответствовало бы своему новому предназначению. В этих целях его святейшество высказал пожелание, чтобы на площади был сооружен чудесный фонтан, самый великолепный фонтан Рима, краше фонтанов на площади собора Святого Петра.

Я слышал, — сказал Франческо, — что объявлен конкурс на проект этого фонтана.

Ах, — ответила донна Олимпия, — тогда Сан-Джованни не так уж и важен для вас в отличие от базилики, которая требует столько внимания и…

Короче говоря, — не дал ей закончить Иннокентий и повернулся к Франческо, — мы желаем, чтобы и ты принял участие в конкурсе. Мы ценим тебя и готовы рассмотреть твой проекте особым вниманием.

Кивок Иннокентия недвусмысленно свидетельствовал в пользу серьезности его намерений, а взгляд говорил куда больше. Нет, в откровенности понтифика сомневаться не приходилось. Франческо чувствовал, что от волнения у него пересохло во рту. Даже если речь шла просто о сооружении фонтана — здесь открывалась уникальная возможность коренным образом изменить его будущее. Фонтану суждено стать символом победы Иннокентия. Его великолепие — и донна Олимпия не скрывала этого — поднимало мирскую резиденцию папы над официальной. Зодчий, сумевший достойно воплотить эту идею в камне, до конца дней своих завоевал бы уважение папы и его могущественной родственницы. С другой стороны, прозрачно намекнув на то, что ее фаворит — Бернини, и никто другой, донна Олимпия вполне сознательно унижала его. Франческо Борромини в ее глазах — лишь второсортный или даже третьесортный мастер — ведь существовал еще и Райнальди…

— Ну так что, сын мой? — потребовал ответа Иннокентий.

Франческо откашлялся.

Покорнейше прошу вашего прощения, ваше святейшество, но мое участие в конкурсе невозможно. Я больше не выставляю свои проекты на всеобщее обозрение.

— Как изволите вас понимать? — повысила голос донна Олимпия. — В конкурсе примут участие самые видные скульпторы и зодчие нашего города — Райнальди, Пьетро да Кортона, Альгарди. Не уверена, что они в чем-то вам уступят. Скорее напротив.

— Мое решение носит принципиальный характер, — не сдавался Франческо, нисколько не смущенный доводами донны Олимпии. — Я готов создать фонтан лишь в том случае, если заказ на него поступит вне конкурса.

— Опасаетесь, что проиграете? Или же вами руководит гордыня? Если так, то это неслыханная самонадеянность. Не забывайтесь! Насколько мне известно, вы до сих пор выполнили всего-то пару мало-мальски значимых заказов. Вероятно, вы все же понимаете, какая честь для вас быть допущенным к участию в конкурсе, объявленном его святейшеством.

— Ты на самом деле требуешь слишком многого, — счел своим долгом поддержать невестку Иннокентий. — Выходит, мы должны слепо довериться твоим способностям?

— Если я не заслуживаю такого доверия, ваше святейшество, то, поверьте, вполне могу остаться в стороне.

— Вы что же, вознамерились поставить себя выше папы, синьор Борромини? — гневно вопросила донна Олимпия. — Его святейшество уже объявил конкуре. Как он может раздавать заказы вне его рамок? Любой упрекнет его в необъективность!

— Один вопрос, — поднял руку Иннокентий и с посуровевшим лицом повернулся к Франческо. — Предположим, мы в знак признания твоих заслуг в работе над Латераном поручим тебе проект. У тебя уже есть какие-либо идеи, замыслы насчет фонтана? Как он будет выглядеть?

Именно на этот вопрос и рассчитывал Франческо.

— Не соблаговолит ли ваше святейшество лично взглянуть на мой эскиз?

Пока Иннокентий поднимался с трона и в сопровождении Олимпии следовал к столу, Франческо успел развернуть на нем большой лист бумаги: предусмотрительно прихваченный с собой проект фонтана на площади пьяцца Навопа. Еще бы у него не было идей или замыслов! Борромини разволновался так, что голос его дрожал, когда он пояснял план.

— Идея весьма проста, — сказал он, указав пальцем на чертеж. — Обелиск, символ креста, с четырьмя попарно расположенными аллегорическими фигурами, каждая из которых представляет четыре страны света. Таким образом фонтан перед резиденцией папы символизирует господство христианской веры на целой земле.

Франческо умолк в надежде, что остальное доскажет его проект. И если Иннокентий задумчиво почесывал подбородок, бормоча вполголоса «ага» и «ну-ну», его невестка, казалось, ничем не выдавала своего отношения к тому, что было изображено на листе бумаги. Молча склонившись над столом, она некоторое время вертела лист то вправо, то влево, затем, отойдя на пару шагов, присмотрелась к эскизу издали, после чего снова вернулась к столу.

Франческо вглядывался в лицо донны Олимпии, пытаясь разгадать ее намерения. Как она восприняла его проект? Удовлетворял ли он ее запросам? Поразил, удивил ее? Или же, напротив, не произвел ровным счетом никакого впечатления? В конце концов, в Риме уже имелись обелиски, например, на пьяцца Сан-Джованни в Латеране. Разгадала ли она то, что он намеревался сказать этим удвоением? Оба обелиска как бы смотрели друг на друга: епископальный храм папы — на его мирскую резиденцию, и наоборот; этим Франческо пытался подчеркнуть, выделить символическое слияние религиозного и светского могущества понтифика. Борромини понимал: каково бы ни было отношение Иннокентия к его проекту, без согласия донны Олимпии он ни за что не поручит ему выполнение столь дорогостоящего заказа.

— Это нечто совсем иное и, надо сказать, неожиданное для нас, синьор Борромини, — наконец раздельно произнесла она. — Мы и сами задумывались над тем, чтобы ансамбль фонтана включал и обелиск, рассматривали идею и о четырех странах света, но уж никак не о том, как объединить то и другое. — После многозначительной паузы она продолжила: — Действительно блестящая, просто фантастическая идея! Подобный замысел сделал бы честь самому кавальере Бернини. Поздравляю вас!

— И в самом деле, — пробормотал Иннокентий, — нам также сей проект представляется вполне удачным. Нет, вполне, вполне…

У Франческо было ощущение, будто огромный кулачище, сжимавший его сердце, ослабил свою железную хватку.

— Замысел вам понравился? Вы принимаете мою идею? — слегка растерявшись, осведомился он, будто желая еще раз убедиться в том, что оба на самом деле удовлетворены. — Если здесь и могут присутствовать недоработки, прошу учесть, это всего лишь набросок. Что же касается расходов, — поспешно добавил Франческо, хотя о них никто не заикался, — то позвольте осведомить вас, что на Виа Аппиа в цирке Максенция лежит прекрасно сохранившийся обелиск. И хотя он разбит на четыре куска…

— Чем больше мы над этим раздумываем, — продолжал Иннокентий, словно не слыша Борромини, — тем более нравятся нам твои взгляды. Нет-нет, ты на самом деле не разочаровал нас.

— …однако не составит труда так скомбинировать отдельные элементы, что их вновь можно будет соединить, — пытался договорить Франческо.

— Куда важнее другой вопрос, — вмешалась донна Олимпия, все еще изучая эскиз. — Чем вы намерены увенчать обелиски?

— Подошел бы крест, — ответил Франческо, — но я думал и о земном шаре.

— Нет, — покачала головой донна Олимпия. — Пусть будет голубь, голубь с оливковой ветвью в клюве, символ фамильного герба Памфили и одновременно символ мира. Чтобы и Рим, и весь мир не забывали, кто из пап покончил с войной, три десятилетия бушевавшей на земле Германии, как и с войной у себя в доме, никчемной войной, которую вел Урбан с Кастро.

— Аминь! — ворчливо провозгласил Иннокентий и протянул Франческо руку для прощального поцелуя. — Да будет так! Да, сын мой, фонтан сей должен возвести ты!

— Ваше святейшество, — прошептал преисполненный чувства благодарности и гордости Франческо, упав на колени перед понтификом.

Все-таки он добился своего! Иннокентий поручил ему строительство фонтана, причем без участия в конкурсе. Но что особенно радовало Борромини — главным в его проекте было на сей раз не блестящее техническое решение, а его творческое содержание, оригинальный замысел. Всё, теперь времена, когда его презрительно величали каменотесом, навеки позади. Оказывается, есть на свете радость, чистая и незамутненная!

— Вы помните нашу первую встречу с вами? — поинтересовалась у Франческо донна Олимпия, провожая его до дверей.

Хотя эту встречу отделяли десятилетия, Франческо помнил каждую прозвучавшую тогда фразу.

— Вы, донна Олимпия, поручили мне избавить стены палаццо Памфили от домового грибка.

— В самом деле, — кивнула Олимпия. — Подобно тому, как мы в свое время избавили государство от губительных наростов Барберини. Но я сказала вам одну вещь, которую вы, я уверена, и сейчас помните.

Едва заметно улыбнувшись, она посмотрела ему в лицо.

— Я тогда сказала: «Микеланджело тоже начинал не с купола собора Святого Петра. Кто знает, может, придет день, когда Памфили сочтут за честь, что когда-то они стали вашими первыми заказчиками». И, как видите, я не ошиблась.

— Мы с вами еще обсуждали покои леди Уитенхэм, вашей кузины из Англии, — добавил Франческо, когда донна Олимпия протянула ему руку для прощания.

Откашливаясь, он раздумывал, спросить ли то, о чем хотел, еще только придя сюда.

Донна Олимпия, улыбаясь, смотрела на него, и Франческо решился:

— Могу я полюбопытствовать, донна Олимпия, где в настоящий момент пребывает княгиня? До сих пор в Риме или же снова вернулась на родину?

2

В огромном палаццо на Виа Мерчеде царил ночной покой. Дети давно посапывали в постели, удалилась к себе и Катерина. Лоренцо, открыв окно мастерской, глядел на темную, опустевшую улицу. Казалось, весь мир погрузился в сладкий, без сновидений сон, чтобы наутро проснуться обновленным. Как часто прежде он бесцельно бродил по освещенным луной притихшим переулкам наедине со своими мыслями! Но в последние недели ничего подобного не пришло бы ему в голову. Лоренцо не мог заставить себя покинуть стены дворца, ставшего для него не столько последним прибежищем, сколько казематом. Нехотя прикрыв окно, он снова принялся расхаживать взад и вперед по мастерской, не находя себе места.

Что с ним происходит? Он не мог объяснить своего нынешнего состояния, совершенно чуждого его натуре. Тогда, сразу же после оглашения заключения, скорее его приговора, Лоренцо целыми днями бушевал, проклиная все на свете, круша все, что попадало под руку, разрывая в клочки или бросая в огонь свои проекты. А потом на него вдруг накатила апатия, подавленность, избавление от которой не пришло и по сей день. Казалось, стены дома вот-вот рухнут и раздавят его, как червяка. Эти комнаты вобрали в себя всю его жизнь и художника, и человека. Разбросанные по столам эскизы, расставленные по углам глиняные модели — все здесь служило Лоренцо напоминанием о былых великих делах. Здесь рождались самые смелые его замыслы, проекты великолепных зданий, прекрасных скульптур, здесь он потел с долотом в руках, высекая их. И здесь, в объятиях княгини, познал то, для чего Бог создал человека.

Бернини уселся на табурет и закрыл лицо руками. Почему на его долю все же выпало побыть счастливым? Чтобы сейчас еще острее ощутить свое несчастье? Теперь, вспоминая прожитую жизнь, Лоренцо понимал всю ее бессмысленность и пустоту. Куда подевались пьянившие его до одури победы, успехи Теперь они принадлежали прошлому, из которого торчали одни их косые обрубки наподобие античных колонн. Он утерял чудо действенное кольцо, надетое ему на палец богами; звезда ого померкла навсегда, слава отгремела. И навеки угасла радость полной и совершенной любви, испытанная им в ту незабвенную ночь, когда княгиня нежной рукой распахнула его сердце, недоступное для остальных женщин, а затворить его теперь никак нe удавалось. Выпадало ли кому-нибудь на этом свете большее несчастье? Мог ли человек пасть ниже? Смерть, так страшившая его в молодые годы, теперь казалась Лоренцо чуть ли не желанным избавлением от мук.

А что, если написать княгине?

Решительно вскочив, он схватил перо и бумагу и стал торопливо, строчку за строчкой выписывать пламенные признания. Раскрасневшись от охватившего его жара, Лоренцо исписывал страницу за страницей, но вдруг бушевавший в нем огонь угас, и рука, только что стремительно носившаяся по бумаге, опережая мысли, бессильно поникла. Отчего он не мел больше писать? Из боязни себя? Из стыда показаться ей на глаза в нынешнем своем состоянии и положении? Нет, все куда хуже. Они не могли, не имели права больше встречаться! Его любовь — свершившийся факт, она пережила начало, развитие и финал, уподобившись сказочному цветку, расцветавшему всего на одну ночь, чтобы уже на рассвете безвозвратно увянуть. Это было игрой в догонялки — Кларисса убегала, он силился ее догнать, оба торжествующе штурмовали гору, стремясь оказаться на ее вершине, обогнав друг друга, а потом вдруг будто из ничего перед ними разверзлась пропасть, про пасть совершеннейшего и полнейшего счастья. Он позвал ее. и они вместе бросились вниз, в эту пропасть без дна, падая все глубже и глубже…

Лоренцо тряхнул головой. Нет, моменты, подобные этому, случаются лишь раз в жизни. Новая встреча ничего, кроме горького разочарования, им не сулит. Разочарование путника, завидевшего оазис и тут же уразумевшего, что это всего лишь мираж. Лоренцо разорвал свое неоконченное послание на клочки, как и все предшествующие, написанные им за последние дни и недели.

Каменный взор был прикован к нему, Бернини ощущал его как палящее солнце на коже. Святая Тереза. Что же было в этом взоре? Вопрос? Упрек? Чувствуя, что больше не в силах выносить охватившую его боль, Лоренцо поднялся из-за письменного стола и неуверенно, колеблясь, притягиваемый этим взглядом, прошел через мастерскую. Впервые с той самой ночи он ощутил потребность снова видеть ее лицо — может быть, оно хоть ненамного умерит боль, пусть даже принадлежащую миру воспоминаний. Однако самого беглого взгляда было достаточно, чтобы убедиться в несовершенстве своего творения. Не отдавая себе отчета в том, почему так поступает, Бернини набросил на себя рабочий халат, схватил молоток и долото и снова принялся за камень, хотя считал скульптуру давным-давно завершенной.

Лишь в ту памятную ночь Лоренцо со всей очевидностью понял, что обрел в ней первообраз, в котором и стремился сейчас поймать то безвозвратное мгновение. Тогда ему выпало узреть самую глубь ее души, прочувствовать все, что чувствовала она, ибо в тот миг души их и плоть слились воедино.

Лоренцо работал, не замечая ничего вокруг, — сейчас для него существовал один лишь белый камень, обретавший под равномерными ударами второе рождение. Бернини словно губка впитал в себя всю ее без остатка, и теперь образ княгини разворачивался перед ним подобно диковинному ковру, сотканному из ощущений и представлений. Долото скульптора скользило по мрамору, ласкало его, и камень, как податливый воск, с филигранной точностью воспроизводил хранимое памятью. По мере того как любимые черты сильнее и сильнее уподоблялись его воспоминаниям, Лоренцо все отчетливее предчувствовал приближавшееся избавление, как умирающий, долго изнуряемый тяжкой хворью, чувствует приближение смерти в чае, когда воля его начинает угасать.

На минуту сделав паузу, чтобы сдуть осевшую на глаза Терезы пыль, Лоренцо внезапно услышал шаги. Боязливо он невольно опустил долото и молоток, будто в страхе, что его застанут за чем-то предосудительным, затем поспешно бросился к другой мраморной фигуре. Не успел он и пару раз стукнуть молотком, как двери мастерской распахнулись и он увидел свою супругу, Катерину. Катерина стояла в ночной сорочке.

— Когда ты наконец ляжешь? — спросила она.

— Ты же видишь, мне необходимо кое-что доделать, — ответил он ей, опуская глаза.

— Днем нужно работать, а по ночам спать.

Лоренцо лишь покачал головой в ответ.

— Ты считаешь, что так сумеешь одолеть свои проблемы? — продолжала Катерина.

Вместо ответа Бернини безмолвно продолжал молотить но камню.

— Может, все же соблаговолишь прекратить этот стук, когда я с тобой разговариваю?

Лоренцо нехотя опустил инструменты и посмотрел на нее. В карих глазах Катерины стояли слезы.

— Я не понимаю, — сказала она, — на что ты надеешься. Как быть дальше? Ты запираешься в мастерской, не спишь, мечешься целыми днями, будто тигр в клетке, со мной не разговариваешь, детей видеть отказываешься, и денег у тебя не допросишься. Откуда нам брать на пропитание? У Карлы жар, необходимо пригласить врача, а я не знаю, где взять денег, чтобы ему заплатить. Единственная ценная вещь, которая у нас еще осталась, — тот перстень со смарагдом, дар английского короля. Но его ты наотрез отказался продавать, хотя за него мы спокойно могли бы получить шесть тысяч скудо.

— Время обнажает истину, — упрямо ответил Лоренцо. И снова принялся ударять по камню.

Взбешенная Катерина вырвала инструмент из рук Лоренцо и швырнула его на пол.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь? — выкрикнула она. — Если надумал свести себя в могилу — милости просим! Но ты и семью за собой тянешь! Пока ты здесь сидишь, парализованный жалостью к себе, Борромини оттяпал заказ на Пропаганда Фиде, прямо у нас под носом, в двух шагах от этого дома! А соседи судачат, что, дескать, он собрался снести наш с тобой палаццо — он, видите ли, мешает Борромини развернуться. Если ты и дальше не предпримешь ничего, в один прекрасный день нас просто вышвырнут отсюда на улицу!

Закрыв лицо руками, Катерина отвернулась и зарыдала. Лоренцо почувствовал, что не в силах вынести это зрелище. Подойдя к жене, он обнял ее.

— Не бойся, все еще будет хорошо.

— Ах, Лоренцо, Лоренцо, это лишь слова, — сдавленным от рыданий голосом ответила она. — Никогда больше не будет хорошо, по крайней мере до тех пор, пока ты ничего не станешь предпринимать.

— А что мне делать, Катерина? — недоумевал он, гладя ее по волосам, — Я готов на что угодно, лишь бы эти слезы прекратились.

Жена, успокоившись, посмотрела на Бернини. И хотя слезы еще не обсохли, глаза вновь обрели неизменный живой блеск, голос зазвучал решительно.

— Важно помнить о двух вещах. Первое: тебе необходим новый покровитель, кто-то из влиятельных лиц, который обеспечил бы тебя заказами. И второе: ты должен вновь напомнить о себе, чтобы люди не забыли, кто ты.

— И что, по-твоему, мне делать? Ты с таким же успехом могла мне посоветовать, не замочив ног, пройтись по воде или освоить язык птиц. Папа Иннокентий Слепец решил лишить меня заказов — и ни один человек мне этих заказов не даст! А значит, все очень скоро забудут, кто я есть!

Катерина энергично тряхнула головой:

— Чушь! Чушь, Лоренцо! Весь дом забит скульптурами, которые без дела здесь стоят, только пыль собирают. И среди них немало красивых, по-настоящему красивых. Тебе необходимо выставить их, показать людям, что ты был и остаешься первым скульптором Рима.

Она еще раз обвела взором мастерскую.

— Вот эта скульптура, например. Не сомневаюсь, если подыскать для нее подходящее место, о тебе вновь заговорят и станут осыпать похвалами.

3

— Княгиня, вас желают видеть.

— Меня? — Кларисса изумленно посмотрела на лакея, застывшего у дверей в ее обсерваторию в ожидании дальнейших распоряжений. Она покачала головой: — Я никого не принимаю.

— Этот синьор утверждает, что дело важное.

— Важное дело? Нет-нет, я никого не хочу видеть.

Лакей, церемонно поклонившись, неслышно притворил за собой дверь, а Кларисса вернулась к подзорной трубе продолжить прерванное наблюдение за зимним небом. На нее смотрели мириады звезд, ясных, сверкающих, тысячелетие за тысячелетием стоявших в вышине. Казалось, нет такой силы, которая могла бы заставить их сменить определенное каждой на вечные времена положение. Она видела Большую и Малую Медведицу, Кассиопею и Андромеду, Дракона и Возничего с его сияющей Капеллой… За многие вечера и ночи все они успели стать добрыми знакомыми Клариссы. И в то же время воспринимались ею по-новому, стоило лишь в очередной раз взглянуть на них.

Княгиня настроила окуляр. Разве не божественная воля расположила звезды так, а не иначе, избавив их от хаоса? Существовал ли некий небесный божественный порядок? Галилей утверждал, что все вообще не так, как представлялось: не Земля центр Вселенной, в чем пытались убедить нас наши ощущения, а Солнце, и Земля вращается вокруг него и вокруг своей оси. Но если нет должного порядка на небесах, то откуда ему быть в человеческих душах?

Неужели ее супруг действительно умер? А может, никакого Маккинни и вовсе не было на свете? Временами Клариссе чудилось, что он ей просто привиделся, настолько далекими и нереальными казались ей теперь годы, проведенные в Мунроке; а потом приходило чувство, что жизнь без него — всего лишь обман, фата-моргана, насланная недобрым магом, услаждающимся ее бедами. Кларисса никогда не испытывала глубокого, страстного чувства к Маккинни, никогда сердце ее не колотилось в радостном предчувствии встречи с ним после долгой разлуки, этот человек не похитил ни минуты сна княгини. Однако, оказываясь с ним рядом, она ощущала неизменное чувство уверенности, позволявшее без страха смотреть в будущее. Маккинни был в ее жизни Полярной звездой, не самой яркой на небосводе и не самой крупной, зато всегда пребывавшей на своем месте, той, которая служила для нее надежным ориентиром. И теперь, когда ориентир этот угас навеки, Кларисса оказалась в открытом море, и туман, ее окружавший, застил гармоничную картину небосвода.

С того момента как она получила известие о смерти Маккинни, у Клариссы было единственное желание: хотелось назад, в Англию, уехать прочь из места, где ей пришлось вкусить сладкий яд красоты, лишь усугубивший ее недуг. Но желание это оставалось невыполнимым. К письму отца, оповещавшего ее о кончине супруга, было приложено послание самого Маккинни, в котором он разъяснял, почему ей надлежит оставаться в Риме.

Княгиня убедилась, что все, чего она подсознательно остерегалась, все, что ее беспокоило, к сожалению, правда: он не был болен, он лишь искал благовидный предлог отослать ее в Рим. И не оттого, что нашел себе другую, как думалось Клариссе, нет, напротив, Маккинни был движим одной лишь любовью к ней, стремился охранить жену от бушевавших в Англии междуусобиц, жертвой которой в конце концов и стал. Будучи шотландцем и пресвитерианином, Маккинни выступал не только против распроклятого молитвенника, навязываемого королем народу, но с началом гражданской войны встал на сторону пуритан, боровшихся с монархом под знаменем своей веры — веры в то, что первейшая власть, которой христиане обязаны подчиняться, — власть Бога, а не человека. За свои убеждения Маккинни заплатил жизнью. В последнем письме он заклинал Клариссу не возвращаться в Англию до тех пор, пока положение там полностью не выправится. Дело в том, что ей, как его супруге, грозила тюрьма и смертная казнь.

Письмо было зачитано Клариссой буквально до дыр, она выучила его чуть ли не наизусть, однако ей никак не удавалось вникнуть в его суть. Маккинни солгал ей, желая уберечь от смертельной опасности. А как она его за это отблагодарила!.. Кларисса жаждала наказания, расплаты, она была готова на все, чтобы исправить допущенное ею прегрешение. Но каким образом? Платить было некому и нечем. Не смог помочь даже монсеньор Спада, выслушавший ее нелегкую исповедь.

Оставались лишь молитвы. Миновали дни, недели, Кларисса жила отрешенной от мира, от его суеты и шума, отыскивая новые и новые церкви для паломничества, те, которые не успела посетить за время долгой разлуки с мужем. Как же изменились теперь ее молитвы! Изнемогая от стыда, она вынуждена была признаваться, что прежде молилась бездумно, не вникая в содержание слов, обращенных к Господу, не из любви к нему, а руководимая лишь чувством долга, как солдат, охраняющий покой своего генерала, пока тот спит. Теперь же, когда никакими молитвами нельзя было поднять из могилы мужа, Кларисса взывала к Богу лишь ради себя самой, отчаянно, как смертельно больной призывает лекаря помочь ему.

— Прошу прощения, княгиня, господин не желает уходить.

Кларисса отошла от подзорной трубы, и в это время лакей, посторонившись, пропустил в дверь настойчивого гостя.

Узнав, кто это, Кларисса ощутила прилив теплоты.

— Синьор Борромини!

— Прошу простить мою навязчивость, княгиня, однако я должен был выразить вам мое участие.

Франческо пожал ее руку.

— Донна Олимпия известила меня о вашем тяжком горе.

— Я рада, что вы пришли, — ответила Кларисса.

Это были те же руки — большие, сильные и вместе с тем гладкие и нежные, в них было столько сочувствия ее горю, что княгиня благодарно сжала их.

— Ах, если бы вы только смогли прийти раньше, синьор Борромини!

— У меня дел просто невпроворот, и все же, княгиня, вы правы. Это непростительная ошибка.

Виновато отводя взор, Франческо выпустил ее руку из своей. Заметив подзорную трубу, он сменил тему:

— Вы наблюдаете за звездами?

— Да. Муж научил меня этому. Астрономия была его увлечением. В молодые годы он побывал в Италии, в Падуе, где познакомился с доктором Галилеем, но все это было, повторяю, задолго до знакомства со мной…

— Мне кажется, я понимаю, что вы испытываете, — мягко произнес он, чувствуя, что Клариссе нелегко дается эта тема. — Эти чувства… Они ведь и мне знакомы…

И, не пускаясь в дальнейшие объяснения, умолк. Возникла пауза. На лице Франческо проступила прежняя скорбь. Может, именно в ней следовало искать объяснение его непонятной склонности носить черное? До сих пор Клариссе казалось, что Борромини лишь следует поветрию испанской моды, чтобы подчеркнуть таким образом свою связь с работодателями, чей заказ он выполнял постройкой Сан-Карло. Однако теперь усомнилась. Да, вероятно, он прав — их обоих одолевают те же чувства. По какой-то необъяснимой пока причине княгине вдруг захотелось поведать этому человеку о себе.

— Вам приходилось когда-нибудь смотреть в подзорную трубу? — поинтересовалась она.

— В подзорную трубу? — Франческо был искренне изумлен. — Нет, еще никогда.

— Мне кажется, вам бы понравилось. Не хотите попробовать? Борромини кивнул, и ее лицо осветилось улыбкой.

— Тогда идемте!

Чтобы заглянуть в окуляр, Франческо вынужден был стать на колени. Опасливо, боясь испортить прибор своими сильными руками, прикоснулся он к подзорной трубе.

— Ну, что, видите там что-нибудь?

— Боже мой! — вырвался у него возглас восхищения. — Словно на небесах!

Кларисса вздрогнула от неожиданности. Не те ли слова произнесла она сама, когда много лет назад Борромини показал ей купол собора Святого Петра?

— Какое великолепие! — благоговейно, будто перед алтарем, произнес он. — Никогда и представить себе не мог, что на небе столько звезд. Их, должно быть, сотни.

— Их куда больше, синьор Борромини, их наверняка многие тысячи. И даже в телескоп далеко не все разглядишь. Скажите, а может, вам хотелось бы увидеть какую-то определенную звезду?

— Да. Сатурн, — не раздумывая отозвался он. Снова припав к окуляру, Франческо пояснил: — Я рожден под его знаком.

— Мне вспомнилось, что римляне когда-то устраивали развеселые празднества в его честь.

— Да, устраивали, — кивнул Франческо, выпрямляясь. — Целыми днями обжирались и опивались. Это было своего рода возвращение в «золотой век», в эпоху Сатурна, когда в мире царили лишь радость и покой. Но люди склонны забывать об одном: если и были времена, названные эпохой Сатурна, то они неизбежно имели свою темную сторону, которая с лихвой перевесит солнечную. Помните, как греки называли Сатурн?

— Хронос, по-моему?

— Да, Хронос, — подтвердил Франческо, и лицо его вновь омрачила прежняя скорбь. — Бог времени. Ему мы обязаны каждым мгновением жизни. Но он дарует нам время лишь для того, чтобы потом вновь отнять его у нас, к своей радости и к нашему отчаянию. Знаете, как поступил Хронос, когда ему предсказали, что он будет лишен власти одним из своих детей? Он проглатывал сразу же всех, едва они появлялись на свет. Точно так же, — добавил Франческо, — он заглатывает и нас. Мним себе что-то, радуемся бытию, словно ему конца не будет, а тем временем всех нас Хронос постепенно втягивает в свою бездну.

Внезапно Борромини смущенно замолчал.

— Простите, — виновато произнес он, — глупо и бестактно с моей стороны рассуждать сейчас на подобные темы.

Кларисса покачала головой:

— Все, о чем вы говорите, — жизнь, а она не спрашивает у нас, что нам нравится, а что нет. Кроме того, мне интересно беседовать с вами. Но вы просили, — продолжала Кларисса, заметив его смущение, — показать вам Сатурн?

— Да, хотелось бы взглянуть на него.

Подойдя к телескопу, княгиня быстро отыскала планету на черном небе и уступила место Борромини.

— Его легко отличить от других звезд. Он единственный окружен кольцом. Вы нашли его?

— Да, да, вот он! — радостно воскликнул Франческо. — Матово-желтый кружок, и кольцо прекрасно видно. Напоминает чашку с двумя ручками. Пресвятая Мать Богородица…

— После Юпитера Сатурн — вторая по величине планета. У него даже есть своя Луна. Жаль, в эту трубу ее не разглядеть.

Франческо, не отрываясь от телескопа, внимательно прислушивался к тому, что говорила княгиня. Она объяснила ему место Сатурна в космосе, описала его значение, величину в сравнении с другими планетами и показала созвездия. Демонстрируя ему усеянное звездами небо, как прежде он показывал ей небосвод веры, Кларисса, к своему изумлению, убедилась, что, объясняя Франческо все эти загадки, постепенно заново открывает тот завершенный порядок небесного свода, который считала почти утраченным для себя.

— И оттуда Он взирает на детей своих, — в благоговейном восхищении прошептал Борромини. — А каково расстояние до Сатурна?

— Точно пока неизвестно, но, по расчетам астрономов, примерно семьсот пятьдесят миллионов миль, а то и больше.

— Так далеко — и в то же время совсем рядом, — поразился Борромини. — Разве не чудо, что оттуда Он заставляет наши души страдать?

— Вы говорите о меланхолии? — переспросила. Кларисса, внезапно осознав, что имел в виду Борромини. — Болезнь, которой страдают Его дети?

— Да, меланхолию, — согласился он. — Охватывающую душу печаль, скорбь по невозвратному, размышления о бренности плоти…

Вдруг он резко поднялся, будто не в силах выносить это зрелище.

— Не знаю, можно ли мне вообще пользоваться подобными инструментами. Это означает вмешательство простого смертного в самые сокровенные деяния Бога без Его позволения.

— Возможно, вы и правы, — согласилась Кларисса. — Однако разве вы не пытаетесь проникнуть в эти тайны? Вы же сами когда-то сказали мне — я хорошо помню, это было, когда вы мне показывали купол Микеланджело, — что архитектура воспроизводит творения Божьи, что в азбуке архитектуры можно ощутить божественный порядок.

— Вы помните? Так давно!.. — Франческо улыбнулся, и в его улыбке были и смущение, и гордость, а глаза вспыхнули радостью, словно две звезды. — Чем вообще должно заниматься искусство? Бог дозволяет нам его не ради нашего самоуспокоения и возвышения себя над другими, а для утешения души нашей. Он наделил нас, смертных, способностью творить ради преодоления нашего непостоянства на земле. И это великое утешение, обретаемое в искусстве, а потому любое произведение искусства намного ценнее его создателя.

— Что за мысли, синьор Борромини! Разве можно столько требовать от человека? Готовности целиком и полностью посвятить себя служению искусству?

— Человек искусства иного выбора не имеет — он обязан служить искусству! — с жаром воскликнул Франческо. — Отчего в таком случае Юпитер сияет ярче Сатурна? Или, вы считаете, звезды лгут и все это — лишь случайность?

В голосе Борромини была такая страсть, что Кларисса не решалась возразить.

— Над этим необходимо поразмыслить, — лишь сказала она. — Да, кстати, — вспомнила княгиня. — Я слышала от донны Олимпии, что вы будете строить фонтан на площади. Описать не могу, как я обрадовалась. Вы уже представляете, как он будет выглядеть?

— Готового проекта пока нет, — ответил Франческо, — хотя кое-какие идеи имеются.

О, тогда вы должны поделиться ими со мной!

— Стоит ли? Это всего лишь первое озарение.

— Прошу вас!

Кларисса повела Франческо к столу, на котором лежал листок бумаги, и подала ему оправленный в серебро грифель.

— Хотя бы набросок. Мне очень хочется увидеть его.

Как бы нехотя Франческо взял в руки грифель, но стоило ему провести несколько штрихов, как он уже был в своей стихии. Спокойно и сосредоточенно он расчертил контуры фонтана, обелиска, пояснил, как обелиск соотносится с каждой страной света. В его голосе звучали теплота и уверенность, будто сейчас и здесь, поясняя свой замысел, с каждой добавленной линией он обретал себя. Внезапно остановившись, он с сияющими глазами посмотрел на княгиню:

— Позвольте сделать вам подарок, княгиня?

— Подарок? — удивленно переспросила Кларисса.

— Надпись на фонтане я посвящу вам.

— Но, — воскликнула Кларисса, — это самое ценное из того, что вы имеете!

— Именно потому я и хочу сделать вам такой подарок. Прошу — на память об этом вечере.

Он произнес эти слова так обыденно, как нечто само собой разумеющееся, и Кларисса не смогла воспротивиться.

— Я охотно приму ваш подарок, синьор Борромини. И поверьте, я способна оценить его по достоинству.

Теперь взор его темных глаз уже сиял. Видя, как искренне тронут Франческо, сама Кларисса вынуждена была сглотнуть подкативший к горлу комок. Волна теплого чувства, ощущение естественной, никем не навязанной близости к этому человеку охватили ее. У нее никогда не было брата — может, она только что обрела его во Франческо Борромини? И вдруг ей показалось, что она снова дома, в Англии, хотя целый континент отделял ее от родины. На миг перед ней промелькнуло лицо Маккинни, но укора в нем не было. И Кларисса невольно улыбнулась, впервые за многие, многие недели.

— Вы действительно полагаете, синьор Борромини, что лишь искусство способно даровать нам утешение? — негромко спросила она. — Разве не бывает других моментов, когда мы ощущаем, что у нас есть душа?

— Кроме искусства, мне ничего не знакомо. — Кашлянув, он вернул ей грифель. — А что еще может нас утешить? Религия?

— Пожалуйста, оставьте себе этот грифель, — вместо ответа попросила Кларисса. — Мне тоже хочется сделать вам подарок.

И Франческо не стал отказываться.

— Благодарю вас, княгиня, — ответил он, па мгновение коснувшись ее руки. — Все чертежи и эскизы этого фонтана обещаю выполнять только им.

Борромини поклонился.

— Вероятно, уже поздний час. Думаю, мне пора.

— Да, вы правы, уже почти девять.

Кларисса тоже встала и проводила мастера к двери. Там подала ему руку.

— Благодарю вас за то, что вы пришли ко мне, дорогой друг. Пожалуйста, заходите еще, если у вас появится желание! Я всегда рада видеть вас!

4

На улице царил ад, будто с цепи спустили целую тьму дьяволов. Хотя донна Олимпия предприняла все, чтобы карнавальные шествия проходили поодаль от дворца папской фамилии, тем не менее шум на освещенной факелами пьяцца Навона стоял неимоверный — римляне пили, пели, танцевали. Напялив карнавальные маски, люди отдыхали, наверстывали упущенное, сбрасывая с себя бремя воздержанности и благочиния, выпуская на волю сдерживаемые целый год плотские инстинкты. Бурлил карнавал, ежегодная увертюра к продолжительному посту, предшествующему Воскресению Христову.

Не замечая маскарадной суеты, Франческо Борромини шествовал по улицам и переулкам, весь во власти клокотавших внутри чувств. И все-таки есть на свете чистая, светлая радость, счастье, о котором он до сего вечера знал лишь понаслышке, то самое безоблачное счастье, когда миг уподобляется вечности. И он пережил этот миг! Франческо прикидывал, кто из его знакомых сейчас мог быть счастливее его, и ни одно имя не приходило в голову. Да, княгиня раскрыла ему глаза! Юпитер сияет ярче Сатурна! Как же она права!

Сейчас он готов был расцеловать каждого встречного, так охватило его чувство невыразимой, неописуемой любви к миру. Как он жил до этого вечера, недоумевал Франческо. Да и жил ли вообще? Слова княгини пронизали его душу блаженством, и, уйдя из палаццо Памфили, Франческо понял, что не может просто так отправиться домой — его обиталище слишком тесно, чтобы вместить свалившееся на него счастье. Остановившись он огляделся вокруг. Ликующая толпа в домино сорвала у одного из веселившихся, судя по всему, юнца, маску с лица. И внезапно перед публикой предстала изборожденная морщинами физиономия старика. Брызжа слюной, беззубый рот старикана исторгал на обидчиков проклятия.

Франческо раздумывал — куда пойти? Ведущие к Тибру переулки заполонила людская масса. Он выбрал обходной путь на Квиринал. Вопли радости и пение утомили его, он жаждал побыть наедине со своим счастьем.

Она назвала его другом, дорогим другом. Какая невиданная награда — вероятно, высшая из всех, которые княгиня могла присудить. Что же скрывала эта фраза? Быть может, она любит его? Но не успела эта мысль сформироваться в голове Франческо. как он тут же прогнал ее. Как он мог думать о таком? Княгиня только что потеряла супруга! И то, что сейчас, еще не сняв траура, предложила ему дружбу, означало очень многое, наверное, в тысячу раз больше, чем он мог рассчитывать. Франческо за это был так благодарен княгине, что его надеждам и томлениям не требовалось иного источника. Он был готов навеки довольствоваться ее дружбой. Кто знает, возможно, именно она, эта дружба, была и ее истинным предопределением, быть может, именно в ней и следовало искать корни их сердечной близости, исключавшей всякий намек на телесную страсть.

Но до конца ли он искренен в своих чувствах? Если да, то откуда испепеляющая ревность, объектом которой становился любой предмет или явление, удостоившееся ее внимания? Откуда крохотные, но болезненные уколы, донимавшие его всякий раз, когда она что-то замечала, кого-то выделяла или хвалила? Сколько же ему пришлось выстрадать за все эти годы, да еще без права признаться даже самому себе! Он готов был ревновать княгиню ко всему на земле, к вещам, к которым она прикоснулась, и даже к комнатам и гостиным, куда ступала ее нога, и к годам и месяцам, проведенным врозь.

Нет, то было нечто большее, чем просто дружба, вероятно, и она со временем испытает к нему иное чувство, более глубокое, нежели дружеская привязанность. Как она засияла, когда он показал ей проект фонтана, и какой восторг ждет ее, когда он представит ей свой замысел пьяцца Навона, очертания которого рождались в его голове уже нынче! Никто, кроме него, Франческо, не знает и никогда не узнает, какая чудесная женщина княгиня, никому еще не удавалось заглянуть ей в душу так глубоко. Разве мог обмануть образ, пригрезившийся ему тогда, в пору мужания, в одну из зимних ночей в его родной горной деревушке?

На улице, ведущей к Порта Пиа, Франческо остановился возле неприметной церквушки. Улица была почти пуста, добравшихся сюда гуляк в масках можно было по пальцам перечесть. Тем более Франческо удивился непонятному скоплению народа у входа в эту крохотную церковь. Работы? Какие могут быть работы в предпоследний день карнавала? К тому же на ночь глядя? Не задумываясь, Борромини вошел в храм.

Потребовалось несколько мгновений, чтобы его глаза привыкли к полумраку, царившему в церкви, скупо освещенной немногими свечами. У стены левого придела мерцали блики отражавшегося от полированной поверхности мрамора света. Франческо разглядел очертания ложи, над парапетом которой склонились изваянные из камня фигуры, будто желая присмотреться к происходящему в приделе, откуда доносились грубые мужские голоса и мерные удары металла о камень. Нет, сомнений быть не могло, здесь действительно шли работы.

— Эй, поторопитесь! Я не желаю торчать здесь всю ночь! Услышав голос, Франческо невольно вздрогнул. Его он не мог спутать с ничьим другим, и голос этот принадлежал Лоренцо Бернини. Франческо отступил в тень. Значит, верно то, о чем судачили на строительных площадках: кавальере Берниии снова начал работать. Прищурившись, Франческо вглядывался в сумрак. Под ложей несколько человек устанавливали скульптурную группу.

— Осторожно! Смотрите не угробьте ангела!

На секунду Борромини почувствовал зависть. Хотя он много лет назад и сумел создать из камня своего херувима, но скульптура как ремесло и как творчество, с которым так легко завоевать души властей предержащих, так и оставалась ему недоступна. И тут же Франческо испытал еще большую гордость: зато сам он сумел заручиться расположением папы Иннокентия и без создания скульптур понтифика, лишь благодаря силе своих идей и замыслов.

— Зажги-ка факел, Луиджи! Темно, хоть глаз выколи! Дрожащее пламя осветило внутренность церкви, и взору Франческо предстал весь левый придел: сплошной поток красок и движения, увенчанный ореолом, лучи которого сквозь просветы в облаках изливались па алтарь.

— Ну разве она не прекрасна! — во весь голос восторгался Бернини, стоявший спиной к Франческо и загораживавший алтарь. — Мне кажется, я никогда еще не создавал большей красоты. Да, да, так и есть, — убеждал он своих помощников. — Вот так и говорите везде, именно в этих словах: ничего лучшего Бернини еще не создавал! На каждом углу говорите! Везде! Пусть весь Рим узнает — ничего более совершенного кавальере Бернини еще не создавал.

Франческо невольно покачал головой. Как мог тот, кто считался первым художником Рима, унижать себя, пуская лестные самому себе слухи? Неужели у него не осталось ни капли гордости?

Переполненный отвращения, Франческо уже хотел выйти на улицу, но посторонился, пропуская кого-то из рабочих, и взгляд его упал на алтарь.

Разглядев алтарную скульптуру, он окаменел, как жена Лота, нарушившая запрет оборачиваться и узревшая Содом и Гоморру.

5

Донна Олимпия, стоя у окна палаццо Памфили, обозревала площадь внизу, где римляне вот уже третий день праздновали карнавал. Подобно волне прибоя по толпе прокатился восторженный гул — это сорвал овации палач, в очередной раз продемонстрировавший недюжинную сноровку. И если первые казни свершались простейшим способом — через повешение, то теперь публика вовсю забавлялась более замысловатым зрелищем — приговоренных четвертовали, рубили им головы, что впечатляло куда сильнее.

Донна Олимпия закрыла окно — сейчас ей не до зрелищ. Нынче ее одолевали заботы куда более серьезные. Ее сын Камильо, которого его святейшество приблизил к себе, сделав первым кардиналом и тем самым вторым по властным полномочиям в Ватикане человеком, чуть ли не демонстративно закрутил любовную интрижку с вдовой князя Россано. Все бы ничего, но начиная с минувшего четверга вдовушка удостоилась и его ночных визитов. А это уже попахивало скандалом! Камильо во всеуслышание объявили страдавшим бесплодием, что, собственно, и открыло ему путь в Священный Совет, — было решено приравнять его физический изъян к рукоположению. Если уж дело дойдет до венчания, то неизбежно возникнут расходы — а они будут огромны! Впрочем, не перспектива лишний раз раскошелиться страшила донну Олимпию, а нечто иное: если Камильо не устоял перед чарами молоденькой и весьма привлекательной княгини Россано, ко всему иному и прочему еще и тезки невестки папы — вдова Россано также носила имя Олимпия, — то можно спокойно поставить крест на его былой привязанности к матери. На сей счет у донны Олимпии никаких иллюзий исоставалось. А Камильо был для нес всем на свете. Если единственный сын ускользнет из-под ее опеки, жизнь потеряет смысл.

Может, отправиться на Корсо? Там есть над чем посмеяться — раздетые донага уроды в компании с евреями бегают наперегонки, победителю же даруют жизнь, то есть зрелище обещало быть весьма любопытным. Первые из забегов были назначены на полдень, так что она вполне успевала к началу. Или же лучше поехать в церковь Санта-Мария-делла-Витториа? По словам ее поварихи, Бернини выставил там на обозрение одну из своих новых скульптур, работу просто восхитительную, нечто до сих пор невиданное. Все только и болтают о ней, говорят даже, что это якобы самая значительная из работ кавальере. И на Корсо только об этом и речь.

— Мне на самом деле не терпится взглянуть на нее, — заявила донна Олимпия Клариссе, которая сидела у камина, погрузившись в вышивку гладью. — Поедешь со мной?

— Скульптура Бернини? — спросила ее кузина, не поднимая головы от пялец. Думаю, вряд ли это меня заинтересует. Мне недостает умения понимать шедевры искусства.

— Странно, было время, когда ты ими насытиться не могла. А теперь, когда именно искусство пошло бы тебе на пользу, не желаешь больше о нем слышать. Поехали, хоть рассеешься! Нельзя так отдаваться своему горю!

— Верю, что ты желаешь мне хорошего, Олимпия, но я, с твоего позволения, воздам благодарственную молитву.

Отложив в сторону работу, Кларисса собралась выйти.

— Куда ты? — спросила Олимпия. — Еще рано для молитвы!

— Я уколола палец, — пояснила Кларисса, — и кровь никак не остановить.

Хотя кузина наотрез отказывалась ее сопровождать, допнна Олимпия все же собралась ехать на Корсо. Надо как-то решать накопившиеся проблемы, от них все равно не уйти. Кто знает, может, как раз там, на Корсо, ей попадется на глаза парочка нужных людей. Например, кардинал Барберини, накануне вернувшийся из французского изгнания, тот наверняка будет в ложе для почетных гостей. Сейчас самое время искать пути замирения Памфили с Барберини — если Камильо продолжит свои ночные эскапады к княгине Россано, не исключено, что помощь Барберини понадобится донне Олимпии куда скорее, чем представляется.

Хотя на улицах было полно народу, экипаж невестки папы пробирался по ним довольно бойко — карету с гербом папы на дверце сопровождал эскорт в два десятка всадников, так что при виде процессии прохожие спешили уступить дорогу. Лишь на подъезде к Корсо экипаж чуть замедлил ход. А когда показалась ложа для почетных гостей, кучер и вовсе вынужден был остановить лошадей.

На улице бушевала самая настоящая битва. Раззадоренные криками женщин и детей, мужчины что было силы дубасили друг друга. Донна Олимпия понимала, что скоро это не кончится. Взявшись за четки, она, дабы убить время, стала нашептывать «Аве Мария». Вероятно, все из-за того, что кто-то опять не оказал кому-то знак почтительности — не уступил дорогу. Такие свары на римских улицах происходили чуть ли не ежечасно. В свое время подобный инцидент послужил поводом к войне Барберини с Кастро.

Когда ожидание затянулось больше чем на четверть часа, донна Олимпия не выдержала. Высунувшись из окна кареты, она крикнула:

— Почему мы не едем? Что там происходит?

— Прошу прощения, княгиня, — отозвался кучер. — На Корсо схватили Чекку Буффону, к тому же в маске. Вот ее почитатели и сцепились между собой.

Донна Олимпия сердито затеребила четки в поисках затерявшегося среди бусин крестика. Чекка Буффона была известной в городе куртизанкой, которая, по словам Камильо, пару недель назад пробилась в фаворитки кардинала Барберини. Арест ее у всех на глазах, да еще в маске, да еще на Корсо — и то и другое куртизанкам на период карнавала воспрещалось — явно вывел старика из себя. Донна Олимпия раздумывала, что в такой ситуации предпринять. Стоит ли в сложившихся обстоятельствах вызвать главу рода Барберини на серьезный разговор? Или лучше убраться подобру-поздорову? Она выбрала последнее.

Еще раз высунувшись из окошка кареты, она распорядилась:

— В церковь Санта-Мария-делла-Витториа!

Небольшой храм на улице, ведущей к Порта-Пиа, был переполнен. Сюда устремились все желающие своими глазами взглянуть на последнюю работу маэстро Бернини. Большинство их даже не потрудились снять карнавальное убранство: тут присутствовали лекари и адвокаты, китайские мандарины и испанские гранды, арабские калифы и индийские махараджи. Сняв маски и головные уборы, все в почтительном молчании, разинув рты, сгрудились у левого придела. Давка была такая, что донна Олимпия с трудом пробиралась через толпу.

Люди, узнавая ее, расступались, давая пройти, по толпе пронесся ропот. Минуя образовавшийся коридор, Олимпия поглядывала на лица римлян, стоявших по обе стороны. Если судить но их выражениям, горожане готовы были простить кавальере Бернини досадный промах с колокольнями. Может, Памфили все же поторопились, поручив возведение фонтана Борромини?

Стоило донне Олимпии взглянуть на алтарь, как она остолбенела. Устремлявшиеся с обеих сторон потоки света высвечивали скульптурное изображение Терезы. Святая возлежала на ложе из облаков, вперив экстатический взор в ангела, собравшегося пронзить ее копьем. И уже в следующее мгновение у донны Олимпии не оставалось сомнений, кто позировал Бернини.

— Ах ты, дрянь! — прошептала она, опускаясь на колени. — Ах ты, двуличная стерва…

Рука ее невольно стиснула четки. И проблемы с Камильо, и необходимость примирения с Барберини, и присутствие большого количества людей — все было вмиг позабыто. Она продолжала неотрывно смотреть на алтарь. Какая же отвратительная самодельщина! Триумф порока! Увековеченное в камне мгновение омерзительной похоти под личиной божественного мистического откровения… Обезумевшая от испепелявшей страсти, готовая отдаться ниспосланному небом жениху, этому глумливо ухмылявшемуся купидону, похабная груда плоти молила уестествить ее копьем… К чему этот ворох одеяний? Он никак не скрадывает бесстыжую наготу, скорее подчеркивает ее. А вожделенно полуоткрытый рот? Кажется, из него вот-вот исторгнется сладострастный стон.

— «Стрела пронзила сердце мое… — бормотала про себя донна Олимпия слова святой. Она знала их наизусть, без устали повторяя их снова и снова, стоило ей впервые прочесть эти строки. — Неисчерпаема была сладость боли той, и любовь захватила меня без остатка…»

Допна Олимпия не могла оторваться от созерцания порчи, подобно утопающему, который с мольбой и ужасом взирает на недосягаемый берег. Откинутая в порыве страсти голова, лицо, на котором отпечаталось блаженное упоение… Жгучая, неистребимая ревность волной поднималась в ней. Разве мог скульптор, пусть даже мастер масштаба Бернини, нафантазировать подобное? Эта страсть, это невыразимое блаженство — Кларисса не могла не изведать их в объятиях кавальере! А ей, донне Олимпии, самой могущественной из всех женщин Рима, приходилось проводить ночи подле урода, брюзгливого старца, услаждая его распадающуюся плоть. Клокотавшая в ней ярость вызвала головокружение.

Пытаясь овладеть собой, она притиснула четки к груди. Мысль Олимпии лихорадочно работала, не давая ей опомниться, она даже не ощущала боли от креста, впившегося в ладонь острыми краями. Что предпринять? Как поступить? Ответ был только один: вышвырнуть потаскуху из дому! Плеткой отхлестать, как приблудившуюся сучку! Но разве это что-нибудь решало? Что происходит с выгнанной из дому сучкой? Она тут же находит себе очередного кобеля для спаривания. Донна Олимпия сжала в ладони крест, будто силясь раздавить его. Нет, если желаешь проучить отщепенку как подобает, надлежит держать ее при себе. В стенах своего дома. Только тогда обретешь власть над ней, только тогда ей не уйти от расплаты.

Внезапно донна Олимпия ощутила боль от укола. Оторвав взор от алтаря, она взглянула на ладонь. Из раны сочилась темная кровь, каплями падала на мраморный пол, где в черном круге застыло изображение черепа, зазывно скалившегося ей, будто из преисподней.

6

Лишь груды мусора па улицах напоминали о недавнем карнавале, на три дня и три ночи устранившем все границы приличий с тем, чтобы позволить людям раскрепостить чувства и выпустить наружу агрессию и похоть, накопившиеся в душах за целый год. А в среду первой недели Великого поста в городе и в сердцах его жителей снова поселился покой — сорок дней отводилось на покаяние и самоуглубление. И пасторы, смазав персты освященным пеплом пальмовых ветвей ушедшего года, осеняли ими прихожан, дабы вновь напомнить им, что они ничто, пыль на ветру и в пыль обратятся.

Ранним утром побывала на мессе и Кларисса, однако прикосновение ко лбу покрытых освященным пеплом перстов так и не избавило княгиню от непокоя и тревоги, охвативших ее минувшим днем. На коленях сиротливо лежали позабытые пяльцы — Кларисса не могла сосредоточиться на вышивании. еe не переставал донимать один и тот же вопрос, ставший злым духом мучения: что же представляет собой скульптура Бернини, которую кавальере решил выставить на обозрение римлян? Ведь речь шла о святой Терезе. Неужели Лоренцо, позабыв о приличиях, воспользовался ее внешностью ради привлечения внимания к своей персоне? После всего, что было между ними?

Почему бы просто и без обиняков не спросить о скульптуре Олимпию? Что-то удерживало Клариссу от этого, к тому же она со вчерашнего утра еще не видела кузину. И хотя никто не мог поставить ей в вину то, что она служила моделью для изображения святой, при мысли о том, что и Олимпия, и другие узнали ее в святой Терезе, Клариссе становилось не по себе. Чтобы хоть как-то отвлечься, княгиня попыталась сосредоточиться на вышивке. Может быть, причиной всех тяжких дум пустой желудок? После переедания последних дней поститься всегда не привычно.

— Княгиня, к вам гость.

Кларисса недоуменно взглянула на лакея. Гость? Кто бы это мог быть? Неужели?.. Неужели ее друг все же почувствовал, что ей сейчас нужно с кем-то поговорить?

— Пожалуйста, просите! — обрадовалась Кларисса и поднялась со стула.

К ее великому удивлению, в гостиную вошел не Борромини, а Бернини. Сопровождавший его лакей нес в руках огромных размеров цветочный горшок. Кларисса, еще не совсем придя в себя, невольно отступила на шаг — это ведь была их первая встреча с той незабываемой ночи.

— Кавальере, — пролепетала она, — я… я не думала, что это вы… Кавальере, склонив голову набок, с маской меланхолии и боли на лице, в растерянности разведя руки, шел прямо к ней.

— Мне следовало уже давно нанести вам визит, — проговорил он, — но я все не решался и не знал, что сказать. Вот, примите в подарок.

Жестом Лоренцо указал пришедшему вместе с ним лакею поставить горшок.

— Это датура, или бругмансия, — пояснил он, заметив ее недоуменный взгляд на торчавшие из грунта голые шершавые стебли. — Сие растение зацветает всего лишь на одну ночь. Это символ совершенной красоты и одновременно скоротечности и безвозвратности нашего счастья.

— Какая же ты умница, Кларисса, что решила занять моего гостя!

Вперив в княгиню пристальный взор, в дверях стояла донна Олимпия.

— Твоего гостя? — изумилась Кларисса.

— Да, это я пригласила кавальере, нам необходимо обсудить с ним нечто важное.

Кларисса вопросительно посмотрела на Лоренцо. По тому, как старательно Бернини избегал ее взгляда, она поняла все. Следовательно, синьор Лоренцо Бернини изволили нынче пожаловать не к ней, во всяком случае, не только к ней…

— В таком случае мне не хотелось бы мешать…

— Нет-нет, дитя мое! — стала уверять ее кузина и взяла за руку. — Что подумает кавальере, если ты уйдешь? Еще ненароком оскорбится. Не так ли, синьор Бернини?

— Донна Олимпия! — замахал руками Лоренцо. — Да вы и впрямь читаете мои мысли!

— Вот видишь, — с преувеличенной укоризной проговорила донна Олимпия. — Останешься с нами!

Убедившись, что ее слова возымели действие, она наконец отпустила руку Клариссы. Донна Олимпия подвела гостя к стоящему в центре гостиной столику, за который они и уселись.

Кларисса не торопилась присоединяться к ним. Происходящее смутило ее, и мысли княгини неслись наперегонки. Повинуясь скорее инстинкту, чем рассудку, она вернулась к камину и вновь уселась за прерванное вышивание. Что должно означать это странное подношение? И эта фраза — «…зацветает всего лишь на одну ночь». Руки у нее тряслись так, что нечего было и пытаться брать в руки иглу.

Притворяясь, будто целиком поглощена выбором узора для вышивки, Кларисса услышала, как ее кузина сказала:

— Вчера я побывала в Санта-Мария-делла-Витториа. Специально заходила взглянуть на вашу Терезу. Пусть даже кое-кто из кардиналов выражает недовольство, это, вне сомнения, великое произведение, кавальере! Вы уже не раз удивляли публику своими идеями, по сейчас, не побоюсь сказать, превзошли самого себя. Моему восхищению и изумлению нет границ.

— Похвалы заслуживаю не я, — скромно ответил Бернини. — Я читал труды святой Терезы, и это существенно по облегчило мне работу. Из них я черпал вдохновение. Полагаю, вам знаком «Путь к совершенству»?

— Не могу с уверенностью сказать — возможно, мне и попадалась эта книга. И все же меня поражает ваша неисчерпаемая фантазия. Откуда вы только берете все новые и новые идеи?

Не успел Бернини ответить, как донна Олимпия обратилась к Клариссе:

— Жаль, что ты не поехала со мной. Ты даже не понимаешь, что пропустила. Но что с тобой? Ты побелела как мел! Снова уколола палец?

— Нет-нет, ничего.

Кларисса склонилась над вышивкой, чтобы скрыть смущение. Если еще минуту назад она сомневалась, то теперь все сомнения отпали: Бернини действительно использовал ее как натурщицу, чтобы напомнить публике о себе. По мере продолжения беседы страх Клариссы усиливался: сейчас Олимпия даст понять, что ей все известно. И будто в подтверждение кузина спросила Бернини:

— Могу я полюбопытствовать, кавальере, кто служил вам моделью?

Кларисса невольно подняла голову. Донна Олимпия в упор глядела на нее: строго, испытующе, без тени приязни.

— Нужно быть очень смелой женщиной, чтобы отважиться на такое.

— Мне… мне казалось, вы знаете, — смущенно ответил Бернини, бросив умоляющий взгляд на Клариссу.

Когда взгляды их встретились, она, почувствовав, что краснеет, опустила голову.

— Мне очень жаль, донна Олимпия, — ответил он. — Однако мой долг художника велит мне хранить молчание.

— Да-да, конечно, — сделанным пониманием ответила Олимпия, — это я так, из чистого любопытства. Вы совершенно правы, подобные вопросы лишь отвлекают от главного. Главное ведь не то, кто вам позировал, она не в счет, главное — само произведение, а оно — ваш бесспорный успех! Но мне хотелось бы переговорить с вами сейчас совершенно о другом.

— С удовольствием готов вас выслушать, — заявил Бернини, с явным облегчением восприняв перемену темы разговора.

— В этом-то я как раз и не уверена, кавальере, — рассмеялась Олимпия. — Тема не из приятных. Как я понимаю, вы на грани банкротства? До меня даже доходят слухи, что вас намерены изгнать из вашего палаццо. Это правда?

— Всего лишь домыслы, распространяемые синьором Борромини. Он утверждает, что мой дом якобы препятствует расширению Пропаганда Фиде, и всеми средствами пытается добиться сноса. Но я не думаю, что есть серьезные основания для беспокойства.

— Разумеется, их нет и быть не может, если вспомнить о куда более серьезных вещах, о которых вам нынче приходится задумываться. Нет, — повторила Олимпия, покачав головой, — прискорбная история с колокольнями явно пошла вам во вред. Небось, все заказчики, как один, позабыли дорогу к вам? Не могу и не желаю поверить в такое. Во времена Урбана вы ведь были не кто-нибудь, а первый художник Рима.

— Как вам, наверное, известно, папа Иннокентий не проявляет ко мне подобной благосклонности. Однако я не собираюсь по этому поводу корить судьбу. Придет время, и истина восторжествует.

— Да, время, время… Но разве можно уповать только на него? Иногда, знаете, время не очень торопится раскрыть нам истину. Не забывайте — мир несправедлив, он склонен замечать лишь внешний лоск.

— Потому я и намерен продолжать работать.

— Отлично, кавальере. Ах, если бы я только знала, кто смог бы вам помочь!

И с искренним сочувствием она посмотрела Бернини прямо в глаза.

Тот выдержал достаточную паузу, затем осторожно, будто на ощупь, чтобы невзначай не сморозить лишнего, спросил:

— Не хочу показаться вам слишком назойливым и даже дерзким, но все же могу ли я просить вас, донна Олимпия, ходатайствовать обо мне перед его святейшеством папой Иннокентием?

— Меня, кавальере? — На сей раз Олимпия с прежней убедительностью разыгрывала изумление. — Я? Кем вы меня считаете? Боюсь, вы преувеличиваете мои способности — я всего лишь слабая и незаметная женщина.

— То же самое говорила о себе Агриппина, и все же Нерону без нее ни за что бы не стать императором.

— Да-да, — согласилась донна Олимпия. Было видно, что она польщена. — У меня на самом деле сердце кровью обливается, когда я вижу, как художник, создавший такие произведения, страдает из-за, вероятно, поспешного решения. Стыд и срам для всего города.

Выразив таким образом соболезнование Бернини, донна Олимпия умолкла и, напустив на себя сосредоточенный вид, принялась лихорадочно размышлять.

— Ничего не стану вам обещать, но попытаюсь, — проговорила она после паузы. — Выберу удобное время, когда его святейшество будет готов прислушаться ко мне, и…

Она не договорила фразу. Кларисса боковым зрением заметила, как Бернини силится ответить улыбкой на улыбку донны Олимпии, и даже сумела разглядеть неподдельную мольбу в его темных глазах. Что же он должен был испытывать в эту минуту?

— Хотя, — продолжила Олимпия, — чтобы вступиться за вас, я должна быть уверена, на что могу рассчитывать, кавальере. Как мне знать, достойны ли вы моей помощи?

Кларисса видела, что Лоренцо отчаянно пытается преодолеть себя, время от времени бросая на нее полные мольбы взоры, будто она сейчас могла ему чем-то помочь.

— Всего один жест, кавальере, — вкрадчиво требовала донна Олимпия, — одно доказательство вашей надежности. Бывают моменты, когда жизнь требует от нас решимости. Помните слова Откровения? «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих».[8] Между прочим, — непринужденным тоном продолжала она, — что за диковинное растение вы принесли с собой? Если не ошибаюсь, датура? Это ваш подарок мне?

Внезапно Кларисса поняла, какой подарок имеется в виду. Красноречивый подарок. И проявление необычайной чуткости… В этот миг лицо Бернини точно окаменело. Судя по всему, он принял решение, и когда Кларисса отвернулась, чтобы невзначай не встретиться с ним взглядом, извлек из кармана своего парчового одеяния продолговатый предмет. Клариссе в это мгновение показалось, что стены вот-вот раздавят ее, — ну какая же тесная эта гостиная, разве ей вместить всех их троих? Отложив пяльцы, она поднялась.

— Донна Олимпия, — слова Бернини доносились до Клариссы словно издалека, — к сожалению, я не обладаю ничем из того, что оказалось бы достойным женщины вашей красоты и вашего ума. Но сочту за счастье, если вы соблаговолите принять от вашего покорного слуги сей скромный дар.

Воссиявшая Олимпия приняла из рук Бернини шкатулку и тут же приподняла крышку.

— Кавальере! — ахнула она, мгновенно оценив содержимое. — Как-кой сюрприз! — От волнения ее голос срывался. — Это же просто чудо! Я в восторге! Чем я заслужила такую честь? Ты только посмотри! — Заикаясь от охватившей ее радости, Олимпия повернулась к Клариссе. — Нет, ты только взгляни, что преподнес мне синьор Бернини!

И выставила на обозрение Клариссы раскрытую шкатулку, где на бархате покоился сверкающий смарагд размером с грецкий орех.

— Не тот ли, который ты от имени английского короля вручила кавальере много лет назад?

— Я… я не помню. — Кларисса с огромным трудом подавляла желание опрометью броситься вон из гостиной. Кинув на Бернини полный недоверия взгляд, она отметила, что он тщится встать к ней спиной. — Возможно, не припомню…

— Ах да, понимаю тебя. Ты ведь всегда была далека от этого, камни и золото наводили на тебя скуку.

— У меня разболелась голова, — объявила Кларисса. Княгиня внезапно почувствовала жуткую усталость, как после многих часов, проведенных в сильном напряжении. — Если позволишь, пойду, пожалуй, к себе.

— Бедняжка! — ответила кузина и провела ладонью по волосам Клариссы. — Тогда не смеем тебя задерживать. Иди к себе и отдохни! И ни о чем не беспокойся! Это все карнавал. Столько сил отнимают увеселения.

Бернини хоть теперь и повернулся к княгине, по-прежнему старательно избегал встретиться с ней взглядом. Без единого слова они обменялись кивками.

Помедлив несколько мгновении, Кларисса произнесла:

— Вы уж заберите этот цветок с собой, синьор Бернини. Мне… мне как-то недосуг им заниматься.

Подходя к двери, Кларисса услышала голос Олимпии:

— Пожалуй, у меня есть кое-какие соображения, как убедить его святейшество насчет вас, кавальере. Вы не задумывались над созданием, скажем, модели фонтана на пьяцца Навона? Я, например, представляю себе его так: обелиск в центре, вокруг него четыре страны света в аллегорическом исполнении… За обедом мы еще побеседуем об этом. Надеюсь, вы не так уж строго блюдете пост…

Начиная с этого дня в палаццо Памфили стали регулярно прибывать корзины с фруктами. Адресовались они не Клариссе Маккинни, а исключительно донне Олимпии, хозяйке дома.

7

Колокола римских церквей смолкли. В убранных в черное храмах Божьих гимны сменились погребальным пением. Страстная неделя проходила в размышлениях, и римляне не замечали голода, поскольку это был уже не просто голод, а средство достижения вечного избавления.

В Страстную пятницу, называемую также и Доброй пятницей, начиная с полудня в Риме замерло все. Большинство римлян поспешили на молебны в бесчисленные церкви Вечного города преклонить колена перед задрапированными в черное алтарями, или же отправляли молитвы дома, отметив таким образом священный для всех христиан час принятия Иисусом Христом мученической смерти. Лишь Франческо Борромини был весь в работе и, как всегда, в одиночестве. Он не считал свой труд грехом, ибо, по его мнению, нет молитвы чище и благочестивее, чем служение искусству.

Тишину нарушил гулкий удар колокола церкви Сан-Джованни деи Фьорентини, приходской церкви поблизости скособочившегося от ветра дома на Виколо-дель-Аньелло. Вздохнув, Франческо оторвал взор от стола: наступил час, когда в Старом храме было сорвано покрывало, час гибели Вседержителя. Перекрестившись, Борромини прочел про себя «Отче наш», но пока уста его в тысячный раз старательно твердили слова молитвы, глаза беспокойно блуждали по остававшемуся нетронутым листу бумаги, разложенному перед ним на столе, а мысли его, коим надлежало быть сейчас на Голгофе, где Сын Божий совершил свой искупительный подвиг, пребывали на крестном пути, свершавшемся в его собственной душе, который он вот уже многие часы тщетно пытался одолеть.

Нет, Франческо при всем желании не назвал бы эту пятницу доброй. Снова и снова брал он в руки оправленный в серебро грифель — подарок княгини — и пытался что-то изобразить на бумаге. Его разум, мозг, его силу воображения будто омертвили. Франческо не ощущал и следа вдохновения; ухватившись за идею, которой покорил папу Иннокентия, он, однако, был не в силах ни дополнить, ни обогатить ее ничем новым, так и не продвинувшись ни на шаг.

Что же это? Слепота? Беспомощность? Куда подевались великолепные замыслы, которыми он так и сыпал в присутствии княгини? Чем дольше Франческо вглядывался в девственно чистый лист, тем сильнее охватывало его отчаяние: обелиск, вокруг него четыре фигуры — символы четырех стран света, и все. Тупик. Ни шагу дальше. Все образы, все формы, столько раз виденные им в воображении, уподоблялись уже созданным другими авторами. Тот самый доступ к неизведанному, незримому нечто, которое всегда отличает искусство от ремесла, зловеще блистал своим отсутствием. Теперь Франческо видел лишь то, что видели все, рисовал то, что мог нарисовать любой архитектор, окажись он на его месте, — это была та самая убогая правильность, та похожесть, которой так дорожат посредственности, и никакого полета фантазии, ни намека на загадочность.

В ярости он схватил лист бумаги и, скомкав его, швырнул в огонь. Ну почему, почему ему ничего не приходит в голову? Нет, должно прийти! Если Иннокентий Форумом Памфили вознамерился возвысить свою мирскую резиденцию над церковными постройками Рима, то и ему, Франческо, своим проектом фонтана на пьяцца Навона суждено возвыситься над остальными зодчими Вечного города. Перестройка этой площади предоставляла уникальную возможность воплотить свою концепцию идеального места без оглядки на расходы и затраты. Франческо приводила в восхищение мысль о том, что он сможет показать свои проекты княгине.

Образ княгини не покидал его, он видел перед собой эту женщину постоянно, лицо ее намертво впечаталось в разум таким, каким его запечатлел в мраморе Бернини. Лоренцо сумел так глубоко заглянуть в ее душу, как никто до него не заглядывал. Вновь и вновь вызывая в памяти мраморный лик, Франческо приходил в восторг, экстатическое восхищение, в котором, как он чувствовал, навеки пресуществлялась страстная потребность исканий. Ему казалось, что силы покидают его, как и Сына Человеческого в последний час, когда он напрасно взывал к небесному Отцу, и сердце Борромини переполнял гнев, объектом которого был тот, другой, его соперник. Неужели Лоренцо так и не положили на лопатки? Не уничтожили? Не раздавили? Отнюдь, даже теперь, впав в немилость наместника Божьего на земле, он не утратил величия и мощи, сумев похитить женщину, предопределенную самой судьбой ему, Франческо Борромини. Мысль сия переполняла его гневом, и сам Франческо не в состоянии был уразуметь, что это за гнев — праведный или слепой или же и тот и другой. В одном он не сомневался — подобный гнев способен толкнуть и на убийство.

Франческо отбросил грифель, будто серебро обжигало ему пальцы. Нет, он больше не в силах выносить этого! Поднявшись из-за стола, Франческо решил отправиться на Латеран. Работы там невпроворот, и Бот свидетель — на перестройку церкви отвели каких-то два года. В надежде застать в Сан-Джованни монсеньора Спаду, Франческо торопливо спустился по узкой лестнице. С главой конгрегации предстоял серьезный разговор. В последнее время он взял в привычку раздавать указания рабочим. Так дальше продолжаться не может — большего урона авторитету архитектора и придумать трудно. Кроме того, сейчас самое время пригласить Иннокентия осмотреть стройку. В конце концов Сан-Джованни — епископальная церковь папы! Именно об этом предстояло монсеньору Спаде напомнить его святейшеству, а не вмешиваться в его, Франческо, дела на стройке!

Когда Франческо Борромини вышел на улицу, над городом уже сгущалась синева весенних сумерек. Зябко поеживаясь, он поднял воротник. Если бы хоть что-то пришло в голову насчет фонтана! Может, для начала изготовить уменьшенную глиняную модель? Или лучше из лакированного дерева? Модель всегда нагляднее плоского чертежа на бумаге, к тому же на ней куда менее заметны и возможные огрехи проекта. Все так, но разве не обман — подсовывать заказчикам подобные игрушки? Нет, лучше уж подождать до тех пор, пока у него не появится готовый и выверенный проект, вот когда он будет, отпадет и нужда пускать пыль в глаза.

В окне дома напротив зажегся свет. Франческо даже показалось, что он чувствует тепло и уют комнаты, где сейчас, наверное, семья усаживается за стол или же муж с женой готовятся отпраздновать Пасху. Франческо продолжал жить бобылем — не было никого, с кем скрасить монотонность бытия, даже Бернардо, его племянник, полгода назад поступивший к нему в ученики, не желал обитать под одним кровом с Франческо, отдав предпочтение комнатенке, снятой где-то в старом пригороде.

Внезапно на Франческо накатила тоска. Ему страстно захотелось, чтобы рядом был кто-то, кто мог бы слушать его, говорить с ним, понимать и разделять его заботы, — иными словами, ему захотелось ощутить ту защищенность и надежность, даровать которую человеку способен лишь другой человек. Охватившая Франческо тоска была настолько сильной, что он изменил планы и отправился не в Латеран, а к Тибру, где в комнатах над тавернами проживали одинокие женщины, принимавшие таких же одиноких, как и он, мужчин, и готовые за пару грошей выслушать и утешить их. Они принадлежали к числу тех немногих, кто работал в Страстную пятницу, — и это тоже объединяло его с ними.

Когда Франческо миновал один из переулков, где-го прокукарекал петух. Борромини невольно ускорил шаг, будто пытаясь сбежать от самого себя.

8

— Аллилуйя! Христос воскрес! Аллилуйя! Аллилуйя!

Был вечер Пасхи 1648 года, суббота. Рим переполняли колокольный перезвон и заздравное пение — верующие восторженно приветствовали Воскресение Христово, наступавшее в эту первую после весеннего полнолуния ночь с субботы на воскресенье. Ночные дозорные освещали факелами улицы, неся свет Божий в мир. Люди, на протяжении последних недель не покидавшие жилищ, что было частью покаяния, теперь, смеясь, в обнимку шли по улицам. Юдоль печали оставалась позади, уступая место ликованию. Начиналось самое веселое празднество года: суды прекращали расследования уголовных дел, преступников миловали, а все, что до сих пор заботливо хранилось в кладовках, выставлялось на стол — время поститься миновало.

Папскую карету сопровождала сотня всадников Иннокентий вместе с ближайшими родственниками возвращался из собора Святого Петра, где на время перестройки базилики Латерана проходило главное пасхальное богослужение, к себе в палаццо Памфили. Кларисса, ехавшая в закрытой карете вместе с его святейшеством, кузиной донной Олимпией, а также первым кардиналом Камильо Памфили, видела в отсветах факелов лицо папы, с которого после мессы, казалось, еще не успела сойти маска сурового благочестия. Иннокентий, сменив незадолго до начала службы фиолетовую мантию — символ искупления — на белое праздничное одеяние, высоко воздев троесвечие, во главе нескончаемой колонны верующих восшествовал в собор для проведения пасхальной мессы.

В ушах Клариссы продолжал звучать чарующий голос оскопленного певца, когда лошади остановились во дворе палаццо Памфили. Изрядно утомленная затянувшейся на целых четыре часа службой, княгиня последней вышла из экипажа и последовала за Иннокентием и остальными в дом. В вестибюле уже собрались десятки близких и дальних родственников папы — все они по случаю Пасхи были приглашены на трапезу во дворце.

И тут будто из ниоткуда возник какой-то незнакомый Клариссе босоногий монах с пронырливым, колючим взором и с таинственным видом обратился к донне Олимпии:

— На два слова, донна Олимпия!

От Клариссы не укрылось, как вздрогнула кузина при словах монаха. Не сводя с Олимпии пытливого взора своих лукавых глазенок, тот непрерывно озирался, будто желая убедиться, что никто за ним не следит, и постоянно скреб себя грязными пальцами, словно его донимали скопища блох. Но еще сильнее Клариссу удивило то, что донна Олимпия покорно последовала призыву этого типа, торопливо проведя его в небольшой боковой кабинет, словно опасаясь, что кто-то может заметить ее в компании такого оборванца.

Кларисса, недоуменно покачав головой, направилась в составе папской свиты в обеденный зал, куда слуги уже вносили скоромные яства. При избытке пищи духовной на лицах кардиналов отчетливо читалось крайнее нетерпение позаботиться и о благодати собственного чрева.

Донна Олимпия вошла в зал почти сразу же за ней и заняла место обок своего ближайшего родственника, так что никаких затяжек начала пиршества не предвиделось. Кларисса, в шелковом наряде сидевшая неподалеку от нее, тоже во главе стола в окружении ближайшей родни Иннокентия, отметила, что кузина, отдавая распоряжение приступить к трапезе, слегка раскраснелась и вообще выглядела довольно взвинченной. Даже, пожалуй, слишком взвинченной, когда после минестроне стали убирать опустевшие суповые тарелки и подавать жаркое из поросенка и курятины.

— Сначала, значит, минестроне, потом курятина и свинина? — угрюмо констатировал Иннокентий. — И это в самый главный праздник? Вы что же, надумали оскорбить наших гостей?

— Вы только взгляните, что на тарелках, — довольно раздраженно ответствовала Олимпия. — А за расходами приходится следить, между прочим, мне. Как, позвольте вас спросить, обойтись теми мизерными средствами, выделяемыми вами на ведение хозяйства? Как насытить всю эту ораву?

— На одно только хозяйство вы получаете от меня ежемесячно тридцать тысяч скудо!

— Да, а необходимо пятьдесят, наше святейшество. И вместо того чтобы порицать меня, вам следовало бы воздать мне хвалу, что мы вообще не умираем с голоду.

— Просто не совсем понятно, куда девается такая уйма денег.

— И мне тоже, представьте, — подал голос Камильо, обгладывая куриную ножку и громко чавкая. Струйки жира стекали мимо рта. — Только вчера мне не позволили заменить карету на новую, хотя я уже не одну неделю прошу об этом. По-моему, моя любезная мамочка болезненно экономна.

— Помолчи! — прошипела Олимпия. — Женщина, умеющая экономить, все равно что кардинал. Отчего вы перестали есть, ваше святейшество?

Иннокентий действительно встал из-за стола и подошел к причудливо инкрустированному столику, стоявшему между окон.

— Что это? — вопросил он, и его еще секунду назад брюзгливая мина исчезла, уступив место изумлению.

Кларисса подняла взгляд, желая увидеть, что же повергло папу в такое удивление. На столике в свете стоявшего подсвечника красовалась модель фонтана, выполненная из полированного серебра: обелиск, и у его подножия четыре аллегорические фигуры.

— Что за великолепная работа! — восхитился Иннокентий, не отрывая взора от серебряной поделки. — Мы не припоминаем, когда в последний раз нам доводилось лицезреть подобную красоту.

— Так вам нравится? В самом деле нравится? — удовлетворенно закудахтала Олимпия, тоже подошедшая к столику. — Я специально поставила сюда эту модель, желая порадовать вас, ваше святейшество.

Ответом Иннокентия был преисполненный значимости кивок.

— Разве я не говорил, что синьор Борромини — настоящий архитектор? Самый добросовестный из всех, кого мы знаем?

Он поднял вверх палец и, придирчиво оглядев представителей своей ближайшей родни, которая по примеру папы тоже поднялась, с едва заметной улыбкой на обычно строгом лице добавил:

— И архитектор, который следит за расходами! Монсеньер Спада известил нас, что в Сан-Джованни уже почти готовы новые стены и завершены кровельные работы и расходы не превышены ни на одно скудо.

— До меня дошли слухи, — бросил через плечо продолжавший сидеть в одиночестве за столом Кампльо, — что недавно ему вручен орден короля Испании.

— Это нас весьма радует, — с удовлетворением произнес Иннокентий. — Синьор Борромини получил награду вполне заслуженно.

Кардиналы единодушно закивали в знак согласия, по залу прошел ропот удовлетворения. Кларисса почувствовала, как забилось ее сердце, — она была искренне рада признанию ее друга. Однако радость эта была недолгой. Стоило ей вспомнить Борромини, как тут же ее охватило непонятное чувство вины. Ведь с той встречи в обсерватории он так и не нанес ей визита, хотя она настойчиво приглашала его. Может быть, и он, увидев изображение святой Терезы, сумел разгадать заключавшийся в скульптуре смысл?

Недобрые предчувствия сделали свое — Кларисса отправилась в церковь Санта-Мария, чтобы своими глазами узреть скульптуру. И, надо сказать, работа Бернини повергла ее в ужас. Хотя ей уже приходилось видеть скульптуру в мастерской кавальере, Кларисса заметила произошедшие с ней изменения! В глазах святой, в ее лике, в каждой из пор ее мраморной кожи, в каждой складке одежды присутствовала экстатическая восторженность, пережитая самой Клариссой. С той поры как она увидела эту скульптуру, княгиня уже не могла ни с кем ее обсуждать. Любой, кто видел ее такой и кто, не вдаваясь в суть и истинное содержание мгновения, запечатленного Бернини в камне, предпочитал довольствоваться чисто внешними впечатлениями, имел полное право предать ее проклятию. Но разве право этого мира единственно верное и справедливое? К боязни Клариссы, что Борромини видел скульптуру святой Терезы, примешивался страх навсегда потерять во Франческо друга.

— Значит, вам нравится этот фонтан? — решила окончательно убедиться донна Олимпия.

— Вне всяческих сомнений, — ответил папа Иннокентий. — Вы действительно доставили нам большую радость. Но давайте все же вернемся за стол! Еда стынет, грешно пренебречь дарами Божьими.

Папа уже повернулся, однако невестка удержала его.

— Еще одна деталь, ваше святейшество. — Да?

— Эта модель, — донна Олимпия помедлила, — она… она выполнена не Борромини.

— Не Борромини?

На лице Иннокентия проступило удивление и разочарование.

— Нет, ваше святейшество. Ее отлил для вас кавальере Бернини.

— Бернини? — Папа произнес это таким топом, как будто речь шла об Антихристе. — Но мы же безо всяких оговорок отстранили его от участия в конкурсе! — Разочарование на лице быстро сменялось гневом. — Что вообразил себе этот человек? Постоянно творит такое, за что его давно пора отлучить от церкви. Совсем недавно он нагрешил тем, что представил святую Терезу самой настоящей шлюхой, а теперь набрался наглости…

— Прошу простить, ваше святейшество, я все же позволю не согласиться с вами, — не дала ему договорить донна Олимпия. — В случае с изображением Терезы следует винить не художника, который лишь отражает действительность, а ту самую порочную шлюху, которая служила ему моделью.

Кларисса в ужасе съежилась, уже готовая к тому, что донна Олимпия ткнет в нее обличающим перстом.

Но кузину, похоже, интересовал лишь папа. Она продолжила свою мысль:

— Если вы не желаете, чтобы Бернини взялся за фонтан, тогда пусть и эта модель не оскорбляет вашего взора.

Олимпия хлопнула в ладоши, и к ней, бесшумно ступая, тут же приблизились два лакея.

— Уберите это отсюда!

— Постойте! — выкрикнул Иннокентий. — Оставьте все, как есть! Откуда нам знать, отчего Господь наделил этого жалкого грешника талантом создавать подобные произведения.

Полуобернувшись, будто собравшись отойти, понтифик неотрывно смотрел на серебряную модель, сверкавшую в свете свечей, как только что отполированная дароносица на алтаре.

— Видите богов воды, ваше святейшество? — едва слышно спросила донна Олимпия. — Преисполненные почтения к вашему святейшеству, они взирают на герб папского рода.

— Разумеется, вижу, — нехотя отозвался папа. — Вы что же, думаете, я слепец?

— Четыре потока — не только главные реки четырех стран света, — продолжала донна Олимпия, — они напоминают нами о четырех райских реках. И это потому, что вы, ваше святейшество, приблизили верующих к Раю.

— Вот как? Вы полагаете?

— Да, — с серьезным видом кивнула Олимпия, — после трех десятилетий войны вы вновь даровали людям мир. И символ этого — голубка на вершине обелиска, птица из родового герба Памфили и одновременно символ мира. Подобно голубке Ноя, она песет в клюве оливковую ветвь. Триумф христианства под знаком вашего понтификата.

Донна Олимпия замолчала, и в зале повисла тишина. Все взоры были устремлены сейчас на папу: каким же будет его решение? И Кларисса взирала на понтифика в тревожном ожидании.

После бесконечно долгой паузы Иннокентий, откашлявшись, с выражением крайнего недовольства на лице, будто решение это стоило ему нечеловеческих усилий, наконец провещал:

— Тем, у кого Бернини не в чести, лучше бы не видеть его произведений. Передайте кавальере, пусть займется возведением фонтана — согласно повелению Божьему!

9

— Отказываюсь верить в подобное! Его святейшество никогда не нарушит данного им слова!

Франческо просто онемел от изумления и возмущения. Он так и застыл с молотком и долотом в руке, при помощи которых пытался объяснить своему племяннику Бернардо и остальным каменотесам, каким должен быть херувим на продольной части здания базилики. Сейчас, стоя у голых стен епископального храма Латерана, Борромини пытался осмыслить, что произошло. Только что монсеньор Спада и кардинал Камильо Памфили сообщили Франческо решение папы отстранить его от сооружения фонтана на пьяцца Навона.

Каменотесы, побросав работу, сгрудились около пришедших. Тут же с кислой физиономией стоял и Бернардо.

— Бог ты мой! Вам что же, нечего делать? — рявкнул на них Франческо. — Чего уставились? А ну-ка работать! Быстро!

Франческо трясся от охватившего его гнева. Какие великолепные планы возникли у него, когда Иннокентий поручил ему перестраивать епископальную церковь Латерана. Правда, затем все сильно переменилось, потянулась череда разочаровании и унижений. Вместо капитальной перестройки базилики, как было запланировано вначале, Франческо под давлением обстоятельств вынужден был раз за разом менять проект, пока он не был окончательно выхолощен — от замысла Борромини не осталось и следа. А теперь папе вздумалось отобрать у него и фонтан, перепоручив работу над ним Бернини. Господи, ну почему именно Бернини, а не кому-нибудь другому?

— Ни о каком нарушении обещания и речи быть не может, — умиротворяюще произнес Вирджилио Спада. — Его святейшество лишь стремится к тому, чтобы вы все силы отдавали сейчас работам над его епископальной церковью. Не забывайте, до юбилейных торжеств остается совсем немного.

— Если хотите знать, — вмешался Камильо, ухватив толстенькими пальчиками кусок торта с подноса, который предусмотрительно держал наготове стоявший тут же лакей, — это решение принимал не мой дядя, а моя мать. Она всегда и во все вмешивается, считает, что без нее никому не обойтись. Вот и мне надумала запретить жениться на княгине Россано.

— Какое мне дело до вашей женитьбы! — взорвался Франческо, бросив неприязненный взгляд на жирную, молочно-белую физиономию молодого кардинала, который в ответ на дерзкую фразу Борромини лишь пожал плечами, продолжая как ни в чем ни бывало уписывать торт.

— Пойдемте! — Франческо ухватил Спаду за рукав. — Пойдемте со мной! Я хочу вам кое-что показать.

Едва сдерживаясь, Франческо потащил монсеньера к столу, на котором лежал развернутый лист бумаги с нанесенными на него чертежами, испещренный пометками и значками.

— Но ведь это проект фонтана Бернини! — вырвалось у Спады. — Откуда он у вас?

— Пару дней назад мне принес их Луиджи Бернини. Они с братом давно на ножах.

Франческо не смог удержаться от злорадной улыбки.

— До сих пор я не придавал ровным счетом никакого значения этому — в конце концов, он был отлучен от участия в конкурсе, — но теперь…

— Почему вы решили показать мне этот проект?

— Потому что, если к нему приглядеться, то становится ясно: фонтан обречен. Так его нельзя строить на этой площади. Вот, смотрите сами! — Франческо постучал пальцем по чертежу. — Боги воды сгрудились у обелиска, будто у печи, желая обогреться. Вероятно, потому что Бернини сам понимает, но не может себе признаться, что фигуры явно велики. Речь ведь идет о пьяцца Навона, Боже мой, а не о фонтане! Фонтан всего лишь монумент, и задача его — выделить центр площади. Что и говорить, этот надменный индюк никогда не признавал взаимосвязи, никогда не имел чутья ни на пропорциональность, ни на размеры, главное для него — возможность лишний раз похвалиться своим детищем. Вместо того чтобы приспособить фонтан к площади и палаццо, получается наоборот — над всем будет царить его фонтан. Отсюда скученность, перегруженность деталями, неестественные, театральные жесты фигур, мешанина дельфинов, рук, ног, голов…

Произнося этот монолог, Франческо говорил громче и громче, но внезапно умолк на середине фразы. Потому что чем громче он говорил, тем никудышнее казались ему приводимые им доводы. Его критика была не чем иным, как выражением безграничной зависти. Сейчас он видел перед собой проект, который безуспешно пытался создать сам, — и в общей композиции, и в мельчайших деталях проект Бернини содержал в себе как раз то самое, неуловимое нечто, которое и отличает истинное искусство от ремесла.

— Я… я считаю, вы все увидели.

Франческо хотел было свернуть свиток, однако руки его дрожали так, что он оставил попытку. И тут же взял в руки молоток, чтобы унять дрожь.

— Его святейшество обещал мне возместить ваши потери, — тихо и сочувственно проговорил Спада, намеренно игнорируя вспышку раздражения Борромини. — Он намерен поручить вам расширение своего фамильного палаццо и возведение новой церкви Санта-Агнезе. Потерпите немного, вас ждет статус главного архитектора Форума Памфили.

Франческо продолжал упрямо смотреть в сторону, время от времени постукивая молотком по сжатой в кулак ладони левой руки. Разве может понять этот коротышка монсеньор, что творится сейчас у него в душе!

Дело в том, что Спада стал свидетелем его краха, его унижения, и осознание этого мучило сейчас Франческо едва ли не больше, чем отказ папы в пользу его извечного соперника Лоренцо Бернини, представившего к тому же вполне пристойный проект.

— Я не верю ни одному вашему слову, — резко произнес Борромини.

— Я готов поручиться за то, что говорю. Самое главное, чтобы вы в этой истории проявили терпимость и сговорчивость.

— Я тоже готов поддержать вас, — с полным ртом подал голос Камильо. — Моя мать назначила меня главным застройщиком Форума, и я использую все свое влияние, если вы пожелаете. Донна Олимпия захотела устроить галерею между залами для приемов и личными апартаментами. Разве это не шанс для вас?

Франческо не слушал кардинала, он наблюдал за своими каменотесами. И те, в свою очередь, чувствовали, что назревают неприятности. С преувеличенным усердием они ваяли херувима. Неужели они все-таки подслушали разговор? Если да, то на его авторитете можно поставить крест.

— Черт побери! — вдруг закричал Борроминн. — Да вы в своем уме?! Молотите по камню так, будто собрались истолочь его в пыль! Сколько раз вам говорить, что камень требует осторожности?

И, яростно топая ногами, направился к рабочим показать, как нужно обходиться с херувимом. Франческо самолично заготовил каждую фигуру, вложил в нее душу. Может, они думают, что если не Бернини, а он заготовил их, то и работать можно спустя рукава?

Спада попытался удержать его.

— Тут есть еще одна деталь, синьор Борромини.

— Что там у вас? — обернулся Франческо.

— Подача воды на пьяцца Навона.

— Да, ну и что? Что с этой водой?

— Воду возможно подавать в очень небольших количествах-давление Аква Венджине никудышное.

— Да-да, это мне хорошо известно.

— Если исходить из проекта, фонтан потребует очень большого количества воды, а ее просто неоткуда взять. И похоже, кавальере Бернини упустил это из виду и понятия не имеет, как справиться с проблемой.

— Представьте себе, вот как раз это меня и не удивляет! — иронически усмехнулся Франческо. — Помнится, наш кавальере — смотритель городских фонтанов и водопровода? Этим титулом он в свое время похвалялся на каждом шагу.

Спада не спешил заговорить, но взгляд Борромини выдержал. Франческо понимал, какой вопрос вертится сейчас на языке монсеньора. Неужели у него хватит совести задать и его?

У Спады на лице были написаны все тридцать три несчастья, он стеснительно переминался с ноги на ногу.

— Насколько мне известно, — начал он, — вы уже сделали расчеты нового водопровода. И с вашей стороны было бы весьма любезно передать их в наше распоряжение.

Вот уж воистину ни стыда, ни совести!

— Их… их… — пробормотал Франческо, — вы не имеете права требовать их от меня.

— Не мы их требуем, — вмешался Камильо, доев тем временем торт и подходя к ним. — Их требует моя мать.

— Пусть это станет проявлением доброй воли, — добавил Спада. — Подумайте, какую важную роль предстоит сыграть Форуму Памфили!

— Я полгода убил на расчеты… — От кипевшей в нем ярости Франческо не мог подобрать подходящих слов, язык с трудом повиновался ему. — А теперь… теперь я должен просто отдать их, так, по-вашему? Тому, кто стащил мной проект, вероломно, предательски похитил его у меня, чтобы навредить мне…

Франческо не договорил. Он чувствовал, что задыхается, и вынужден был призвать на выручку все свое самообладание, чтобы одолеть накатывавшийся приступ кашля.

— Прошу извинить, — коротко сказал он, — меня ждет работа.

И повернулся к ним спиной. Не мог он больше выносить присутствия здесь двух этих типов. Значит, все начинается сызнова, значит, в нем вновь предпочли видеть ремесленника, поднаторевшего в технических вопросах, а Борромини-художник, дескать, обождет. А ведь Бернини воспользовался именно его Борромини, проектом, и ничьим другим. Нет, надо убраться отсюда подальше, иначе сегодня он точно кому-нибудь глотку перегрызет! Франческо повернулся и стал уходить, сам не зная куда.

Не успел он сделать и десятка шагов, как у него за спиной раздался грохот, будто раскололся огромный камень. Франческо резко повернулся. Маркантонио, один из каменотесов, напарник Бернардо, до слабоумия смущенно ухмылялся. У его ног лежала расколотая надвое голова херувима, сорвавшаяся с высокого цоколя, на котором мастер работал над ней.

— Ты рехнулся, что ли?

Парень продолжал дурацки ухмыляться. Франческо пристально смотрел на рабочего, и глаза его ничего, кроме этой отвратительной ухмылки, не видели: маленькие глазки, узкие, словно щели, поджатые губы, ямочки на щеках. Нет-нет, он ошибся, в ухмылке этой не было и следа смущения. То была улыбка наглеца, дерзкого и самодовольного нахала, спесивой твари, добившейся своего. И Франческо будто озарило. Эта ухмылка была ему знакома, и еще как! Точь-в-точь ухмылка Лоренцо! Торжествующая ухмылка его соперника!

— Ну погоди! — взревел он. — Ты за это поплатишься!

С молотком в руке Франческо бросился на Маркантонио.

— Остановитесь! — завопил Спада. — Ради всех святых! Опомнитесь! Мы ведь в храме Божьем!

Монсеньор попытался помешать Борромини, но поздно — тот был уже рядом с каменотесом. Рабочий неуклюже пытался заслониться от удара, в его широко раскрытых глазах застыл ужас.

Размахнувшись, Франческо с силой опустил молоток на голову несчастного. Раздался ужасный звук, будто треснула сухая доска, и металл вошел в череп. Сероватая масса брызнула прямо в глаза Франческо, и он словно сквозь пелену увидел, как Маркантонио медленно оседает на землю.

Некоторое время были слышны хрипы умиравшего каменотеса, потом все стихло. Окровавленный молоток выпал из руки Франческо. Тыльной стороной ладони он вытер залившую лицо тошнотворную массу, отер глаза и повернулся.

Камильо улыбнулся:

— Горю желанием узнать, как на все это посмотрит моя мамочка.

10

Трагический инцидент на строительной площадке епископальной церкви Латерана вызвал в палаццо Памфили переполох. После того как Камильо, вернувшись вечером в мирскую резиденцию папы, ввел всех в курс дела, об этом только и говорили.

— На то, что Борромини насмерть забил рабочего, — произнесла допна Олимпия, — еще можно закрыть глаза, подобное не редкость. Куда хуже, что он прекратил работать над базиликой.

— Как? Он отказывается работать? — недоверчиво спросит Иннокентий. — Откуда это известно?

— Он сам сказал, — ответил Камильо за мать, пока лакей ставил перед ним вот уже третью порцию жаркого. — Он покинул строительную площадку и не желает больше притрагиваться к камню.

— Этот человек имеет дерзость отказываться от работы? — Иннокентий был вне себя. — Выходит, архиепископу Рима придется проводить юбилейные торжества в недостроенной церкви?

— По-моему, он оскорблен тем, что вы так и не появились на стройке, — с полным ртом попытался объяснить Камильо. — Он, как женщина, падок на похвалы.

— И что нам предпринять сейчас? — гадал Иннокентий.

— Если ты… вернее, вы, — спохватилась Олимпия, — спрашиваете меня, ваше святейшество, я знаю простейшее решение.

— Вот как? Что за решение?

— Отдать Борромини под суд. Пусть суд приговорит его за умышленное убийство. И мы отделаемся от этого интригана.

— Так не пойдет! Кто же будет завершать работы в Сан-Джованни?

— Бернини, кто еще? Кавальере — человек испытанный и благонадежный.

Иннокентий с кислой миной возразил:

— Хотя я ему решил поручить строительство фонтана, ваше мнение об этом человеке я разделяю лишь отчасти. Это скульптор, художник, но никак не архитектор. Забыли, что он натворил с колокольней собора Святого Петра?

— Если вы желаете, чтобы все работы в церкви были завершены в срок, иного выхода нет. А кого еще назначить вместо него? — Донна Олимпия принялась загибать пальцы. — Райнальди состарился, его сын, напротив, слишком молод, а вместе они работать не могут, поскольку постоянно спорят друг с другом. Альгарди не архитектор, он куда слабее Бернини. Пьетро да Кортоне недостает характера руководить такой важной и крупной стройкой. Таким образом, остается один лишь кавальере. — Она покачала головой. — Нет, иного быть не может, тем более что нет и времени на поиски. Или, возможно, вы готовы что-нибудь предложить?

Кларисса, которая так и не вымолвила ни слова за всю беседу, была удручена настолько, что едва притронулась к еде. Франческо Борромини, тот, которого она считала своим другом, поднял руку на человека! Как могло произойти такое? Как он мог совершить столь ужасное преступление? Руки княгини дрожали, и ей пришлось отложить вилку. Отчаянно пытаясь сохранить самообладание, Кларисса задавалась еще одним коварным вопросом, таившимся где-то глубоко-глубоко: была ли и ее вина в катастрофе, разразившейся в храме Латерана?

— А что, если, — предложила она, — синьор Борромини возобновит работы на Сан-Джованни?

На следующий день княгиня отправилась в палаццо Пропаганда Фиде. Она не сомневалась, что найдет там Борромини, так как строительство семинарии, которой предстояло готовить миссионеров Рима, считалось вторым по значению после епископальной церкви Латерана. Проезжая через пьяцца Спанья, у которой возвышался этот мрачноватый, мощный фасад, Кларисса ощутила беспокойство — буквально в двух шагах отсюда располагался палаццо Бернини.

Выйдя из кареты, Кларисса старалась не смотреть в сторону Виа Мерчеде. Воспоминания о том, как она однажды пасмурным утром шла по этой улице, были невыносимы. Впрочем, отделаться от воспоминаний о человеке, которого сейчас она считала воплощением всех зол, было непросто — рядом возвышался фасад палаццо Ферратини, автором которого был тоже Бернини. Лоренцо Бернини возвел и часовню Трех волхвов, которую пришлось миновать княгине, чтобы попасть туда, где возводилась жилая секция семинаристов. И она действительно застала здесь Борромини, рассуждавшего о чем-то с каменщиком.

— Кельи воспитанников должны быть отделены от лавчонок коридором. Иначе любая явившаяся сюда за покупками домохозяйка будет глазеть, как они молятся в саду, — объяснял Франческо. Заметив Клариссу, мастер посуровел. — Что вам здесь понадобилось? — резко спросил он. — Здесь не высекают мраморные скульптуры.

Кларисса мгновенно поняла намек.

— Вы были в Санта-Мария-делла-Витториа? — спросила она.

Борромини продолжал неприязненно смотреть на нее.

— Если вы ждете, что я сейчас примусь отрицать очевидное; в таком случае вы ошибаетесь, синьор Борромини. Но я пришла сюда не затем, чтобы обсуждать с вами тему святой Терезы.

— А для чего? Я как раз был бы вам весьма благодарен за краткую справку по этой теме. А сейчас, простите, у меня мало времени.

Франческо повернулся, собираясь уйти, а Кларисса лихорадочно прикидывала, как начать разговор. Угрожать ему ни в коем случае нельзя — ни папским гневом, ни другими последствиями, которыми чреват отказ от проведения работ. Если действовать подобным образом, можно добиться как раз противоположного — о чем, о чем, а уж о его гордыне Кларисса имела представление. И княгиня решила действовать напрямик.

— Нельзя ставить под удар то, чего вы сумели добиться за все эти годы.

— Понятия не имею, о чем вы тут рассуждаете. Извольте выражаться яснее!

— Я имею в виду ваш отказ от работ в Сан-Джованни. Прошу вас, возобновите их! Папа доверил вам самую главную свою церковь, мне кажется, он не только высоко ценит, но и любит вас. И если вы сейчас после всего, что произошло… вы ведь сделаете его своим врагом…

— Весьма признателен за совет. Но усилия ваши напрасны. Я сам хозяин своему слову.

Кларисса молча смотрела на Франческо. И это ее добрый друг? Княгине приходилось делать над собой усилие, чтобы не принять навязываемого ей тона.

— Могу себе представить, — сказала она, стараясь говорить как можно мягче и искреннее, — что вы испытали, когда вас лишили права строить фонтан. Но вы не должны опускать руки. Я видела ваш проект, поняла ваши блестящие замыслы. Я собираюсь обратиться к донне Олимпии, она уговорит его святейшество вернуть вам фонтан. Он обязан пересмотреть свое решение. Не сомневаюсь, что, если вы представите на его суд ваш проект, у вас будет куда больше шансов оказаться принятым папой Иннокентием. Однако никто не в состоянии ничего для вас сделать, если вы и впредь будете игнорировать работу в Латеране.

Клариссе казалось, что она уперлась в глухую стену. Скрестив руки на груди, Борромини смотрел куда-то вдаль, сквозь нее.

— Вы убили человека, синьор Борромини, — прошептала она. — А сейчас стремитесь разрушить и свою жизнь? Для чего?

Наконец он удостоил ее взглядом. Опустил руки. Глаза его наполнились слезами. На лице Франческо были такое страдание, такая боль, что Клариссе показалось, будто и она ощущает ее.

— «Стрела пронзила сердце мое… Неисчерпаема была сладость боли той, и любовь захватила меня без остатка…»

Проговорив это, он повернулся и оставил ее одну. Княгиня, не пытаясь остановить Франческо, смотрела ему вслед, видела, как он исчез за дверью. Да, теперь Кларисса поняла, что и она несет на себе часть греха, который Борромини взвалил на свои плечи. Насланное на него проклятие было и ее проклятием. Теперь оставался лишь один человек, способный помочь.

11

— На карту поставлена его жизнь!

— И жизнь, и спасение души, — кивнув, добавил Вирджилио Спада. — И нам предстоит сделать все, чтобы спасти хотя бы его самого. Если удастся уберечь от эшафота тело, можно будет позаботиться и о спасении души.

— Поговорите с ним, святой отец! Он должен понять, какая опасность ему грозит. Меня он больше не слушает.

Монсеньер Спада принял княгиню в своем любимом месте — у памятника воителю в небольшом садике в конце ряда колонн-обманщиц, созданных Борромини для фамильного палаццо Спада.

Жестом пригласив княгиню присесть на скамейку рядом, монсеньор со вздохом ответил ей:

— И вы полагаете, у меня больше возможностей воздействовать на него, чем у вас? С сожалением вынужден признать, что грозящая синьору Борромини опасность вряд ли произведет на него впечатление, и не важно, кто будет с ним разбираться. Если уж этот человек что-то вбил себе в голову, очень трудно заставить его переменить мнение. Поверьте, я знаю, с кем имею дело.

— В палаццо Памфили уже поговаривают о суде.

— Тем не менее ради спасения себя самого он ни за что не возобновит работ. Он горд настолько, что даже деньги за работу ему не нужны, он берет только то, что ему дают на добровольных началах. Помочь может лишь страх вечного проклятия. В конце концов, на его руках кровь.

— То есть, при условии, что он закончит церковь Латерана, ему можно пообещать отпущение грехов?

— Попытаться, во всяком случае, стоит, княгиня. Коли людям выпало преступить Божьи законы, они, призвав на помощь все земные средства, стараются достичь спасения души — обычай сей полезный и добрый. Хотя, — Спада развел руками, — принадлежит ли к таким людям синьор Борромини? Тут меня одолевают сомнения. Иногда мне кажется, что в него слишком глубоко въелось еретическое учение Мартина Лютера. К тому же при любой возможности он читает труды этого опасного Сенеки.

— Ах, если бы он послушался Сенеку, ничего подобного не произошло бы!

Спада удивленно поднял брови:

— Не понял, простите?

— Разве не Сенека утверждает, что мы не должны поддаваться чувствам? А вот синьор Борромини как раз и идет на погоду у чувств. Будто ему ничто в этом случае не грозит — ни земная кара, ни небесная.

— Так вот о чем проповедует Сенека! Точнее не скажешь! — взволнованно воскликнул Спада, вскочил на ноги и принялся расхаживать по саду. — Что нам нет нужды бояться смерти. И наш приятель Борромини усердно подражает ему в этом. Знаете, что говорит Сенека о смерти?

Монсеньор Спада остановился. Кларисса кивнула:

— «Нас страшит не сама смерть, а мысли о ней…»

— Мне больно слышать весь этот кощунственный вздор из ваших уст, княгиня! возопил Спада с гневно пылающим взором и снова забегал взад и вперед по саду. — Если мы такие храбрые, что не боимся смерти, то есть еще и Страшный суд! Однако он, похоже, мало заботит философов. Как говорит Сенека? «В жизни надлежит равняться на других, но не в смерти…» Тут только умереть и остается! Потому что дарованная нам Господом жизнь со всеми обязанностями перед Ним и ниспосланными Им испытаниями, с необходимостью готовить себя к вступлению в царство небесное представляется ужасной докукой, и пусть ей поскорее придет конец. Вседержитель небесный! Раз уж смерть неспособна устрашить человека, что в таком случае способно? Удивляться ли нам тому, что друг наш не внемлет угрозам и предупреждениям?

Спада, вновь остановившись перед Клариссой, сокрушенно покачал головой:

— Сколько раз я советовал Борромини оставить своего Сенеку, но он и слушать меня не желает.

Княгиня с трудом узнавала в Вирджилио Спаде прежнего исповедника, всегда рассудительного и спокойного, а сейчас… И тут поняла, что неожиданная в священнике буря эмоций коренится именно в тревоге за участь ее друга. Мысль эта вызвала новую боль.

— Значит, у нас не остается никакого выхода? — едва слышно спросила Кларисса. — Донна Олимпия уже уговаривает его святейшество перепоручить работы на церкви Латерана кавальере Бернини. И думать не хочется, что будет, если такое произойдет! Мне кажется, это окончательно добьет синьора Борромини. Вот, пожалуй, единственное, чего он по-настоящему страшится

— Да, мне тоже так кажется, — согласился Спада. — Нет-нет, этого ему уже не выдержать, тут никаких сомнений быть не может, это означало бы его конец.

Монсеньор продолжал кивать, будто стараясь найти все новые подтверждения трагедии Борромини. Внезапно Спада замер и взглянул на Клариссу:

— Что вы сказали? Единственное, чего он по-настоящему страшится?

— Да, — ответила Кларисса. — Если, кроме фонтана, Бернини достанется еще и Сан-Джованни, это уж слишком!

Лицо Спады просияло.

— Возможно, — с едва заметной улыбкой произнес он после краткой паузы, — возможно, дочь моя, мы еще сумеем что-то предпринять.

— На самом деле? — спросила Кларисса. В голосе ее звучала надежда, крохотная и зыбкая. — У вас появилось решение?

— Решением это назвать пока что трудно, однако это по крайней мере один из путей к нему. Как ни рассматривай вещи, все равно возвратишься к перспективе — доказано самим Борромини. — Спада сделал жест в сторону колоннады. — Ничто не бывает таким, каким видится. И то, что нам представляется сейчас концом синьора Борромини, вполне вероятно, станет его избавлением.

— Да, но что может быть хорошего в том, что папа передаст выполнение работ на Латеране Бернини?

— Нас страшит не сам конец, а мысли о нем, — ответил Спада, чуть переиначив высказывание Клариссы. — Нет, Сенека кто угодно, только не глупец. И если наш друг ежедневно глотает страницу за страницей, то не потому, что разделяет взгляды этого философа, а скорее оттого, что смутно предполагает необходимость внять его предостережениям. Мы же оба знаем, княгиня, что как синьор Борромини ни старается сохранить стоическое спокойствие и разум, проповедуемые Сенекой, все равно постоянно срывается в пропасть своих чувств. И как мне кажется, если гнев был и остается смертным грехом, то нам надлежит обратить сие обстоятельство себе на пользу.

— Должна вам признаться, святой отец, что я чего-то недопоняла.

— Вы сами подсказали мне путь, дочь моя! — воскликнул Спада, теперь его лицо выражало уже плутоватую радость. — Сам Бог ниспослал мне вас, чтобы вы раскрыли мне, слепцу, очи и помогли отыскать способ помочь другу.

— Значит, у вас все же есть надежда? — спросила Кларисса.

— Всегда остается вера, надежда и любовь, — изрек Вирджилио Спада и взял ее ладонь в свою. — Дорогая моя княгиня, я верю, я надеюсь, я люблю. И рассчитываю отыскать средство заставить синьора внять доводам рассудка. Спасем ли мы его душу, такое я не осмелился бы утверждать безоговорочно, но вот что касается его жизни — определенно. Могу даже сказать, что в этом я уверен.

12

— И вы, начиная портрет, просто следуете первой идее? — желала знать донна Олимпия, усевшись так, чтобы профиль ее смотрелся лучше. — Независимо от того, какова эта идея?

— Гений, — ответил Лоренцо Бернини, не поднимая головы от пюпитра, — доверяется прежде всего своей первой идее, в противном случае какой же он гений?

Давно Бернини не пребывал в столь приподнятом настроении. Не он ли утверждал, что время обнажает истину? И теперь оно, судя по всему, торопилось ее обнажить, если уж сам Иннокептий Слепец прозрел и по части искусства, и по части того, кто все же первый в Риме художник. Сначала папа поручил ему строительство фонтана, а Спада даже пообещал доверить руководство стройкой епископальной церкви Латерана, правда, на время. Вот это триумф! И Лоренцо сумеет воспользоваться случаем, уж он постарается, чтобы эти сведения стали достоянием всего Рима.

Мысли сии, какими бы радостными ни были, не давали ему сосредоточиться на работе. А между тем именно она сейчас выдвигалась на первый план. С трудом отогнав тягостные мысли о том, как отреагирует на его «ренессанс» Борромини, Лоренцо сравнивал профиль донны Олимпии с наброском на бумаге. Эта женщина была негласной владычицей города: именно она решала, как поступать папе. И если ему, Лоренцо Бернини, удастся завоевать ее расположение, дела его очень скоро снова пойдут в гору. Поскольку Лоренцо был осведомлен об алчности этой женщины, он ради пользы дела всучил ей смарагд и вдобавок серебряную модель фонтана. Все было, разумеется, принято, но с условием, что резец Бернини увековечит в мраморе ее облик. Да с превеликим удовольствием! Однажды он на своей шкуре почувствовал, что означает гнев этой женщины, и навеки запомнил урок.

— Не сомневаюсь, — известила его донна Олимпия, — что у вас все получится куда пристойнее, чем у Альгарди. Откровенно говоря, бюст, изготовленный вашим коллегой, никогда мне по-настоящему не правился.

— Не принижая таланта и мастерства Альгарди, донна, должен сказать, что он ограничился тем, что подчеркнул в своей работе лишь ваше достоинство, не взяв в труд отметить и ваше обаяние. И это его необъяснимая и непростительная ошибка.

— Ах, кавальере! — Донна Олимпия вздохнула. — Где вы углядели обаяние?

— Признаюсь честно, это было нелегко., — ответил он. И после обдуманной паузы добавил: — Нелегко из-за того, что взор мой был не в состоянии охватить это обилие обаяния.

Если первая часть высказывания вызвала недоумение на лице донны Олимпии, то от второй она воссияла.

— Мне кажется, синьор Бернини, только такой художник, как вы, способен столь глубоко заглянуть в душу женщины. — И тут же радостно защебетала: — Прелесть ваших слов ничуть не уступает мастерству ваших произведений.

Не в силах устоять перед лестью, она, совсем как маленькая девочка, откинула голову, и скользкий шелк платья сполз вниз, обнажив плечо и часть груди.

— Изумительно, донна, превосходно! Вот так оставайтесь! Впрочем, просьба было совершенно излишней: донна Олимпия и не думала оправлять роскошное одеяние. При этом улыбка ее была настолько прельстительна, что у Бернини пересохло во рту от охватившего его приятною волнения Лоренцо прочел в ее взгляде единственное желание — обнажиться перед ним здесь и сейчас. И маэстро не собирался препятствовать этому желанию.

— Если вот только вырез чуть глубже…

— А не слишком ли это будет откровенно? — Вопрос прозвучал исключительно проформы ради, потому что донна Олимпия с поразительной быстротой выполнила указание. — Его святейшество подумывает о том, чтобы запретить женщинам носить декольте.

— Уверен, он допустит и исключения. Сам Бог сотворил эти несравненные плечи. Разве не грех скрывать их от взоров людских?

Набрасывая очертания ее фигуры, Лоренцо пользовался возможностью получше рассмотреть донну Олимпию. Сколько же ей? Наверняка сильно за пятьдесят. Волосы основательно поседели, да и морщинки па лице — отнюдь не следы улыбок. И все же она еще хороша, чертовски хороша, и ей есть чем одарить мужчину. Неудивительно, что папа пляшет под ее дудку. Единственное, что поражало Бернини: как такая роскошная женщина всю жизнь провела рядом с брюзгливым старцем? То, что Олимпия с Иннокентием жили как муж и жена, ни для кого в Риме секретом не было, людям даже надоело забавляться этим обстоятельством. Может, все дело во власти и могуществе? Может, они каким-то образом придают особую привлекательность человеку?

— Так хорошо, синьор Бернини? Или еще немного обнажить плечи?

— Великолепно, донна, — пробормотал скульптор в ответ, продолжая рисовать, — просто великолепно.

— Как волнительно, кавальере! Вот вы рисуете меня, и мне кажется, что вы заново меня создаете. Нет-нет, никому бы этого не позволила, кроме вас.

Лоренцо, улыбнувшись, уже собрался надлежащим образом откликнуться на комплимент, но, взглянув на донну Олимпию, слегка оторопел. Она, обнажив грудь до всех мыслимых и немыслимых пределов, в кокетливой позе возлежала на оттоманке, изящно и красноречиво вытянув вдоль бедер руки. Голова ее была откинута, на лице отчетливо проступало желание отдаться некоему незримому партнеру. Медленно повернув голову к художнику, Олимпия, полураскрыв рот, хитровато подмигнула ему: гротескная картина святой Терезы.

— Донна…

— Что это с вами, кавальере? Вы сейчас какой-то сам не свой. Голова закружилась?

Она стала подниматься с кушетки, и Лоренцо видел, как стремительно меняется выражение ее лица. Настолько стремительно, что его охватили сомнения — а может, все это игра его распаленного воображения? Бернини будто язык проглотил.

— Как… как вы внимательны, донна Олимпия, — наконец смог пробормотать он. — Нет, на самом деле вы правы, все верно… Тут мне в голову пришла одна не очень приятная мысль…

— Так поделитесь ею со мной. Чего вы мешкаете? — Встав с оттоманки, она подошла к нему почти вплотную. — Или не решаетесь?

— Нет, конечно, нет. Только это вопрос, скажем, чисто технический, — смущенно пробормотал Лоренцо, будучи безумно рад, что сумел выкрутиться. — Все дело в фонтане, вернее, не в нем самом, а в подаче воды к нему, — продолжал он, с облегчением отметив, что к нему возвращается утраченный было дар речи. Тему подачи воды к фонтану он затронул не случайно, в последние дни она не давала ему покоя. — Водопровод не в силах обеспечить нужное количество воды для бесперебойной работы фонтана, а я понятия не имею, как выйти из положения.

— Это так сложно для вас? — удивилась донна Олимпия. — Для вас, первого художника Рима?

С явным облегчением Лоренцо отметил, что женщина снова перешла на деловой тон — теперь это была знакомая ему по аудиенциям, вполне привычная донна Олимпия. Нет-нет, все это просто чушь и фантазии! И как подобное только могло взбрести ему на ум?

— Ну да, — вздохнул он, — фонтаны, как правило, работают на воде.

— Насколько мне помнится, синьор Борромини давным-давно справился с этой проблемой.

— Возможно. Но что с того? Планы заперты у него в столе И мне ничего не остается, как самому изыскивать решение.

— Ну не всерьез же вы так убиваетесь, кавальере! Не к чему вам забивать голову всеми этими техническими тонкостями! Если планы, как вы утверждаете, лежат в столе у синьора Борромини, следует забрать их оттуда.

— Я и сам, как вы понимаете, не против, донна, но, боюсь, он мне их не отдаст. Не забывайте — когда монсеньор Спада попросил их у него, так он пришел в такую ярость, что под горячую руку прикончил рабочего.

— Вероятно, было неосмотрительно и просто требовать их у него. Видимо, разумнее было бы на время… одолжить их у него. — Донна Олимпия заговорщически подмигнула Бернини. Понимаете, ему вовсе не обязательно знать об этом, — добавила она, решив поставить точки над i.

— То есть? — глуповато спросил Бернини.

— Ах, должно быть, вы и вправду художник до мозга костей! — Донна Олимпия от души рассмеялась. — Самый тупоголовый секретарь Ватикана знал бы, как поступить в данном случае. Я слышала, у синьора Борромини есть соседка, которая ведет его хозяйство, не так ли?

Теперь Лоренцо понял, к чему клонит допна Олимпия.

— Но ей же уже за шестьдесят! — невольно вырвалось у него.

— И поэтому вы считаете ее невосприимчивой к комплиментам? Ошибаетесь, кавальере. И разочаровываете меня. Мне казалось, вы лучше знаете женщин.

— Нет-нет, вы не так меня поняли! — запротестовал Бернини. Вот черт, лучше бы язык откусить! — Я имею в виду, что женщина, которая прислуживает Борромини столько времени, вряд ли осмелится обворовать своего хозяина.

— А кто здесь говорит о воровстве? — удивленно подняла брови донна Олимпия. — Если бы речь зашла, ну, скажем, о какой-то уникальной идее, творческом замысле — тогда да. Тогда не составило бы труда обвинить вас в этом. Нет, речь идет о чисто техническом вопросе, деталями которого один не совсем разумный человек из простого упрямства отказывается поделиться, даже несмотря на требование его святейшества Бог ты мой, да что здесь такого, если кто-нибудь из ваших людей на пару часиков заглянет к той самой синьоре, соседке Борромини?

В ее темных глазах было такое откровенное и неприкрытое желание, что Лорепцо уже начинало казаться, будто он тает, точно выставленный на солнце кусок масла. Строго говоря, она совершенно права: никакое это не воровство, а стремление поскорее исполнить волю папы. Перспектива, что его проблема может быть решена столь несложным способом, выглядела в высшей степени заманчиво. Тут же Лоренцо припомнил и человечка, который бы взял на себя наиболее пикантную часть задания, того, который и родную мать за понюшку табаку продал бы.

— Так вы действительно считаете, что мне следует так поступить? Я думаю, мой брат Луиджи…

Донна Олимпия пожала плечами:

— Решать вам, кавальере. А теперь, пожалуйста, признайтесь мне, — она резко переменила тему, — в чем заключается главный замысел моего портрета. Или нет, лучше ничего мне не говорите, я хочу угадать сама.

Взяв эскиз у него из рук, она сосредоточенно стала вглядываться в черные линии, потом покачала головой — черные с серебром локоны исполнили хорошо знакомый Лорепцо танец и подвела итог:

— Чудесно, на самом деле чудесно! Сочетание достоинства и очарования. И каждый это заметит. Я не права?

— Если что в вашем характере и восхищает меня сильнее, помимо двух составивших замысел моего портрета качеств, разумеется, так это ваш ум! Ум, способный проникать в самую суть вещей.

— Да, ничего не скажешь, вы умеете подобрать нужное слово, кавальере! — воскликнула донна Олимпия, как бы невзначай приблизившись к нему. — Кстати, хотела поблагодарить вас за корзины с фруктами. Они прибывают каждый день и доставляют мне массу радости.

— Я счастлив сознавать, что способен доставить вам радость. Распоряжусь, чтобы отныне присылали вам две корзины.

— И все это только мне одной? — спросила донна Олимпия. Нежное щебетание сменилось воркованием. Она была настолько близко, что Лоренцо ощущал на лице ее разгоряченное дыхание. — Вы ведь совсем позабыли мою кузину, не так ли?

И прежде чем Лоренцо успел опомниться, ее ладонь уже ласкала его щеку, взяв его за подбородок, Олимпия устремила на художника полный ожидания взгляд. Лоренцо почувствовал, как отчаянно заколотилось его сердце. Нет, он не ошибся! Слишком много женщин смотрели на него так, чтобы он ошибался. В эту минуту донна Олимпия жаждала лишь одного — его поцелуя.

— А что, если сейчас войдет княгиня? едва слышно спросил он.

Вместо ответа она закрыла глаза и чуть приоткрыла губы. Бернини был близок к панике. Ему отчаянно захотелось освободиться из ее объятий! Но как? Если он ей не уступит то погиб! Такого оскорбления донна Олимпия ему не простит и возненавидит его до скончания века! Пресвятая Мать Богородица, что же делать?

Вдруг его осенила идея, и хотя идея эта была спонтанной, Лоренцо все же решил не упускать случая.

— Я… У меня к вам одна просьба, донна Олимпия. Вот только не знаю, могу ли я к вам обратиться без опасения показаться бестактным…

— Тсс! — прошипела она. Губы ее были у самых губ Лоренцо — Не сомневаюсь, что мне будет приятно выполнить ее. И не важно, о чем вы собрались меня просить, — пролепетала она.

— Я хотел бы просить вас надевать для меня этот перстень со смарагдом.

— Перстень?

Тут, к великому облесению Лоренцо, донна Олимпия отстранилась от него, округлив глаза.

— Вы имеете в виду перстень короля Англии?

Задав этот вопрос, она отшатнулась от него, будто от прокаженного, и принялась нервно оправлять на себе платье и сбившееся декольте. Вмиг куда-то исчезли, улетучились и ее страсть, и ее всегдашняя уверенность в себе.

— Да, — повторил Бернини, поражаясь странной реакции. — Мне кажется, камень этот придаст портрету завершенность, поскольку столь же безупречно сочетает в себе очарование и достоинство. Как и вы.

— Вероятно… вероятно, вы правы, — пробормотала она. — Но… сейчас у меня его просто нет под рукой. Боюсь, моя горничная куда-то переложила его…

Не успела она договорить, как дверь распахнулась. Лоренцо вздрогнул, но это была не княгиня. Это был лакей. Поклонившись, он обратился к донне Олимпии, которая, судя по всему, также восприняла его появление с радостью.

— Какой-то монах, он не назвал своего имени, желает говорить с вами, донна. Он еще сказал, что вы должны помнить, по какому поводу.

13

Уитенхэм — Мэнор,

Сочельник года 1648 от Рождества Христова. Моя возлюбленная дочь!

Приветствую тебя именем Отца, и Сына, и Святого Духа!

Глаза мои почти что незрячи и уши глухи, дитя мое, но я благодарен Господу нашему за то, что он лишил меня, человека, стоящего одной ногой в могиле, сих чувств с тем, чтобы в эти ужасные времена я не мог ни слышать, ни видеть того, что творится в дорогой нашему сердцу Англии. Кромвель вместе со своей бандой захватил всю власть в стране и казнил короля за то, что тот якобы развязал войну против своего народа. И кто не воспоследует ересям этого не знающего милосердия человека, тому не будет покойной жизни. Наши собратья по вере, католики, не решаются нынче выйти за ворота своих домов, и мне, старику немощному, следует возблагодарить Всевышнего за то, что я до сей поры цел и невредим.

Если бы не мое горячее желание вновь заключить тебя в объятия, моя несравненная дочь, я бы ни мгновения не медлил и принялся бы молить Вседержителя призвать меня в его царствие. Исходя из этого горестного положения вещей, я вынужден воспретить тебе возвращаться на родину, хоть сердце мое ничего так страстно не желает, как встречи с тобой после долгой разлуки…

Кларисса опустила письмо. Неужели ее родине больше не знать мира и покоя? Нет, судя по всему, никогда ни в Англии, ни здесь, в Риме, покоя уже не найти. Повсюду в этом мире люди враждуют друг с другом ради славы и почестей, неизменно ставя во главу угла веру, будто она способна оправдать любые, даже самые низменные деяния и в спорах об истинном Боге и об истинном искусстве.

Единственное, что утешало ее сейчас, — то, что Франческо Борромини в конце концов все же приступил к работе над перестройкой Латерана. План монсеньора Спады сработал: угроза того, что ненавистный соперник отпихнет его и от епископальной церкви, привела Франческо сначала в неистовство, а вскоре вынудила внять доводам рассудка и позабыть о своем бессмысленном отказе.

Вдруг внимание Клариссы привлекли доносившиеся из соседней комнаты голоса: женский и мужской. Женский голос принадлежал донне Олимпии, но с кем из мужчин она могла разговаривать? Вообще-то угадать труда не составляло. Наверняка это был Бернини, в последнее время зачастивший к ее кузине.

Кларисса вновь стала перечитывать письмо из Англии, но не могла сосредоточиться. Как все-таки ужасно и необратимо изменил ее жизнь человек, который в эту минуту находился в соседней комнате, отделенный от нее лишь неплотно прикрытой дверью! При воспоминании о его объятиях, как ни противилась им княгиня, она вновь ощутила то сильное и в то же время болезненное желание, которое тогда нашло удовлетворение. Но какой ценой? Память о незабываемом, чудесном мгновении она хранила в сердце в запечатанном виде, подобно тому как хранят драгоценные духи во флаконе с притертой пробкой, желая уберечь их чудный аромат. Кларисса не осмеливалась приоткрывать этот потайной уголок своего сердца из боязни, что аромат сей со временем обратится в смрад, гибельный и ядовитый.

Голоса в соседней комнате теперь звучали отчетливее. Кларисса бросила невольный взгляд на дверь. Неужели он сейчас говорит Олимпии те же слова, какие тогда говорил ей? Неужели готов делать с ней то, что делал с ней? Кларисса запретила себе подобные мысли — ее это не касается! Но отчего Олимпия вдруг надумала заказать у Бернини бюст? Алессандро Альгарди уже увековечил кузину в мраморе, кроме того, в палаццо имелась буквально прорва портретов донны Олимпии, один великолепнее другого. И отчего Лоренцо потребовался чуть ли не год для изготовления одного-единственного бюста? В свое время он высекал их по дюжине в месяц. Может, работа — лишь предлог, чтобы почаще видеться с донной Олимпией? Внутреннему взору Клариссы предстала давняя, нынче уже полузабытая сцена: раннее утро, окутанная предрассветной мглой часовня палаццо Памфили, две фигуры, мужская и женская, объятия, нежные слова расставания…

Голоса за стеной звучали настолько громко и, если судить по тону, агрессивно, что Кларисса разбирала даже обрывки фраз.

— Это должно оставаться тайной — обязательно!

— Естественно! Можете на меня положиться, донна… Это будет нашей маленькой, уютненькой тайной, и никто не будет о ней знать — только вы да я… При одном условии… Но оно ведь известно вам…

Кларисса поднялась, чтобы прикрыть дверь плотнее. Она терпеть не могла становиться невольной свидетельницей чьих-либо тайн.

Однако, случайно заглянув в дверную щель, она остолбенела. Оказывается, донна Олимпия принимала вовсе не Лоренцо Бернини. Перед ней стоял тот самый босоногий, вертлявый монах, которого ей уже довелось видеть в обществе Олимпии в пасхальную ночь. Несомненно, он: крохотные глазки, припухлые губы. Не прикрывая дверь, Кларисса отступила в глубь комнаты. Что же связывает его с кузиной Олимпией?

— В последний раз, — прошипела донна Олимпия, — в последний!

— Вы бы не расстраивали меня, донна, — вполголоса ответил монах. — Не то опять сызнова придется начинать.

Через узкую щель в двери Кларисса наблюдала за происходящим. Что же это за тип? Что понадобилось ему от Олимпии? Кузина выглядела побледневшей, растерянной, нет, даже не растерянной, а до смерти перепуганной! Такой донну Олимпию Клариссе еще видеть не приходилось. Олимпия беспрестанно мерила шагами комнату, а монах тем временем, склонившись над столом, тщательно пересчитывал лежавшие на нем золотые монеты, кладя их одну за другой в кожаный мешочек.

— Пять тысяч восемьсот, пять тысяч девятьсот, шесть тысяч. Бросив последнюю монету в кошель, он повернулся к донне Олимпии:

— А может, все-таки прибавите? За такой-то бесценный камешек, а?

— Предупреждаю вас: не испытывайте мое терпение!

— Вы — меня? Вы меня предупреждаете? — Монах сочувственно улыбнулся донне Олимпии. — Если я готов довольствоваться жалкими шестью тысячами скудо, то лишь по добросердечию и великодушию. С моей стороны это акт благотворительности. Но если вы надумали угрожать мне, мне ничего не стоит изменить свое решение.

И тут улыбка внезапно исчезла с его мясистых губ, взгляд крохотных глаз подобно пике вонзился в донну Олимпию, а пальцы монаха тем временем бесстыдно скребли в паху, будто его донимали блохи.

— Не забывайте — вы у меня в руках!

— Это вы не забывайте, что я в любую минуту могу упрятать вас за решетку!

— Чего-чего, вот этого-то вы и не можете, — невозмутимо, почти лениво ответствовал монах, тщательно зашнуровывая кошель. — У кардинала Барберини хранится запечатанное письмо, которое, случись со мной что-нибудь, его святейшество непременно вскроет. А в нем во всех подробностях изложена наша с вами маленькая тайна. Черным по белому. Поучительная, знаете ли, история. Весьма поучительная, смею вас уверить.

— Что за история?

Кларисса видела, что ее кузина вот-вот потеряет самообладание. Олимпия была мертвенно-бледной, в глазах застыл неприкрытый ужас. Кларисса готова была броситься ей на помощь, так она сочувствовала кузине сейчас, но разве можно выдать себя? И прежде чем она решилась, монах продолжил:

— Вы что же, всерьез полагаете, что я отправился бы к вам, не удосужившись защитить тылы? На съедение женщине, отравившей законного мужа, чтобы забраться в постель к папе?

— Вы… вы… — заикаясь, лепетала донна Олимпия. — Вы добьетесь, что вас вздернут на виселице. Вы, а не кто-нибудь снабдили меня ядом!

— Именно, — ответил монах, запихивая кошель куда-то в складки сутаны. — Вот потому-то я и знаю, насколько вы хитры и коварны.

Затаив дыхание, Кларисса в ужасе застыла. Ничего не соображая от охватившего ее отчаяния, княгиня тщетно пыталась осознать произошедшее, но мысли путались, она была не в силах ничего понять.

— Думаю, мне пора, — объявил босоногий монах и, едва заметно улыбнувшись донне Олимпии, в полушутливо-торжественном жесте поднял руку. — Так что склони голову, дочь моя, для принятия благословения моего!

Не веря своим глазам, Кларисса видела, как та последовала требованию шантажиста в сутане. «Почему ее зовут Олимпия? Потому что «olim» она была "pia"», — вспомнились Клариссе присловья, услышанные ею в день избрания Памфили папой у статуи паскино. Как она еще тогда возмутилась этими жуткими, отвратительными слухами, распространяемыми о ее кузине! Теперь же босоногий монах подтвердил их…

Кларисса не смогла додумать мысль. Внезапно ее охватила дрожь, точно в лихорадке, зубы выбивали дробь, руки тряслись так, что письмо отца упало на пол.

Круто повернувшись, Кларисса поспешила прочь, в спешке не заметив даже, как широким рукавом платья задела вазу, и та со звоном грохнулась на пол. Прочь! Прочь отсюда! Торопливо поднимаясь по лестнице, она бросила лакею, чтобы ее не ждали к ужину, ей нездоровится, пусть так и передаст донне Олимпии.

14

Оказавшись в обсерватории, Кларисса упала на диван. Неужели услышанное — правда? Мысль была настолько чудовищной, настолько необозримой и неохватной сознанием, что превышала все пределы воображения. Клариссе казалось, ее голова слишком мала, чтобы вместить, осмыслить это событие. Донна Олимпия — отравительница? Женщина, в чьем ломе она провела столько лет? Помогавшая ей словом и делом, когда могла и как могла? Та, которая была ей и подругой, и сестрой, и матерью? Ближайшая советница папы? Нет, такого просто быть не может! Клариссе чудилось, что ее голова вот-вот расколется, точно орех под ударом молотка. Да, ее кузина неравнодушна к власти, ей нравится повелевать, судить да рядить — и это с каждым годом, проведенным в палаццо Памфили, становилось Клариссе все яснее. Но извести родного мужа? Немыслимо! Исключено!

Сделав над собой огромное усилие, будто все ее члены налились свинцом, Кларисса уселась на диване. Из водопада мыслей в сознании все отчетливее зазвучала одна, подлая и беспощадная, вызывавшая у Клариссы ненависть к себе и все же простая и ясная настолько, что не внять ей было нельзя: если все это неправда, ужасающее недоразумение, заблуждение, ошибочность доводов — чем в таком случае угрожал монах? Что за тайна связывает его с донной Олимпией? И с какой стати кузина одаривает его деньгами? Отчего так боится его?

Когда стемнело, Кларисса поднялась, чтобы понаблюдать звезды. Может, это хоть отчасти успокоит ее, вернет каплю рассудительности и хладнокровия. Но мириады светил на черном небе выплясывали перед глазами княгини разухабистую тарантеллу. И будто из давным-давно минувших, канувших в небытие лет, словно из противолежащего мира вдруг зазвучал голос ее покойного супруга: «Без тебя я как корабль без рулевого в бушующем море. Я буду каждый день писать тебе». Те же слова говорил и синьор Памфили ее кузине там, в маленькой часовне палаццо, ранним утром в день своего отъезда в Испанию… Оба были тогда так нежны друг с другом, так ласковы, как возлюбленные.

Вдруг Кларисса вспомнила о разбитой по неосмотрительности вазе. Страх удавкой стянул горло. Если все услышанное ею правда, если все, что говорил проклятущий монах, верно и если Олимпия поняла, что их разговор кем-то подслушан, — что тогда?

Повинуясь импульсу, Кларисса подошла к двери и заперла ее на задвижку. Ибо приведшее ее в ужас подозрение настолько завладело ею, что породило еще один страх — за собственную жизнь.

Кларисса не могла сказать с определенностью, сколько часов провела она наедине с мучительными вопросами, но уже поздним вечером — от свечи в подсвечнике остался жалкий огарок — поняла, что больше ей не вынести. Необходима определенность. Хотя бы в одном.

Взяв со стола подсвечник, она тихо, чтобы никто не услышал, отодвинула задвижку и ступила в сумрак коридора.

Когда Кларисса кралась по уснувшему дому, сердце билось где-то у самого горла. Одна из ступенек громко скрипнула, Кларисса замерла, вслушиваясь в ночную тишину. Вроде все тихо. Только откуда-то доносилось отчетливое тиканье часов.

Наконец она приблизилась к цели. Открыв дверь в кабинет, где она подслушала злополучную беседу своей кузины, княгиня подняла подсвечник, чтобы лучше видеть. Кларисса надеялась обнаружить осколки разбитой ею вазы, но мраморный пол был чисто подметен, а дверь в соседнюю комнату, через щель которой княгиня наблюдала сегодняшнюю сцену, оказалась запертой.

— Что ты здесь делаешь?

Кларисса, перепугавшись, обернулась. Перед ней возникла Олимпия, тоже с подсвечником в руках. Ни смятения, ни расстроенности на лице не было и в помине — она выглядела, как всегда, спокойной и собранной, разве что лоб прорезали морщины то ли удивления, то ли недовольства.

— Я думала, ты захворала. Мне передали, что тебе нехорошо и что ты легла в постель. Что с тобой?

— Я… я не знаю, по-моему, что-то с желудком.

— Но ты же ничего не ела! Нет, тут дело в другом, меня не проведешь. — Покачав головой, Олимпия подошла ближе. — К чему тебе меня обманывать? Мы же столько знаем друг друга! Я понимаю, в чем причина.

Поставив подсвечник на стол, она вдруг взяла Клариссу за руку и поцеловала в лоб.

— Это из-за дурных известий в письме из Англии?

— Откуда ты знаешь? — спросила Кларисса, ей казалось, что рука Олимпии точно удав сжимает ее собственную, хотя в глазах кузины были сострадание и даже ласка.

— Вот, держи. — С этими словами донна Олимпия извлекла из рукава платья смятое письмо отца Клариссы. — Ты уж прости, что я прочла его. Я не нарочно, я даже не знала, что оно тебе, когда нашла его на полу у дверей. Ты не заметила, что потеряла его?

Олимпия смотрела на княгиню долгим, изучающим взглядом. Что он означал? Кларисса не смогла выдержать его и опустила глаза.

— Пожалуйста, прости меня, — из последних сил вымолвила она, высвобождая руку. — Наверное, я лучше пойду к себе.

15

13 мая 1649 года, в день Вознесения Господня, папа Иннокентий X, отслужив в присутствии кардиналов, представителей дворянства и зарубежных посланников праздничную мессу, зачитал, стоя перед замурованными воротами собора Святого Петра, буллу, в которой официально провозгласил следующий, 1650 год Священным годом. Однако не все из жителей огромного Рима имели повод для ликования. В то время как сотни и тысячи христиан со всего мира готовились к юбилейному торжеству, собираясь отправиться в Рим за отпущением грехов, Клариссу продолжало снедать тоскливое чувство неопределенности. Неужели кузина на самом деле совершила то, в чем обвинял ее тот монах? И если так, догадывается ли она, что Кларисса посвящена в страшную тайну?

Все лето Олимпия ни шаг не отпускала от себя Клариссу, посвящая ей столько времени, что даже Иннокентий иной раз бурчал, что, мол, невестка совсем забросила его. Словно вдруг вернулись далекие годы первого визита Клариссы в Рим: кузина была сама предупредительность, она постоянно справлялась о ее самочувствии, о том, какие мысли ее тревожат, стараясь угодить всем ее желаниям, — и все якобы ради душевного спокойствия Клариссы. Это еще можно было объяснить. Куда труднее было объяснить то, что донна Олимпия не позволяла Клариссе ни секунды побыть одной. За столом усаживала рядом с собой, составляла компанию при шитье и чтении; отныне кузина проторила дорогу даже в святая святых Клариссы — в ее обсерваторию, где с увлечением разглядывала звезды, хотя прежде отнюдь не питала повышенного интереса к астрономии. И так было не только в стенах палаццо; всякий раз, покидая дворец, Кларисса могла с уверенностью сказать, что с ней отправится и донна Олимпия, желавшая видеть каждый ее шаг, отмечать каждое сказанное ею слово.

Постепенно привычку кузины тенью следовать за ней княгиня стала воспринимать как некую скрытую угрозу. Но еще хуже было тогда, когда неотложные дела вдруг вынуждали Олимпию покидать Клариссу. Эти часы оборачивались для княгини самой настоящей мукой — за каждой дверью, за каждой шторой ей чудилась неведомая опасность. Нервы Клариссы были напряжены так, что она вздрагивала при малейшем шуме или шорохе, а стоило кому-нибудь обратиться к ней сзади с самым невинным вопросом, как несчастная буквально готова была умереть со страху.

Как ей хотелось, чтобы рядом был кто-то, кому она могла бы довериться! Никого… Лоренцо Бернини после своего знаменательного визита с изумрудом для Олимпии и цветком для княгини, казалось, забыл дорогу в палаццо, Франческо Борромини также избегал ее. Может, стыдился трагического инцидента с рабочим? Хорошо зная этого человека, Кларисса понимала, что он тяжко переживал свое деяние, пусть даже римляне и предпочитали о нем помалкивать. Или же он избегает ее из-за того, что она каким-то жестом или невзначай брошенной фразой задела его?

Все это так и оставалось для княгини загадкой. Она внушила себе, что работы в церкви Сан-Джованни съедают все его время. Из застольных бесед Кларисса регулярно узнавала о ходе перестройки епископальной церкви Латерана — уже в августе были завершены штукатурные работы, — однако в душе понимала, что отсутствие Борромини продиктовано иными причинами. Кларисса чувствовала себя одной-одинешенькой в целом свете, будто выпавший из гнезда птенец. Она не могла открыться даже своему исповеднику, регулярно навещавшему ее; монсеньор Спада был ближайшим доверенным лицом папы после Олимпии, и кто знает, что стало бы, если бы ее худшие подозрения подтвердились? Разве можно исключать, что и сам Иннокентий приложил руку к смерти брата?

Таким образом, Клариссе оставались созерцание ночного небосвода и молитвы. Жизнь ее протекала между обсерваторией и часовней палаццо, и эта жизнь была по душе княгине, ей стало казаться, что это и есть ее истинная жизнь, пусть даже она пуста и бессмысленна. И хотя княгиня готова была выносить ее годы и годы, тем не менее без сожаления в любой момент покончила бы с этим бессмысленным времяпрепровождением. Но не было рядом того, кому она смогла бы открыть очарование звездного неба, того, кому бы Бог определил ее в спутницы.

В пору ненастья, осеннего листопада случилось событие, на некоторое время отвлекшее внимание донны Олимпии от Клариссы. Другая Олимпия, красавица княгиня Россано, забеременела — ее основательно раздавшийся живот послужил неоспоримым доводом в пользу развенчания мифа о бесплодии молодого кардинала Памфили. Донна Олимпия была настолько разгневана этим актом явного предательства интересов семьи ее сыном, что заставила Иннокентия принять решение об изгнании Камильо и его наложницы из Рима, строго-настрого воспретив всем даже произносить имя кардинала в стенах палаццо Памфили. Однако когда во второе предрождественское воскресенье до нее дошла весть о появлении на свет здоровенького внука, Олимпия внезапно смирилась. Она выхлопотала для Камильо разрешение вернуться в Рим и расстаться с мантией. Более того, чтобы ее внучок впоследствии получил статус признанного и полноправного главы рода Памфили, Олимпия даже одобрила заключение брака, отпразднованное в четвертую предрождественскую неделю со столь неподобающей пышностью, что гости ломали себе голову над тем, каким же образом донне Олимпии удалось наскрести деньжонок на помпезное торжество.

Ответ не заставил себя ждать. Во всяком случае, Кларисса узнала его уже очень скоро.

— Жду не дождусь сюрприза, — с горящими от возбуждения глазами призналась ей Олимпия во второй половине дня 24 декабря. — Поскорее бы наступил вечер.

— Сюрприза? Какого? — не поняла Кларисса, стараясь придать интонации беззаботный оттенок. В последнее время главным ее занятием стало разыгрывать в обществе Олимпии непринужденность. — Что ты имеешь в виду?

— Сама, сама увидишь.

В канун Рождества Христова папа Иннокентий на портшезе во главе многолюдной процессии под пение паломников и верующих направился из Ватикана к епископальной церкви Латерана. После шестикратного удара колоколов пение смолкло. Иннокентий, покинув носилки, поднялся по ступеням к порталу церкви. С торжественно-серьезным лицом он пал на колени и посохом пастыря постучал в замурованные врата храма, домогаясь доступа в него. Одновременно шестеро кардиналов направились в шесть других главных римских храмов, чтобы от его имени провести подобный ритуал и там. Тотчас же после первого удара посохом каменщики стали выламывать каменную кладку, и вот понтифик вступил во владение величественной базиликой. Так был открыт год 1650-й — Священный год!

Последовавшую за этим полуночную мессу Кларисса просидела рядом с кузиной. Едва прелат успел прочесть из Евангелия от Луки и донести до верующих благую весть о прибытии Избавителя на землю, как к креслу в алтарной части, на котором восседала донна Олимпия, подошел один из каменщиков и отвесил церемонный поклон.

— Донна, как было велено, передаю вам это! — прошептал он, подавая ей покрытый пылью и перемазанный остатками засохшего раствора ларец.

Кларисса бросила на кузину непонимающий взгляд, но той было явно не до княгини. Позабыв обо всем на свете, Олимпия поспешно приняла ларец. Кларисса заметила, что он довольно тяжел, однако это не помешало кузине спокойно водрузить его к себе на колени и не расставаться с ним до самого завершения мессы. Вполуха слушая проповедника, донна Олимпия время от времени довольно поглядывала на ларец, ласково поглаживая крышку. Она выпустила его из рук лишь далеко за полночь, вернувшись в палаццо Памфили.

— Здесь хранились монеты в честь предыдущего Священного года, — пояснила донна Олимпия, захлебываясь от восторга. — Они были замурованы в Священные врата. Теперь я смогу оплатить свадебные расходы Камильо, а кроме того, останется достаточно и для других благих дел.

Откинув крышку, она стала любовно пересыпать золотые монеты.

— Но, — недоумевающе спросила Кларисса, — разве это не для бедняков?

— А у меня что, по-твоему, денег куры не клюют? — грубовато переспросила кузина. — Провидению было угодно, чтобы сокровища достались мне, и никто не вправе меня ни в чем упрекнуть — это было бы грехом по отношению к Духу Святому.

Захлопнув крышку ларца, Олимпия отнесла его в шкаф. Кларисса растерянно смотрела, как она старается запрятать его поглубже.

— Как ты можешь так поступать?

— Я могу поступать так, как пожелаю, — отрезала Олимпия, повернувшись к княгине. — Тема исчерпана! Я — повелительница этого города!

Кларисса поразилась самодовольно-торжествующему виду донны Олимпии. К чему кузине похваляться перед ней? Почему она даже не считает нужным скрывать от нее свои вульгарные мотивы? Может, из желания запугать ее столь откровенной демонстрацией безграничного могущества? Будучи почти уверенной, что это именно так, Кларисса спросила себя, а не обрушится ли однажды эта безграничная власть на нее.

16

Дни и недели проходили в церемониях, посвященных Священному году, а страх тем временем незримой тенью следовал за Клариссой. В соответствии с ритуалом Иннокентий обмыл и поцеловал ноги семи паломников, перенес чудодейственное распятие из Сан-Марчелло в собор Святого Петра и одарил Братство Троицы, заботившееся о благе паломников в Вечном городе, пятью сотнями золотых скудо из своих личных фондов. Все это, несомненно, способствовало укреплению авторитета понтифика, однако, кого римляне считали папой на самом деле, черным по белому стояло на записках, прилепленных к паскино, — «Olympia — Pontifex Maximus».

И это ни на йоту не было преувеличением. Донна Олимпия подобно королеве при монархе, не только присутствовала на всех официальных церемониях, но и под предлогом заботы о здоровье его святейшества мало-помалу урезала сферу его компетенции в свою пользу. Ею принимались решения о помиловании, отпущении грехов, она раздавала пенсии и дотации, объявляла действительными или недействительными браки. Ни одна должность в Риме, будь то пост епископа или префекта, не могла быть дарована без ее санкции и, разумеется, не бесплатно. Таким образом, эта беззастенчивая особа сколотила себе баснословное богатство, не снившееся даже Барберини. В Рота Романа, папском суде, она внедрила столь совершенную систему давления и шантажа, что понятие закона и законности, по сути, отмерло, уступив место воле донны Олимпии.

Так, например, расследование по делу Франческо Борромини не прервалось ни на день — донна Олимпия и слышать не желала о каких-то там приостановлениях на период поста. И хотя все любые другие судебные слушания в Риме были прерваны, это продолжалось, причем не в зале суда, а за обеденным столом в резиденции папы. Обвиняемый был главным архитектором епископальной церкви Латерана, его ходатаем — монсеньор Спада. А кто же выступал в роли обвинителя? А в роли судьи? Догадаться было нетрудно…

— Я считаю, — утверждал Вирджилио Спада, — если синьор Борромини открыто признает свою вину и на коленях просит прощения у его святейшества, этого нельзя не принять во внимание. Кроме того, стоит вспомнить и о его неоценимом вкладе в перестройку епископальной церкви, в связи с чем возникает вопрос: вправе ли церковь отказываться от человека такого масштаба дарований?

Иннокентий раздумчиво наклонил голову и уже собрался что-то ответить, но, как повелось, его опередила донна Олимпия:

— Горе церкви, если глава ее мало внимания уделяет земным законам! Синьор Борромини совершил тяжко наказуемое деяние, его преступление вопиет о наказании. Как же в таком случае быть народу? Как ему отличить дурное от доброго, если у него на глазах столь чудовищное преступление останется безнаказанным?

— Прошу простить меня, донна, но я смею возразить, — отозвался Спада, отерев платком рот. — Разве не учил нас Иисус Христос прощать заблудших? Именно сейчас, в этот священный для нас год? Смею вас заверить, синьор Борромини принял участие во всех торжествах, посвященных отпущению грехов.

— «Мне отмщение и аз воздам…» — так говорил Иисус, — невозмутимо ответила донна Олимпия. — А вы как считаете, святой отец?

Его святейшество отозвался невнятным бормотанием. Кларисса, решив отхлебнуть из бокала, расплескала вино — сказывалось волнение. Донна Олимпия схватила ее за руку:

— Понимаю тебя, дитя мое, понимаю, что сейчас творится у тебя в душе.

Во взоре кузины не было ни следа строгости, напротив, сплошное участие и сострадание.

— Ты любишь этого каменотеса, и это говорит о твоем добросердечии. Но ты должна понять — закон есть закон.

Кларисса чувствовала, как пальцы кузины все сильнее впиваются в ее локоть, и в ней пробуждалось страшное подозрение. Почему Олимпия так заинтересована отправить на эшафот Борромини? Ведь сотни убийц, отпетых преступников, головорезов и насильников получают в этот год помилование, их отпускают на свободу. Может, она стремится, предав казни Франческо, побольнее уколоть ее? Кларисса закрыла глаза. Нет, даже представить трудно, что будет, если его казнят… Но что она может сделать?

Оставшиеся до Пасхи дни Кларисса прожила в каком-то странном возбуждении, и в то же время ее не покидало чувство страшной физической усталости. Во второй по значимости в Священном году день папа по завершении мессы в епископальной церкви объявит приговор. Это произойдет во время большого празднества на пьяцца Навона.

17

Еще спозаранку на площади было черным-черно от сбежавшегося туда народа, такое случалось только в дни публичных казней. Крики толпы проникали даже через затворенные окна палаццо Памфили.

— Римляне жаждут видеть его святейшество, — заключила Олимпия, обсуждая с Иннокентием расписание дня. — И вы не должны их разочаровать.

— У меня нет времени, — угрюмо произнес в ответ Иннокентий. — Я должен сосредоточиться перед мессой. Можете сами выйти к народу вместо меня!

Олимпия открыла дверь на балкон, а Иннокентий опустился на колени для молитвы. Сердце Клариссы учащенно забилось — они остались с папой наедине. Может, это и есть послание небесное? Еще никогда княгиня не отваживалась обращаться к этому человеку через голову донны Олимпии, к тому же в ее отсутствие, но сегодня иного выбора не было. Она, сама того не понимая, указала Спаде способ спасти ее друга, а теперь, когда доводы монсеньора, похоже, разбились о твердокаменное упрямство донны Олимпии, княгине предстояло добиться определенности в этом вопросе. И не только в отношении Франческо, но и себя. В Клариссе затеплилась надежда. Она собралась привести Иннокентию аргумент, не внять которому он просто не сможет.

— На коленях призываю ваше святейшество, — робко заговорила Кларисса, чувствуя, как сердце выскакивает из груди, — извинить меня, однако меня снедает тяжкая душевная боль. Вынуждена просить у вас совета.

Некоторое время Иннокентий продолжал шептать слова молитвы, затем изуродованное оспой лицо повернулось к ней.

— Кого Бог наказывает, того любит, — изрек он, и, к облегчению Клариссы, лицо урода вдруг преобразилось, смягчившись. Понтифик поднялся. — Что гнетет сердце твое?

— Мне не дает покоя мысль о помиловании, ваше святейшество. Верно ли, что участие в торжествах смягчает наказание за грехи наши и растворяет перед нами врата царствия небесного?

— Несомненно, дочь моя. Кто в этот священный для нас год, ведомый искренним желанием покаяться в грехах своих с открытым сердцем отправляется в паломничество, может быть уверен в спасении души.

— Если это так, ваше святейшество, то не заслуживают ли помилования и те, кто внес важный вклад в благие дела, способствующие достойной встрече Священного года? Дела, которые помогают многим верующим освободить души от бремени греха?

— Ты имеешь в виду синьора Борромини, главного архитектора моей церкви? — Папа покачал головой, и лицо его помрачнело. — Небесная справедливость в силах простить, земной, однако, надлежит проявить строгость.

— И она неумолима?

Иннокентий поднял руку для благословения.

— Милость Господня не покинет его и на эшафоте, оборонит его, как щитом. — Со вздохом он вновь опустился на колени. — Вопрос решен окончательно. Грешник должен понести кару. Борромини умрет. И не отвлекай меня от молитвы.

С площади доносились торжествующие крики. Борромини умрет… Борромини умрет… Эти два слова беспрестанно звучали в голове у Клариссы, а на балконе тем временем ее кузина общалась с народом. Охвативший княгиню страх уподобился отчаянию. Неужели донна Олимпия и впрямь самая могущественная на земле? Неужели ей, и только ей, решать, кому жить, а кому погибнуть?

Понтифик, покончив с молитвой, повернулся, и взгляд его упал на балкон. Клариссе захотелось броситься папе в ноги, — умолять его о пощаде, рыдать. И тут она заметила выражение его лица: понтифик смотрел на свою невестку с нескрываемой неприязнью. Губы Иннокентия продолжали шептать слова молитвы. Кларисса задала себе один вопрос: а как бы повела себя на ее месте сама донна Олимпия, окажись она в подобной ситуации?

В следующее мгновение она уже знала, как действовать. Разумеется, надежда была крохотной, но все же… Разве в ее положении можно пренебречь даже ничтожным шансом?

— Народ любит донну Олимпию, — громко произнесла Кларисса, игнорируя недовольство на физиономии папы. — Люди приветствуют ее, будто собрались здесь ради нее.

— Людям пристало любить Бога и его земного наместника, — раздраженно бросил в ответ Иннокентий. — И чем больше радости они уделят обычному смертному, тем меньше ее останется для Бога.

— Но донна Олимпия не простая смертная, — собрав все свое мужество, возразила Кларисса. — Она может поступать, как пожелает. Она может все! Она — владычица Рима!

Папа вскочил на ноги. Налившееся кровью лицо Иннокентия теперь выражало уже не просто неодобрение, а гнев. Он вдруг напомнил Клариссе большого разъяренного старого цепного пса, которого раздразнили и выманили из будки.

— Кто осмеливается, — скрипучим голосом осведомился он, — утверждать подобное?

18

Вечером пьяцца Навона сияла тысячами фонарей, в воздухе стояли зубовный скрежет и стоны флагеллантов, в напоминание о муках Христовых полосующих свои оголенные торсы плетьми-многохвостками.

На подгибавшихся от волнения ногах Кларисса взошла на трибуну, сооруженную в самом центре площади, и уселась рядом с кузиной. Дню этому, казалось, не будет конца, будто секунды обратились в минуты, а те — в часы. Возымела ли действие ее отчаянная попытка уговорить папу? Или всем ее усилиям суждено пойти прахом?

Проводить торжества по случаю воздания пасхальной хвалы Господу выпало испанцам. Такой чести они удостоились в благодарность за поддержку, оказанную ими Иннокентию при выборе его папой, в пику кардиналам-французам. Следуя их идее, архитектор Карло Райнальди, сын папского архитектора, переоборудовал площадь под средневековую крепость — по обеим сторонам площади возвышались две мощные сторожевые башни, из-под куполов которых смотрели друг на друга Иисус Христос и Дева Мария. «Вот здесь, — обреченно думала Кларисса, — вероятно, уже несколько минут спустя Франческо Борромини и суждено расстаться с жизнью».

Ряды кресел для приглашенных представителей знати, церковной и светской, расположились вокруг подиума с троном папы, напротив пока что незавершенного фонтана Бернини, каменного свидетельства превосходства кавальере над своим поверженным соперником. И хотя фигуры, украшающие фонтан, пока что не установили, обелиск уже возвышался над мраморным бассейном. Указующим перстом вздымаясь в небо, он казался Клариссе грозным предупреждением.

— Как великолепно будет выглядеть фонтан, когда в него устремится вода и будет окроплять богов воды, — фантазировала донна Олимпия.

В этот день она и сама выглядела великолепно — роскошное платье с золотым шитьем, замысловатыми украшениями из шелка, расшитое бриллиантами. Под стать наряду было и ее настроение.

— Наверняка будет очень красиво, — рассеянно согласилась Кларисса.

— Твоему Борромини такое никогда не создать. Между прочим, — повернулась Олимпия к кому-то из сидящих позади Клариссы, — не пришло ли время сегодня вечером послать вашего братца на Виколо-дель-Аньелло?

— Думаете, сегодня вечером?

Услышав у себя за спиной этот голос, Кларисса стремительно повернулась. Как раз за ней расположился кавальере Лоренцо Бернини. Бернини приветствовал ее смущенной улыбкой. Кларисса без единого слова кивнула в ответ. С чего это он надумал усесться именно здесь, у нее за спиной?

Повернувшись, Кларисса стала глядеть перед собой.

— Кавальере, не будьте столь наивны. Сегодняшний вечер — самое удобное время, — принялась убеждать донна Олимпия. — Сегодня его соседка одна-одинешенька, и кто знает, когда еще объявят приговор, и вообще, отыщутся ли эти планы? Вполне может статься, что этот безбожник дал указания на случай, если с ним что-то произойдет, просто уничтожить все его чертежи и расчеты.

Кларисса не уловила смысла их беседы. Пару минут спустя Луиджи Бернини, брат кавальере, приблизился по знаку Олимпии сначала к ней, затем склонился к Лоренцо, который быстро прошептал ему какие-то наставления, и тут же, пробравшись сквозь толпу флагеллантов, торопливо исчез в неизвестном направлении. На физиономии Луиджи было написано такое недовольство, будто сейчас его заставили снова повторить пост.

Что все это значит? Времени на раздумья не оставалось — заглушая вопли флагеллантов, торжественно зазвучали фанфары, потом они смолкли, и на площади наступила тишина. Доносился лишь тихий перезвон колокольчика. На площадь верхом на белом лошаке, как некогда Иисус в Вербное воскресенье, въехал папа Иннокентий. Спешившись у самого возвышения, он прошествовал к трибуне. Едва папа занял место на троне, как многоголосый хор затянул заздравную в честь Христова Воскресения. Хору аккомпанировали оркестры, разместившиеся в двух сторожевых башнях. Торжественно и мощно звучало пение, будто стараясь охватить весь мир. Кларисса, сгорая от нетерпения, ждала завершения хорала и в то же время страшилась этого момента.

Когда смолк последний аккорд оркестра, гвардеец, выступив вперед, трижды стукнул древком алебарды о камни мостовой.

— Его святейшество призывает к трону Франческо Борромини!

Кларисса вздрогнула, будто понтифик вызвал ее саму, — нервы княгини были на пределе. Утром на пасхальной мессе, которую Иннокентий проводил в деревянной трапезной своей битком набитой прихожанами и паломниками епископальной церкви, Клариссе удавалось сохранять выдержку.

Несмотря на немыслимую спешку, с самого начала определившую ход работ по перестройке базилики, и все связанные с ней трудности, церковь все же сумели достойно подготовить к юбилейным торжествам. Франческо Борромини безупречно справился с поставленными перед ним задачами. Шестипролетная базилика на колоннах — первый и самый значимый храм христианского мира, в свое время украшенный императором Константином золотом, серебром и мозаикой, — при сохранении вида основного здания стала светлой, современной церковью, через огромные окна которой подобно божественному свечению в храм вливалось солнце. Верующие, принимавшие участие в евхаристии, были едины во мнении: Франческо превратил Латеран в величественное здание, истинное произведение искусства. Но избавит ли оно его от казни?

Взгляды всех были прикованы сейчас к зодчему, пробиравшемуся через людскую массу, заполнившую пьяцца Навона, к папской трибуне. Франческо Борромини, как обычно, одетый в черное, с серьезным, непроницаемым лицом степенно приближался к понтифику. Проходя мимо зрителей, он едва заметным кивком приветствовал княгиню. Ни один мускул не дрогнул на его волевом лице, ни одной черточкой оно не выдало того, что происходило у Франческо в этот миг на душе, когда он опускался на колени перед Иннокентием. Чувствовал ли он грозившую ему опасность? Размышлял ли о том, что день триумфа может стать последним в его жизни? В четверг накануне Пасхи Борромини обратился к папе с просьбой о помиловании: как и каким образом это удалось Вирджилио Спаде, ведомо лишь последнему да Господу Богу. Над площадью повисла тишина, было слышно лишь воркование голубей на крыше палаццо Памфили.

— Ты свершил великое, сын мой, — начал Иннокентий, — в этот день ты удостоишься нашей похвалы за свое деяние. В знак признательности заслуг твоих во благо католической церкви и города Рима и в особенности за обновление нашей базилики с этого часа мы принимаем тебя в состав ордена братьев Иисуса.

Кларисса взмолилась к небесам, чтобы папа на этом и закончил свое обращение. Однако призыв ее, по-видимому, не дошел до Всевышнего.

Пока церемониймейстер ордена принимал от Иннокентия рыцарский меч для вручения его Франческо в знак принадлежности к рыцарям Иисуса, понтифик скрипучим голосом продолжил:

— Но нами же и установлено, что ты, дав волю гневу своему, совершил убийство человека, коим взял на душу тягчайший грех. Вина твоя безмерна, она заслуживает смертной казни.

Толпа собравшихся зароптала, грозно блеснула на солнце сталь врученного Франческо клинка. Иннокентий, сделав паузу, пристально посмотрел на свою невестку. Та отчаянными кивками выражала свое согласие. Кларисса в ужасе застыла с прижатой ко рту ладонью.

— Однако в ознаменование того, — папа, возвысив голос, снова повернулся к Борромини, — что деяниями своими ты предоставил нам возможность достойным образом отметить Священный год, мы отпускаем тебе грехи твои и даруем тебе жизнь.

Иннокентий поднял руку, благословляя Франческо Борромини.

— Ступай с миром!

— Слава Господу, Вседержителю нашему! — ответил Франческо, и тут же слова его подхватили сотни и сотни голосов собравшихся на площади.

Когда папа протянул Франческо руку с перстнем для целования, у княгини вырвался вздох облегчения. Тяжелый груз страшного нервного напряжения последних часов, дней и месяцев свалился с плеч, и Клариссу переполнила отчаянная, безграничная радость. Ей захотелось петь, танцевать, смеяться. И тут она заметила донну Олимпию — на лице кузины отпечатался гнев, заставивший Клариссу вновь похолодеть от ужаса.

Вдруг она увидела идущего от трибуны опоясанного мечом Франческо. Он шел прямо к ней. Кларисса, вскочив, радостно протянула ему обе руки.

— Поздравляю вас от всей души, синьор Борромини. Я столько молилась за вас, так надеялась на благополучный исход!

Борромини не торопился ответить на ее жест. Веки его подергивались, прежде чем заговорить, он обстоятельно откашлялся. Взгляд темных глаз был прикован к княгине, его слова звучали холодно и отчужденно. И очень страшно. Уже позже, вдумавшись в их смысл, Кларисса поняла, что предпочла бы вовсе не слышать их.

— Слишком благородно с вашей стороны, княгиня. Мне не хотелось бы злоупотреблять ни вашим благородством, ни вашей добротой. Однажды я уже просил вас не вмешиваться в мои дела. И потому буду вам весьма признателен, если впредь вы не забудете о моей просьбе.

Отвесив ей официальный поклон, он повернулся уходить, но на прощание добавил:

— Прошу вас именем святой Терезы.

Франческо ушел, а Кларисса так и осталась стоять, будто он наградил ее пощечиной. Повернувшись, она встретилась взглядом с Лоренцо Бернини — удивленно поднятые брови, искривленный улыбкой рот.

Следовало ли это считать наказанием ей за все?

19

В ту ночь сон к ней не шел — слишком многое пришлось Клариссе пережить за минувший день. Встав с постели, она направилась к себе в обсерваторию, пытаясь там обрести успокоение и душевное равновесие. Было слышно, как народ за стенами палаццо веселится и распевает песни. Шум толпы перемежался хлопками фейерверка, начавшегося в полночь.

Как смел Борромини так оскорбить ее?! После всего, что она для него сделала! Клариссу переполнял гнев, смешанный с чувством унижения. Сейчас Борромини вызывал в ней такую злость, что она с удовольствием схватила бы его за черное одеяние и трясла бы до тех пор, пока с него не слетел проклятый панцирь замкнутости и нелюдимости. И тут ей пришло в голову, что Франческо мог на самом деле и не знать о том, что было предпринято ею и монсеньером Вирджилио Спадой ради его спасения.

Эта мысль принесла успокоение, но ненадолго. Впрочем, как бы то ни было, ее друг остался в живых. Подойдя к подзорной трубе и посмотрев в окуляр, Кларисса взглянула на бархатисто-черный кружок Вселенной. Она видела Юпитер, видела и матово-желтый Сатурн. Под знаком этой планеты появился на свет Франческо Борромини. «Словно чашка с двумя ручками…»

В небо взлетали яркие цветные ракеты и тут же гасли, как будто люди в бессильной злобе с их помощью пытались добраться до звезд, вершащих их земные судьбы и плывущих по своим упорядоченным небесным путям. Эта мысль действовала странным образом умиротворяюще. Да, оказывается, есть еще силы во Вселенной, неподвластные людям, даже столь всемогущим, как донна Олимпия.

Неужели они и вправду существуют, эти силы? Княгиня вспомнила лицо кузины в момент ее поражения: ярость, гнев, злоба в глазах. Как поступит Олимпия, узнав о том, что это она, Кларисса, склонила папу даровать Борромини помилование? Как та будет действовать, если Иннокентий все же откроет ей, что именно Кларисса и стала главной виновницей ее фиаско?

Княгиня отошла от своего импровизированного телескопа. Что ожидает ее, если правда обо всем станет достоянием Олимпии? Разве на этот счет могут быть сомнения?

Нет, больше в этой тюрьме нельзя оставаться ни дня! Торопливо, но стараясь ступать как можно тише, чтобы никто, не дай Бог, не расслышал, Кларисса направилась к себе в гардеробную. Она уйдет из этого дома сегодня, сейчас, едва начнется рассвет.

20

Известие, так потрясшее Клариссу, пришло из Англии: Уильям, ее престарелый наставник, сообщил ей о смерти ее родителей. Нет, они не пали жертвой новой власти, чего так страшился отец, они погибли от тифа, эпидемия которого охватила их графство. Было ли случайностью или же благоволением Божьим, что они заснули вечным сном вместе? В постскриптуме Уильям сообщал, что его книга о поездках по Италии выдержала целых семь изданий и что теперь он — знаменитость в литературном мире.

Когда донна Олимпия выражала ей соболезнование, Клариссе показалось, что на отмеченном скорбью лице кузины все же пробежала едва заметная злорадная улыбка. Что же радовало Олимпию? То, что теперь Клариссе некуда бежать? Похоже на правду, потому что с этого дня контроль над ней заметно ослабел. Княгиня вновь пользовалась правом на свободное передвижение, даже за стены палаццо она могла выходить уже без сопровождения своей вечной дуэньи — кузины.

Но что толку от вновь обретенной свободы? На свой день рождения — Священный год давно завершился, со дня торжеств на пьяцца Навона и во вновь отстроенной базилике миновал без малого год — княгиня утром выехала из палаццо Памфили в церковь Санта-Мария-делла-Витториа якобы к заутрене. Клариссе показалось, что только там, у образа святой Терезы — и памятника ей самой, — в душе ее воцарится желанная упорядоченность.

Преклонив колено у бокового придела, она стала вглядываться в каменный лик. Кем была эта женщина? Кем была она сама? В очередной раз Кларисса подивилась тому, как изменились черты лица Терезы с тех пор, как она увидела ее впервые в мастерской Лоренцо Бернини. Незаметно и вместе с тем явственно на каменном лике запечатлелись изменения, подобные тем, которые с годами переживает в горе и радости, в муках и наслаждениях человек в соответствии с предначертанным ему Господом в незапамятные времена обликом.

Кларисса опустила веки. Перед ее внутренним взором потянулись картины безвозвратно ушедшего детства. Как же баловала ее жизнь, хотя бы уже тем, что даровала таких чудесных родителей, которых теперь не поднять из могилы. Кларисса была любимицей отца, чему не приходилось удивляться — он мечтал иметь сына и троих дочерей: одну красавицу, другую — работящую и хозяйственную, а третью — умницу; поскольку Кларисса была единственным в семье ребенком, отцу ничего не оставалось, как объединить в ее лице всех четверых. Так она стала и красавицей, и рачительной хозяйкой, и самой большой умницей. И вдобавок еще и продолжательницей рода. От матери Кларисса унаследовала любознательность, интерес решительно ко всему в жизни, страстность натуры, ощущение сопричастности с миром. Сласти, букетики, неожиданные подарки — все эти столь желанные для девочек ее возраста и статуса пустяки оставляли Клариссу равнодушной. Если ее подружки были в той или иной степени поглощены мечтаниями о будущем супруге, которому предстояло взять на себя все их заботы, Кларисса, напротив, чуть ли не с младенчества была уверена, что ей, и никому другому надлежит стать творцом собственной судьбы. Было ли это заблуждением? Ошибкой всей ее жизни?

Внезапно она почувствовала, как на плечи легла чья-то рука. Открыв глаза, Кларисса узнала Лоренцо Бернини.

— Что вас гнетет, княгиня? — осведомился он. — Я чувствую, вас что-то тяготит — что-то дурное.

— Как вы здесь очутились? — Кларисса поднялась. — Вы что же, следили за мной?

— В палаццо Памфили мне передали, что вы направились сюда. Я хотел увидеться с вами. Мне давно хотелось видеть вас, но все как-то недоставало мужества.

— Мужества, кавальере? — переспросила она.

— Понимаю вас, княгиня, — ответил Бернини. — Я, хоть и принадлежу к рыцарскому племени, на самом деле не из героев. Я слабый человек, пару моих достоинств с лихвой перевешивают недостатки, вот поэтому я нередко принимаю важные решения, о которых мне впоследствии приходится горько сожалеть. Но разве вольны мы в своих поступках? Разве жизнь порой не толкает нас на деяния, которые по прошествии времени кажутся нам отвратительными? Прошу тебя, Кларисса, — внезапно сменил он тон, заключив ее ладонь в свою, — дай мне возможность исправить свои ошибки. Позволь мне помочь!

Княгиня нерешительно посмотрела на него. Как хорошо иметь рядом друга, ощущать его заботу, его близость. Как же ей этого не хватало! Но вправе ли она довериться ему? Ведь он на глазах у нее открыто волочился за донной Олимпией, стремясь заручиться расположением той! А ее саму оболгал, оскорбил, унизил! Да, он сумел добиться того, что даже папа изменил к нему отношение. И с донной Олимпией теперь их водой не разольешь. Но что это значит? Что у них с Олимпией какие-то совместные делишки? Кларисса чувствовала нежное пожатие его ладони, видела перед собой теплую улыбку, ощущала, как он ласкает ее взором своих темных глаз. Если не верить ему, кому тогда верить на этом свете?

— Я боюсь, Лоренцо, — прошептала она. — Донну Олимпию шантажируют, ее шантажирует какой-то монах, она, чтобы откупиться от него, вынуждена была продать смарагд.

— Шантажируют? Боже праведный, да разве такое возможно? Она ведь самый могущественный человек в этом городе, могущественнее самого папы.

— Она отравила мужа с помощью этого монаха. Поэтому теперь она у него в руках.

Лоренцо тихонько присвистнул.

— Вот это да!.. В общем-то я не особенно удивлен, — кивнул он. — Вполне в ее духе, такая на что угодно способна. Откуда тебе это известно?

— Я случайно подслушала разговор Олимпии с этим монахом. Дверь была неплотно закрыта.

— Так ты сама слышала? — в ужасе переспросил он. — А донна Олимпия знает об этом? Она тебя не заметила?

— В том-то и дело, — продолжала Кларисса. — Я понятия не имею. Когда я позже вернулась туда, дверь уже была на запоре, я там потеряла письмо, а Олимпия его нашла. С тех пор она глаз с меня не спускает, повсюду ходит по пятам — временами я даже не знаю, что делать.

— И все это время ты была одна. — Лоренцо нежно привлек ее к себе и обнял. Все произошло настолько естественно, что Клариссе не пришло в голову воспротивиться его объятиям. — То, что тебе выпало пережить, ужасно, стоит только представить! Но поверь мне, теперь все позади, я помогу.

Говоря это, Лоренцо гладил ее по волосам. Кларисса не спрашивала себя, позволительно ли нечто подобное. Она просто была благодарна этому человеку. Из украшавших алтарь лож, протянувшихся по обеим стенам, на нее взирали основатели часовни, и Клариссе почудилось, что они одобрительно кивают.

— Ты думаешь, что в состоянии мне помочь? Куда мне сейчас деться?

— Теперь самое главное не наделать ошибок.

Лоренцо схватил ее за плечи и посмотрел княгине прямо в глаза.

— У тебя хватит мужества вытерпеть в палаццо Памфили еще две недели? Донна Олимпия ни сном ни духом не должна знать о наших с тобой приготовлениях, у нее длинные руки — и не только в Риме. Все предстоит тщательно распланировать.

— Не знаю, на сколько еще меня хватит. — Кларисса провела рукой по лбу. — Но обещаю, что постараюсь вытерпеть все — в последнее время стало немного легче. Когда Олимпия узнала, что пути назад, в Англию, для меня нет, она ослабила контроль за мной.

— Терпеть придется не очень долго, только до того дня, пока не будет завершен фонтан. Раньше я исчезнуть не смогу, это было бы слишком демонстративно. Но как только я с ним разделаюсь, сразу увезу тебя отсюда в Париж. Я пошлю экипаж сюда, к церкви, он тебя и заберет, и лучше после заутрени — так тебе легче будет уйти из палаццо Памфили. Кардинал Мазарини — поклонник моего творчества, он позаботится о тебе в Париже.

Не успел Бернини договорить фразу, как вдруг за спиной Клариссы раздался шепот. Оба отскочили друг от друга и повернулись. Перед ними стоял какой-то человек. Лоренцо был ошарашен его появлением ничуть не меньше Клариссы.

— Луиджи? Ты? Что… что тебе от меня понадобилось?

Улыбаясь до ушей, Луиджи смотрел на обоих — сначала оглядел Клариссу, потом своего брата.

— Я думал, нам неплохо бы еще разок обсудить вопрос о водопроводе. Чтобы во время пробного пуска ничего не стряслось.

21

Князь Камильо Памфили, бывший первый кардинал, а ныне супруг красавицы Олимпии Россано, во второй раз в жизни воспротивился воле матери ради того, чтобы сдержать слово главного застройщика Форума Памфили, данное им однажды Франческо Борромини. И хотя он официально не назначил бывшего архитектора базилики Латерана, как тот втайне надеялся, первым архитектором Форума, однако продолжал наделять его все большими полномочиями при проектировании и возведении этого значимого ансамбля.

Теперь Франческо предстояло перестроить фамильную церковь Санта-Агнезе, чему Борромини был рад безмерно. Фасад церковного здания с обеих сторон имел выполненные в виде балдахинов раздельно стоящие колокольни — подобное решение он намеревался в свое время использовать на соборе Святого Петра, однако в ту пору проект по причине некомпетентности его соперника осуществить не удалось. Здесь же, на пьяцца Навона, замысел наконец обретал зримый облик — неоспоримое и ясное свидетельство того, кто все-таки самый выдающийся зодчий в Риме.

Впрочем, как бы благоприятно ни складывались для него дела, Франческо в то утро пребывал отнюдь не в лучшем настроении. Несмотря на настоятельный запрет не прикасаться к его рабочим бумагам, соседка его, вытирая пыль с рабочего стола, превратила содержимое в самый настоящий бедлам. Справедливости ради следовало отметить, что ничего подобного за этой пожилой женщиной за два десятка лет не замечалось. Но отнюдь не эта бытовая неурядица была причиной его дурного настроя. Неделя оставалась до того дня, когда Лоренцо Бернини будет представлять свой фонтан, а уже нынешним утром папа лично собрался осмотреть устройство в действии. И сознавать это было Франческо безмерно тошно.

Распроклятый фонтан! Двенадцать тысяч пришлось ухлопать только на транспортировку и установку обелиска — неудивительно, что недоставало средств на куда более важные вещи. Народ ворчал по поводу очередного растранжиривания казны, выражая неодобрение в посланиях паскино. «Нам нужен не фонтан, а хлеб, хлеб, хлеб!» — вот что писали римляне на листочках. Франческо горько усмехнулся. Какие все же недоумки эти римляне! Хоть и строчат свои протестные писульки, но уже начинают вопить на каждом углу, что фонтан, мол, гениальное творение, шедевр, будто бы его соорудил не кто-нибудь, а собственной персоной Микеланджело. А фонтан между тем до сих пор не выплюнул ни капли воды.

Занимаясь установкой опалубки у церкви Санта-Агнезе, ему волей-неволей приходилось постоянно взирать и на расположенный тут же фонтан Бернини. Это стало тяжким испытанием — Франческо никак не мог одолеть сжигавшую его зависть. Как великолепно вписывалось сооружение в площадь! Как выгодно смотрелось на ней! Разумеется, лежащие фигуры богов воды не являются в Риме чем-то уникальным. В городе полным-полно фонтанов, украшенных подобным образом. Но как величаво смотрятся они здесь, у обелиска! Они воспринимались как живые, казалось, возьмут сейчас да поднимутся из бассейна, чтобы зашагать куда-нибудь по своим делам! Фигура, символизирующая Нил, в ужасе прикрыла рукой глаза, будто не желая видеть фасад церкви напротив, а фигура реки Рио-де-ла-Плата выставила вперед руку, словно пытаясь оборониться от падающего на нее здания церкви. Случайностью такое быть не могло, скорее всего это утонченное издевательство было частью замысла Бернини — дело в том, что еще задолго до начала строительных работ приняли решение, что фасадом церкви будет заниматься не кто-нибудь, а он, Франческо Борромини. Подумать только, какая расчетливая подлость и низость!

Вдруг люди зашумели. Вытянутая в длину площадь пришла в движение. На другом конце ее Франческо узрел кавалькаду в полсотни всадников — это непременно папа со свитой! И пока кавалькада, вздыбив облако пыли, огибала фонтан, Франческо увидел, как из палаццо Памфили вышли донна Олимпия и Лоренцо Бернини и с ними еще кто-то. Когда Франческо пригляделся, у него тоскливо и обреченно сжалось сердце. Женщина, которой так естественно и привычно подал руку Лоренцо, будто речь шла о его супруге, судьбой и Богом определенной ему, так вот, женщина эта была княгиня!

Франческо ощутил неудержимое желание защитить, уберечь ее от этого человека. Ему захотелось броситься к ней, как люди бросаются, чтобы выхватить из-под копыт коня беспомощного ребенка, схватить за руку, утащить прочь от того, кто изуродовал ее жизнь, плугом по ней прошелся, разрушив все, что мог, в ее судьбе. Но когда на секунду-другую взгляды Франческо и княгини встретились, женщина потупила взор и прошла мимо Франческо, будто они не знакомы.

Жест ее вызвал почти физическую боль, ощущение саднящей раны, которую вдобавок припорошили солью. Сколько раз за эти недели он проклинал себя, сколько раз бичевал свое высокомерие и гордыню! Разве стоит теперь удивляться тому, что княгиня, столько для него сделавшая, не желает его больше видеть? «Прошу вас именем святой Терезы». Эта злобная и оскорбительная фраза перечеркнула все. Почему он тогда не сдержался, не промолчал? Вместо того чтобы радоваться, что эта женщина проявила к нему сострадание, даже называла своим другом, он пожелал, чтобы княгиня стала его личным достоянием. Какое право имел он на это? Что его так возмущало? То, что она позировала Бернини? Разве ее вина в том, что он, Франческо Борромини, не способен столь виртуозно обращаться с молотком и долотом, как его соперник? Ах, как же он корил себя, как ненавидел за все эти мелочные, злобные фразы, которыми силился заглушить, отравить, изничтожить свою любовь к ней! Он готов был снести любое унижение, любое оскорбление, пусть даже самое тяжелое, только бы не потерять ее. Ибо в том, что он ее любит, любит больше жизни, больше самого себя, Франческо не сомневался.

— Какая несправедливость! — воскликнул первый помощник Борромини и его племянник Бернардо Кастелли, выходя из мрака церкви, чтобы взглянуть на папскую процессию. — Спорить могу, что не пройдет и пяти минут, как кавальере разбогатеет еще на парочку-другую тысяч скудо.

— Вздор! — отрезал Франческо, замерев в почтительном поклоне перед Иннокентием, который как раз выбирался из носилок. — Бернини за эту работу получит три тысячи скудо, ровно столько, сколько получил я за проект фонтана. И ни одним скудо больше!

Вдруг на площади стало тихо, как в церкви. Все взоры были направлены на папу, который, заложив руки за спину, медленно, с непроницаемым лицом обходил фонтан. Конечно, эта груда мраморных фигур представала его взору уже не впервые — палаццо его семьи располагался как раз напротив, но лишь сегодня, нынешним утром ему предстояло дать окончательную оценку сооружению. Какова же она будет?

Наконец Иннокентий остановился и, повернувшись к Бернини, изрек своим скрипучим голосом достаточно громко, чтобы и Франческо смог разобрать:

— Очень красиво, очень красиво, кавальере. Однако мы явились сюда, чтобы обозреть действующий фонтан, но никак не безводный.

В папской свите стали озабоченно переглядываться. Да, а вода-то где? Где потоки, омывающие божества и морских животных? Бернини, только что со спесивым видом вышагивающий по площади, вдруг переменился в лице. Скривился так, будто съел лимон. Пробормотав что-то вроде «чуточку терпения», он беспомощно озирался по сторонам — явное признание собственного поражения.

Франческо отчаянно захотелось захлопать в ладоши. Воистину уж точнее не скажешь — безводный фонтан! Какой позор! Судя по всему, Бернини так и не удосужился отыскать решение по водопроводу. А между прочим, ничего сложного оно не представляло! Франческо только сегодня утром еще раз взглянул на схему, приводя в порядок раскиданные соседкой как попало бумаги.

Иннокентий с разочарованным видом отвернулся от фонтана, явно собираясь присоединиться к своей свите, а брат Лоренцо, Луиджи Бернини, что-то взволнованно обсуждал с донной Олимпией. Будто она чем-то могла помочь! Папская невестка, судя по всему, не хуже других понимала безвыходность положения, к тому же сегодня она выглядела бледнее обычного.

— Ничего, пусть это станет ему наукой, — сказал Бернардо.

— Хочется надеяться, — согласился с племянником Франческо. — А сейчас давай-ка пойдем, наша работа не должна страдать из-за какого-то шарлатана!

Круто повернувшись, Борромини направился в церковь, но когда он уже открывал дверь, до него вдруг донеслись шипение и плеск, будто на пьяцца Навона обрушились воды Всемирного потопа.

Франческо нехотя повернулся. Мощные струи воды извергались в мраморную чашу бассейна, переливаясь на солнце всеми цветами радуги. Каменные рыбы и дельфины словно ожили, весело поблескивая у подножия обелиска, сопровождаемые взорами богов воды. Бернини со счастливым лицом, отчаянно жестикулируя, призывал всех убедиться, что его детище жизнеспособно. Любому присутствующему на площади стало ясно, что уловка с отсутствием воды была частью комедии, специально разыгранной для усиления эффекта.

Невольно застонав, Франческо закрыл глаза. Кто же все-таки снабдил Бернини решением? Своим умом ему ни за что не дойти — его технических знаний не хватило бы даже для создания простенького колодца с журавлем. Когда Франческо снова открыл глаза, он увидел у края фонтана Луиджи, тот явно запускал механическое устройство подачи воды. И в этот момент Борромини осенило: ну конечно же, его соседка! Так вот почему она покраснела как рак, когда он стал ее отчитывать за непорядок на столе, и принялась лепетать какую-то несуразицу! Может, как раз в невесть как возникшем беспорядке на его рабочем столе и следовало искать ключ к отгадке нынешнего успеха Бернини?

«Хоть бы папа удалился и не увидел бы всего этого», — мелькнуло в голове у Франческо. Но нет! Иннокентий повернулся на шум воды, и его изборожденная оспинами физиономия воссияла.

— Кавальере, доставленная тобою радость подарила нам десяток лет жизни, — признался его святейшество, обращаясь к Бернини, когда беспорядочное бульканье превратилось в равномерный, умиротворяющий шум. — За это мы снимаем с тебя штраф в тридцать тысяч скудо, наложенный на тебя за аварию с колокольнями собора Святого Петра, и, кроме того, поручаем тебе изготовить памятник нам. — Безумно довольный, Иннокентий повернулся к невестке: — Донна Олимпия, возьмите тысячу серебряных монет из нашей личной шкатулки и раздайте всем здесь собравшимся — пусть они разделят с нами нашу радость.

Ответом было ликование толпы. Пока папа усаживался на свои носилки, Бернини раскланивался перед толпой, как тщеславный оперный певец после заливистой арии.

Франческо трясло от переживаемых чувств. Они возносят этого самовлюбленного дилетанта, обожествляют жалкого хвастуна и паяца, а он упивается восторгом от осознания успеха, которому настоящий художник нередко приносит в жертву целую жизнь. Вот она, справедливость мирская!.. Видя, как люди все громче аплодируют и кричат, будто ополоумев от радости, Борромини едва не корчился от точившей сердце черной зависти, и отчаяние его сменялось яростью.

Взгляд Франческо случайно упал на княгиню. И она, как все здесь, тоже хлопала в ладоши, и ее глаза светились счастьем. Желая завоевать сердце этой женщины, он мечтал подарить ей этот фонтан, но ему не дали его построить. Перестав хлопать в ладоши, княгиня протянула обе руки Бернини. Их рукопожатие было настолько интимным, улыбка, его сопровождавшая, настолько искренней, что Франческо показалось, как его задубелые руки каменотеса ощущают его, а это лишь усилило и без того невыносимую боль от осознания того, что не он, а его соперник удостоился такого счастья.

— Какого дьявола ты торчишь здесь да глазеешь? — накинулся он на своего помощника. — Отправляйся работать!

Рявкнув на молодого человека, Франческо отвернулся, не в силах больше выносить происходящее на пьяцца Навона. Уж лучше выколоть себе глаза! Да, победа Бернини была столь же абсолютной, как его фиаско. Феникс возродился из пепла, и ему, Франческо Борромини, выпало быть свидетелем воскрешения.

22

Часы на башне церкви Санта-Агнезе пробили двенадцать ударов. Наступила полночь, время, когда безвозвратно уходит день, чтобы со следующим утром вновь возродиться в очередной своей новой ипостаси.

Свечи в папской опочивальне были погашены, стоявшая на ночном столике митра отражала призрачно-белый свет луны, но из-за тяжелого бархатного полога доносились едва слышные недвусмысленные шорохи. Призвав на помощь все свои умения по части интимных ласк, донна Олимпия пыталась пробудить к жизни вялую плоть понтифика. Однако надеждам на то, что она поведет себя подобно фонтану Бернини, сбыться, судя по всему, было не суждено.

Повернувшись на спину, Олимпия уставилась на золотистый балдахин. Грудь лежавшего рядом Иннокентия ритмично вздымалась и опускалась.

— Надо избавляться от этой шлюхи! — не терпящим возражений тоном объявила она.

— О ком ты?

— О Клариссе Маккинни. Ты ведь сам ее так назвал.

— Твоя кузина — шлюха? Мне что-то не совсем ясен смысл твоих слов.

— Готова просветить тебя на сей счет.

Усевшись на постели, Олимпия повернулась к деверю.

— Это с нее Бернини ваял святую Терезу. Неужели тебе не бросилось в глаза сходство?

— Сейчас, когда ты об это рассказала, — да, Боже мой, конечно! — Иннокентий, разволновавшись, тоже уселся повыше на подушке. — Иногда, когда я преклоняю колено в церкви Санта-Мария-делла-Витториа у алтаря, невольно спрашиваю себя, кого же мне напоминает мраморный лик. Теперь я прозрел!

— От нее надо отделаться, выгнать, пока сама не сбежала! Луиджи Бернини мне сегодня рассказал о том, что она готовит побег, а помогает ей в этом кавальере.

— Она намерена бежать? С Бернини? — изумленно вопросил Иннокентий. — А почему она надумала бежать?

— А что, разве так сложно понять почему? — вопросом на вопрос ответила Олимпия. — Чтобы уйти от заслуженной ответственности! Ей ведь каждую минуту приходится опасаться, что ее разоблачат как шлюшку кавальере. Ведь этот разгул похоти своими глазами видела не одна тысяча людей.

— Да смилостивится Господь над ее грешной душой! — крестясь, воскликнул Иннокентий.

— Душой — возможно, но не над телом!

Слова Олимпии эхом повисли в полумраке опочивальни. Оба молчали. Почему Иннокентий никак не отреагировал на ее слова? Почему хотя бы кивком не подтвердил свое согласие? По его тяжелому дыханию Олимпия заключила, что Иннокентий что-то обдумывает. Наконец он повернул к ней свой уродливый лик и опасливо, будто страшась ответа, спросил:

— Стало быть, она солгала мне, говоря о тебе?

Олимпия невольно вздрогнула.

— Она говорила с тобой обо мне? А что именно?

— Ты, дескать, распускаешь по Риму слухи о том, что ты, мол, его единственная владычица. И посему можешь себе позволить все, что тебе заблагорассудится. Что ты поставила себя над всеми в этом городе и даже над папой.

— Грязная, мерзкая, лживая тварь! — прошипела разъяренная Олимпия. — Вот какова ее благодарность! Как я могла приветить ее под своим кровом? — Впрочем, уже в следующее мгновение самообладание вернулось к ней. — Надеюсь, ваше святейшество, вы понимаете, что подобного я никогда не высказывала.

— На самом деле не высказывала?

Чувствуя в темноте его испытующий взор, Олимпия невольно сжала кулаки. Как же досадно и отвратительно постоянно направлять это ничтожество, которое без нее и шагу ступить не решалось! Но сколько бы Олимпия ни презирала его, он — папа, а она всего лишь женщина и без его могущества станет никем, несмотря на все свои тщеславные планы. Вот потому-то она и прикована к этому старику, как некогда Петр к двум римским наемникам. Она не могла обойтись без того, кто, в свою очередь, не мог обойтись без нее.

— Да как бы я осмелилась на подобное, ваше святейшество? Сказать такое о вас — наместнике Бога на земле?

— Поклянись! — скрипучим голосом велел папа, возложив свою тяжелую руку ей на голову. — Поклянись, чтобы я мог верить твоим словам!

— Да, вы — верховный правитель Рима, — повторила Олимпия, уступая давлению руки и склоняясь над его коленями, чтобы дать клятву, которую он требовал от нее. — Вы — папа Иннокентий X, верховный правитель Рима.

Задрав ночную рубашку папы, она припала губами к его животу.

— Hoc ets corpus! — простонал Иннокентий, выпячивая живот.

Как же омерзительная была для нее эта процедура! Почувствовав, как Иннокентий силится прижать ее голову ниже, Олимпия закрыла глаза.

— Аминь! — произнесла она, готовая принять в себя плоть своего повелителя.

На следующее утро, выйдя из церкви Санта-Мария-делла-Витториа, Кларисса заметила поджидавший ее экипаж. У нее заколотилось сердце. Именно так она и представляла себе счастье: карета с занавешенными окнами, бешеная скачка по незнакомым улицам.

И вот этот экипаж перед ней! Но где же Лоренцо? Оглядевшись, она никого не заметила, и тут отворилась дверца кареты и высунувшаяся рука махнула ей.

Слава Богу!

Подобрав подол платья, Кларисса бросилась вниз по ступенькам паперти.