Когда порвется нить

Весна

Когда коробка с ее именем появилась у двери, Нина еще спала в своей постели, ее веки слегка подрагивали, пока дремлющий разум боролся с тяжелым сном. (Она снова оказалась в школе, учительница требовала показать ей сочинение, которое Нине не задавали.) Это был привычный кошмар для склонной к стрессам личности, но он не шел ни в какое сравнение с тем, что ожидало Нину в мире бодрствования.

В то утро Нина проснулась первой, как обычно, и сползла с матраса, оставив Мору подремать. Она проскользнула в кухню, все еще в клетчатой пижаме, и включила конфорку под пузатым оранжевым чайником, который Мора прошлым летом нашла на блошином рынке.

В этот ранний час в квартире всегда было восхитительно тихо, тишину нарушало лишь редкое шипение капель, срывающихся с крышки чайника и падающих на слабое пламя горелки. Позже Нина задалась вопросом, почему в то утро она не услышала никакого шума. Ни криков, ни сирен, ни бормотания телевизоров — ничего, что могло бы предупредить о хаосе, который уже разворачивался за пределами ее дома. Если бы Нина не включила телефон, то, возможно, смогла бы еще немного побыть в тишине, наслаждаясь временем незнания.

Вместо этого она села на диван и посмотрела на экран своего телефона — так она начинала каждое утро, рассчитывая прочитать несколько писем и пролистать новости, прежде чем у Моры прозвенит будильник и они начнут спорить о том, что приготовить на завтрак: яичницу или овсянку. Нина работала редактором, и ей всегда нужно было быть в курсе событий, но с каждым годом количество информационных приложений и изданий росло, и иногда Нину одолевала мысль о том, что она может потратить всю жизнь на чтение и все равно что-то упустит.

В то утро ей даже не удалось приступить к чтению. Едва разблокировав главный экран, Нина поняла: что-то не так. Высветились сразу три пропущенных звонка от друзей, а сообщения копились уже несколько часов, в основном от ее коллег-редакторов в групповом чате.

У Нины перехватило дыхание, голова закружилась, пока она по кусочкам собирала слухи о произошедшем. Она прочла сообщения в одной социальной сети, потом в другой — везде одно и то же: короткие возгласы, вопросительные знаки и паника. Попадались и фотографии. Сотни пользователей опубликовали фото маленьких коричневых коробок у своих дверей. И не только в Нью-Йорке, где она жила. Повсюду.

Нина смогла разобрать надпись на нескольких фотографиях. «Мера твоей жизни лежит внутри». Что, черт возьми, это значит?

Ее сердце билось тревожно, быстро, в такт роящимся в голове вопросам. Большинство пользователей в интернете, столкнувшись с непонятным посланием на коробке, быстро пришли к единому страшному выводу: что бы ни таилось внутри, оно утверждало, что знает, как долго продлится ваша жизнь. Время, отведенное человеку на земле некими силами.

Нина уже собиралась закричать и разбудить Мору, когда поняла, что они, должно быть, тоже получили такие коробки.

Она выронила телефон на диван, разжав дрожащие пальцы, и встала. Пошатываясь, Нина подошла к входной двери их квартиры, глубоко вздохнула и заглянула в глазок. Однако пол она не увидела и потому медленно отперла двойной замок и робко открыла дверь, как будто по ту сторону ждал незнакомец с просьбой впустить его.

Коробки были там.

Они стояли на половичке с цитатой Боба Дилана, с которым Мора отказалась расстаться, когда переехала к Нине. «Будь гибче или уходи, чувак».

Возможно, Нина предпочла бы что-нибудь попроще, например нейтральный решетчатый коврик, но эта цитата всегда вызывала у Моры улыбку, и спустя несколько недель Нина тоже ее полюбила.

На коврике, закрывающем большую часть синей надписи, стояла пара деревянных сундучков. По одному для каждой.

Нина оглядела коридор и увидела, что точно такая же коробка ждет их соседа из квартиры 3Б, пожилого вдовца, который выходил только раз в день, чтобы выбросить мусор. Не предупредить ли старика? Но что она ему скажет?

Нина все еще смотрела на коробки у своих ног, слишком взбудораженная, чтобы прикоснуться к ним, и слишком потрясенная, чтобы уйти, когда свисток чайника вывел ее из ступора и напомнил: Мора еще ничего не знает.

Когда появились коробки, Бен тоже спал, только не дома.

Он скорчился на узком сиденье в экономклассе, зажмурив глаза, чтобы спастись от мерцания ноутбука соседа, в то время как миллионы коробок, словно туман, проносились над страной в тридцати шести тысячах футов под ним.

Трехдневная архитектурная конференция в Сан-Франциско завершилась вчера вечером, и он успел на полночный рейс до Нью-Йорка прежде, чем до залива долетели первые ящички. Его самолет отправился незадолго до полуночи с Западного побережья и приземлился сразу после восхода солнца на Восточном, поэтому никто из пассажиров, равно как и экипаж, не знал о том, что произошло в эти ночные часы полета.

Но когда сигнал «Пристегнуть ремень безопасности» выключился, а мобильные телефоны путешественников разом включились, они мгновенно обо всем узнали.

В здании аэропорта вокруг гигантских телеэкранов собрались толпы людей: каждая телекомпания предлагала свой вариант развития событий.

Все предстоящие рейсы были отложены.

Мужчина, стоявший рядом с Беном, пытался успокоить троих детей, одновременно споря с кем-то по телефону.

— Мы только что приехали! — воскликнул он. — Что нам делать? Возвращаться?

Делового вида женщина, уставившись в свой айпад, принялась громогласно информировать пассажиров о последних новостях в интернете.

— Очевидно, они пришли только взрослым, — объявила она вслух, не обращаясь ни к кому в особенности. — Дети их пока не получали.

Но большинство вокруг кричали в телефоны один и тот же вопрос:

— Я тоже получил?

Бен прищурился на неоновые экраны над головой: его глаза были сухими и болели после тревожного сна. Полет для него всегда был похож на прыжок во времени, часы в самолете существовали вне нормального континуума жизни внизу. Но никогда прежде он не выходил так резко из одного мира и не возвращался в другой.

Направляясь к аэроэкспрессу, чтобы добраться до метро, Бен набрал номер своей девушки, Клэр, но она не взяла трубку. Тогда он позвонил домой, родителям.

— Мы в порядке, все хорошо, — заверила его мама. — Не беспокойся о нас, просто возвращайся целый и невредимый.

— Но вы их получили? — спросил Бен.

— Да, — прошептала мать, как будто кто-то мог подслушать. — Твой отец пока положил их в шкаф, в коридоре. — Она помолчала. — Мы их еще не открывали.

Метро в городе было совершенно пустым, несмотря на утренний час пик, и это бросалось в глаза. Кроме Бена, зажавшего между коленями небольшой чемодан, в вагоне набралось всего четверо пассажиров. Неужели никто не собирался на работу?

Вероятно, это объяснялось чувством самосохранения. Всякий раз, когда на город обрушивалось нечто страшное и неожиданное, нервные ньюйоркцы избегали метро. Мало что может оказаться худшей ловушкой, чем вагон поезда под землей, лишенный воздуха.

Остальные пассажиры сидели тихо, далеко друг от друга и напряженно уставившись в экраны телефонов.

— Это просто маленькие коробочки, — сказал сидящий в углу мужчина. Бену показалось, что он чем-то обкурился. — Незачем сходить с ума!

Ближайший к нему человек отодвинулся.

Затем мужчина начал петь, размахивая руками, будто в бреду, дирижируя невидимым оркестром.

— Маленькие коробочки, маленькие коробочки, маленькие коробочки из тики-таки…

Только тогда, слушая хриплый голос незнакомца и жутковатую мелодию, Бен по-настоящему забеспокоился.

Внезапно встревожившись, он сошел на следующей станции «Центральный вокзал» и помчался вверх по ступенькам, радуясь, что снова оказался на улице, в привычной толпе. В огромном здании вокзала было гораздо больше народу, чем в метро: десятки людей садились на пригородные поезда. «Куда они все едут? — подумал Бен. — Неужели действительно верят, что за городом отыщется ответ на загадку ящиков с нитками?»

Возможно, они просто торопились к родным.

Бен замедлил шаг и остановился у входа на пустой перрон, пытаясь разобраться в нахлынувших мыслях. Примерно четверть из окружавших его пассажиров несли под мышкой коричневые коробки, и он догадался, что еще больше ящичков наверняка спрятано в рюкзаках и сумочках. Бен почувствовал удивительное облегчение, оттого что не был дома, когда пришла его коробка, не храпел беспечно в постели, отделенный от вторгшейся в его жизнь посылки лишь позорно тонкой стенкой. Он не был в то утро дома, и коробка, казалось, не так сильно на него повлияла.

В обычный день на станции можно было встретить толпы туристов, которые бродили кругами, слушая аудиогиды, и рассматривали знаменитый расписной потолок. Но сегодня никто не останавливался и не поднимал взгляд вверх.

Однажды в детстве мать Бена указала ему на росписи, на выцветшие золотые созвездия, по очереди рассказывая про каждый знак зодиака. Она ли объяснила ему, что звезды специально нарисованы задом наперед? Что на них нужно смотреть с точки зрения божественной, а не человеческой. Бен всегда считал, что это просто отговорка, красивая история, придуманная в оправдание чьей-то ошибки.

— Мера твоей жизни лежит внутри, — выкрикивал в микрофон заметно расстроенный мужчина. — Никто не знает, что это значит! Так откуда же знать об этом мне?

«Мера твоей жизни лежит внутри». Бен узнал достаточно от незнакомцев в аэропорту и из сообщений, прочитанных в метро, чтобы понимать: именно эти слова написаны на коробках. Загадке было всего несколько часов, но некоторые уже интерпретировали послание, утверждая, что нить внутри коробки предсказывала продолжительность вашей жизни.

«Но разве это в самом деле возможно?» — подумал Бен. Это означало бы, что мир перевернулся, как потолок над ним, и люди теперь видят жизнь с точки зрения Бога.

У Бена закружилась голова, и он прислонился к прохладной стене. Именно тогда он вспомнил о турбулентности в середине полета, которая заставила его проснуться: самолет тогда вздрогнул, и напиток на столике соседа чуть не расплескался. В тот момент что-то ненадолго всколыхнуло атмосферу планеты.

Позже Бен узнает, что коробки появились не одновременно на всем земном шаре, а в темное время суток, когда в том или ином месте наступала ночь. Но тогда, стоя на Центральном вокзале, когда подробности предыдущего вечера оставались туманными, Бен не мог не задаться вопросом: не ознаменовало ли это изменение в атмосфере момент появления коробок на земле?

Нина не хотела открывать коробку.

Она читала новости, как всегда. Просматривала «Твиттер» в поисках новых сообщений. И говорила себе, что просто работает, как обычно. Но она не просто искала сюжеты.

Она искала ответы.

В интернете строили теории, чтобы объяснить необъяснимое происхождение ниток: они варьировались от Божьего послания до тайного правительственного агентства и инопланетного вторжения. Некоторые из самых закоренелых скептиков обратились к духовным или сверхъестественным мотивам, стремясь оправдать появление этих крошечных коробочек — всего шесть дюймов шириной и три дюйма толщиной — на каждом пороге по всему миру. Даже те, кто был лишен жилья и устраивал свой ночлег на улицах, даже кочевники и путешествующие автостопом — все они проснулись в то утро, обнаружив ожидавшие их сундучки, возникшие там, где накануне вечером люди преклонили голову.

Но очень немногие поначалу согласились бы поверить в то, что нити и правда могут указывать на продолжительность жизни человека. Слишком страшно было представить себе существо, обладающее таким неестественным всеведением, и даже тем, кто исповедовал веру во всезнающего Бога, было трудно понять, почему Его поведение спустя тысячи лет вдруг так резко изменилось.

Но коробки продолжали приходить.

После того как первая волна посылок одарила всех людей двадцати двух лет и старше, каждый новый восход солнца приносил коробку и нить каждому, кому в этот день исполнялось двадцать два, знаменуя вступление во взрослую жизнь.

А потом, ближе к концу марта, начали распространяться новости. Они разносились всякий раз, когда предсказания нити сбывались, особенно когда получившие короткую нить неожиданно умирали. В ток-шоу рассказывали о скорбящих семьях совершенно здоровых молодых людей, которым не исполнилось и тридцати лет, получивших короткие нити и погибших в результате несчастных случаев; радиопередачи брали интервью у пациентов в больницах, которые потеряли всякую надежду на выздоровление, но потом получили длинные нити и внезапно обнаружили, что выбраны кандидатами на испытания новых лекарств и методов лечения.

И все же никто не нашел веских доказательств, что эти нити были чем-то большим, чем самые обычные нитки.

Несмотря на бурлящие слухи, на растущее количество свидетельств, Нина все не решалась посмотреть на свою нить. Она считала, что они с Морой не должны открывать коробки, пока не разберутся в происходящем. И даже не хотела держать их в квартире.

Но Мора была более авантюрной и импульсивной.

— Да ладно, — простонала она. — Ты боишься, что они загорятся? Или взорвутся?

— Я понимаю, тебе смешно, но никто на самом деле не представляет, что может произойти, — сказала Нина. — Что, если это вроде тех рассылок сибирской язвы в массовом масштабе?

— Я не слышала, чтобы кто-то заболел, открыв их.

— Может, пока оставим их на пожарной лестнице?

— Оттуда их могут украсть! — предупредила Мора. — По крайней мере, голубиным дерьмом их точно облепит.

В конце концов они решили хранить коробки под кроватью и ждать новостей.

Но именно ожидание не давало Море покоя.

— А вдруг это правда? — спросила она у Нины. — Все правда насчет «меры твоей жизни»?

— Этого просто не может быть, — настаивала Нина. — Ни одна наука не объясняет, как какой-то кусок нитки может знать будущее.

Мора торжествующе посмотрела на подругу.

— Разве все в этом мире можно объяснить фактами или наукой?

Нина не нашлась что ответить.

— А что, если эта коробка действительно скажет, сколько мы проживем? Боже мой, Нина, неужели тебя не мучит любопытство?

— Конечно, мучит, но любопытство не означает, что нужно в это слепо верить. Либо это неправда и не стоит нервничать по пустякам, либо это правда и мы должны быть абсолютно уверены в том, как хотим поступить. Открыв коробку, можно испытать сильную боль.

Когда Нина собралась со своими коллегами-редакторами и несколькими репортерами за столом в конференц-зале, чтобы обсудить предстоящий номер журнала, главный политический корреспондент произнесла то, о чем думали все.

— Думаю, теперь нам придется все отбросить и начать заново.

Изначально в выпуске планировали напечатать серию интервью с кандидатами в президенты, после того как зимой большинство из них объявили о своих предвыборных кампаниях. Но события марта затмили всякий интерес к президентской гонке, которая вдруг стала совершенно неважной.

— Написать нужно о нитях, верно? — спросил репортер. — Все только об этом и говорят, так что это должно быть нашей главной темой. До выборов еще полтора года. Кто знает, каким будет мир к тому времени?

— Я согласна, но если у нас нет фактов, то мы рискуем просто добавить шума, — сказала Нина.

— Или страха, — добавил кто-то.

— Все и так напуганы, — вмешался один из авторов. — Некоторые пытались проверить записи на камерах наблюдения в ночь, когда появились коробки, но никто не смог рассмотреть, что произошло. Возникает что-то вроде тени, а потом, когда изображение проясняется, коробка уже на месте. Это безумие.

— Коробки до сих пор не пришли тем, кому меньше двадцати двух, верно? Это самые молодые адресаты, насколько я слышал.

— Да, мне тоже так кажется. Есть какая-то несправедливость в том, что дети не освобождаются от смерти, а просто не знают о ее приходе заранее.

— Ну, мы до сих пор не знаем наверняка, что нити предсказывают время смерти, — донесся еще один голос.

— В сущности, мы в таком же неведении, как и все остальные. — Корреспондент поднял руки будто в знак поражения. — Проще всего было бы опросить как можно больше людей, узнать, что они предпринимают, собираются ли строить бункеры, страшась апокалипсиса, или просто не обращают внимания на коробки.

— Я читал о парах, которые расстались из-за разных взглядов по поводу этих нитей.

— Мы журнал новостей, а не сплетен. И я думаю, что у большинства читателей достаточно своих бед, им ни к чему читать о чужих, — сказала Нина. — Людям нужны ответы.

— Если ответов нет, не в наших силах их придумать, — Дебора Кейн, главный редактор, говорила тем же спокойным тоном, что и всегда. — Однако читатели имеют право знать, что предпринимают в этой связи их лидеры, — и об этом мы рассказать можем.

С момента появления первых коробок правительственные учреждения всех уровней по всему миру вполне предсказуемо столкнулись с бешеным натиском телефонных звонков.

Уже через несколько дней группа финансовых лидеров из Федеральной резервной системы и МВФ, а также представители самых влиятельных банков и транснациональных корпораций немедленно собрались, чтобы принять решения для укрепления мировой экономики, надеясь, что привычная комбинация методов — снижение процентных ставок, налоговые льготы, льготные кредиты банкам — сможет предотвратить нестабильность, вызванную совершенно незнакомой угрозой.

В то же время политики, столкнувшись с растущим числом вопросов, пришли за ответами к ученым. А поскольку ящики появились по всему миру, ученые обратились друг к другу.

В больницах и университетах на всех континентах образцы нитей подвергались химическому анализу, одновременно ученые проверяли, из какого материала сделаны сами коробки, так похожие внешне на красное дерево. Но ни одно из веществ не совпало ни с одним из известных в базах данных лабораторий. И хотя нити напоминали обычные волокна, они были удивительно упругими, и их невозможно было разрезать даже самыми острыми инструментами.

Разочарованные отсутствием выводов, лаборатории попросили помощи добровольцев, получивших нити разной длины, для сравнительного анализа состояния здоровья. После серии медицинских тестов ученые забеспокоились по-настоящему. В некоторых случаях они не могли найти никакой заметной разницы между здоровьем коротконитных и длиннонитных, как их вскоре стали называть. Но в других случаях анализы многих людей с короткими нитями показали плачевные результаты: необнаруженные опухоли, непредвиденные сердечные заболевания, невылеченные болезни. Хотя подобные медицинские проблемы наблюдались и у испытуемых с длинными нитями, отличия были очевидны: у них заболевания были излечимыми, а у обладателей коротких — нет.

Одна за другой, будто падающие костяшки домино, все лаборатории мира подтвердили это наблюдение.

Длиннонитные жили дольше, а коротконитные быстро умирали.

Пока политики призывали избирателей сохранять спокойствие и поддерживать привычный порядок, международное исследовательское сообщество первым столкнулось с новой реальностью. И неважно, сколько было подписано соглашений о неразглашении: нечто столь грандиозное скрыть было невозможно. Через месяц правда начала просачиваться сквозь трещины в стенах лабораторий, собираясь в небольшие лужицы знаний, которые со временем превратились в бассейны.

Через месяц люди поверили.

— Итак, вы всерьез верите, что эти нити — своего рода спасательный круг? И они сообщают нам, сколько мы проживем? — спросила женщина, вскинув брови. — Вам не кажется, что это бессмыслица?

Бен сидел в углу кофейни, изучая чертежи последнего проекта своей фирмы: они разрабатывали новый научный центр для университета на севере штата. Еще в феврале Бен неотрывно размышлял об этой грандиозной стройке, представляя будущих студентов, которые когда-нибудь станут учиться и работать в новых аудиториях и лабораториях, которые он помогал проектировать. Возможно, кто-нибудь даже сделает открытие мирового масштаба в том самом здании, которое он впервые набросал на последней странице своего блокнота.

Но потом, в марте, мир бесповоротно изменился. И теперь Бену было трудно сосредоточиться на лежащих перед ним планах. Услышав краем уха вопросы женщины, сидевшей за соседним столиком, он не мог не прислушаться.

Та была явно из тех, кто отрицал связь длины нитей с продолжительностью жизни, как, впрочем, многие. Однако ряды этих «неверующих» редели с каждой неделей.

— Я не знаю, — сказал ее собеседник, менее уверенный в себе, — то есть тот факт, что они могут просто появиться из ниоткуда по всему миру, наверное, какая-то… магия… — Он покачал головой, возможно не совсем веря, что обсуждает с кем-то подобную тему.

— Должно быть другое объяснение. Что-то более реалистичное, — сказала женщина.

— Вроде бы поговаривают о группах хакеров-мстителей, которые уже проделывали крупные мистификации. Но я не представляю, как кучка ботаников может обладать достаточной властью, чтобы провернуть такое.

Действительно, в самом начале стал очень популярен слух о том, что международная сеть безумных гениев решила устроить розыгрыш умопомрачительных масштабов. Конечно, Бен понимал, почему эта теория так привлекательна: если все это просто мистификация, то и не нужно признавать существование Бога, или призраков, или волшебства, или любой другой, более сложной теории, которые витают в воздухе. И самое главное, никому не пришлось бы столкнуться с судьбой, якобы продиктованной обрывком нити в необычной коробке.

«Для рукотворного розыгрыша это слишком сложно», — подумал Бен. Никто не извлек бы выгоду из прибытия ящиков, за этим событием не угадывалось никаких явных намерений, кроме как повергнуть жителей планеты в страх и замешательство.

— Значит, тебе удобнее признать, что это магия? — спросила женщина.

Бену было странно слышать, как нити называют порождением магии. При этом слове он представлял фокусников и фокусы с монетками и игральными картами, которым его научил дед во время каникул на пляже в Кейп-Мей. Магия — это ловкость рук, это призыв фокусника: «Выбери карту, любую карту». Хотя это выглядело удивительно, любой фокус можно было объяснить.

Нити в ящиках не были волшебными.

— Тогда, возможно, это Бог, — пожал плечами мужчина. — Или несколько богов. Древние греки верили в судьбу, верно?

— Они также карали неверующих, — сказала женщина.

— Это не значит, что они были неправы! Разве не они придумали алгебру? И демократию?

Его собеседница закатила глаза.

— Хорошо, тогда как еще объяснить истории о погибших коротконитных? — спросил мужчина. — Помнишь пожар в Бруклине? У всех трех парней были короткие нити.

— Если рассматривать происходящее по всему миру, то найдутся случаи, подтверждающие любую теорию.

Бен подумал, не присутствует ли он при первом свидании. Если так, то, похоже, все идет не очень хорошо.

Бен вдруг вспомнил последнее первое свидание, на которое он ходил, — с Клэр, почти два года назад, в кафе, очень похожем на это. Вспомнил, как нервничал. Но те волнения, которые возникали раньше, вдруг показались такими пустяками — тогда беспокоились о том, чтобы не опрокинуть кофе или чтобы шпинат не застрял в зубах. Теперь же интересовались, как быстро всплывет тема нитей, совпадут ли ваши теории, когда вы сможете затронуть щекотливый вопрос, удержаться и не задать который бывало просто невозможно.

— Ты посмотрела на свою?

Спрашивая это, мужчина понизил голос.

— Ну да, но это не значит, что я поверила. — Женщина откинулась на стуле и скрестила руки на груди, будто защищаясь.

Мужчина поколебался, но все же спросил:

— Могу узнать, какая она?

«Слишком откровенно для первого свидания, — подумал Бен. — Возможно, четвертое или пятое».

— Довольно длинная, как мне кажется. Но опять же, это ничего не значит.

— Я пока не смотрел на свою. Мой брат до сих пор не решил, открыть ли коробку, и я бы предпочел, чтобы мы посмотрели вместе. Кроме него у меня нет других родственников, и я не знаю, что сделаю, если наши нити окажутся разной длины.

Его уязвимость, казалось, что-то изменила в женщине, и она смягчилась, протянула руку и нежно коснулась его руки.

— Они ненастоящие, — сказала она. — Подожди немного и увидишь.

Бен попытался сосредоточиться на планах этажей, но вместо этого думал только о своей открытой коробке и о короткой нити внутри, которая лежала в ожидании.

«Может быть, эта женщина права, — размышлял Бен, — и короткая нить не означает короткую жизнь».

Он молился, чтобы она оказалась права.

Но чутье подсказывало, что она ошибается.

В апреле Дебора Кейн первой в офисе получила официальное подтверждение. Она созвала небольшую группу редакторов в конференц-зале и рассказала им о том, что сообщил ей источник в Министерстве здравоохранения и социального обеспечения.

— Они настоящие, — медленно произнесла она. — Мы не знаем как, и мы не знаем почему, но похоже, что длина полученной нити действительно соотносится с ожидаемой продолжительностью жизни.

Все в комнате сидели молча, как парализованные, пока один из мужчин не встал и не начал вышагивать вдоль ряда кресел.

— Это совершенно невозможно, — пробормотал он, отвернувшись от Деборы, чтобы не видеть ее реакции.

И разум, и тело Нины онемели, но она каким-то образом поняла, что говорит и ее голос звучит на удивление спокойно.

— Это точная информация? — спросила она.

— Несколько международных исследовательских групп пришли к такому выводу, — сказала Дебора. — Я знаю, что… назвать это «сенсацией» слишком обыденно. Я также понимаю, что эта информация может изменить жизнь многих из нас. Ожидается, что президент сделает заявление завтра, и я думаю, что Совет Безопасности ООН тоже что-то планирует, но я хотела сообщить вам обо всем, как только узнала.

К Нине постепенно возвращались эмоции. Она принялась царапать ноготь большого пальца левой руки, соскребая бледно-розовый лак, и почувствовала, что вот-вот заплачет. Хотелось бы скрыться в туалете, прежде чем потекут слезы.

Мужчина за спиной Нины остановился и посмотрел в лицо начальнице.

— Что нам делать?

— С выпуском этого месяца? — уточнила Дебора.

— Со всем.

После того как Дебора отпустила редакторов заниматься делами, Нина заперлась в туалетной кабинке и разрыдалась, прислонившись к кафельной стене, чтобы не упасть. Слишком много чувств нахлынуло почти одновременно.

Она отчетливо помнила тот момент. Всего неделю назад они с Морой наконец-то вместе открыли свои коробки.

Несмотря на настойчивые просьбы Нины держать их закрытыми, в конце концов Мора не удержалась. Однажды вечером она подошла и сдержанно сообщила:

— Я хочу открыть свою коробку.

Нина знала, что Мора настроена решительно. Они обе порой упрямились. Но сейчас речь шла не о чем-то обыденном вроде выбора дивана, и компромисса быть не могло. Они либо посмотрят на свои нити, либо нет. Третьего не дано.

Нина боялась открывать свою коробку, но еще сильнее страшилась сделать это в одиночестве. Она была старшим ребенком в семье, старшей сестрой, склонной к чрезмерной опеке. И это чувство, стремление укрыть и позаботиться обо всех вокруг она перенесла и на Мору. Нина не могла позволить подруге искать ответ в одиночку.

— Мы сделаем это вместе, — сказала Нина.

— Нет, я прошу не об этом, — Мора покачала головой. — Тебе не нужно делать это ради меня.

— Знаю, — кивнула Нина. — Но я не могу бороться с тем, что мир, похоже, стремительно движется к тому моменту, когда все посмотрят на свои нити. И я бы предпочла увидеть мою, когда ты рядом со мной.

Именно поэтому обе девушки сели, скрестив ноги, на ковер в гостиной, осторожно откинули крышки своих коробок и сняли тонкий лоскут мерцающей ткани.

Им не под силу было точно истолковать значение нитей, однако они взяли их кончиками пальцев и растянули, расположив рядом. Одно стало ясно мгновенно, до тошноты: нить Моры была чуть ли не вдвое короче, чем нить в руках Нины.

Они только что отметили два года серьезных отношений, совсем недавно стали жить вместе. Хотя они не говорили о браке напрямую, Нина видела, как Мора украдкой заглядывала в ящики комода перед праздничным ужином в честь годовщины отношений. Они знали, что Нина ненавидит сюрпризы и любит все тщательно планировать, поэтому, возможно, каждая из них предполагала, пусть и неосознанно, что именно Нина сделает предложение.

Как и большинству влюбленных, Нине казалось, что она знает Мору гораздо дольше двух лет, но на самом деле их совместная жизнь только начиналась.

И теперь Нина знала наверняка: жизнь женщины, которую она любит, будет короткой.

Стоя в тесной кабинке офисного туалета, Нина не могла даже насладиться радостью и вздохнуть с облегчением оттого, что ее нить длинна и перед ней простирается полная событий жизнь. Она не могла радоваться правде о своей нити, не оплакивая ситуацию Моры.

Грудь Нины бурно вздымалась, ее легкие переполнило воздухом. Нить Моры оказалась короткой, но что это означало на самом деле? Сколько времени у них осталось? На главный вопрос, мучивший весь мир, наконец-то был дан ответ: нити были настоящими. Но вопросов осталось еще очень много.

Услышав, как в соседнюю кабинку вошла женщина, Нина зажала рот ладонью и попыталась подавить рыдания. Никто не осудил бы ее за то, что она поддалась эмоциям, и все же было неловко: нельзя так явно показывать свои чувства, как будто мир не изменился до неузнаваемости.

Нина решила обо всем рассказать Море в тот же вечер — пусть она услышит правду от того, кто ее любит, а не от какой-нибудь говорящей головы из новостей.

Ей пришлось взять назад все слова, что она сказала Море совсем недавно, когда они вместе открыли коробки. Отказаться от всех уверений, которые она сделала — и в которые искренне верила, — о том, что нити ничего не значили.

— Это все неважно, — произнесла тогда Нина, стараясь не выдать голосом тревоги. — Это просто кусочек нитки.

— Все думают иначе, — прошептала Мора.

— А что они знают? Разве мы живем в безумном мире, где волшебные шкатулки предсказывают будущее? Нет. Мы живем в реальном мире. И эти нити ненастоящие.

Но ничто из сказанного Ниной не могло развеять невидимое напряжение, которое нависло над ними с того момента и давило на обеих незримым грузом каждый вечер, когда они ложились спать, и каждое утро, когда они просыпались. С середины марта они не занимались сексом и почти все их повседневные отношения были овеяны тихой тревогой.

Как будто они с самого начала знали: грядет нечто ужасное.

Как только соседняя кабинка освободилась, Нина вышла из своей и сунула под кран бумажное полотенце. Потом протерла лицо и шею комком влажной бумаги, пытаясь избавиться от дрожи в руках и ногах и немного успокоить дыхание — иначе недалеко и до потери сознания. Рассказав правду Море, нужно будет поделиться и с семьей.

Придется позвонить родителям, которые по-прежнему живут в пригороде Бостона, где родились Нина и ее сестра, — достаточно близко, чтобы проводить вместе праздники, и достаточно далеко, чтобы удовлетворить тягу дочерей к независимости. И обязательно нужно будет рассказать обо всем Эми.

Младшая сестра Нины твердо решила не открывать свою коробку, и переубедить ее было невозможно, она оставалась непреклонной. Но теперь, когда правда о нитях окончательно установлена, возможно, Эми передумает?

Нина отбросила бумажное полотенце и посмотрела на себя в зеркало, на стекле которого остались разводы от воды. Нина редко пользовалась косметикой, но сейчас ее отражение казалось более обнаженным, чем обычно. На нее смотрело розовое, влажное и беззащитное лицо, очищенное до самой сути.

Всякий раз, бросая взгляд в зеркало, Нина замечала тонкие морщинки возле глаз и две едва заметные линии на лбу. («Не будь ты все время такой серьезной, может, у тебя бы и не было морщин — посмотри на меня!» — поддразнивала ее Мора, игриво поглаживая гладкую смуглую кожу скул.) Нине было всего тридцать, всего на год больше, чем Море, но она явно начинала стареть. И теперь знала, что предрекает ей длинная нить: однажды она посмотрит в зеркало и увидит там очень старую женщину. До этого дня Нина предполагала, что и в старости Мора будет с ней рядом и они вместе посмотрятся в зеркало.

Однако нити разрушили эту иллюзию в один ужасающий миг, и будущее Нины вдруг стало таким же, как ее отражение в зеркале. Грустным, беззащитным и одиноким.

Бен оказался на станции метро «Таймс-сквер» впервые со дня появления нитей.

Пересаживаясь с одной линии на другую, он прошел промозглым подземным переходом, где потолок протекал, даже когда не было дождя, а на пешеходной дорожке постоянно стояли мусорные баки горчичного цвета, собирающие капли. Миновав переход, он оказался на большом подземном перекрестке, где одновременно выходили из вагонов пассажиры десяти поездов, двигавшихся в разных направлениях.

Самая оживленная из всех остановок нью-йоркского метро — станция «Таймс-сквер» — всегда была хаотичной, вечное движение пешеходов будто приглашало евангелистов, предсказателей конца света и всех, у кого есть свое мнение, его высказать. Сейчас же привычный хаос казался еще более неистовым.

Две женщины в длинных до щиколоток юбках призывали прохожих:

— Верьте в Бога! Он спасет вас! — Мегафоны усиливали их пронзительные голоса, позволяя кричать так, как никогда не смогли бы такие миниатюрные создания. — У Него есть план для всех! Не бойтесь своих нитей!

В этот вечер богобоязненные женщины соревновались по меньшей мере с четырьмя другими проповедниками, но благодаря рупорам побеждали. Когда Бен вежливо отказался от их брошюр и уже почти подошел к турникету на свой перрон, до него донеслись слова одного из их конкурентов: мужчины средних лет в испачканной рубашке, застегнутой на все пуговицы. Его послание звучало куда менее обнадеживающе:

— Грядет апокалипсис! Нити — это только начало! Конец близок!

Бен старательно смотрел под ноги, пока не отошел от крикуна подальше, но когда поднял голову и посмотрел на экран под потолком, чтобы узнать, когда прибудет следующий поезд, то, к несчастью, встретился взглядом с оратором, который как раз задавал толпе вопрос:

— Готовы ли вы встретить конец?

Он, конечно, имел в виду конец света, конец дней. Но его слова поразили Бена с неожиданной силой. Бен оказался здесь, на этой станции, потому что направлялся на первое занятие своей новой группы по подготовке к концу жизни.

«Жизнь с короткой нитью» — так гласила рекламная листовка группы поддержки. «Звучит скорее иронично, чем многообещающе», — язвительно подумал Бен, поскольку сам факт получения короткой нити означал, что жить осталось недолго.

После прибытия коробок быстро образовались группы поддержки для коротконитных и их семей, и Бен нашел такую группу, члены которой собиралась каждое воскресенье с восьми до девяти вечера в пустом классе Академии Коннелли, частной школы в Верхнем Ист-Сайде.

На первую встречу он пришел рано, когда в коридорах еще царила зловещая тишина.

Воспитанный двумя школьными учителями, Бен очень скучал по школе, и брошенный украдкой взгляд на красочную доску объявлений, оформленную на космическую тему, с фотографиями учеников, приклеенными на желтые звездочки, вернул его в те дни, когда он, еще малыш, сопровождал родителей в школу, где они преподавали, и глазел на учеников-подростков, возвышающихся над ним, будто великаны.

Бену всегда было странно наблюдать, как его родители командуют классом, видеть, что есть на свете другие дети, которые тоже должны слушать его родителей, учиться у них, и он иногда ревновал и немного обижался, не желая делить маму и папу с незнакомцами. Но ярче всего ему запомнилось, как он сидел в дальнем углу класса, набрасывая в блокноте, который повсюду носил с собой, очертания крошечных, непропорциональных домов, а над ним вились старшеклассницы.

— Кто живет в этом домике? — ворковали девочки. — Эльф или фея?

Бена тянуло дерзко объявить, что он слишком взрослый, чтобы верить в эльфов или фей, но ему очень нравилось внимание, которым его окружали, и не хотелось его потерять.

Воспоминания о его собственной учебе были менее приятными. Проходя мимо рядов ученических шкафчиков по дороге на встречу с группой поддержки, Бен задавался вопросом, не стоят ли они открытые, с заклеенным скотчем замком — излюбленный ход учеников, которые предпочитали не забивать голову запоминанием комбинаций. Бен заклеил дверцу своего шкафчика только раз, в девятом классе, увидев, как это делают школьные футболисты. Он попросил у них кусочек скотча, что, как он теперь понимал, было с его стороны жалкой попыткой проникнуть в братство широкоплечих крепышей. Не прошло и часа, как из незапертого шкафчика Бена украли мобильный телефон и куртку.

Он подошел к порогу комнаты 204, где пластиковые стулья были выдвинуты из-за столов и расставлены по кругу, но внутри был только один человек.

Смущенный своим ранним приходом, Бен отступил в прихожую.

— Не прячьтесь! Я вас заметил.

Бен снова появился в дверном проеме и выдавил улыбку, которая могла бы соперничать с жизнерадостностью услышанного голоса.

— Привет, я Шон, ведущий группы, — произнес мужчина. — Вы, должно быть, сегодня у нас впервые.

Пожав руку Шону, Бен попытался оценить человека, который якобы будет направлять его на пути к миру и принятию. Ведущему было на вид лет тридцать, он носил густую бороду и свободные джинсы. Шон сидел в инвалидном кресле, но при этом обладал внушительным ростом.

— Приятно познакомиться, я Бен. И да, сегодня я здесь впервые, — сказал он. — Будут ли и другие новички?

— Да, на этой неделе к нам записались вы и одна молодая женщина.

— Отлично, — сказал Бен, спрятав повлажневшие руки в карманы. Врожденная застенчивость грозила взять верх, и он надеялся, что не совершил ошибку, присоединившись к этой группе.

Деймон, давний друг, с которым он учился в колледже, и один из немногих, кому Бен рассказал о своей короткой нити, убедил его искать поддержки единомышленников. (Хотя Деймон был счастливым обладателем длинной нити, его отец излечился от наркомании, в том числе посещая собрания анонимных алкоголиков, и Деймон искренне верил в достоинства групповой терапии.)

Бен жалел, что не смог привести с собой друга, хотя бы на первый сеанс. Бен никогда не умел открываться новым знакомым, а после недавней катастрофы с его теперь уже бывшей девушкой Клэр боялся, что совсем разучился доверять окружающим.

— Итак, если вы не возражаете, могу ли я поинтересоваться, у вас тоже… — Бен не смог закончить вопрос.

— Честно говоря, нет, — ответил Шон. — Моя нить немного длиннее, чем у членов этой группы, но я получил лицензию клинического социального работника и всегда мечтал помогать попавшим в трудные обстоятельства.

Бен молча кивнул. Направляющаяся к ним брюнетка спасла его от необходимости продолжать светскую беседу.

— Привет, Шон, — сказала женщина, ставя сумку на ближайший стул.

— Бен, познакомься, это Лия. Лия, это Бен. — Шон повернулся между ними на кресле.

— Добро пожаловать на вечеринку. — Лия мило улыбнулась.

Скоро пришли и остальные члены группы. Самым старшим был врач лет сорока. (По крайней мере, Бен предположил, что этот мужчина — врач, поскольку несколько человек поприветствовали его обращением «док», хотя сам он представился Хэнком.) Остальные были по возрасту ближе к Бену — лет двадцати — тридцати.

Челси, яркая блондинка, будто только что посетившая солярий, вошла в комнату, читая сообщение на экране своего смартфона, за ней следовали несколько мужчин: грузный, бородатый Карл, лицо которого слегка скрывала кепка команды «Метс»; долговязый Нихал в толстовке с надписью «Принстон»; и щеголеватый Террелл, чьи сверкающие черные оксфорды заставили Бена с досадой взглянуть на свои обшарпанные парусиновые кроссовки.

Последней прибыла новенькая, девушка по имени Мора, она села рядом с Беном и приветствовала его полуулыбкой и полукивком, которые Бен воспринял как молчаливый итог невысказанных настроений всей группы: «Судьба нам досталась — отстой. Но, по крайней мере, мы вместе».

Мора не хотела искать группу поддержки. Вступление в группу было сродни признанию поражения, а Мора не признавала подобных настроений. Она согласилась только для того, чтобы успокоить подругу.

Когда нити доставили, Нина не захотела на них взглянуть — и в этом не было ничего удивительного. Она всегда была осторожной.

Но когда они наконец открыли коробки, Мора, желавшая избавиться от неизвестности, сразу пожалела о сделанном.

Нина изо всех сил старалась развеять страхи Моры, убедить ее, что нити ненастоящие. Но девушку одолела тошнота, пропал аппетит и обуял постоянный страх — с того самого дня, как они увидели свои нити.

А потом, примерно через неделю, Нина пришла с работы и попросила Мору сесть и выслушать новости.

— Сегодня Деборе позвонили, — медленно произнесла Нина. — Кто-то из Министерства здравоохранения. — Ее глаза поблескивали, будто стеклянные, и она с трудом подбирала слова.

Но Мора и так все поняла.

— Говори, Нина. Просто, черт возьми, скажи как есть!

Нина сглотнула.

— Они настоящие.

Мора вскочила с дивана и помчалась в ванную, где вдруг рухнула на холодный кафель. Когда ее вырвало в унитаз, Мора почувствовала, что Нина стоит рядом, собрав на затылке темные кудри подруги. И еще она остро ощутила, что Нина сдерживает слезы.

— Все будет хорошо, — повторяла Нина, нежно гладя Мору по спине. — Мы справимся.

Однако впервые за два года их совместной жизни слова Нины не принесли Море утешения.

На следующий вечер они сидели перед телевизором, крепко держась за руки, и слушали речь президента, который призывал граждан сохранять спокойствие. Потом выступил секретарь Министерства здравоохранения и социальных служб, подробно изложивший выводы исследователей, а директор Всемирной организации здравоохранения и Генеральный секретарь ООН призвали ко всеобщей солидарности и состраданию в дни нового кризиса.

Даже папа римский вышел на балкон в Ватикане, чтобы обратиться к миллионам испуганных душ, которые, без сомнения, ждали его наставлений.

— Я хотел бы напомнить всем слова, которые мы повторяем на каждой церковной службе: таинство веры. Мы знаем, что вера, истинная вера, призывает нас принять неотвратимое, что некоторые тайны всегда будут лежать за пределами нашего понимания, пока мы обитаем здесь, на земле, — объявил папа, и его слова перевели на все языки мира. — Наше знание о Создателе всегда будет несовершенным. Как сказано в Послании к римлянам 11:33: «О бездна богатства премудрости и познания Божия! Как непостижимы суды Его, и неисповедимы пути Его!» Сегодня мы сталкиваемся с непостижимым, неисповедимым. Нам предлагают поверить, что в этих коробках таится знание, прежде ведомое лишь Богу. Но нас не впервые призывают поверить в невероятное. Даже апостолы сначала не верили, что Иисус Христос восстал из могилы, но мы знаем, что это правда. И так же, как я не сомневаюсь в воскресении, я не сомневаюсь и в том, что эти коробки — дар Бога Его детям, потому что нет никого более могущественного, более знающего и более щедро дающего, чем Господь Бог наш.

И все же Море ее коробка не показалась даром небес.

Каждый день, когда сотни тысяч людей праздновали свои двадцать вторые дни рождения, поступала новая волна коробок, и ситуация в обществе становилась все более острой. Невозможно было просто гадать о том, что предвещали каждому полученные нити.

Группа аналитиков, состоявшая из представителей США и Японии, первой предложила решение: создать при поддержке правительства веб-сайт, который позволил бы каждому самостоятельно определить длину своей нити.

Исследователи измерили тысячи нитей, включив в список даже фрагменты длиной в миллиметр. На основе предварительных расчетов они пришли к выводу, что длина нити на самом деле не равна времени, которое осталось человеку прожить, как предполагали некоторые вначале. Наоборот, она отражала всю жизнь человека. От начала и до конца.

Предположив, что самая длинная из возможных нитей соответствует редкой продолжительности жизни примерно в сто десять лет, исследователи постепенно проделали обратный путь, чтобы установить примерную длину нити и соответствующую ей продолжительность жизни. Точного количества лет они вывести все же не смогли; наука не была настолько точной. Однако все желающие могли зайти на сайт, ввести длину своей нити и, ответив на три вопроса, убедившись, что действительно готовы увидеть результат и согласны не подавать в суд, если данные им не понравятся, наконец узнать ответ, напечатанный невыносимо четким черным шрифтом Times New Roman. Время, которое им оставалось прожить на свете, сообщалось с погрешностью в плюс-минус два года.

И если поначалу они лишь смутно осознавали, что нить Моры не такая длинная, как у Нины, это ощущение вскоре выкристаллизовалось в нечто сокрушительно конкретное.

Нить Моры сообщала, что ей отведено около тридцати лет.

Ей оставалось меньше десяти лет.

В начале апреля Нина хотела поговорить с Морой о том, что происходит, и они часто беседовали, но Нина тревожилась, что не в состоянии оказать поддержку, которую могли бы дать Море собратья, получившие такие же короткие нити.

— Ты знаешь, что я всегда буду рядом с тобой, — сказала Нина, — но, возможно, кто-то может поддержать тебя иначе? Сестра говорит, что в ее школе начали организовывать группы поддержки.

— Я очень ценю твои попытки помочь, — ответила Мора, — но не уверена, что хочу оказаться среди несчастных, со слезами вещающих о том, сколько всего они не успели в жизни.

— Говорят, создаются разные группы, в зависимости от длины нити, то есть те, кому осталось меньше года, встречаются отдельно, а те, у кого впереди еще, может быть, двадцать лет, — отдельно, ну и другие, кто рассчитывает прожить, например… — Нина замолчала, сомневаясь, стоит ли продолжать.

— Как я, — закончила за нее Мора.

— Конечно, поступай так, как считаешь нужным, я все равно буду на твоей стороне, несмотря ни на что.

Мора посмотрела на Нину, чья маленькая фигурка казалась еще более хрупкой в тусклом свете на лестнице, по которой они поднимались к себе на третий этаж, и согласилась посетить группу поддержки хотя бы для того, чтобы осушить слезы — прозрачную смесь вины и горя, которая блестела в глазах Нины.

Менее чем через неделю Мора отправилась в школу, где проходили сеансы групповой терапии.

На улице царила ставшая привычной картина: по крайней мере, одна контора в квартале, по которому шла Мора, была закрыта, двери и окна уже заколочены. На запертых дверях и металлических воротах закрытых магазинов и ресторанов часто встречались таблички с надписями вроде: «Ушел жить своей жизнью», «Провожу больше времени с семьей» или «Отправился за воспоминаниями». На двери бывшего ювелирного магазина Мора обнаружила листок бумаги, на котором было написано: «Закрыто. Ставим точку».

Однако более тревожными, чем эти надписи, были другие встречи — более редкие, но все же случавшиеся, — порой Мора натыкалась на чужую открытую коробку, лукаво выглядывающую над краем мусорного бака или из-под кучи мусора, пылящуюся в куче сломанной мебели на обочине.

В дни и недели, последовавшие за новой информацией о нитях, люди, оправившись от шока, находили разные способы обращения с нежеланными сундучками, вторгшимися в их жизнь. Некоторые, выбрав сознательно невежественный подход в надежде достичь обещанного блаженства, выбрасывали свои шкатулки, чтобы избежать искушения и никогда их не открывать. Склонные к драматическому взгляду на жизнь бросали ящички в реки и озера или запирали в дальнем углу, на чердаке. Бесцеремонные же просто выбрасывали коробки в мусорное ведро.

Некоторые пытались уничтожить коробки в приступах ярости, однако те оказались прочными, как черные ящики в самолетах: их нельзя было ни сжечь, ни разбить, ни растоптать.

Пешеходы, набредшие на открытую коробку, оставленную на обочине дороги или, возможно, выброшенную из соседнего окна, обычно отводили глаза и ускоряли шаг, будто проходя мимо незнакомца, с которым избегали встречаться взглядом.

К счастью, в тот вечер, направляясь в школу, Мора не увидела ни одной выброшенной коробки. Она подумала, что тихие улочки Верхнего Ист-Сайда, на которых рядами выстроились дома из коричневого камня, были либо слишком благородными, либо слишком строгими для такого открытого проявления эмоций.

Здание школы было старым и необычным на вид, будто архитектурный брат-близнец пожилого филантропа, нарядившегося для благотворительного вечера. Море бросился в глаза замысловато украшенный довоенный фасад, на которые так любят обращать внимание продавцы недвижимости, украшенный крошечными гаргульями-грифонами.

Поднимаясь по широкой внутренней лестнице, мимо мраморных досок с цитатами из Платона и Эйнштейна, Мора скользила пальцами по лицу, касаясь маленького бирюзового кольца в ноздре, которое она носила с колледжа и которое, несомненно, нарушало дресс-код, принятый в школах. Младшая сестра Нины, Эми, преподавала здесь уже несколько лет, но до сегодняшнего вечера Мора ни разу не переступала порога этого здания.

Поднявшись на площадку второго этажа, Мора услышала бормотание и, ориентируясь на звуки голосов, вошла в классную комнату 204. К счастью, она пришла последней.

Очевидно, она так и не дочитала «Искупление»[1].

Рука Эми, свесившаяся с кровати, болезненно ныла, растопыренными пальцами она будто нащупывала ручку, которая, похоже, канула в небытие, когда вдруг наткнулась большим пальцем на корешок книги. Вытащив покрытую легким слоем пыли издание в мягкой обложке, Эми увидела, что его закладка — позолоченная, с монограммой, подарок бывшего парня, который уже давно перестал напоминать ей о короткой совместной жизни, — все еще покоится между страницами, на две трети от начала.

Эми принялась за роман еще в марте и не могла поверить, что забыла о нем, настолько история ее захватила. Но в ту ночь, когда появились коробки, книга лежала рядом с ней в постели и в суматохе следующего утра, должно быть, соскользнула с одеяла и осталась в прошлом, как пережиток минувших дней.

Дней минувших.

Эми держала книгу в руках, вспоминая то утро. Накануне она, как обычно, поздно легла спать — привычка, которую ее сестра Нина никогда не понимала, — и никак не желала выходить из ночной задумчивости, навеянной чтением. Во сне она была студенткой Кембриджа 1930-х годов, за которой ухаживал молодой человек, говоривший по-английски как Хью Грант, и Эми вспомнила, как ощутила слабое разочарование оттого, что проснулась в постели одна.

К тому времени, как Эми в то утро встала с постели, Нина уже оставила ей два панических сообщения по голосовой почте. (Нина была всего на год старше Эми, но давно считала себя опытнее и умнее.)

— Позвони мне, как только получишь это! — кричала сестра в трубку. — Не выходи пока на улицу, ничего не предпринимай. Сначала позвони мне! Пожалуйста!

Нина не поверила в надпись на коробках и хотела дождаться встречи с коллегами-журналистами на работе. Но правда заключалась в том, что Эми все равно не стала бы открывать коробку. Посылки появлялись повсюду, явно обладая невероятной силой. Мир каким-то образом вздрогнул и провалился в зазеркалье, а Эми прочитала достаточно романов, чтобы осознать: они попали в ту часть истории, где никто не знал, что, черт возьми, происходит, герои принимали необдуманные решения, о последствиях которых узнают лишь несколько глав спустя.

К счастью, нити пришли в разгар весенних каникул, поэтому никому в Академии Коннелли не пришлось в последнюю минуту принимать решение об отмене занятий. (В тот день мало какие учебные заведения отменили занятия, хотя Эми слышала, что большинство классов было заполнено лишь наполовину, потому что многие ученики и учителя не явились на занятия.)

— У ваших учеников, конечно же, возникнут вопросы, — сообщил в следующий понедельник директор школы, проводя планерку для сотрудников. — И я уверен, что вы все уже составили собственное мнение о произошедшем. Но мы не можем рассказывать нашим ученикам о том, чего не знаем наверняка.

Учительница, стоявшая рядом с Эми, наклонилась к ней и прошептала:

— Значит, по сути, мы вообще ничего не можем сказать?

С тех пор прошло больше месяца, над миром нависла тяжелая тень. Однако школьная жизнь практически не изменилась, администрация по-прежнему старалась максимально уберечь учеников. В школе даже заблокировали доступ к YouTube после того, как выяснилось, что половина учеников в столовой смотрит видео, на котором подросток пытается различными способами уничтожить нити родителей. Позже учителя посмотрели некоторые из похожих роликов в комнате отдыха, и Эми с тревогой наблюдала, как мальчик пытался перерезать нити секатором, окунал их в шипучий самодельный кислотный коктейль, изо всех сил дергал за один конец нити, пока его бульдог тянул за другой.

— Послушайте, я, конечно, не хочу, чтобы дети вдохновлялись этими трюками или смотрели эти видео в моем классе, — вспомнила Эми слова одного из коллег, — но мы не можем делать вид, что этого не происходит. Я не могу по-прежнему учить их истории и притворяться, что сейчас не творится ничего особенного.

«В каком-то смысле, — подумала Эми, — мы действительно живем в невероятные времена».

Она хорошо знала, какую боль причиняли некоторым нити: подруга Нины, Мора, получила короткую. Однако Эми до сих пор не открыла свою коробку и потому смотрела на мир чистым взглядом, и, хотя она никогда и никому бы в этом не призналась, в появлении нитей было нечто… потрясающее… Конечно, это было нечто пугающее и сбивающее с толку, но и, возможно, чудесное? В детстве Эми порой воображала, как ее подхватывает волна приключений, как она набрасывает волшебную мантию, разгуливает по шоколадной фабрике, путешествует во времени. (Однажды, когда она разбила коленку, играя на улице, то прижала палец к маленькой ранке и размазала несколько капелек крови по щеке, представляя себя принцессой-воительницей в далекой стране, — к ужасу Нины, боявшейся микробов.) И вот фантастическое, невероятное вдруг пришло в мир. И Эми была тому свидетельницей.

Держа в руке «Искупление», Эми медленно встала с пола. Нужно было проверить еще несколько тетрадей, а потом можно и почитать. Но, положив роман на комод, она поняла, что впервые мир за пределами книг соперничает с авантюрными историями, предлагая собственный неожиданный поворот сюжета.

Нина и ее коллеги потрясенно не сводили глаз с экрана компьютера в центре просторного офиса. Они безмолвно смотрели, как полицейские собрались у моста в совершенно средневековой на вид деревне, оттесняя фотографов и зевак. Инцидент в Вероне только что попал в верхние строчки новостей Нью-Йорка. Молодожены-итальянцы, сыгравшие свадьбу всего три дня назад, рука об руку прыгнули с моста, открыв в брачную ночь свои шкатулки и обнаружив, что нить жены катастрофически коротка. Мужчина после совместной попытки самоубийства выжил, а жена — нет.

Нина поморщилась, осознав, что на разыгравшуюся в солнечной Вероне трагедию таблоиды, несомненно, отзовутся шквалом безвкусных шекспировских каламбуров.

— Какой ужас, — выдохнул один из репортеров.

— А вы понимаете, что в этой истории самое страшное? — спросил специалист по проверке фактов. — Парень знал, что ему не удастся покончить с собой. Они посмотрели на свои нити и увидели, что ее нить короткая, а его — длинная. Даже соверши он нечто непревзойденно опасное — все равно бы не умер. И он об этом знал.

— Ну, может быть, он знал, что не умрет, но, очевидно, с головой у него не все в порядке. Бедняга рисковал остаться парализованным, прыгая с дьявольского моста.

— Это да, конечно. И все же странное дело.

— Не знаю, мне кажется, это еще раз доказывает, что никому не нужно смотреть, какие у них нити, — сказал репортер. — Судя по всему, увидев их, эта парочка лишилась рассудка.

«Нет, они не сошли с ума, — подумала Нина. — У них было разбито сердце».

Однако она не ожидала, что коллеги ее поймут. Они были не в состоянии разглядеть обычных повседневных страданий, которые скрывались за трагедией.

Их штат был невелик, сокращаясь с каждым годом, как бюджет журнала, и, насколько ей было известно, Нина была единственной из всех, оставшейся в близких отношениях с коротконитной.

Ее коллеги сначала робели, по понятным причинам опасаясь нарушать границы между работой и личной жизнью, но они всегда были достаточно близки, чтобы свободно делиться рассказами о расставаниях и свадьбах, беременностях и смертях, и в конце концов проговорились и о полученных нитях.

Треть сотрудников не заглядывала в свои ящички; остальные, казалось, были вполне довольны. Узнав о Море, некоторые из коллег даже предложили подменить Нину, если ей вдруг понадобится взять выходной или отпуск.

Однако Нина об отдыхе даже не помышляла.

Находясь весь день в окружении новостей, она никак не могла освободиться от мыслей о нитях. Нина умоляла Дебору поручить ей какую-нибудь другую тему, любой другой сюжет, но казалось, что их нет. Формировалось поле кандидатов в президенты, повышалась глобальная температура, но ничто не захватывало читателей так, как нити. Не проходило и часа, чтобы Нина не думала о них, размышляя, узнает ли когда-нибудь правду.

Мора часто говорила, что Нина очень милая, но помешана на идее всеобъемлющего контроля: все пластиковые контейнеры на кухне она хранила только вместе с соответствующими крышками и никогда не покупала новую юбку, если у нее не было подходящей блузки. Отчасти Нине нравилось быть редактором: она работала с правилами, четкими и понятными законами грамматики и лингвистики, и ей нравилось размечать тексты красной ручкой, требуя выполнения этих правил. До повышения, когда она еще пыталась проявить себя как репортер, Нина с удовольствием занималась поиском фактов, зарываясь в груды исследований, увлеченная охотой за правдой. Но все, связанное с нитями, пробудило в ней даже более глубокое стремление к знаниям, к контролю. Ответов до сих пор не было, зато вопросов — очень много. Откуда взялись нити? Почему они появились именно сейчас? Действительно ли они управляют будущим или просто обладают знанием о нем? Все было слишком мутным, слишком серым. Нине нужно было увидеть картину в черно-белых тонах.

В то же время она была вынуждена беспомощно наблюдать за страданиями Моры, потому что сделать ничего было нельзя. Всякое подобие контроля было вырвано у них из рук.

Нина чувствовала себя беспомощной, словно заново переживая один из худших дней в жизни, события, застрявшие в ее памяти с выпускного класса средней школы. В то утро она провела целый час с консультантом по коммуникациям, ища совет, как открыть свой деликатный секрет друзьям, не зная, что за дверью подслушивала коварная одноклассница. К тому времени, когда Нина вышла из кабинета, ей уже не нужно было беспокоиться о том, как найти подходящий момент, чтобы поделиться с одноклассниками своим особенным взглядом на жизнь. Правда уже была всем известна.

Даже сейчас, став взрослой, Нина очень живо помнила спортивную раздевалку, в которой ее встретили любопытные взгляды, едва заметные кивки, смущенные шепотки. Прежде ни одно предложение не появлялось в школьной газете без ее четкой редакционной подписи, и теперь она вдруг попала в неописанный круг ада. Тщательное планирование, недели мысленных дебатов — все было уничтожено в один миг. Вся ее власть, весь контроль над обстоятельствами были у нее украдены. Нина собиралась открыться только близким друзьям, но весть о ней быстро распространилась по нескольким параллельным классам.

Конечно, два дня спустя ее новость затмило сообщение о том, как половину футбольной команды отстранили от занятий за курение травки за школьным стадионом, и почти никто не вспоминал прежних сплетен. Кроме Нины.

Она никогда не забудет ни единого слова.

Более десяти лет спустя, снимая квартиру вместе с Морой, Нина все еще чувствовала гнев и унижение и помнила отчаянную клятву защитить себя от новых мучений, чтобы никогда больше не потерять контроль над тем, что ей подвластно.

Эми и Мора часто просили ее отдохнуть. Ослабить вожжи.

Расслабиться и забыть.

Но Нина не могла себе этого позволить. Только не в мире предательства и душевной боли, таинственных шкатулок и мучительно коротких нитей.

Если Нина расслабится и забудет, то все, что она пыталась защитить — ее еще школьное «я», ее будущее с Морой, — останется безоружным и уязвимым. Вне ее власти.

Коробки с нитями вторглись в ее жизнь, и Нина не могла этого изменить. Но она была полна решимости вернуть себе ощущение силы и ясности. И вот в предрассветные часы, когда она не могла уснуть или когда Моры не было дома, Нина стала искать ответы в интернете.

То, что началось с простого поиска ответа на вопрос «Откуда взялись коробки?», быстро раскрутилось, когда Нина перешла на Reddit и попала на новый популярный форум о нитях. Она сразу же поняла, что там ведутся сотни обсуждений, все участники которых пытаются расшифровать тайну коробок.

Обычно Нина была очень закрытым человеком, слишком самодисциплинированным, чтобы надолго погружаться в социальные сети, но, к собственному удивлению, на этот раз она с легкостью вступила в разговоры и забывала о времени.

Нину заинтересовала фотография, которую опубликовал некто под ником gordoncoop531957. На фотографии коробка была залита ультрафиолетовым светом, и на ее внешнем корпусе ясно выделялись отпечатки пальцев. «Доказательство» — гласила подпись под фотографией.

Другой пользователь, offdagrid774, разместил фотографию своего ящика, хранящегося в микроволновой печи, и призывал всех последовать своему примеру под девизом: «Не позволяйте АНБ прослушивать вас!»

Опубликовано пользователем u/ANH один день назад:

«Вы правы, ящики точно прослушиваются. Правительство шпионит не только за американцами, но и за всем миром!! Иначе откуда бы у них были ваше имя и адрес? Уберите это подальше от своего дома!!»

Религиозные собеседники занимали в Сети меньше пространства, хотя общались не менее активно. Библейский стих, которым поделилась RedVelvet_Mama, даже стал вирусным как предполагаемое свидетельство божественного происхождения коробок.

Нина не верила ничему, что читала, все это были лишь догадки. Однако было приятно осознавать, что есть тысячи людей, даже миллионы, встревоженные, как и она, и так же заинтересованные в том, чтобы узнать правду, если таковая вообще существует.

В воскресенье вечером, когда Мора была на встрече с группой поддержки, Нина думала о том неудачливом самоубийце в Вероне и о том, что сказал ее коллега. Печально и мучительно было осознавать, что человек, в сущности, не может умереть, пока не доживет до конца своей нити, — и особенно парадоксально это было слышать и знать тем, у кого, как у Нины, нить была длинная.

Уже сидя в постели, Нина достала ноутбук и набрала в строке поиска «длинная нить + смерть» — просто проверить, не появится ли что-нибудь осмысленное.

Этот запрос привел ее на новый сайт под названием «Не пытайтесь повторить это дома», где шло бесконечное обсуждение. На форуме Нина обнаружила рассказы весьма безрассудных обладателей длинных нитей, сознательно идущих на невероятный риск.

Нина была вынуждена прекратить чтение. Как стольким людям пришло в голову ставить такие жестокие эксперименты, рискуя жизнью?

Однако, прочитав эти рассказы, Нина с еще большей тревогой стала размышлять о тайне коробок, а нити стали обладать еще большей силой. У нее сложилось впечатление, что нити предчувствовали реакцию получателей, как будто каким-то образом могли учесть любые склонности смельчака, определяя каждому отмеренный срок. Невероятно, но они предвидели, какие наркотики, игры и прыжки окажутся смертельными, а какие просто закончатся мрачными односложными высказываниями, опубликованными в интернете для тех, кто туда случайно заглянет.

Нине стало физически плохо, ее затошнило. Закрыв ноутбук, она свернулась калачиком под простыней, надеясь, что Мора скоро вернется.

Несмотря на отсутствие особого желания вступить в группу поддержки, Мора ушла с первой встречи, с нетерпением ожидая следующего воскресного вечера. Она знала, что Нина нарочно отказывается говорить о нитях в ее присутствии, пытаясь сохранить подобие нормальной жизни и отношений, и за это Мора обычно бывала благодарна подруге. Но на самом деле оказалось очень приятно находиться там, где не было запретных тем, где говорили искренне и абсолютно обо всем.

— Я так подавлена, — произнесла Челси в самом начале встречи однажды вечером в конце апреля.

— Из-за нити? — спросила Мора.

— Нет, — вздохнула Челси. — Хотя да. Но сегодня все еще хуже, потому что отменили «Анатомию страсти».

— Этот сериал тянется целую вечность, если я ничего не путаю, — откликнулся Террелл.

— Вот именно! И потому отменять его вот так — безумие! Все закончилось ни с того ни с сего. Говорят, кто-то из главных актеров, должно быть, получил короткую нить и уволился.

— Ну что ж, можете теперь следить за мной, я работаю в больнице, — улыбнулся Хэнк. — Хоть и не могу обещать пылких романов.

— Вы слышали, что «Спайс Герлз» собираются снова петь вместе? — спросила Леа. — Ходят слухи, что одна из них получила короткую нить и хочет отыграть воссоединение до того, как… ну, вы понимаете…

Как бы ни снедало ее любопытство, Мора не могла не испытывать жалости к людям, которых они обсуждали. Конечно, актеры сами выбрали такую жизнь, но разве можно вот так обсуждать чужие нити и судьбы? Сплетни и домыслы в те дни были нарасхват, и не только об актерах и певцах. В очередях универмагов, в кино, пока крутили перед фильмами рекламу, за столиками в ресторанах люди гадали о длине чьей-нибудь нити. Увольнение с работы, помолвка, необычайная скрытность на вечеринке — все могло быть истолковано в пользу любой нити, длинной или короткой. «Они утверждают, что не смотрели, какая нить им досталась, но я-то знаю, что это неправда» — таков был популярный рефрен. «Интересно, что говорят обо мне, — подумала Мора. — Что говорят те, кто не знает о моей нити». «И хуже всего, — продолжала размышлять она, — они сами были в этом виноваты. Сами навлекли на себя сплетни».

Еще до появления коробок с нитями традиционные границы частной жизни рухнули, общество требовало чрезмерного распространения информации и привыкло к нему. Мора, как и многие другие, размещала в интернете одну фотографию за другой: роскошные обеды и ужины, вид из окна офиса, выходные на пляже с Ниной, — каждая из них побуждала совершенно посторонних людей все глубже заглядывать в чужую жизнь, ожидая от окружающих определенной степени прозрачности. Пока наконец даже первый взгляд на нить — то есть нечто очень личное, интимное — не превратился в еще одно событие, о котором желали знать посторонние наблюдатели.

Если бы нити появились в любом другом веке, рассуждала Мора, никто бы не осмелился спросить, что вы получили в коробке, оставив каждого скорбеть или праздновать в одиночку, за закрытыми дверями и задернутыми шторами. Но не сейчас, не в нашу эпоху, когда вражда и флирт разыгрываются в интернете, когда семейные события, профессиональные достижения и личные трагедии выставляются на всеобщее обозрение. Знаменитости на вопросы о нитях отвечали уклончиво. Спортсменов расспрашивали об их «далекоидущих планах». Тексты песен безжалостно изучались в поисках намеков на сообщение, связанное с длиной нитей. Походы в бар и вечеринки оказались неожиданно опасными: друзья и коллеги выпытывали друг у друга пьяные признания. Члены королевской семьи, дети-знаменитости, сыновья и дочери политиков — все, кто имел несчастье в двадцать два года оказаться в центре внимания, проснулись в то роковое утро под любопытным взглядом объективов папарацци, стремящихся запечатлеть реакцию известных личностей и заработать свой миллион. Публика требовала информации и зрелищ.

— У меня есть идея, — сказал Шон, отрывая Мору от размышлений. — Хочу сегодня попробовать кое-что новенькое. И прошу вас выслушать меня без предвзятости.

Мора взглянула на сидящего рядом Бена.

— Ну держись! — прошептала она.

— Уже держусь, — он улыбнулся.

— Некоторые мои коллеги, ведущие других групп, говорили о том, что не всем удобно делиться мыслями вслух, что совершенно естественно, — продолжил Шон. — И хотя я надеюсь, что здесь, у нас, каждый может без опаски высказаться, я все же думаю, что будет полезно попробовать по-другому делиться мыслями.

Шон достал из своего рюкзака два больших желтых блокнота, а за ними и дюжину синих ручек.

— Разбирайте ручки, прихватите по нескольку листов бумаги и напишите письмо.

— Письмо должно быть адресовано кому-то конкретному? — спросил Нихал, как старательный ученик.

— Нет, — Шон покачал головой. — Вы можете адресовать письмо своему нынешнему «я», своему прошлому «я» или себе в будущем. Или другому человеку, которому хотите что-то сказать. Или просто берите ручку, бумагу — и начинайте писать. А через десять минут посмотрим, что получится.

— По мне, так пустая трата времени, — пробормотал Карл.

Блокноты передали по кругу, и Мора уставилась на чистый лист у себя на коленях. «Нине это задание понравилось бы, — подумала Мора. — У нее гораздо лучше получается облекать мысли в слова».

«Дорогая Нина», — написала она.

А дальше дело застопорилось. В мире слухов и назойливых незнакомцев Нина была единственным человеком, который действительно заслуживал того, чтобы знать жизнь Моры до мелочей, и в последние два года Мора делилась с подругой почти всем.

И ни одно полночное признание их не разлучило.

Нину не тревожил ни беспокойный характер Моры — за семь лет она сменила пять мест работы, от галереи в центре города до помощника мэра в избирательной кампании и краткой карьеры в стартапе, который внезапно распался, — ни наличие в прошлом множества близких подруг, их было столько же, сколько и карьер. Пока Мора прыгала от одной избирательной кампании к другой, от интрижки к интрижке, Нину вовсе не мучило похожее беспокойство. Она работала в одном и том же журнале, в который пришла, окончив колледж, и до встречи с Морой у нее было два довольно скучных романа, а интрижек на одну ночь и вовсе ни одной. Обо всем этом Нина говорила почти со стыдом, как будто извиняясь за свою скучную жизнь, не расцвеченную приключениями. Однако Мору это восхищало. Нина была верна — большая редкость в те времена.

После того как они открыли свои коробки, Мора предложила Нине расстаться. Но подруга отказалась.

— Я знаю, что ты меня любишь, — сказала тогда Мора, — но мне осталось жить лет десять или даже меньше, а ты еще можешь встретить кого-то, с кем не жаль провести остаток жизни.

Нина была потрясена.

— Я действительно люблю тебя и никогда не брошу.

Мора предложила Нине подумать.

— Ты не должна чувствовать себя виноватой, — она нежно взяла Нину за руку. — Я ни за что не стану тебя винить.

Но Нина не сдалась.

— Мне не о чем раздумывать, я и так знаю, что чувствую и чего хочу.

В поисках вдохновения для своего письма Мора огляделась.

Школьный класс номер 204. Здесь явно изучали английский язык и литературу, со стен на Мору смотрели черно-белые портреты известных авторов. Они напомнили Море постеры в ее старой однокомнатной квартире, где кровать занимала почти половину пространства, а коллекция полицейских фотографий знаменитостей, сделанных при задержании, украшала белые стены. На их четвертом свидании, когда Нина впервые пришла к ней, Мора наблюдала, как подруга внимательно изучает фотографии: невозмутимый Дэвид Боуи в участке Рочестера, Фрэнк Синатра в тридцатые годы — взъерошенные волосы падают на лоб по-мальчишески сексуально, Джейн Фонда, поднимающая кулак в Кливленде. Билл Гейтс, похожий на белокурого Битла, ухмыляющийся с портрета семидесятых годов. И Джимми Хендрикс, хладнокровный, в 1969 году, рубашка расстегнута, чтобы показать цепочку с кулоном.

— Большинство из них попадали в полицию из-за наркотиков или за незначительные правонарушения, — объяснила Мора. — Билла Гейтса арестовали за вождение без прав.

— Потрясающие снимки, — сказала Нина. — Мне даже хочется найти для них место в нашем следующем номере.

— У нас свидание, а ты думаешь о работе? — Мора села на кровать и кокетливо скрестила ноги. — Что я должна при этом чувствовать?

— Извини. — Нина улыбнулась, наклонившись, чтобы мимолетно поцеловать Мору. — Стыдно признаться, но я не знала, что их вообще арестовывали.

— Поэтому я их и повесила, — сказала Мора, глядя на стену. — Они напоминают о том, что иногда мы совершаем ошибки, иногда система ошибается на наш счет, но если прожить жизнь страстно и смело, то именно за это тебя и запомнят. А не за те ошибки, которые приключились по дороге.

Прошло почти десять минут, но страница блокнота перед Морой по-прежнему оставалась пустой.

Она оглядела комнату и увидела, что большинство других членов группы писали без отдыха с тех пор, как получили ручки. Бен уже закончил свое письмо и рисовал очертания нью-йоркских небоскребов на фоне неба. Хэнк, похоже, старался не отставать.

Дорогая Нина,

Что она может написать такого, чего Нина еще не знает?

Ответ был только один, но Мора не могла сказать ей об этом сейчас, после всех их рассуждений и согласия. Ведь Нина думала, что вопрос решен.

И все было решено, Мора убедила себя в этом. Что хорошего, если Нина узнает о грызущих подругу сомнениях?

В первый день мая никто в Нью-Йоркском мемориальном госпитале не мог предположить, что всего через две недели там случится колоссальная трагедия. В начале месяца врачи, медсестры и пациенты, как всегда, были озабочены драмами меньшего масштаба, разворачивающимися вокруг них изо дня в день.

В то утро Хэнк видел, как три человека пришли в больницу со слезами на глазах, с бледными от страха лицами, отчаянно умоляя о встрече с врачом, чтобы поговорить о своих коротких нитях.

В первые недели после появления коробок, в марте и апреле, Хэнк и его коллеги приглашали этих коротконитных в больницу и проводили ряд анализов: анализ крови, МРТ, УЗИ, ЭКГ. Иногда они находили что-то интересное, и пациент возвращался домой если не с надеждой, то хотя бы с ответом. Гораздо сложнее было отправить кого-то за дверь без объяснения причин.

Но время шло, короткие нити появлялись все чаще, и все больше людей убеждались в том, что предсказания нитей реальны. И вот к первому мая, после того как правительство подтвердило то, чего все боялись, на совете больницы объявили, что коротконитных без явных симптомов заболеваний принимать больше не будут. Конечно, больным и жертвам несчастных случаев никогда не отказывали, но здоровые люди не могли быть приняты только на основании короткой нити, которая могла означать как неминуемый несчастный случай, так и серьезное заболевание. Отделение неотложной помощи и так было переполнено, и больничные юристы тревожились, что на врачей, которые выписали коротконитных домой, не обнаружив никаких болезней, пациенты могли подать в суд.

Хэнк как раз вышел в коридор отделения скорой помощи, чтобы обсудить результаты обследования пациента с его семьей, когда увидел мужчину с коробкой в руках, который подошел к медсестре, встречающей пациентов у входа.

— Меня зовут Джонатан Кларк, — запинаясь, произнес мужчина. — Мне нужна помощь.

— Вы можете объяснить подробнее, что случилось? — спросила медсестра, настороженно глядя на его ящик.

— Нет, но это произойдет так скоро, — умоляюще произнес Джонатан. — Совсем скоро. Вы должны мне помочь.

— У вас есть какие-либо опасные симптомы, сэр?

— Я не знаю. Нет. Вряд ли, — заикаясь, проговорил Джонатан. — Но вы не понимаете, все почти готово. Кто-то должен мне помочь!

— Сэр, если у вас нет никаких симптомов, к сожалению, я вынуждена попросить вас уйти. — Медсестра указала на выход. — Здесь только пациенты, которым требуется немедленная помощь.

— Мне нужна немедленная помощь! — крикнул Джонатан. — У меня нет времени!

— Сэр, я вам искренне сочувствую, но, к сожалению, мы ничего не можем сделать. Рекомендуем вам записаться на прием к лечащему врачу.

— Как вы смеете? Это же чертова больница! Вы должны помогать людям!

Несколько пациентов и их родственников, ожидавших в отделении скорой помощи, повернулись, будто профессиональные зеваки, стремясь не упустить ни единого слова, но большинство опустили глаза в пол, одновременно смущаясь и сострадая несчастному.

— Сэр, прошу вас, успокойтесь, — твердо сказала медсестра.

— Прекратите так со мной разговаривать! — Джонатан потряс в воздухе коробкой. — Я скоро умру!

Один из охранников, бывший рестлер, пришел медсестре на помощь.

— Как вы можете? — кричал Джонатан. — Неужели вы позволите мне умереть?

— Сэр, мы знаем, что ситуация сложная, — сказал охранник, — и не хотим вызывать полицию, но если вы не уйдете, то мы будем вынуждены обратиться в участок. — Он с намеком потянулся к резиновой дубинке, болтавшейся на поясе.

Джонатан замолчал, отчаянно оглядывая коридор, и в конце концов его взгляд остановился на Хэнке, единственной фигуре в белом халате.

— Отлично, — сказал Джонатан. — Я ухожу.

Он оглянулся на медсестру и возвышающегося над ней охранника.

— Я не хочу провести свои последние дни в чертовой тюремной камере, — сказал он. — Может, в другой больнице я встречу врача, у которого в груди бьется настоящее чертово сердце.

Со своего поста в отделении скорой помощи Хэнк наблюдал за тем, как мир проходит через стадии горя, постепенно приближаясь к новой форме принятия, к новому понятию нормальности. И все же ему казалось, что на каждой стадии все больше людей оставались за гранью понимания, запертые каждый на своем уровне, неспособные шагнуть на следующую ступень.

Некоторые застряли в ранних муках отрицания: в нескольких кварталах от квартиры Хэнка часто собирались демонстранты, выкрикивавшие лозунги о том, что нити — это обман, правительственная уловка и что любые точные предсказания нитей — это всего лишь самоисполняющиеся пророчества, свидетельства слабости человеческого духа, который так легко поколебать.

Оставшиеся на стадии торга умоляли Бога удлинить их нити, обещали перевернуть свою жизнь. «И возможно, те, кто все еще отказывался открывать свои ящики, тоже вели своего рода торг», — думал Хэнк. Каждый день, который они проживали, так и не взглянув на свои нити, они покупали себе чуть больше времени на привычную жизнь.

Однако тех, кто замер на более эмоциональных стадиях, погрязших в гневе или отчаянии, заметить было легче всего, а наблюдать за ними было очень больно. Джонатан Кларк принадлежал к разгневанным.

Хэнк ждал, пока угрюмый мужчина выйдет из отделения скорой помощи, и чувство, которое росло внутри него с тех пор, как все это началось, — нездоровое ощущение собственного бессилия, — казалось, в этот момент закипело с новой силой.

Отработав смену, Хэнк сообщил начальнику, что в конце месяца он увольняется из больницы.

Май в том году был необычайно теплым, раннее утреннее солнце намекало на грядущую липкую летнюю жару, и Эми решила пройтись пешком через Центральный парк до школы, в которой работала, на восточной стороне, вместо того чтобы ждать рейсовый автобус.

Парк был одним из немногих мест, которые, казалось, не менялись. Бегуны и велосипедисты по-прежнему мчались мимо, а мамы-бегуньи, толкающие коляски с малышами, проносились мимо Эми по дорожке. Дети карабкались на перекладины и скатывались с пластиковых желтых горок, а их родители и няни наблюдали за чадами со скамеек.

К сожалению, прекрасная погода не осталась незамеченной учениками.

— Можно сегодня провести урок на улице?

Как только Эми вошла в класс, предсказуемый вопрос поступил от предсказуемого храбреца — мальчика с россыпью веснушек. Его постоянные просьбы вроде «Можно мы сегодня пообедаем во время урока? Можно нам сегодня посмотреть на уроке фильм?» всегда вызывали недовольство остальных, хотя Эми втайне восхищалась его упорством.

Она посмотрела на умоляющие глаза своих пятиклассников.

— Вряд ли это хорошая идея, у некоторых ваших одноклассников аллергия на пыльцу, и они начнут чихать и кашлять, а мы бы этого не хотели, — сказала она.

Ее объяснений хватило большинству, хотя несколько человек усмехнулись или закатили глаза.

По правде говоря, она была бы не против вести уроки на свежем воздухе. Иногда в мечтах она видела себя профессором, преподавателем английского языка в колледже, вдохновляющим студентов на преданность любимому делу, как Джулия Робертс в фильме «Улыбка Моны Лизы». Она представляла себя окруженной кольцом жаждущих знаний, сидящих на поляне с раскрытыми романами в руках, тетрадями и кофейными чашками, разбросанными по траве.

Но приводить на улицу шумную компанию десятилетних детей не стоит.

— Итак, кто хочет рассказать нам о финале «Дающего»[2]? — спросила Эми.

Она вызвала Мэг, которая, как обычно, сидела у окна, хотя парта рядом с ней, которую когда-то занимала ее лучшая подруга Уилла, теперь пустовала. Директор школы сообщил Эми, что мать Уиллы, узнав, что ей осталось прожить с дочерью всего несколько лет, забрала Уиллу из школы и уехала путешествовать за границу на неопределенный срок.

— Наверное, я почувствовала… надежду, — сказала Мэг. — Мир Джонаса страшен, несправедлив и запутан, но в конце концов ему удается из него вырваться. И даже если мы не знаем, что ждет нас у подножия холма, огни внизу подсказывают, что там будет хорошо. Так что, может быть… не знаю, но всякий раз, когда становится страшно, мы сталкиваемся с несправедливостью и чем-то непонятным, нужно помнить, что есть другое, более приятное место, которое можно найти.

Эми не знала, что сказать. Ее ученики были детьми, они не прибегали к сложным словам и метафорам, не цитировали философов и историков, но иногда они лишали ее дара речи.

— Это прекрасно, Мэг, спасибо. Послушаем остальных?

По дороге домой из школы Эми позвонила сестре. Даже когда Нина была занята, она всегда отвечала на звонки.

— Над чем ты работаешь? — спросила Эми.

— М-м-м, пишу статью о реакции авиакомпаний на нити, — туманно ответила Нина.

— Ты занята? Я позвонила не вовремя? — Эми чувствовала, что сестра отвлеклась, наверное, скользит взглядом по страницам на столе. Интересно, как именно отреагирует промышленность на нити? Возможно, авиакомпании пострадают — слишком много коротконитных перестанут летать, боясь погибнуть в крушении. А может быть, нити подстегнут больше людей к путешествиям, к изучению мира, пока у них есть время.

— Извини, нет, все в порядке.

Но Эми еще думала о самолетах.

— Помнишь, я хотела встречаться с пилотом?

— Конечно, — засмеялась Нина. — У тебя было вроде два свидания с парнем из «Дельты»?

— Потому что я надеялась, что третье свидание может быть в Париже, — с тоской сказала Эми.

— Ты ведь позвонили не для того, чтобы поговорить об этом.

— Я пытаюсь выбрать книгу для детей на летние каникулы, — объяснила Эми. — Что-нибудь историческое, но в то же время правдоподобное.

— Хм, а что мы читали в пятом классе? Что-то о Салемском суде над ведьмами? Честно говоря, сейчас самое время поговорить о том, как люди реагируют на то, чего не могут понять.

— Наверное, я просто немного опасаюсь слишком сильно забивать им головы всякой ерундой, — вздохнула Эми. — Я знаю, что они понимают гораздо больше, чем мы готовы осознать, но они все же дети.

— Я понимаю, — сказала Нина, и сестры замолчали.

— Ты ведь скажешь мне, если передумаешь? — робко спросила Нина.

— Конечно, тебе я скажу первой. Но мне, наверное, даже не нужно проверять, — весело добавила Эми. — Твоя нить оказалась супердлинной, и у нас с тобой должно быть много общих сегментов ДНК, так что моя нить наверняка очень похожа на твою.

— О да, определенно. И маму с папой ничто не остановит.

Эми улыбнулась при мысли о родителях, к счастью, вполне здоровых в свои шестьдесят с небольшим лет, которые, как и Эми, решили не смотреть на свои нити. Они сосредоточились на приятном досуге второй половины жизни, заполняя выходные дни садоводством, заседаниями книжного клуба и теннисом — этими простыми удовольствиями, которые стали еще притягательнее оттого, что казались такими обычными в необычное время.

— Ну ладно, отпускаю тебя, возвращайся к работе, — сказала Эми. — Я, наверное, зайду в книжный магазин и посмотрю, не придет ли вдохновение. Передавай привет от меня Море.

Эми вошла в книжный магазин неподалеку от дома, и колокольчик над дверью гостеприимно звякнул. По небольшому телевизору, установленному на полке под потолком, показывали интервью с одним из новых кандидатов в президенты, Энтони Роллинзом, красноречивым, симпатичным конгрессменом из Вирджинии, который, конечно же, рассуждал о том, почему именно он должен стать во главе страны в такие необычные времена. Эми все еще была расстроена тем, что владелец магазина в прошлом году установил телевизор. Ведь она приходила в книжный, чтобы отдохнуть от бесконечного круговорота новостей и стрессов.

Стараясь не обращать внимания на человека на ярком экране, она проскользнула мимо стола с популярными изданиями, где в последние недели благодаря возродившемуся интересу к греческой мифологии и судьбам обосновались «Илиада» и «Одиссея», а также стопки книг по самопомощи и размышления врачей, философов и теологов о смерти. Книга «Пять человек, которых вы встретите на небесах» снова стала бестселлером.

Оказавшись в главном зале, в окружении высоких деревянных полок и знакомого запаха тысяч страниц, Эми умиротворенно вздохнула. Мало где она чувствовала себя лучше, чем в книжном магазине. Иногда ею овладевала непреодолимая склонность предаваться мечтам, и Эми нравилось находиться в окружении перенесенных на бумагу мечтаний других людей, навсегда сохраненных в печатном виде.

Когда они с Ниной были младше, мама часто водила их после школы в книжный магазин, владелец которого не возражал, если они проводили час за чтением на ковре, прежде чем что-то купить. Уже в те годы Эми тянуло к фэнтези и романтике, а Нина предпочитала основанные на фактах биографии выдающихся женщин, например Марии Кюри и Амелии Эрхарт (хотя ее нераскрытое исчезновение долго не давало Нине покоя). Когда они читали, сидя рядом, Нина по странной привычке с гордостью указывала на все опечатки, которые встречались в книгах, что не переставало раздражать Эми. Ей всегда хотелось, чтобы сестра наконец прекратила искать чужие ошибки и погрузилась в историю.

Когда они выросли, Эми и Нина даже завели традицию передавать друг другу книги, которые читали, едва перевернув последнюю страницу. Предложила так поступать Эми во многом из опасения, что с годами они менялись — Нина открыла в себе тягу к женщинам, сестры поступили в разные колледжи — и их вновь обретенные различия разведут их по жизни слишком далеко. За пять лет, которые они прожили порознь, сестры отправили друг другу по почте десятки книг в мягкой обложке, с клейкими закладками-записочками на полюбившихся страницах и понятными только им двоим шутками, нацарапанными на полях. Нина посмеялась над рыданиями Эми, получив экземпляр «Не отпускай меня»[3], последние страницы которого были залиты слезами, а Эми рассердилась на Нину за то, что та прислала «Гениев и аутсайдеров»[4], подчеркнув в тексте слишком много фрагментов, из-за чего книгу стало трудно читать.

В книжном магазине Эми остановилась у секции антиутопической фантастики, где она еще в январе наткнулась на «Дающего» и, поддавшись влиянию приятных воспоминаний о книжном клубе, в котором она состояла в пятом классе, решила задать его своим ученикам — до того, как той весной все изменилось. Тут же «Рассказ служанки»[5] уютно расположился рядом с «Голодными играми»[6] — Эми вспомнила, как восторженно читала эти книги в средней школе. Не раз она лежала в постели за полночь, не в силах заснуть, представляя себя в роли одного из персонажей «Голодных игр», пробивающейся через темный густой лес, выросший внутри ее сознания.

По крайней мере, будущее, которое им прочили, казалось более многообещающим, чем описанное в книгах, стоявших на полках перед Эми, в которых женщин использовали исключительно в связи с их репродуктивными способностями, а дети убивали друг друга в телешоу по приказу правительства. Каждый следующий роман-антиутопия, казалось, рассказывал о мире еще более мрачном, чем предыдущий. «Если таковы альтернативы, — подумала Эми, — то, возможно, им стоит порадоваться, получив всего лишь нити».

Однако Эми снова задалась вопросом, как поступала почти каждый день, верное ли решение она принимает, отказываясь открыть свою коробку и отвергая знание о будущем, которое столько дало ее друзьям и коллегам, — почти все они получили длинные нити, — ни с чем не сравнимое душевное спокойствие, величайший подарок, о котором они могли мечтать. Даже Нина, так часто поглощенная беспокойством о Море, как-то призналась, что не могла не почувствовать облегчения, увидев свою длинную нить.

И все же Эми постоянно размышляла, представляя себя персонажем различных сценариев. Она живо воображала все возможные варианты — длинную нить, короткую, средней длины. Однажды она даже представила пустую коробку и решила, что самым безопасным вариантом будет просто засунуть шкатулку в дальний угол шкафа, за испачканную дорожной солью пару зимних сапог, которые она надевала только в самые холодные и снежные дни.

В понедельник утром Эми пришла в школу, вооружившись двумя десятками экземпляров «Вечного Тука»[7].

— Простите, мисс Уилсон, можно вас на минутку?

Эми обернулась и увидела, как один из школьных сторожей достает из кармана сложенный листок желтой бумаги.

— Я нашел это на полу в вашем классе, когда убирался вчера вечером, и не знал, выбросить или положить куда-нибудь. Наверное, это написал один из ваших учеников?

— Спасибо.

Эми взяла лист бумаги, на обратной стороне которого была нарисована миниатюра очертаний небоскребов Манхэттена на фоне неба. Она взглянула на имена, перечисленные под рисунком. Ни одного знакомого.

— Где, вы говорите, нашли это?

— Просто лежало под стулом, рядом с книжными полками.

— Наверное, кто-то обронил, — сказала она. — Спасибо, что сохранили.

Сторож кивнул.

— Пожалуйста.

Эми улыбнулась и вошла в классную комнату 204, заняв свое место за захламленным столом, заваленным тетрадями, пустыми кофейными кружками, почти пустым степлером и настольным календарем на тему «Запрещенные книги», который ей подарили учителя истории. Среди хаоса зеленел крошечный кактус — подарок Нины, которая выбрала растение практичнее любого комнатного цветка. Майская страница календаря была посвящена «Над пропастью во ржи»[8], хотя календарь Эми перекинула на май еще третьего апреля, решив, что слишком многие ученики просят кратко пересказать «Лолиту»[9].

Она положила лист бумаги на небольшую стопку школьных сочинений, не зная, стоит ли прочесть написанное на нем внимательнее.

Эми занялась подготовкой к уроку грамматики, на котором собиралась объяснять правила о расстановке запятых и точек с запятой, но ее взгляд упрямо возвращался к таинственному листу бумаги, пока она наконец не взяла его из стопки и не положила на стол перед собой.

Шон сказал, что мы должны написать письмо, так что вот я и пишу.

Несколько слабых пометок после точки говорят о том, что автор некоторое время нетерпеливо постукивал ручкой по бумаге.

Карл по-прежнему считает, что это глупое занятие, и, похоже, приводит Шона в ужас, проделывая дырки в бумаге кончиком ручки. А Челси, кажется, рисует, трудно сказать.

Эми не узнала ни одного имени.

Десять минут — это дольше, чем я думал. К тому же я давно не писал вот так, ручкой на бумаге. Я чувствую себя как солдат в военной эпопее, сгорбившийся над блокнотом, царапающий послание своей девушке домой. Вспомнилось, как мы ездили на юг и зашли там в Музей Второй мировой войны. Стены были увешаны солдатскими письмами. Конечно, я добрых двадцать минут их рассматривал, не в силах оторваться, а теперь могу вспомнить только одно. Парень писал маме и просил ее сделать ему одолжение и передать Гертруде: «Что бы ни случилось, мои чувства неизменны».

Не знаю, почему эта фраза меня зацепила. Возможно, дело том, что такое личное письмо оказалось выставлено на всеобщее обозрение. Даже неловко было его читать. А может быть, все дело в имени Гертруда.

Эми оторвалась от письма незнакомца, охваченная внезапным чувством вины. Однако письмо было найдено в ее классе. Его должен был оставить один из ее учеников, верно? Только она не могла представить, чтобы кто-то из ее десятилетних детей писал так по-взрослому или таким аккуратным почерком. И все же казалось, будто автор выполнял задание, как в школе. Но среди ее знакомых не было учителей по имени Шон.

Тогда Эми вспомнила, как месяц назад кто-то из коллег упоминал о том, что в школе будут проводиться встречи группы поддержки коротконитнитных по вечерам и выходным.

Ее сердце сжалось, когда она осознала, что именно только что прочитала, и ей стало нестерпимо жаль того, из кого, должно быть, выудили эти слова под предлогом некой формы терапии.

Держа в руках лист бумаги и не зная, что с ним делать, Эми обратилась мыслями к Гертруде. Легче было думать об имени в далеком музее, чем о коротконитнитном, который всего несколько часов назад сидел в ее классе и оставил под стулом это письмо. Она представила Гертруду и ее возлюбленного на войне, как Сесилию и Робби в «Искуплении», и почти воочию увидела несчастную женщину, с тревогой перебирающую почту в ожидании закапанных слезами писем от парня, служащего где-то на военном корабле. Что бы ни случилось, его чувства неизменны.

Неделю спустя, в воскресенье вечером, перед самым началом встречи, Мора указала Бену на желтый тетрадный листок, аккуратно сложенный и лежащий на полу рядом с книжной полкой в классной комнате 204. На странице, обращенной кверху, был рисунок — очертания небоскребов Нью-Йорка на фоне неба.

— Разве это не твое? — спросила Мора.

— О, ничего себе, да, мое, — ответил Бен. — Я так и думал, что обронил его где-нибудь. Неужели письмо так и пролежало здесь целую неделю и никто его не выбросил?

Мора тоже удивилась.

— Может быть, те, кто заметил его, увидели рисунок и решили, что за ним кто-нибудь вернется. Ты в самом деле очень талантливый.

— Неужели? — Бен рассмеялся, а Мора улыбнулась, отодвигая стул.

Бен засунул листок в карман джинсов и только вечером, вернувшись домой, наконец развернул его, чтобы перечитать.

Под строками, написанными его рукой, было что-то еще.

Ответ.

Вы узнали, что случилось с Гертрудой и тем солдатом? Я спрашиваю только потому, что много думала о них и мне стало любопытно, что на самом деле означают его слова.

Сначала мне показалось, что в письме он говорит о неизменности нежных чувств: что бы ни случилось с ним на войне, его любовь к Гертруде никогда не угаснет. Но что, если это не так? Поскольку я не читала письмо полностью, то не могу сказать наверняка, но если он действительно так и написал: «Что бы ни случилось, мои чувства неизменны», то, может быть, его слова означали прямо противоположное? Может быть, он уже отверг бедную Гертруду, и, какие бы ужасы ему ни пришлось пережить, его чувства не изменятся. Он все равно не полюбит ее так, как она любила его. И он обращается к матери как к посреднику, потому что у него не хватило смелости сказать об этом Гертруде самому.

Конечно, это всего лишь мои безумные догадки (и возможно, я зря ищу печаль в том, что, скорее всего, лишь прекрасное подтверждение любви?), но мне очень любопытно: знаете ли вы что-нибудь еще о Гертруде и ее солдате?

Э.

Хэнк не видел, как вошел мужчина, но слышал выстрелы из-за бледно-зеленой занавески, когда осматривал пожилого пациента, поступившего в приемное отделение Нью-Йоркской мемориальной больницы с сильными болями в груди. Хэнк проработал врачом более пятнадцати лет. Он видел, как в безумной тревоге пациенты описывали свои симптомы или ожидали результатов анализов. Но никогда прежде он не видел, чтобы неприкрытый страх так явно промелькнул на лице человека, как в тот самый момент, утром 15 мая, когда они оба услышали выстрелы. Одним из самых ужасных моментов, как позже понял Хэнк, было то, что ни один из них ни на секунду не усомнился в происходящем. Они оба видели достаточно кадров в новостях и читали достаточно статей об ужасных случаях. Они точно знали, что происходит.

На мгновение все тело Хэнка будто свело судорогой с ног до головы, и он не знал, способен ли еще дышать.

И тогда он подумал: И. Б. П.

За несколько месяцев до этого в больнице побывал офицер полиции Нью-Йорка и рассказал персоналу, что делать, если в здании появится человек с оружием и начнет стрелять. И. Б. П. Избегать. Баррикадироваться. Противостоять. В порядке предпочтения. Лучше всего избегать встречи с ним, при необходимости строить баррикады, а противостоять ему желательно большой группой и только в крайнем случае.

К тому времени, когда один за другим прогремели третий и четвертый выстрелы, Хэнк решил, что они раздаются достаточно далеко, около входа с улицы в отделение скорой помощи, а значит, он в состоянии эвакуировать пациентов, находящихся рядом с ним, в кабинетах и палатах в глубине здания.

Десятки испуганных людей в синих бумажных халатах мчались к аварийным выходам, а врачи и медсестры изо всех сил толкали за ними инвалидные кресла и каталки с неспособными передвигаться самостоятельно. Пятый и шестой выстрелы эхом разнеслись по этажу, и бегущие инстинктивно подняли руки, закрывая головы и лица, хотя стреляли за закрытыми двойными дверями.

Хэнк торопливо шагал в толпе, не выпуская из рук шест с капельницей пациентки, у которой не было времени отсоединить трубки, идущие от болтающегося пакета с лекарством в вены на запястье.

Седьмой… и восьмой.

Он вывез женщину в другую половину здания, за массивные двойные двери, а вместе с ней вытолкнул и парня, одетого во все черное, глаза которого моргали и дергались будто сами собой как от пережитого ужаса, так и от высокой концентрации метамфетамина в организме, из-за которого он здесь и оказался. Хэнк убедился, что эти двое в безопасности, а потом развернулся и побежал туда, откуда доносились выстрелы.

Он пропустил самое худшее, но прибыл вовремя, чтобы стать свидетелем катастрофы.

Лежащие на полу тела, судорожно подергивающиеся и истекающие кровью, санитары поднимали и укладывали на ближайшие койки. Люди, оказывающие помощь пострадавшим, кричали. Охранник поднимал с пола оружие стрелка, которое, должно быть, упало, когда полицейские наконец точным выстрелом убили нападавшего. Это был небольшой пистолет, и Хэнк с удивлением подумал, что ожидал увидеть штурмовую винтовку.

Склонившись над одним из раненых, чтобы зажать рану в попытке остановить поток крови, он не мог не бросить двухсекундный взгляд на лицо человека, устроившего этот кошмар.

Хэнк сразу же его узнал.

Прошло два дня с тех пор, как Дебора Кейн выскочила из своего кабинета, чтобы сообщить сотрудникам о стрельбе в Нью-Йоркской мемориальной больнице.

Нина и несколько репортеров провели то утро, обсуждая новости из Северной Кореи, где все коробки с нитями было приказано передавать правительству. Всем, кто еще не открыл свою шкатулку, больше не разрешалось заглядывать внутрь, и каждая новая коробка, полученная в двадцать второй день рождения, должна была быть передана в руки государственным служащим нераспечатанной.

Это был первый из подобных законов на планете.

В марте и апреле правительства разных стран мира были слишком озабочены подтверждением истинной сущности нитей, удержанием мировой экономики от падения, чтобы понять: некоторая власть у них все же осталась. Пусть прибытие коробок было им неподвластно. Но контролировать то, как люди их используют, чиновники могли.

Той весной несколько стран Европейского союза незаметно отправили дополнительные войска к своим наиболее спорным границам, ожидая, что напуганные короткоживущие мигранты будут искать убежища в тех странах, где доступно здравоохранение лучшего качества, лелея последние осколки надежды. Пограничный патруль США, как говорят, тоже был начеку. Но последнее решение правительства Северной Кореи было неожиданным, выходящим за рамки обычной политики. По слухам, постановление стало результатом бурных волнений и опасений окружения верховного лидера: полагали, что слишком вспыльчивые коротконитные, которым нечего терять, могут разжечь восстание.

— Очевидно, это экстремальная тактика, но, возможно, в этом есть смысл, — сказал один из авторов. — Если все перестанут заглядывать в свои коробки, то жизнь вернется в нормальное русло.

— Кроме тех, кто уже посмотрел, — заметила Нина. — Для них уже слишком поздно.

— Ну, я думаю, все, что мы можем сделать, это надеяться, что коротконитные в нашей стране не будут представлять угрозу для окружающих.

Нина была удивлена зловещим комментарием.

— С чего бы им представлять угрозу для окружающих?

Прежде чем коллега успел ответить, появилась мрачная Дебора и объявила:

— Поступило сообщение о стрельбе в Нью-Йоркском мемориальном госпитале, — сказала она. — Многочисленные жертвы.

Сорок восемь часов спустя окончательное число погибших, не считая самого стрелка, составило пять человек, возраст жертв варьировался от двадцати трех до пятидесяти одного года. Пять коротконитных, которые, возможно, даже не знали, что они такие, или пришли в больницу в поисках помощи, не зная, что в отделении скорой помощи их ждала та самая судьба, которой они надеялись избежать. Судьба, которая пришла в образе вооруженного до зубов коротконитного, которого звали Джонатан Кларк из Квинса, Нью-Йорк.

Репортер криминальной хроники открыл утренний круглый стол вопросом:

— Что мы думаем по поводу подробного материала о больнице? «Трагедия в больнице: взгляд изнутри».

— Неплохо. Что скажете о слове «трагедия»?

— Мы это уже обсуждали. Уровень «трагедии» должен основываться на количестве смертей, верно? Кажется, договорились, что для «трагедии» должно быть десять или больше смертей. В этом случае погибло меньше десяти человек.

— Разве мы не назвали ограбление, случившееся две недели назад, «трагедией»? Тогда погиб только один человек.

— Да, наверное, не следовало этого делать. Личные трагедии — это не то же самое, что трагедии в новостях.

— Ну, это был случай массовой стрельбы, а это всегда трагедия.

— Эта стрельба точно квалифицируется как массовая?

— Если мы используем критерий, согласно которому жертв должно быть не менее четырех, то да.

— Конечно, это трагедия. Такие расстрелы, как правило, могут быть спланированы. Больные ублюдки почти всегда заранее хвастаются в интернете своими погаными убеждениями и планами. Трагедия — нечто, что мы могли предотвратить.

— Мы теряемся в семантике. Это не какой-то стрелок-неонацист с манифестом в интернете. На этот раз все из-за нитей. Они выходят на передний план.

— Похоже, что больница отказалась принять стрелка, хотя он утверждал, что вот-вот умрет.

— Я слышал, что они просто не могут позволить себе продолжать делать томографию всем на вид совершенно здоровым коротконитным.

— Интересно, смогли бы в больнице предсказать, что вот-вот случится что-то плохое, если бы знали, что зал ожидания полон людей, доживших почти до конца своей нити?

За столом на мгновение воцарилась тишина.

— Послушайте, единственные победители здесь — лоббисты оружия и их карманные политики, — произнес кто-то. — Это первый случай стрельбы в этой стране, от которого им будет очень просто откреститься: не надо винить ни оружие, ни законы, ни систему здравоохранения. Это сделал коротконитный. Виноваты нити.

— Таков наш угол зрения, — наконец вмешалась Дебора, молча слушавшая, как редакторы спорят о природе трагедии и количестве загубленных человеческих жизней, соответствующих юридическому определению.

Дебора как-то призналась Нине после третьей рюмки на праздничной вечеринке, что всякий раз, когда репортеры обсуждали стрельбу или стихийное бедствие, ее поражало, как легкомысленно они бросались словами. За три года работы журналистом, наблюдая с каждым годом все более мрачные заголовки газет, Дебора видела, как с каждым разом слова понемногу теряли вес, пока не стали едва напоминать плотные существительные и тяжелые прилагательные, которые когда-то давили на целые залы, полные людей. «Но это единственный способ продолжать работать, — подумала тогда Нина, — чтобы защитить свою душу от тяжелых ран».

— Это первый массовый расстрел при новом мировом порядке, — сказала Дебора, обращаясь ко всем собравшимся за столом. — Как это меняет ситуацию? Как это меняет нашу реакцию на происшествие?

Она встала, чтобы выйти из комнаты, но по пути к двери ненадолго обернулась.

— И пять человек погибли, — устало добавила она. — Можете называть это трагедией, черт возьми.

В тот вечер дома Нина неотрывно смотрела на открытую страницу своего ноутбука, на статью, которую ей предстояло редактировать. Но думала она о Джонатане Кларке.

Что, если Мора отправилась бы в больницу? Они часто брали напрокат велосипеды и катались вдоль реки. А если бы Мора столкнулась с такси и ее забрала бы скорая помощь? Стали бы врачи спрашивать, какая у нее нить?

Нина знала, что ее чернокожая подруга и так рискует больше других, посещая медицинские учреждения, что женщинам и чернокожим долгие годы приходилось терпеть боль несправедливости, скрывая свои мучения от окружающих. А теперь еще и это? Несправедливость мира не переставала ее поражать.

Конечно, Мора не обязана никому рассказывать о своей нити. Она могла бы солгать и сказать, что так и не открыла коробку. Но знай врачи правду, отнеслись бы они к Море иначе?

Возможно, врачи и медсестры принимали решения отчасти бессознательно, предположила Нина. Конечно, если бы врачу пришлось выбирать между спасением пациента восьми или семидесяти восьми лет, он бы сначала спас ребенка, верно? Может, и здесь было то же самое? Сначала помогали длиннонитным?

Нину приводила в ужас мысль о том, что Мору, возможно, не станут лечить просто из-за длины ее нити. Но следующий вопрос, возникший в результате длительных рассуждений, привел упорядоченный разум Нины в хаос: обращались ли с пациенткой менее внимательно из-за того, что ее нить была короткой, или нить пациентки была короткой, потому что за ней хуже ухаживали?

Похоже на самую хреновую в мире версию загадки о курице и яйце, правда?

Нина закрыла статью и открыла электронную почту, где в папке «Входящие» скопилось множество новых писем. Она удалила письмо от куратора президентской кампании Энтони Роллинза с просьбой о пожертвованиях. Непонятно, как она вообще попала в его список. Нина слышала, как коллеги недавно обсуждали Роллинза, сетуя, что его врожденная харизма и богатство семьи, очевидно, позволят ему возглавить страну. Нина считала его слишком самоуверенным. Еще в феврале она видела интервью со старым однокурсником Энтони по колледжу, который утверждал, что кандидат в президенты был самым сексистским президентом сомнительного студенческого братства.

Но все это, конечно, было до нитей. Сейчас Нину одолевали другие заботы.

Она ответила на несколько писем по работе, а потом не смогла удержаться. Набрала в строке поиска «коротконитный + больница». Что она вообще искала? Какое-то подтверждение того, что Море не откажут в приеме?

Большинство выпавших первыми результатов поиска говорили о недавней стрельбе, но на второй странице Нина наткнулась на новый сайт под названием «Теория нитей». Похоже, это была открытая доска объявлений, однако комментарии ей встретились необычные для таких форумов. Здесь не было сообщений об инопланетянах, Боге или АНБ[10]. Обсуждались более насущные проблемы, более реальные.

Кто-нибудь еще из коротконитных имел дело с негативными последствиями для своей медицинской страховки? Я сообщил страховой компании о короткой нити, и мне просто отказали в оплате анализов, которые, как я думал, будут оплачены! Ходят также слухи, что страховые взносы некоторых коротконитных внезапно увеличились.

Нина читала, не в силах остановиться.

Один из ответов на последнее сообщение явно получил общественный резонанс.

«Может быть, Мора была права», — подумала Нина. Вероятно, уже не имело значения, откуда взялись нити. Даже если они были посланы с небес, или телепортированы из космоса, или перенесены в прошлое из далекого будущего, именно люди решали, что с ними теперь делать.

Как только правду о нитях осознали и приняли все, кроме нескольких последних упрямцев, мир предстал в новом свете: теперь это был сад, в котором многие обитатели съели яблоко познания, а остальные слишком сильно испугались, чтобы откусить.

Тяжесть этого откровения, этого некогда немыслимого знания продолжала давить на сердца и умы. Давление все нарастало, пока наконец не появились неизбежные трещины.

Люди распродавали дома и имущество, бросали работу — и все это в стремлении максимально использовать оставшееся время. Некоторые хотели путешествовать, жить на пляже, проводить время с детьми, рисовать, петь, писать и танцевать. Другие погружались в пучину гнева, зависти и насилия.

В Техасе спустя неделю после инцидента в Мемориальной больнице другой стрелок с короткой нитью открыл огонь в торговом центре.

Два случая массовых убийств, совершенных коротконитными, вызвали ажиотаж в средствах массовой информации. СТОИТ ЛИ НАМ ОПАСАТЬСЯ НОВЫХ НАПАДЕНИЙ КОРОТКОНИТНЫХ?

В Лондоне трое компьютерщиков, проживших свои нити почти до конца, взломали счета крупного банка и украли десять миллионов фунтов стерлингов, предположительно, в надежде провести последние годы жизни на уединенном острове, откуда их не выдадут суду.

В социальных сетях распространились истории о том, как одни пары отменяли свадебные торжества, узнав о длине нитей друг друга, а другие торопились в Лас-Вегас, чтобы поскорее обвенчаться, — и их поспешные бракосочетания символизировали поднятый средний палец в сторону коробок, появившихся у дверей.

Некоторые коротконитные решили использовать оставшееся время, чтобы отомстить тем, кто причинил им зло. Если у обидчика оказывалась длинная нить, убить его было невозможно, и тогда находились другие способы причинить боль. Обычные люди превращались в преступников: били окна, жгли дома, ломали ноги, крали деньги. Озлобленные и уверенные, что все равно не переживут длительного тюремного заключения, коротконитные чувствовали себя почти неуязвимыми. К чему бояться камеры смертников, если ты уже в ней?

Однако на риск шли и те, кому достались самые длинные нити. Уповая на уверенность в том, что доживут до старости, они прыгали с парашютом, разгонялись до предельной скорости на автомобилях и экспериментировали с тяжелыми наркотиками. Они забыли, что длинная нить только обещала им выживание, но не избавляла от травм и болезней. Это не означало, что они останутся безнаказанными. Дикторы новостей, врачи, ведущие ток-шоу и политики призывали длиннонитных помнить, что они все же уязвимы. Они говорили: «Вам дан высший дар — долгая жизнь, и разве вы хотите провести ее в коме или в тюрьме?»

Но несмотря на безрассудства длиннонитных, наибольшую тревогу вызвали коротконитные. Конечно, те, кто обратился к насилию, составляли лишь мизерную долю от всего населения, но рост преступлений был довольно резким, чтобы вызвать общественную тревогу. И хотя большинство длиннонитных, возможно, сочувствовали гневу и обидам коротконитных, все же их побаивались.

Люди начали шептаться о тех, у кого «опасно короткие нити», самых злополучных гражданах, какие нашлись в любой стране и в каждом городе. Перед ними расстилалась на редкость короткая жизнь, и ее краткость обещала практически полное отсутствие последствий для их поступков, а быстро приближающийся конец служил постоянным и жестоким напоминанием о том, что не будет никаких особенных наград за правильное поведение, никаких ощутимых благословений в конце жизни, никаких веских мотивов делать добро.

Карикатурные изображения коротконитных-экстремистов, не считающихся ни с общественным правом, ни с нравственными устоями, просачивались в школьные классы и залы заседаний, в больницы и на домашние кухни. И в конце концов нашли дорогу в кабинеты высокопоставленных политиков по всему миру.

В Америке, где граждане неоднократно доказывали, что в особой степени подвержены паранойе, подозрения укоренились глубоко и быстро. Было подсчитано, что число коротконитных — тех, чьи нити отмерили менее пятидесяти лет, — составляло от пяти до пятнадцати процентов всего населения страны. Не слишком много, верно. Но не настолько мало, чтобы их игнорировать.

Было принято несколько краткосрочных мер — не более полезных, чем торопливая повязка на рваную рану. В нескольких штатах создали специальные горячие линии под лозунгом «Не смотрите в одиночестве», призывающие жителей поддерживать разговор с квалифицированным специалистом, открывая свой ящик. Конгресс вынес на обсуждение вопрос о дополнительной помощи коротконитным. Решали, запретить ли увольнять сотрудников с короткими нитями, или, может, направить им единовременные выплаты? Однако в итоге конгрессмены зашли в тупик, не сойдясь во мнениях по основным критериям. (Насколько короткой должна быть нить, чтобы получить право на финансовую помощь? Стоит ли рисковать, предлагая финансовый стимул тем, кто так и не открыл свои коробки и не узнал, какой длины их нить?)

В то же время ничто не могло остановить разрастающиеся слухи, которые подпитывались каждым актом насилия, пока мэры, губернаторы и сенаторы незаметно перешли к другому вопросу, не имевшему ничего общего с попытками чем-то помочь коротконитным. И только после событий 10 июня президент решил, что проблема коротконитных достигла точки кипения и необходимо принять серьезные меры.

Когда в марте появились нити, большинство американцев ненадолго забыли о предстоящих в следующем году президентских выборах, предвыборная кампания которых только начиналась. Многие крупные журналы и газеты даже отменили запланированные статьи о кандидатах.

Но Энтони Роллинз не забыл.

Конгрессмен из Вирджинии, отпрыск добропорядочной и весьма состоятельной семьи, никогда не видевший крупной поддержки избирателей, Энтони Роллинз воспринял появление нитей как божественное благословение.

В конце февраля, еще до появления нитей и сразу после того, как Энтони выставил свою кандидатуру на выборах президента, его бывшая однокурсница по колледжу выступила на CNN, заявив, что однажды она подслушала, как пьяный Энтони отпускал сальные шуточки в адрес посетительниц вечеринки в его студенческом братстве. Она также рассказала, что девушек-первокурсниц предупреждали не пить пунш в компании Энтони, поскольку выяснилось, что некоторые женщины после вечеринки теряли память, а один студент даже умер от алкогольного отравления.

Команда Энтони быстро подготовила ответ, в котором говорилось, что Энтони, будучи сыном и внуком замечательных женщин, всегда относился к противоположному полу с максимальным уважением. В заявлении подтверждалось, что Энтони посещал различные мероприятия, организованные студенческим братством, во время которых все употребляли алкоголь, но он не помнит ни одного конкретного случая приготовления особого «пунша».

Прежде чем другие его однокурсники дали интервью другим национальным новостным каналам, таинственным образом появились коробки, и всякий интерес к выходкам Энтони в колледже в одночасье рассеялся.

В то утро, почти три месяца назад, Энтони и его жена Кэтрин внесли две небольшие коробки в гостиную и стали обсуждать, что делать. Энтони позвонил менеджеру своей избирательной кампании, который посоветовал ему не открывать коробку. Энтони был публичной фигурой, в конце концов, и если сообщение на шкатулке действительно было правдой, то любая секретная информация о жизни Энтони могла стать предметом кражи и утечки в прессу.

Кэтрин позвонила своим друзьям из церкви, которые также посоветовали ей не открывать коробку, предупредив, что последние времена, несомненно, близки.

— Как ты думаешь, последние времена близятся? — спросила Кэтрин мужа, сжимая в руках Библию короля Якова. — Вот здесь, в Откровении, сказано: «Се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними, и они будут Его народом, и Сам Бог будет с ними и будет Богом их». Может быть, эти ящики — своего рода скинии? Бог среди нас?

Энтони был настроен скептически.

— Разве там не говорится о волнах разрушения и превращении воды в кровь? О возникновении совершенно нового мира?

— Ну а как еще это можно объяснить?

Энтони взял Библию из рук жены и положил ее на стол, рядом с их нераспечатанными коробками.

— Несколько дней назад наша предвыборная кампания подвергалась нападкам, — сказал Энтони. — Теперь людям нет никакого дела до того, что эта женщина думает о своих однокурсниках по колледжу. Я верю, что эти коробки — знак от Бога, что Он присматривает за этой кампанией, защищая нас от вреда.

Кэтрин не была полностью уверена в таком толковании, но все же выдохнула и позволила себе немного расслабиться.

— Надеюсь, ты прав.

Энтони улыбнулся и поцеловал жену.

— Кроме того, даже если наступит конец света, — сказал он, — мы с тобой непременно спасемся.

Энтони и Кэтрин, как и весь остальной мир, не сразу осознали, что нити сообщают правду. Открыв в конце концов коробки и обнаружив нити значительной длины, обещавшие им обоим по меньшей мере восемьдесят лет жизни, они поняли, что получили чудесный дар — вознаграждение за веру.

В церкви в следующее воскресенье они поблагодарили за дар судьбы и попросили наставлений на предстоящую долгую кампанию. Кэтрин даже надела свой счастливый костюм — малиновую юбку и такой же пиджак, который сочетался с цветом любимого галстука Энтони и в котором она становилась похожа на молодую Нэнси Рейган. Это был тот самый костюм, который она надела холодным январским утром, когда Энтони привели к присяге в Конгрессе, и тот самый, который она сексуально стягивала всякий раз, когда они с мужем исполняли в постели роли мистера и миссис Президент.

Пока священник за кафедрой заверял прихожан, что Бог проведет их через это бурное время, а Кэтрин послушно кивала, Энтони вознес молитву о том, чтобы их длинные нити стали только началом, предвестником еще более великих событий.

В марте, апреле и мае небольшой предвыборный штаб Энтони продолжал агитировать, писать в «Твиттере» и опрашивать избирателей, в то время как большая часть мира раздумывала, как реагировать на произошедшие необратимые изменения. И несмотря на неудовлетворительную явку избирателей, Энтони настаивал на продолжении своих митингов и выступлений. (В конце концов, именно родственники его жены подписывали большинство чеков.)

Энтони женился на Кэтрин Хантер, в которую влюбился еще в колледже, в поместье ее семьи площадью триста акров в Вирджинии почти двадцать пять лет назад, когда только занял должность прокурора в окружной прокуратуре, а она стала членом правления организации «Дочери американской революции», и оба одинаково жаждали от жизни большего.

И сейчас они стояли на пороге свершений.

У Энтони и Кэтрин не было детей, но с самого начала кампании, в феврале, члены семьи Хантер посещали почти все мероприятия Энтони. (Это было особенно полезно, когда Кэтрин удавалось убедить своего племянника Джека Хантера выступить вместе с ними на сцене — двадцатидвухлетний армейский курсант в отглаженной форме одним своим видом напоминал избирателям, как охотно и бестрепетно Энтони поддерживает войска.)

Но, отдавая должное помощи семьи Хантер, Энтони знал, что его предвыборная кампания с трудом перекрикивает новости о нитях и голоса более известных кандидатов, и, по мере того как приближалась весна, Энтони ждал чего-то — чего угодно. Катализатора, в котором отчаянно нуждалась его кампания.

И в конце мая он дождался.

Одна из волонтеров избирательной кампании, пожилая женщина по имени Шэрон, сказала своему руководителю, что ей нужно поговорить с Энтони и Кэтрин напрямую.

Когда они встретились в офисе, Шэрон объяснила, что ее дочь учится в колледже с Уэсом Джонсоном — младшим, девятнадцатилетним сыном сенатора от штата Огайо Уэса Джонсона — старшего, который в настоящее время является кандидатом, по результатам голосования опережающим Энтони.

— Мир тесен, — заинтригованно заметила Кэтрин.

— Да, моя дочь дружит с девушкой Уэса-младшего, и она говорит, что отцу Уэса осталось совсем недолго, — сказала Шэрон. — Уэс в отчаянии. Сын, а не отец. Хотя я представляю, что отец, должно быть, тоже не рад.

Глаза Энтони сузились, он уже перебирал в голове возможные варианты.

— Новость, конечно, ужасающая, — бесстрастно обронил он.

— Трагедия, — добавила Кэтрин.

— Но мы признательны, что вы поделились с нами. — Энтони пожал руку Шэрон.

Как только Шэрон с руководителем ушли, Кэтрин повернулась к мужу.

— Не знаю, как ты, но я считаю, что мы обязаны сообщить нашим согражданам, что если они изберут Уэса Джонсона президентом, то он вполне может умереть на посту.

— Нам придется действовать осторожно, — предупредил Энтони. — Но как только об этом станет известно, Уэс, конечно, будет вынужден выйти из гонки.

Кэтрин радостно обняла мужа.

— Ты был прав, дорогой, — сказала она. — Бог на нашей стороне.

Наконец-то Бен смог снова сосредоточиться на работе.

Возможно, его друг Деймон был прав, и группа поддержки стала отдушиной, в которой он нуждался, добавила ему в жизни впечатлений. В воскресенье вечером Бен был коротконитным, но с понедельника по пятницу, сидя в безопасности за стеклянными стенами офиса, входил в образ влиятельного архитектора, каким был до появления коробок.

В понедельник утром Бен прошел мимо модели университетского научного центра, который вот-вот должны были начать строить, и оказался в личном кабинете со всеми атрибутами успеха: эргономичным креслом, столом с регулируемой высотой, видом с двадцать седьмого этажа. Под началом Бена работала команда молодых архитекторов, которые надеялись стать его коллегами лет через пять. И все, что он сделал, чтобы добраться до этого места: зубрил таблицу умножения на кухне с отцом, уходил из бара до десяти вечера, чтобы вовремя подать документы в аспирантуру, даже многие часы, проведенные наедине с детским этюдником, — все это стоило того. Если бы Бена несколько лет назад спросили на собеседовании, где он хотел бы оказаться к тридцати годам, он описал бы именно такое будущее.

Странно, но в этой части жизни Бен чувствовал себя таким собранным, решительным, даже победителем, в то время как все остальное в его жизни рушилось. Письменный стол казался голым, ведь там больше не было его фотографии с Клэр. Иногда Бену казалось, что он до сих пор краем глаза видит это фото: они вдвоем бездумно улыбаются на пирсе в Кони-Айленде.

Бен наклонился и достал из внутреннего кармана стоявшего под столом портфеля лист бумаги, зажав его большим и указательным пальцами. Это было письмо, которое они с Морой обнаружили в задней части классной комнаты накануне вечером, с загадочным ответом от Э.

Отчасти Бен задавался вопросом: не разыгрывают ли его? Возвращение в среднюю школу наводило на мысль, что письмо, возможно, всего лишь жестокий розыгрыш одного из товарищей по группе, как в тот раз, когда в старших классах игроки в лакросс вытащили батарейки из калькуляторов Бена и его товарищей по команде прямо перед конкурсом Математической лиги. Но Бен уже не был тем занудой. Одного взгляда на его кабинет было достаточно, чтобы в этом убедиться. И он просто не мог поверить, что кто-то из членов группы поддержки мог так над ним подшутить. Их связывало нечто особенное.

Именно поэтому единственное объяснение, к которому пришел Бен по долгому размышлению, заключается в том, что кто-то из сотрудников школы нашел его письмо и написал ответ.

Картина вырисовывалась вполне реалистичная. И, решив ответить неизвестной Э., Бен почувствовал себя еще лучше.

Дорогая Э.,

мне жаль вас разочаровывать, но я знаю так же мало, как и вы. Мне бы хотелось думать, что ваше первое прочтение было верным и ничто, даже война, не смогло помешать любви солдата к Гертруде. Однако за последние нескольких месяцев я пережил много такого (включая неудачный разрыв, долгая история), что больше не уверен, могу ли вообще судить о любви.

Честно говоря, я предпочитаю думать о войне. Вы когда-нибудь задумывались, что могло бы произойти, если бы нити появились до Второй мировой войны? Или любой крупной войны? Если бы миллионы людей по всему миру — целые поколения в некоторых странах — увидели свои короткие нити, поняли бы они, что грядет война? И было бы этого достаточно, чтобы ее остановить?

Может быть, люди тогда просто предположили бы, что вот-вот разразится чума, и война все равно бы началась.

И все это заставляет о многом задуматься. Почему нити не появились тогда? Почему сейчас?

Конечно, ответ на любой из этих вопросов не поможет в решении самого важного из них, на который я больше всего хочу получить ответ.

Почему я?

Б.

Бену было на удивление легко делиться мыслями на бумаге, гораздо легче, чем выступать перед группой. Но, перечитав свое письмо, он понял, что написал, — по сути, признался в том, что принадлежит к коротконитным, — и подумал, не стоит ли переписать заново, убрав последнюю часть. Незнакомцу-адресату, конечно, не нужно было знать о нити Бена. И все же было что-то такое в простом и интимном акте написания письма, что требовало быть честным. Если известие о короткой нити Бена отпугнет этого анонимного корреспондента, так тому и быть.

Кроме того, Бену нужно было потренироваться говорить правду, если он собирался рассказать об этом в ближайшие выходные родственникам.

Решение поделиться новостью с родителями далось Бену даже труднее, чем осознание того, какой длины нить ему досталась. Несколько недель он держал это в секрете, не желая сообщать им ужасную правду, которая только испортит их золотые годы.

Леа из группы поддержки убедила его в обратном.

— Я прекрасно понимаю, через что ты сейчас проходишь, — сказала она. — Ты боишься, что если расскажешь, то вы никогда не сможете так же весело и свободно проводить время, как раньше. Но если не сообщить им и жить с этой тайной, гноящейся у тебя внутри, сдобренной чувством вины за то, что скрываешь нечто очень важное от родных, то это и разрушит вашу связь.

— Как отреагировали твои родители? — спросил Бен.

Леа отвела взгляд.

— Они долго плакали.

Бен сочувственно кивнул.

— Когда я была маленькой, — продолжила она, — мне казалось, что самое страшное в мире — видеть, как плачут родители. Это случалось всего несколько раз, например во время похорон или редких государственных кризисов, но есть что-то невыразимо печальное в том, чтобы видеть, как твои родители рыдают. И видимо, от этого никогда не отвыкнуть.

Леа натянула рукава свитера и промокнула уголки глаз.

— Но я все равно считаю, что ты должен рассказать своей семье, — заключила она. — Это слишком большое бремя, чтобы нести его в одиночку.

Я поддержу тебя, когда опустится тьма и кругом будет боль[11].

Навязчивый ритм гремел по всей станции, голос, похожий на голос Рэя Чарльза, заставлял замолчать всех, кто его слышал. Встревоженный Бен стоял на платформе метро, впитывая мощный бас уличного музыканта.

Как мост над неспокойной водой, я раскинусь перед тобой.

Пожилая женщина рядом с ним закрыла глаза и покачнулась.

Как мост над неспокойной водой, я раскинусь перед тобой.

В конце концов пение заглушил грохот приближающегося поезда, и пожилая женщина опустила несколько монет в лежащую у ног певца бейсболку, после чего вошла вслед за Беном в вагон метро и села на свободное место.

Пока поезд мчался по туннелям, Бен скользил взглядом по пассажирам и наконец вернулся к пожилой женщине напротив, которая что-то бормотала себе под нос.

Бен отвел взгляд в сторону, не желая показаться грубым, но все же слышал ее тихие, беспорядочные фразы, которые с каждой минутой она произносила все быстрее и убедительнее. Он заметил, что другие пассажиры тоже на нее смотрят.

— Сейчас сумасшедших больше, чем раньше, — со вздохом сказал мужчина рядом с Беном.

Бен искренне пожалел женщину, чья сумбурная беседа с самой собой продолжалась до его остановки.

Когда он выходил из поезда, то мельком взглянул на колени женщины, на ее руки, скрытые за сумочкой от посторонних глаз.

Ее пальцы по очереди сжимали круглые бусины на нитке. Она молилась, перебирая четки.

Родители Бена жили в двухкомнатной квартире в Инвуде, на самой северной оконечности Манхэттена, где арендная плата была дешевле, а темп жизни медленнее — все, как они хотели, оказавшись на пенсии. Его отец более четырех десятилетий преподавал алгебру в выпускном классе школы, а его мать столько же лет учила девятиклассников истории. Они в шутку говорили, что сын стал архитектором, чтобы никому из них не было обидно, ведь здания — это воплощенная в камне история города, и для того, чтобы они стояли, нужно хорошо знать математику.

Когда Бен сел за стол с родителями, то вдруг остро осознал, что последний раз ужинал вот так в этой квартире вместе с Клэр примерно за месяц до их разрыва, — до того, как появились нити; до того, как все рухнуло, будто сметенное лавиной. Он с усилием отогнал воспоминания, сосредоточившись на еде, которая лежала перед ним на тарелке.

Родители Бена по обоюдному согласию предпочли не смотреть на свои нити, и, только когда лазанья была закончена, а последний шарик кофейного мороженого растекся лужицей в тарелке, Бен собрался с силами, чтобы рассказать о том, что его ждет.

Он отложил ложку и поднял глаза, но мать заговорила первой.

— Знаешь, Бен, мы забыли сообщить тебе замечательную новость! — сказала она. — Помнишь Андерсонов? Из квартиры в конце коридора?

Мать Бена выросла в маленьком городке на Среднем Западе и, где бы она ни жила, всегда знакомилась и тесно общалась с соседями.

— Семейная пара, у их сына было редкое заболевание крови, — напомнила она Бену.

— Ну да, конечно, — кивнул Бен. Он вспомнил, как месяц назад мама пекла пирог со штрейзелем, чтобы угостить их. — Как он?

— Благополучно. На прошлой неделе ему исполнилось двадцать два года, и бедному мальчику было страшно открывать свою коробку, но он все же решился и… Его ниточка длинная! — Мать Бена взволнованно всплеснула руками.

— Это… ничего себе, — сказал Бен, пытаясь скрыть свое удивление и, по правде говоря, зависть.

— Врач посоветовал им не сдаваться, что лечение может еще сработать, и теперь они знают, что так и будет!

Отец Бена удовлетворенно откинулся в кресле, деревянная рама заскрипела под его весом.

— Андерсоны устраивают в эти выходные большой праздник и пригласили нас в гости, — сказал он.

— Это доказательство, — добавила мать Бена. — Чудеса случаются.

Она улыбнулась, вставая, чтобы убрать пустые тарелки, и Бен поймал себя на мысли, что думает о женщине с четками. Он знал, что его родители верят в Бога, но его воспитание никогда не было особенно религиозным, за ужином не возносили молитв. Благочестивое рвение, которое когда-то проявлялось в семьях его родителей, очевидно, с каждым поколением ослабевало. Но, возможно, в его родителях было больше веры, чем он думал.

— Вы действительно верите в это? — спросил Бен. — Чудеса?

Мать поставила последнюю тарелку в посудомоечную машину и выпрямилась.

— Я верю, — сказала она, — то есть, может быть, по воде и не ходят, но необъяснимо чудесные вещи случаются каждый день. Помнишь, как ты слетел с велосипеда и не сломал ни единой кости?

Бен улыбнулся и кивнул матери. И вдруг передумал им рассказывать о своей нити, не захотел мучить родителей жестокой правдой о том, что они, скорее всего, переживут своего ребенка.

«Пусть лучше верят в чудеса», — решил Бен.

Мора редко думала о детях. Ей было трудно даже представить себя в роли матери.

В свои двадцать девять лет она все еще считала себя лишь немного более зрелой, чем та девочка-подросток, которая тайком сбегала из родительского дома на подпольные концерты и однажды позволила подруге проколоть себе уши. (Они гноились неделями.) Та упрямая, безответственная девушка не могла быть родителем. Она не хотела менять поздние вечера, проведенные в баре, на ранние утренние кормления грудью. Не хотела пережить девять месяцев беременности и бог знает сколько часов родов и не желала такой участи ни одной из подруг, которых знала в последние годы. Она хотела свободы, чтобы целыми днями сидеть дома в трениках и ничего не делать, или бросить работу и путешествовать по миру и завести когда-нибудь вторую квартиру в Лондоне или Мадриде.

Более того, редкие приступы материнского желания возникали так редко — только когда она видела особенно прелестного младенца или узнавала о беременности подруги, — что Мора легко отмахивалась от них, как от незначительного биологически обусловленного каприза. Если бы она действительно хотела детей, она бы знала. В конце концов ей было почти тридцать.

Встретив Нину, Мора сначала беспокоилась, что ее далекие от материнских инстинкты приведут к разрыву отношений, но Нина, сосредоточенная исключительно на том, чтобы стать главным редактором, к счастью, относилась к детям примерно так же. В детстве она не играла в куклы, как сестра, и редко мечтала о своей будущей семье, особенно после того, как поняла, что домашнее счастье, которое показывают по телевизору, — бесконечная комедия положений под условным названием «Муж и жена», — не совпадало с ее желаниями. Нина не скрывала, что ей нужен партнер, чтобы идти по жизни рука об руку. И Мора радовалась — их взгляды на будущее совпадали.

Пока она не открыла свою коробку.

Вскоре после этого желание стать матерью приходило к ней короткими всплесками, с каждым разом все более сильными и частыми. Возможно, желание женщины иметь ребенка не более чем сплетение эмоций, но для Моры оно стало каким-то физическим, ощутимым чувством, поселившимся в ее теле. Думая о ребенке, она чувствовала, как сжимается ее живот, будто обнимая пустоту внутри. Ее пальцы и ладони едва заметно покалывало, руки беспокойно жаждали прикоснуться к чему-то несуществующему, подержать то, чего не было на свете.

Возвращаясь домой однажды вечером, Мора свернула за угол как раз в тот момент, когда молодая мать выходила с сыном из дома. Маленький мальчик — лет четырех или пяти, с невероятно маленьким синим рюкзаком на плечах — схватился за руку матери и спрыгнул со ступенек на тротуар прямо перед Морой.

Он поднял голову, заглядывая матери в лицо.

— Здорово поиграли с другом, правда?

Его мать согласилась.

Мальчик помолчал, но потом все же решился спросить:

— Как ты думаешь, может, пригласим его как-нибудь к нам домой?

Возможно, дело было в удивительно тоненьком голосе малыша или в том, что он говорил так робко и неуверенно, словно не знал, понравилось ли остальным так же, как ему, и разрешит ли мама еще раз встретиться с другом. Мора не знала, что тому виной. Но ее ноги вдруг будто прилипли к тротуару, и она почувствовала, что вот-вот расплачется.

Маленький мальчик и его мать ничего не заметили и прошли мимо, а Мора так и осталась стоять там, заливаясь слезами без видимой причины, если не считать трогательной сцены, которая развернулась на ее глазах.

Позже той ночью, пытаясь уснуть, Мора ощутила особенно сильные всплески материнского инстинкта. Она даже повернулась к Нине, чтобы коснуться ее плеча и спросить: не передумает ли подруга заводить детей? Две мамы с разным цветом кожи. Принять решение будет непросто. Многое нужно обдумать и обсудить. Усыновить ребенка или воспользоваться услугами донора? Выбрать ли пол ребенка? Какой цвет кожи будет у их малыша?

Но все эти сложные вопросы вдруг показались такими незначительными по сравнению с нитью Моры, с осознанием будущего, что она едва не задохнулась от мучительной боли.

Когда ее ребенку исполнится семь или восемь лет, Мора уйдет в мир иной.

За размышлениями о том, зачем ей ребенок, Мора провела бессонную ночь. Был ли то самоотверженный поступок, забота о Нине, чтобы не оставлять ее в одиночестве? Надеялась ли Мора, что та будет вспоминать о ней всякий раз, глядя на их малыша? Или то было тщеславие? Желание оставить след? Оставить на Земле частичку себя, чтобы жить дальше в своем ребенке? Или она просто наслушалась мифов о том, что женщина должна хотеть детей? Быть может, мы обречены желать того, что нам недоступно?

Возникшие будто из пустоты вопросы, заполнившие ее голову, сами стали ответом. Мора понимала, что не может привести ребенка в этот мир при существующих условиях, не чувствуя уверенности в будущем. А уверенности она как раз и не чувствовала.

Но она точно знала, что душевная боль никогда не исчезнет, не оставит ее в покое, и, глядя на мерно поднимающуюся и опускающуюся в такт дыханию спину Нины, Мора думала, честно ли скрывать эти мысли от подруги, с которой она поклялась делиться всем.

И все же Мора не находила в себе сил рассказать ни о мучившей ее боли, ни о мальчике с невероятно маленьким рюкзаком.

Как бы она ни старалась, Нине ее не понять.

На следующее утро душевные терзания Моры и бессонница превратились в адское похмелье. Нина уже чистила зубы, когда Мора перевернулась в постели и прищурилась от яркого света в ванной.

— Что случилось? Тебе нехорошо? — спросила Нина.

— Что-то неважно себя чувствую.

— Принести тебе что-нибудь? Вызвать врача?

— Нет, нет, я в порядке, — заверила ее Мора. С тех пор как они узнали о короткой нити, любое подобие болезни, пусть даже незначительное, приводило Нину в ужас.

— Ты уверена? — спросила Нина, озабоченно нахмурившись.

— Да. Возьму больничный и высплюсь, — сказала Мора. Она огляделась в поисках телефона, но не нашла его, зато заметила у изножья кровати ноутбук Нины.

— Можно я отправлю письмо с твоего компьютера?

— Конечно, — ответила Нина, возвращаясь к раковине, чтобы прополоскать рот.

Мора придвинула ноутбук и откинулась на подушки. Отправив сообщение начальнику, она открыла страницу социальных сетей, чтобы посмотреть новости. Но ее быстро завалили странными объявлениями, которых она никогда раньше не видела.

Туристическое агентство рекламировало путешествия для коротконитных, позволяющие объехать весь мир всего за несколько месяцев, а пара захудалых адвокатов сообщали о скидках на гражданские иски для получивших короткие нити. «С вами обошлись несправедливо? Исправьте это, пока можете!»

Почему Нина получала эти сомнительные объявления, явно нацеленные на аудиторию коротконитных? Неужели она искала поездки? Выбирала адвокатов?

Обычно Мора старалась не обращать внимания, когда дело касалось поведения ее партнеров в интернете. Она не возражала, если они смотрели порно, когда ее не было дома, или иногда переписывались со своими бывшими, — лишь бы не врали в ответ на прямые вопросы. Но с этими объявлениями что-то было не так.

Нина одевалась у шкафа, а Мора навела курсор на вкладку «История» на ее компьютере и замерла. Она колебалась, понимая, что вторгается в личное пространство, но любопытство победило, и она нажала на кнопку. Как будто открыла свою коробку — снова.

Самые последние ссылки показывали обычный набор новостных сайтов, но дальше по списку содержание менялось. Там были десятки страниц Reddit, в разной степени необычные, плюс несколько посещений сайта под названием «Теория нитей», который оказался чем-то вроде форума для недовольных коротконитных. Все это не было похоже на типичные сайты, которые просматривала Нина.

Закончив собираться, Нина вернулась к кровати.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? Я могу остаться с тобой дома.

— Что такое теория нитей?

— Ты хочешь сказать, теория струн в физике?

— Я имею в виду этот сайт, — сказала Мора, поворачивая компьютер так, чтобы Нина могла видеть экран. — И все другие страницы, которые ты посещала.

— Ничего особенного. Глупости. — Нина пожала плечами.

— Это непохоже на глупости.

— Я знаю, что это выглядит странно, — сказала Нина, быстро краснея. — Но я просто кое-что искала, и, наверное, поиски вышли из-под контроля.

Возможно, надеясь избежать допроса, Нина повернулась спиной к Море и принялась собирать сумочку, дважды проверяя, все ли взяла: несколько запасных ручек, салфетки, блокнот.

Мора встала и заглянула подруге в лицо.

— В твоей истории не один час просмотров, Нина. Ты как будто свалилась в чертову кроличью нору.

Нина подняла глаза от сумочки и раздраженно смахнула со лба волосы.

— По-моему, ты слишком остро реагируешь, — сказала она.

— Знаете, для получившего очень длинную нить, — заключила Мора, — ты слишком настойчиво интересуешься коротконитными.

Нина была поражена.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего, — проговорила Мора, внезапно осознав, что подошла к опасной грани. — Наверное, я просто удивлена, что ты никогда не упоминала об этом… напряженном поиске…

— Это не навязчивая идея, — оправдывалась Нина. — Я просто… Не знаю… искала ответы.

— И нашла?

Нина закатила глаза в ответ.

— Мне так не кажется, — резко сказала Мора, отвернулась от Нины и вышла из комнаты.

— Куда ты? — крикнула ей вслед Нина.

Не дождавшись ответа, она догнала подругу и схватила ее за руку, развернув к себе в узком пространстве между стенами.

— Что тебя так разозлило?

Мора смотрела в широко раскрытые в отчаянии глаза Нины. Она знала, что невольно причиняет ей боль. Но она была измотана, разбита и все еще думала о прошлой ночи. Пока Мора размышляла над величайшим выбором в жизни, Нина, оказывается, погрузилась с головой в какие-то глупые заговоры.

— Я просто не понимаю, почему ты так зациклена на этих нитях, ведь не твоя жизнь летит под откос! — крикнула Мора.

У Нины перехватило дыхание, и румянец, вызванный ее прежним смущением, мгновенно улетучился. Ее рука безвольно упала, выпустив руку Моры.

— Может, у меня и не короткая нить, — тихо сказала она, — но у нас с тобой общие интересы, мы многое делим пополам, и поэтому все, что касается тебя, важно и для меня.

— Невероятно! Ты и сейчас думаешь только о себе! — с горечью сказала Мора.

— Нет, ты не понимаешь! — Нина в досаде вскинула руки. Она изо всех сил старалась не злиться. Море казалось, что она воочию видит, как Нина ищет способ разрядить обстановку, пока не стало слишком поздно. — Слушай, я знаю, что иногда бываю немного навязчивой, и да, меня убивает то, что я не знаю правды об этих нитях. И возможно, именно с этого все и началось, но, клянусь, началось только потому, что я думала о тебе и твоей безопасности. Я беспокоилась о тебе. Я всегда беспокоюсь о тебе.

— Не имеет значения, что ты найдешь на этих сайтах, потому что это ничего не изменит, — твердо сказала Мора. — То, что произойдет, все равно произойдет. Ты только зря тратишь время.

Нина отчаянно старалась сдержать слезы.

— И не нужно постоянно беспокоиться обо мне, — вздохнула Мора, наконец-то готовая сдаться. — Это только сведет нас с ума. Пожалуйста, держи себя в руках. Ради меня. Как ты думаешь, сможешь это сделать?

Нина кивнула.

— Хорошо, — сказала Мора. — Потому что в этой квартире достаточно места только для одной сумасшедшей, и, учитывая обстоятельства, я надеюсь, что смогу оставить это право за собой.

Дорогой Б.,

жаль, что у меня нет для вас ответа. Один мой коллега (конфиденциальная информация: длиннонитный) провел весь обеденный перерыв, пытаясь убедить собравшихся за столом, что на самом деле нити — это подарок человечеству. Он сказал, что мы всегда были завалены песнями, стихами, подушками с вышивкой, напоминающими, что жизнь коротка и мы должны проживать каждый день так, как будто он последний, и все же никто никогда этого не делал.

Возможно, он прав, и нити действительно дают нам шанс жить с меньшими сожалениями, потому что мы точно знаем, сколько времени у нас есть. Но не слишком ли многого мы требуем от людей? Я с трудом могу сосчитать количество жизней, которые я прожила мысленно: я была путешественницей, писательницей, актрисой, жокеем, — и всегда знала, что неспособна воплотить эти мечты.

Полагаю, мне следует вам сообщить, что я не открывала свою коробку и не планирую этого делать.

С тех пор как появились нити, многие наши разговоры касаются таких грандиозных, тяжелых идей, буквально жизни и смерти. И я скучаю по разговорам о мелочах, особенно в городе, где так много замечательных мелочей.

Вчера вечером, например, я ждала такси возле своей квартиры и увидела, как пожилой человек высунулся из окна и помахал на прощание пожилой женщине на тротуаре внизу, когда она выходила из здания. Он продолжал махать ей, пока она уходила, а она оборачивалась и махала в ответ. Они оба продолжали махать руками, как дети, пока женщина не дошла почти до самого конца квартала.

И даже когда женщина перестала оборачиваться и пошла дальше, мужчина все не уходил, глядя на тот угол здания, за которым она исчезла.

Возможно, это были Гертруда и ее солдат. Они воссоединились и счастливо живут на пенсии на Манхэттене.

Э.

Дорогая Э.,

позвольте рассказать вам историю: примерно год назад я шел домой около полуночи, когда ни с того ни с сего заиграла старая песня. Que Será, Será[12]. Оригинальная версия в исполнении Дорис Дей. Моя бабушка иногда ее напевала. Песня звучала все громче, и наконец я обернулся и увидел велосипедиста, который ехал посередине пустой улицы, в ослепительно фиолетовой куртке, со стереосистемой, пристегнутой к сиденью велосипеда. Он медленно проехал мимо, слушая музыку, — как будто так и надо.

Я забыл о нем, а несколько месяцев назад вдруг услышал ту же музыку на улице, снова посреди ночи. Que será, será. «Что будет, то будет»… Это был он: та же песня, тот же человек, даже в той же куртке.

Некоторые считают, что Нью-Йорк — это жадное, эгоистичное, агрессивное место, и они не то чтобы совсем ошибаются, но это также место, где живут щедрые люди, которые делятся своей духовной силой с миром. Возможно, этот человек ездит тихими вечерами на велосипеде, принося музыку в разные уголки города. И каждые несколько месяцев оказывается на моей улице.

Возможно, когда появились нити, он выбирает другие песни, и будущее теперь, по крайней мере частично, принадлежит нам. Но мне хочется думать, что он слушает и старые песни. Возможно, он верит в музыку, в ее силу поднимать настроение и объединять. Может быть, он знает, что мы всегда в этом нуждались — и сейчас нуждаемся даже больше, чем когда-либо.

Б.

Мать Джека любила музыку. Он помнил ее не очень хорошо, но музыка врезалась ему в память: она насвистывала себе под нос на кухне и пела ему на ночь, и ее мягкий, успокаивающий голос одинаково завораживал их обоих.

После ее ухода отец Джека сказал, что он уже слишком взрослый для колыбельных песен, и отказался ему петь. Тетя Кэтрин хотя бы пыталась петь ему по вечерам, когда укладывала его спать, но она знала только полдюжины церковных гимнов, и в конце концов Джек перестал ее просить.

Но именно воспоминания о тех вечерах, когда тетя аккуратно сидела на краю его кровати и пронзительно пела о Божьей любви и жертве Иисуса, заставили Джека сказать «да», когда она попросила его пойти с ней на встречи с избирателями.

— Мы с дядей Энтони будем очень признательны, если ты присоединишься к нам на сцене, — сказала она. — Ты будешь там очень к месту в своей замечательной кадетской форме.

И Джек согласился, несмотря на тяжесть в животе. В семье Хантеров «да» было единственным приемлемым ответом.

Несколько двоюродных братьев или других родственников обычно поднимались с ним на сцену, но Джек был единственным членом клана Хантеров, который, казалось, стеснялся там стоять, переминаясь с ноги на ногу в своих тяжелых форменных ботинках. Обычно он старался расположиться прямо позади тети или дяди, заслоняясь от назойливых объективов камер, желая остаться как можно более незаметным.

В отличие от остальных членов семьи, Джеку не хотелось потеть под лучами софитов. Он просто пытался пережить последний год учебы в военной академии, не привлекая к себе лишнего внимания. И предвыборная кампания Энтони Роллинза явно нарушала эти его планы.

Сосед Джека по комнате, Хавьер, был единственным, кому он доверился.

— Я просто не знаю, как из этого выбраться, — пожаловался Джек, когда они вдвоем пошли в спортзал, чтобы потренироваться на полосе препятствий.

— Почему ты не можешь сказать им, что тебе там неудобно? — спросил Хавьер, подтягивая к ним пару болтающихся канатов. — Разве ты не можешь сказать, что у тебя боязнь сцены или что-то в этом роде?

Парни вцепились в канаты и начали карабкаться по ним вверх.

— Страх для них не оправдание, — пыхтел Джек, пока колючие волокна впивались в его ладони.

— Но они твоя семья.

Джек вздохнул, глядя на подошвы кроссовок Хавьера, которые скользили по веревке над ним, уже на два фута выше Джека.

— Вот именно. Именно поэтому я и знаю, что они не поймут.

Хавьер ступил с каната на деревянную платформу наверху и кивнул Джеку, как раз когда двое членов команды по регби вошли в спортзал внизу.

— Эй, Хантер! Не смотри вниз! — крикнул один из вошедших.

— Да, жаль, что твой дядя еще не президент, — сказал другой. — Может быть, он смог бы договориться, чтобы тебя освободили от полосы препятствий.

Джек вспыхнул от гнева, его кулаки сжались вокруг веревки, но Хавьер сверху бросил на него предупреждающий взгляд, будто бы говоря: «Оно того не стоит».

Семья Джека не в первый раз в жизни доставляла ему неприятности, и наверняка не последний. Репутация Хантеров была хорошо известна как в университетском городке, так и за его пределами. Было у них одно редкое качество: их род вел начало от солдата, принимавшего участие в Войне за независимость США, капитана Хантера, и каждое поколение — начиная с 1770-х годов — отправляло в армию хотя бы одного члена семьи. Только раздробленная во время школьного футбольного матча коленная чашечка помешала отцу Джека тоже пойти в армию.

По правде говоря, единственным пятном в истории семьи Хантеров была мать Джека, которая бросила семью, когда он был еще маленьким. Из обрывков добытой информации Джек рассудил, что его мать всегда была слишком независимой, слишком свободолюбивой для Хантеров. Возможно, когда-то она любила отца Джека, возможно, даже смягчила его нрав, но жить с ним не хотела. Случайная беременность и скоропалительный брак просто вынудили ее к этому. Когда она наконец сказала ему, что уходит, отец Джека заявил, что никогда не откажется от наследника рода, а ее адвокат не смог справиться с более опытным адвокатом Хантеров. Отцу Джека была предоставлена полная опека над ребенком, а мать Джека получила свободу. В последний раз Джек слышал, что она где-то в Испании, живет с коллегой-эмигрантом и пытается пробиться на музыкальную сцену. Отец Джека в свое время дал понять, что вопрос о зачислении его сына в военную академию был давно решен и обсуждению не подлежал.

Хантеры всегда пользовались уважением в виргинском обществе и в военных кругах — те, кто не пошел в армию, стали членами сената штата и председателями советов директоров, но выход Энтони и Кэтрин в «большую» политику поднял авторитет семьи на недосягаемую высоту. И хотя Энтони удивил всех, объявив о выдвижении своей кандидатуры на пост президента до того, как получил широкую известность за пределами родного штата, все Хантеры до единого поклялись помочь ему выиграть кампанию.

— Я знаю, что обещал тете Кэтрин пойти, но неужели мне действительно необходимо присутствовать на всех этих митингах? — спросил Джек у отца по телефону в тот вечер. — Я беспокоюсь, что отстану в учебе, — объяснил он, — и я поклялся, что в этом семестре буду больше ходить в спортзал и…

— Это твоя семья, Джек. А в семьях все поддерживают друг друга, — ответил отец. — Особенно в таких, как наша.

Джек любил тетю Кэтрин и хотел ее поддержать, но никогда не понимал, что она видела в Энтони, кроме хорошего воспитания и квадратной челюсти. Именно Энтони проговорился, что Джек появился на свет случайно, когда еще маленьким Джек слушал с верхней площадки лестницы, как его тетя и дядя совещались с отцом вскоре после ухода матери. Это было единственное детское воспоминание Джека, которое сохранило свою остроту за долгие годы, становясь со временем все отчетливее, чем чаще он к нему возвращался.

— Пусть это останется нашим семейным делом, — сказал отец Джека, не зная, что сын подслушивает. — Я не хочу, чтобы пошли сплетни.

— Честно говоря, без нее тебе будет лучше, — сказала Кэтрин. — Она так и не вошла по-настоящему в нашу семью. И у тебя теперь есть милый маленький Джек.

— Лишь бы он не стал слишком милым. — Энтони рассмеялся, а Кэтрин с упреком щелкнула языком.

— Вы оба правы, я уверен, что с Джеком все будет хорошо, — добавил Энтони. — И кто бы мог подумать, что единственное, на что она оказалась способна, — это залететь? Мы так беспокоились о долгах, но… теперь ты получил свое наследство.

В тот момент Джек был слишком мал, чтобы понять эти слова, но позже он попросил одного из кузенов объяснить, что имел в виду Энтони. В последующие годы, когда Джек чувствовал себя чужим в собственной семье, он часто вспоминал, что впервые это ощущение появилось в нем тогда, на лестнице, когда Энтони небрежно высмеял его, представив само его существование как нелепую случайность.

С тех пор Джек своего дядю ненавидел.

По правде говоря, отчасти Джек завидовал тому, что Энтони заслужил признание — более того, одобрение — вечно критически настроенных Хантеров, даже не задумываясь о службе в армии, в то время как Джек пробивал себе дорогу через военную академию, учиться в которой никогда не хотел.

По мере того как его дядя набирал известность в политике, Джек находил его все более резким и неискренним, его эго росло с неограниченной скоростью. Каждый раз, когда он приходил с просьбой по поводу кампании — или, что бывало чаще, просил Кэтрин позвонить от его имени, — Джек вспоминал его слова, его смех в ту ночь у лестницы.

К весне Джек уцепился за две крупицы надежды: скорое окончание академии и недавнее появление нитей.

Хотя нити на время отвлекли внимание избирателей от нелестных публикаций об Энтони в прессе, Джек был уверен, что нити в итоге приведут предвыборную кампанию его дяди к концу и вместе с этим придет конец вынужденному появлению Джека в свете рампы. Событие — столь катастрофическое, столь пугающее неизвестностью — неизбежно приведет в Белый дом всем известного, проверенного кандидата, обладающего необходимыми качествами и опытом, чтобы справиться с этим необычным моментом и успокоить народ. Конечно, потребуется и опытный государственный секретарь — возможно, бывший вице-президент, — человек, имеющий за плечами десятилетия опыта в борьбе с такими опасными переменами, с которыми столкнулся мир.

Энтони Роллинз был новичком в Конгрессе, выехавшим на репутации семьи Хантеров. Он никогда не участвовал в войнах, никогда ничем не руководил в кризисных ситуациях. Он не мог победить.

И Джек почувствовал облегчение.

Джек Хантер и Хавьер Гарсия были соседями по комнате с первого года обучения в военной академии, идеальной парой, поскольку оба оказались в большей степени интровертами, чем их товарищи-курсанты, не говоря уже о том, что они были на несколько дюймов ниже ростом и на несколько килограммов легче сокурсников.

Поначалу Хавьер полагался на советы Джека. Хавьер первым в семье поступил в колледж, в то время как военные медали украшали все ветви семейного древа Джека. Троюродный брат Джека недавно окончил академию, и он знал историю и традиции этого учебного заведения, все мелочи жизни в студенческом городке так, как может их знать только потомок большой семьи, идущий по следам старших братьев.

Только на третью или четвертую неделю Хавьер разглядел истинную сущность Джека и понял, что все эти медали на самом деле сильно утяжеляют ветви семейного древа, едва их не ломая.

Когда некоторые из новых курсантов объявили о своих планах сделать на предплечье татуировку «Лучше смерть, чем позор», Джек подумал, что они спятили.

— Не любишь татуировки? — спросил его Хавьер.

— Не фанат сентиментальности, — ответил Джек.

В ходе ежедневных тренировок стало ясно, что Джек не такой быстрый, не такой сильный и не такой дисциплинированный, как большинство курсантов, к тому же многие из них слишком явно стремились доказать свое превосходство над членом выдающегося семейства Хантеров.

Однажды поздним вечером, в начале осени, один из здоровяков-курсантов увидел фамилию Джека на памятной доске в честь его прадеда, Хантера, и вызвал его на бой на кулаках.

— Давай, Хантер! — поддразнил он. — Ты же не хочешь, чтобы твой прадедушка смотрел на тебя сверху вниз и считал слабаком!

Драка длилась всего две минуты, Джек упал после трех сильных ударов, но ухмылки и подначки были еще хуже, чем удары.

После этого Хавьер проводил поникшего Джека до комнаты в общежитии, а потом пробрался на кухню за пакетом со льдом, чтобы приложить к распухшему носу своего соседа по комнате.

— Спасибо, Хави, — простонал Джек, прижимая холодный пакет к своему стремительно покрывающемуся синяками лицу.

— Не за что, — Хавьер пожал плечами.

— Я имею в виду не только лед. Я имею в виду все это. Ты относишься ко мне, как ко всем.

— Благодаришь за то, что я не вызвал тебя на дурацкий поединок?

— За то, что ты не относишься ко мне иначе, чем к другим парням в кампусе, и никогда не расспрашиваешь о моей семье, — сказал Джек. — Это для меня в новинку. И это приятно.

— Извини, что задел твое самолюбие, но ты такой же парень, как и все остальные. Конечно, ты здорово знаешь то, как здесь все устроено, но я вырос не в этом мире. Твое имя для меня ничего не значит. — Он добродушно улыбнулся.

И он говорил серьезно. Хавьер не понимал, почему он должен ставить Джека на пьедестал, возведенный из достижений его предшественников. Но он не забывал и об уникальном положении Джека. Хави собрал воедино достаточную часть семейной истории, основываясь на горстке неохотно вырвавшихся у Джека фраз и сплетнях сокурсников: он узнал о девяти поколениях Хантеров, которые сражались за свою страну с момента ее основания, обо всех почестях, которые они получали, и о пожертвованиях, которые они делали год за годом.

Хави понимал, какое бремя ложится на плечи его соседа по комнате — дополнительное внимание, ожидание успеха, — он и сам знал, что это такое, когда на тебя давят обстоятельства. Только десять процентов курсантов в кампусе были латиноамериканцами. Они не могли позволить себе провал.

— Почему люди так странно тревожатся о твоем соседе? — спросил отец Хави по телефону.

— Ну, его семья довольно известна в определенных кругах, — попытался объяснить Хави. — Думаю, они считают себя такими же, как Кеннеди.

— И теперь мой сын учится в той же школе, что и их сын, — сказал его отец. Хави услышал в его голосе благоговение.

Родители Хавьера невероятно гордились тем, чего достиг их сын, тем, каким человеком он быстро становился, и, хотя решение о поступлении в академию было решением Хави, на него, безусловно, повлияли восемнадцать лет, в течение которых он слушал, как его родители рассказывают о достоинствах американской свободы, сортируя в церкви пожертвованные продукты. Они работали с раннего утра до позднего вечера и даже в выходные в магазине его отца, откладывая деньги, чтобы их ребенок мог получить образование, которого никто из них не имел. И все же они всегда выкраивали время для мессы по воскресеньям и работали добровольцами в столовой при любой возможности, проживая жизнь в служении, трудолюбии и семье, жизнь, которая казалась возможной только в таком месте, как Америка, где, несмотря на все ее недостатки, обыкновенный мальчик, Хавьер, мог свободно учиться, играть, расти, выбирать.

Хави хотел выбрать путь, которым восхищались бы его родители, показать, что уяснил уроки, которые они преподали ему, и он ценит то, как они прожили свою жизнь.

Когда Хави сообщил им о поступлении в академию на полную стипендию, они отпраздновали это событие первым семейным отпуском за долгие годы.

Джек и Хави провели бок о бок четыре самых трудных года в своей жизни, но они выжили, и в мае им оставалось всего несколько недель до того момента, когда они официально станут военнослужащими армии США, что знаменует конец последнего, очень странного семестра. Дядя Джека объявил о своей предвыборной кампании еще в феврале, к неудовольствию Джека и Хави. (Хавьер встречался с ним всего один раз, на семейном обеде Хантеров, но сразу почувствовал, что Энтони жаждет власти.) А вскоре, в марте, возле комнаты Джека и Хавьера в общежитии появились две небольшие коричневые коробки.

Ни один из курсантов не решился открыть крышки, прочитав надпись на коробке и предположив, что это своего рода тест от академии, чтобы проверить, возьмут ли искушение и любопытство верх перед самым окончанием учебы. Но даже после того, как они узнали, что это не проверка, что все на свете в самом деле получили такие же коробки, Джек и Хавьер все равно решили не смотреть. Их профессия была опасной, и смириться с предстоящим риском было гораздо легче, если это был именно риск, а не гарантия жизни или смерти.

И в блаженные дни мая, последние перед выпускным, когда они бросали фрисби на лужайке и поднимали тост за окончание выпускных экзаменов, ни Джек, ни Хавьер даже не подозревали, что в июне все изменится.

Остаток мая пролетел для Хэнка незаметно, а последний день его работы в больнице, день, которого, как он когда-то думал, он не дождется, пока его волосы не поседеют, а измученные артритом пальцы не потеряют способность зашивать раны, действительно наступил. Аника, одна из его коллег-врачей, пригласила его на обед, чтобы отметить это событие.

— Вряд ли это стоит праздновать, — сказал Хэнк, когда они сели за столик в кафе.

— Ну, мы не празднуем твой уход. Мы празднуем все твои достижения за время, проведенное здесь. — Аника улыбнулась и подняла чашку с кофе.

Хэнк был рад, что они с Аникой смогли расстаться друзьями. Учитывая их долгие отношения, никто бы не удивился, реши они избегать друг друга. Но теперь, покидая больницу, Хэнк думал, увидит ли он ее когда-нибудь снова, доктора Анику Сингх, самого талантливого хирурга, которого он когда-либо знал, и вторую большую любовь в его жизни (после Люси, его подруги в течение трех лет обучения в медицинской школе, которая согласилась на ординатуру в Сан-Диего, когда Хэнк переехал в Нью-Йорк). По мнению Хэнка, они с Аникой были идеальной парой. Они понимали требования к заработку друг друга, были одинаково целеустремленными и подталкивали друг друга к тому, чтобы стать лучшими врачами. Возможно, Хэнк немного перестарался, поскольку Аника в конце концов почувствовала, что не может посвятить себя ему так, как своему ремеслу.

По крайней мере, это решение, похоже, пошло ей на пользу. Аника была на пути к тому, чтобы однажды стать заведующей хирургическим отделением. К тому же она не совсем отказалась от Хэнка.

По крайней мере раз в месяц с момента их расставания два года назад либо Хэнк, либо Аника вспоминали о своей неизменной дружбе, когда им требовалась определенная разрядка. Между ними все было очень просто. Все запреты, смущение и неловкость давно исчезли, и никто не обижался, если другому срочно звонили из больницы и вызывали «на пожар».

Но, сидя сейчас за столом с Аникой, Хэнк не мог даже думать о тех вечерних встречах, не вспоминая ночь в апреле. Ночь, когда Аника узнала правду.

В ту ночь секс был особенно хорош, наполнен такой отчаянной, жадной страстью, которую испытываешь, только когда ставки поднимаются до небес, когда мир летит к чертям. А той весной мир точно катился к чертям.

Когда коробки только прибыли, Хэнк не сразу открыл свою.

Он настороженно отнесся к надписи и решил подождать, пока не выяснится что-то более определенное. Но даже когда силу нитей официально подтвердили, Хэнк никак не мог решить, что делать. Какой-то частью рассудка он воспринимал коробки как обычный медицинский анализ: если что-то происходит с твоим телом, то необходимо узнать правду. Даже если изменить конечный результат не в наших силах, возможно, найдется способ улучшить свою жизнь. Но другая часть его разума, та, которая ежедневно сталкивалась с гневом и горем пациентов и их семей, задавалась вопросом: не лучше ли откладывать болезненное откровение как можно дольше?

И все же в конце концов ученый в Хэнке победил. Он просто не мог убежать от предлагаемых знаний.

Именно поэтому он открыл свою коробку, измерил нить интернет-калькулятором и узнал, что ему самая настоящая крышка. Он уже вошел в свой последний период, краткий промежуток времени, в котором закончится его жизнь.

И зачем он только открыл эту чертову коробку?

Хэнк недолго раздумывал над тем, чтобы бросить работу и провести свои последние месяцы в путешествии, но потом решил, что ему и так повезло: он успел повидать мир, провел два лета за границей в Европе, а целый год до поступления на медицинский факультет путешествовал по Азии с одним рюкзаком. Кроме того, работа была его жизнью. Стерильные белые стены больницы были границами его жизни, коллеги — единственными друзьями. Хэнк никогда не возражал против того, чтобы большую часть времени проводить в отделении скорой помощи. Ему нравилась его работа. Нравились постоянная готовность помогать, вызов и тот факт, что он спасал жизни, к чему многие стремятся, но мало кто делает это в самом деле.

Он знал, что иногда становился эгоистом, возможно получая слишком большое удовольствие от благодарности пациентов, но в итоге рассудил, что если рай или его эквивалент существует, то он, вероятно, заслужил там местечко. А пока не мешало бы продолжать спасать жизни.

За два года со времени расставания с Аникой Хэнк ни разу не сходил на свидание, отец его уже умер, а пугать семидесятишестилетнюю мать он не хотел и потому решил никому о своей нити не рассказывать. Он не хотел никого обременять, не хотел жалости или милосердия. Он хотел только сохранить свою силу, а это было бы невозможно, если бы все стали относиться к нему как к несчастному умирающему.

Хэнк видел достаточно трагедий и потерял достаточно пациентов — достаточно коротконитных, прежде чем их стали так называть, — чтобы не задаваться вопросом: «Почему я?» Хэнк ничем не отличался от пациентов, которых каждый день привозили в его отделение скорой помощи в последние два десятилетия. Почему они? А почему теперь и он? Это были бессмысленные вопросы, которые только распаляли боль.

Примерно через неделю после того, как он открыл свою коробку, Хэнк переодевался в раздевалке больницы в конце дневной смены, собираясь отправиться домой на три дня отдыха, на свой первый настоящий перерыв за несколько месяцев, когда вдруг понял, что не хочет идти домой. Семьдесят два часа без пациентов, без работы, без отвлекающих факторов вдруг показались кошмаром. Он не мог провести столько времени наедине со своими мыслями.

Хэнк почувствовал, как все его тело сжалось от ужаса при мысли о предстоящих мучительных днях. Он захлопнул свой шкафчик и резко ударил по нему рукой.

— Такой плохой день, да?

Хэнк повернулся и увидел, что Аника, все еще в своей униформе, смотрит на него с опаской. И что-то у него внутри сдулось.

— Не хочешь выпить? — спросил он.

За одним бокалом последовали другие, и вскоре Аника снова была в квартире Хэнка, и они вдвоем наслаждались замечательным сексом, и на кратчайшие мгновения Хэнк действительно забыл о коробке на кухне с короткой нитью внутри.

Когда они закончили, Аника оставила Хэнка сонно посапывать на подушках и переоделась в одну из его футболок, которую вытащила из комода рядом с кроватью, — она чувствовала себя в его квартире как в собственной.

— Пойду выпью воды, — сказала она, и Хэнк не подумал ее остановить.

Но, пройдя по коридору на кухню, она увидела ее.

На столе на виду стояла коробка Хэнка с открытой крышкой. И рядом лежала нить.

Весь март Аника яростно отрицала значимость нитей. Несмотря на многочисленные свидетельства, она верила в науку, и поскольку научного объяснения предсказательной силы нитей не было, то она и не могла в них поверить. Ей удалось продержаться до тех пор, пока Министерство здравоохранения не изложило результаты исследования, и тогда она наконец сдалась и посмотрела на свою нить, которая говорила о том, что ее жизнь закончится после восьмидесяти лет. На такой подарок судьбы Аника и не надеялась.

Однако, увидев на столе нить Хэнка, Аника замерла. Почему она лежала там? Неужели он измерил ее совсем недавно, утром?

Она, конечно, знала, что ей следует уйти, забыть о стакане воды и вернуться в постель. Но она не могла. До кухонного стола было всего три, может быть, четыре шага.

Они с Хэнком никогда не говорили о своих коробках, обсуждали пациентов и процедуры — обоим было удобнее разговаривать о других, чем заниматься собой. Но Хэнк оставил свою нить на виду, рассуждала она. Практически приглашая ее посмотреть. Кроме того, Аника и Хэнк провели вместе почти три года, делясь друг с другом всеми секретами, и сейчас они по-прежнему близки, хотя и по-другому. Бывали моменты, когда Аника даже задумывалась о том, не совершила ли ошибку, разорвав их отношения.

Все ее запутанные чувства к Хэнку, казалось, накатили на нее вместе с охватившим ее любопытством в тот момент, когда она решила все же сделать те последние четыре шага. И когда она подошла, то машинально закрыла лицо руками, заглушая тонкими проворными пальцами хирурга резкий выдох.

Аника совсем недавно измерила свою нить, поэтому сразу поняла, что нить Хэнка примерно вдвое короче. Это означало, что он умрет в возрасте около сорока лет.

А ему уже было за сорок.

Ошеломленно застыв, Аника поняла, почему Хэнк пригласил ее в тот вечер в бар и почему они так страстно занимались любовью, как будто значение тогда имело нечто большее, чем их тела. Хэнк знал, что конец наступит, и наступит очень скоро.

Когда Аника вернулась в спальню, Хэнк сидел, выпрямив спину, и в тусклом свете ему едва удалось разобрать странное выражение ее лица. Она села рядом с ним на кровать и положила теплую руку ему на плечо.

— Мне очень жаль, Хэнк.

— Что случилось? — спросил он.

— Тебе больше не нужно скрывать правду. Ведь это я.

Хэнк неловко откинулся на подушки.

— Аника, о чем ты говоришь?

— Я знаю, что мне не следовало смотреть, но я посмотрела, — прошептала Аника. — И я не знаю, что сказать, кроме того, что мне жаль. И я здесь. Я с тобой, если нужна тебе.

Хэнку потребовалась секунда, чтобы собрать все воедино, связать ее внезапное откровение с нитью, которую он так небрежно оставил на столе. Она увидела ее, а теперь смотрела на него с нескрываемой жалостью.

— Черт! — Хэнк сбросил с плеча ее руку. — Какого черта ты посмотрела?

Аника беспомощно отвела взгляд.

— Я просто зашла на кухню, а она там, на столе. Я не искала ее!

— Ну а я не собирался привозить тебя сюда! — крикнул он. — Ты могла бы просто уйти! Не смотреть. Неужели надо вот так вторгаться в мою личную жизнь?

Хэнк чувствовал, как все быстрее бьется его сердце, как пульсирует кровь в жилах. Его тело переходило в режим «бей или беги» — знакомое ощущение для врача скорой помощи. Но бежать было некуда. Аника обо всем узнала.

— Это была ошибка, — сердито сказал Хэнк. — Сегодняшняя ночь была огромной ошибкой.

Лицо Аники покаянно сморщилось, на глаза навернулись слезы.

— Может быть, мне не следовало ничего говорить, но я знаю тебя, Хэнк. Я знаю, что ты предпочел бы пройти через это один, думая, что щадишь остальных, — сказала она. — Именно поэтому я хотела, чтобы ты знал, что ты не один. Если, конечно, сам этого хочешь.

Хэнк все еще чувствовал, как гормоны стресса наполняют тело, готовя его к битве. Он чувствовал, как разгорается в груди гнев. Но, услышав слова Аники и увидев, как она примостилась на краю кровати, а футболка болтается на ее дрожащих плечах, Хэнк понял, что на самом деле он сердится не на нее.

Он был зол на свою нить.

В некоторой степени Хэнк все еще любил Анику. Было даже время, несколько лет назад, когда он думал, что однажды женится на ней, со всеми ее достоинствами и недостатками. Сегодня вечером, когда она посмотрела на его нить, вместо того чтобы отвернуться, в ней победили недостатки. Но, посмотрев, она не ушла. Она вернулась в постель. И сказала ему, что он не один.

Хэнк не хотел воевать. Он не хотел наживать врагов среди тех, кого любил, когда ему осталось так мало времени. Он испустил долгий усталый вздох, потом протянул руку и накрыл пальцы Аники своей ладонью.

И Аника благодарно подняла на него глаза, прикусив нижнюю губу, чтобы она не дрожала.

— Я знаю, что не должна была смотреть, Хэнк. Но ты действительно не собирался мне сообщить?

— Я никому не собирался сообщать.

Глаза Аники были красными и измученными.

— Но это, должно быть, ужасно — пережить все в одиночку.

— Не так ужасно, как тот взгляд, которым ты сейчас меня пронзаешь, — ответил Хэнк.

— Может, это неправда! — с надеждой воскликнула Аника. — Я помню, как говорила пациентам, что им осталось всего несколько месяцев, а потом смотрела, как они живут на несколько лет дольше.

— Ты же понимаешь, что это совсем другой случай, — сказал он.

Аника глубоко вздохнула.

— Обещаю, что никому не скажу, если ты действительно этого хочешь.

Хэнк все еще верил, что ему удастся сохранить длину своей нити в тайне ото всех, хотя и знал, что его увольнение по собственному желанию из больницы уже вызвало некоторые слухи. (Он уверял всех, что ему просто нужно отдохнуть, что поток коротконитных, ищущих ответы, вымотал его до предела.) Но, разговаривая с Аникой, он почувствовал небольшое облегчение оттого, что хоть один человек знает о его нити. Скрывать ее ото всех было очень тяжело, приходилось постоянно беспокоиться, как бы ненароком не раскрыть правду. Теперь, по крайней мере, с Аникой можно было вести себя естественно. Не нужно больше притворяться, что все в полном порядке.

— Знаешь, я был так сосредоточен на том, чтобы никто не узнал о моей нити в больнице и не сказал моей семье, — признался Хэнк. — И в то же время я не плакал, не кричал и не делал ничего другого, что положено делать.

— Почему бы и нет?

Хэнк знал, почему он не плакал на похоронах отца, когда пытался остаться сильным ради матери, и почему не плакал, когда Аника рассталась с ним: хотел сохранить лицо перед женщиной, которой восхищался. Но на этот раз он не знал, что его сдерживает.

Аника подняла подушку и протянула ее Хэнку.

— Хочешь, чтобы я ударил ее или что-то в этом роде? — спросил он.

— Делай все, что захочешь, — ответила она. — В операционной у меня всегда такой строгий вид, но в одиночестве я порой плачу в подушку.

Хэнк неохотно взял у Аники подушку и молча уставился на нее.

— Мне уйти? — спросила она.

Хэнк смотрел на нее затуманенными глазами. Черные волосы, спадающие ей на плечи, были еще темнее на фоне его белой футболки. Влажные остатки туши размазались под карими глазами. Заостренный подбородок, который она подпирала рукой, когда решала какую-то проблему, решительно выпячен.

Внезапно Хэнк прижал подушку к лицу и принялся яростно кричать в мягкую ткань. Аника наблюдала, как набухают вены на его лбу, готовые лопнуть под кожей, как будто они воют так же громко, как и он.

Выдохшись, Хэнк уронил подушку на колени.

— Как ты думаешь, хватит у тебя сил остаться? — спросил он.

Аника обняла его за широкие плечи, и Хэнк наконец позволил себе дать волю рыданиям, которые то накатывали, захлестывая его, выдавливая из груди воздух, то отступали, даря спокойствие и тишину, давая ему отдышаться, прежде чем следующая волна неизбежно захлестнет его снова.

И все это время Аника не выпускала его из объятий, пока Хэнк наконец не отстранился.

Когда они встретились в больнице на следующей неделе, Аника спросила, как у него дела.

— Ну, я обычно советую своим пациентам в таком положении попробовать какую-нибудь терапию или группу поддержки, — сказал он, — так что я думаю, что мне стоит воспользоваться собственным советом.

Аника дала ему адрес Академии Коннелли, школы рядом с ее квартирой, где проходили занятия нескольких групп, и Хэнк появился там в воскресенье, опоздав на полчаса после напряженной смены в отделении скорой помощи.

Он заглянул через полуоткрытую дверь в комнату 201, где собрались те, чья жизнь приближалась к концу, отмеренному нитями. Все плакали, похлопывали друг друга по спинам, передавали коробки с салфетками. Чертовски удручающее зрелище. Хэнк надеялся, что встречи с этой группой помогут ему почувствовать себя лучше, а не повергнут еще глубже в пучину отчаяния.

Он уже собирался уходить, когда услышал тихий смех, доносящийся из комнаты 204 через три двери по коридору, где собирались коротконитные, у которых еще оставалось время — не месяцы, но годы. И Хэнк решил войти к ним. На самом деле ему там не место, но кого это касается?

— Сегодня я хочу поговорить о секретах, — сказал Шон, открывая вечернюю дискуссию.

— О, хорошо, давно у нас не было темы для обсуждения, — шепнула Мора Бену.

— Звучит многообещающе, — добавил он.

Оказавшись на соседних стульях в первый вечер встречи, Бен и Мора теперь всегда садились рядом. Мора ценила восприимчивость Бена к ее комментариям, а Бен, казалось, был благодарен за то, что Мора никогда не относилась к беседам слишком серьезно. Каждое ее легкомысленное замечание пробивало брешь в скорлупе обреченности и мрачности, которая в противном случае могла бы оказаться удушающей.

— Я уверен, что многие из нас тратят много эмоциональной энергии на то, чтобы держать все в себе, — сказал Шон. — Но когда имеешь дело с чем-то таким… значительным, как ваша нить, возможно, стоит поделиться другими проблемами, сбросить с плеч остальной груз. Если не возражаете, конечно.

— Мы тут не на дурацкой исповеди, — пробурчал Карл.

Мысли Моры ненадолго вернулись к ее ссоре с Ниной, к похождениям подруги по сетевым форумам, которые она скрывала несколько недель. Но разве сама Мора ничего не скрывала? Она так и не рассказала Нине о бессоннице, о маленьком мальчике с рюкзаком и его маме.

— Ну, мне есть чем поделиться, — сказал Террелл.

Явно довольный, Шон предложил ему продолжать.

— Все дело в Теде, — сказал Террелл.

— Кто такой Тед? — спросил Нихал.

— Мой бывший парень, — сказал Террелл. — Я украл у него часы за восемьсот долларов.

Все ждали объяснений.

— Позвольте мне сначала сказать, что я считаю себя очень респектабельным человеком, — пояснил Террелл, — и это единственная постыдная ошибка. Как будто кто-то, например, всю жизнь питается салатами, а потом в один прекрасный день съедает целый шоколадный торт. Но, короче говоря, мы с Тедом встречались почти год, когда он решил изменить мне банальным образом.

— С твоим лучшим другом? — догадалась Челси.

— С коллегой, задержавшись допоздна на работе. Как последний идиот, он пришел домой из офиса с чужим ремнем, потому что, наверное, было темно, а все мужчины в финансовой сфере носят одинаковые уродливые черные ремни. Я, конечно же, узнал об этом, мы расстались, и я решил отомстить, забрав то, что было ему дорого.

— Часы действительно были ему дороги? — спросил Бен.

— Это не была семейная реликвия или что-то в этом роде. Просто чертовски дорогие часы. И этот ублюдок был мне обязан. Я должен был отомстить ему за то, что он потратил впустую последние десять месяцев моей жизни. Он украл у меня время, и я не придумал ничего более подходящего, чем украсть его часы.

Террелл закатал рукав и с озорной ухмылкой дернул запястьем — золотые наручные часы блеснули в люминесцентном свете классной комнаты. Даже Шон не сдержал улыбки.

— О боже, как бы я хотела до этого додуматься, — сказала Челси. — Когда мой бывший имел наглость бросить меня по СМС, я просто снесла бейсбольной битой его зеркало заднего вида.

— Почему вы расстались? — спросил Нихал.

— Ну… он узнал, — сказала Челси, и все сразу поняли, о чем речь.

Он узнал о ее нити.

— Но не все новости в наши дни плохие, — объявил Террелл, ловко уводя группу от края отчаяния. — Строго говоря, это тоже секрет, но я случайно узнал, что сейчас готовится новое бродвейское шоу, весь актерский состав и съемочная группа — коротконитные. Сценарий, режиссура, освещение, хореография и все такое! Люди слетаются со всей страны, чтобы работать над мюзиклом. И что самое приятное, искренне ваш — в команде продюсеров.

— Невероятно, — ахнул Бен.

Мора не удивилась.

— На артистов всегда можно положиться, — сказала она, — особенно в тяжелые времена.

— И они все сделают под музыку, — улыбнулся Террелл.

— А я как раз вспомнил, что некоторые из моих старых приятелей по колледжу запускают программу обмена домами исключительно для коротконитных, — добавил Нихал. — Можно найти кого-то в другом штате или даже в другой стране и обменяться жильем на определенное время. Это должно дать людям с короткими нитями возможность путешествовать по миру.

— Мы все хотим быть бета-тестерами! — завизжала Челси.

— На самом деле у меня тоже есть большой секрет, — сказала Леа, воодушевленная переменой настроения. — Но вы должны пообещать, что пока никому не расскажете.

Несколько членов группы подались вперед.

— Я беременна, — сказала она.

— Боже мой!

— Господи!

— Поздравляю!

Со всех сторон донеслись восторженные восклицания.

Молчала только Мора, хотя, казалось, никто этого не заметил. Конечно, она была рада за Леа, но не могла не застыть в ошеломлении. У Леа была короткая нить. Разве она не испытывала те же страхи, те же тяготы? Мора подумала: что, если Леа задала себе те же вопросы, что и она, но пришла к другому ответу?

— Спасибо, ребята, — сказала Леа. — Я поняла, что скоро мне придется все вам рассказать. У меня близнецы, так что скоро будет заметно.

«Близнецы, — подумала Мора, — по крайней мере, это хорошо. По крайней мере, они будут друг у друга».

— Кто отец? — спросила Челси, и несколько человек бросили на нее встревоженный взгляд. — Что? Разве запрещено об этом спрашивать?

— Не волнуйтесь, — сказала Леа. — На самом деле я суррогатная мать для моего брата и его мужа, так что технически отцом является мой зять. Но яйцеклетки взяли мои, поэтому мы надеемся, что близнецы будут немного похожи на моего брата.

По группе пронеслось коллективное «ох», но это откровение произвело странный эффект на Мору. Отчасти она ощутила облегчение, не было нужды завидовать. С другой стороны, ей стало грустно.

— Твой брат и его муж должны быть тебе очень благодарны, — сказал Хэнк.

— Ну, они сказали, что если это будут мальчик и девочка, то они назовут их Леа и Лео. — Она засмеялась. — Я искренне надеюсь, что они шутят.

Террелл нежно коснулся руки Леа.

— Ты преподносишь им величайший подарок, — сказал он.

И Леа улыбнулась.

— Именно так они и сказали. — Она сложила руки на животе. — Странно, ведь и у моего брата, и у его мужа довольно длинные нити, поэтому мне казалось, что у них уже есть величайший дар, — произнесла она. — Но, возможно, они воспринимали это иначе. А теперь, оказывается, самый лучший дар они получат от меня.

Мора помнила, как папа римский вышел на балкон и назвал коробки даром Божьим. Возможно, для некоторых людей — брата Леа, Шона или Нины — они таковыми и были. Но у всех остальных, например у собравшихся в комнате 204, по крайней мере, были и другие подарки, как сказала Леа. Проблема была в том, чтобы просто их распознать.

Мюзикл, о котором упоминал Террелл, — мечты о сотне коротконитных, танцующих на бродвейской сцене, — конечно, тоже был подарком.

Момент, когда каждое утро Мора просыпалась рядом с женщиной, которую любила, с женщиной, у которой были все причины уйти, был щедрым даром.

Тот факт, что они с Ниной вообще могли любить друг друга свободно и открыто, был даром.

И она решила рассказать Нине правду.

Час спустя Мора сидела на краю кровати и смотрела на подругу.

— Я должна тебе кое-что сказать, — проговорила она. — Я знаю, что мы никогда не планировали заводить детей. И моя нить еще больше утвердила меня в этом решении. Мы не должны. Но, честно говоря, иногда… очень хочется.

Нина готова была вмешаться, сказать что-то доброе и вечное, возможно, даже поговорить о детях. Но Мора покачала головой.

— Не надо ничего обсуждать, — сказала она. — Все так, как есть. Но я не хотела ничего от тебя скрывать. Я просто хотела, чтобы ты знала, что я чувствую. И поняла, что, очевидно, можно о чем-то сожалеть или, по крайней мере, удивляться чему-то, но при этом знать, что сделан правильный выбор.

— Я даже не представляла, что это тебя беспокоит, — сказала Нина.

— Ну, я умею хранить тайны, — призналась Мора. — Я знаю, что мне повезло, мне всегда хватало уверенности в себе. — Она мимолетно улыбнулась. — Но иногда это мешает быть… беззащитной и слабой.

Нина села рядом с Морой.

— Я рада, что ты мне все рассказала, — сказала она. — Со мной ты всегда можешь быть слабой.

— Ты думала об этом? — спросила Мора.

— Честно говоря, не знаю, — тихо ответила Нина. — Не то чтобы я сознательно сделала выбор не иметь детей. Я просто никогда не принимала такого решения, понимаешь? А потом, когда мы с тобой нашли друг друга, я просто почувствовала себя счастливой.

Мора кивнула и вздохнула.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказала она. — Но самое удивительное, что я даже не хотела этого, пока не поняла, что, вероятно, не смогу получить это. Как будто дверь захлопнулась передо мной, прежде чем я смогла рассмотреть, что там внутри. И вероятно, дело даже не в детях. Может быть, дело в том, что теперь я не могу перестать думать о других дверях, которые тоже могут закрыться. Например, что, если я никогда не найду работу, которая мне действительно понравится? Что, если я не увижу другие страны? Что, если я никогда не сделаю что-то, что полностью меня изменит?

Нина обняла Мору.

— Ты меняешь всех, кого встречаешь, шагая по жизни. Это правда. Твое влияние на окружающих просто раздражает, — улыбнулась Нина.

И Мора засмеялась, мягко и немного сдержанно, но смех этот подтверждал, что с ней все в порядке. С ними все в порядке.

— Ну, может быть, Эми поторопится завести детей, и тогда у нас получится стать крутыми тетями.

Мора усмехнулась.

— Или, по крайней мере, я могу быть крутой тетей, а ты можешь читать им газеты перед сном.

И они обе снова засмеялись, на этот раз более искренне, а потом Нина поцеловала Мору в губы, и обе женщины снова упали на кровать.

Дорогой Б.,

сегодня на уроке лексики одна из моих учениц сказала, что «безрассудный» значит «чокнутый», и мне пришлось ей сказать, что она неправа. Она растерянно посмотрела на меня, а потом сказала: «Как жаль. Я думала, что это значит то, что я хотела, чтобы это значило». Я никогда раньше не слышала, чтобы ученики так выражали свои мысли, и я думала об этом весь день.

Может быть, с коробками тоже так. Никто не может объяснить, что они такое, поэтому в итоге они означают все, что мы хотим, чтобы они означали: божественное откровение, судьбу или магию. И неважно, насколько длинна ваша нить, она тоже может означать все, что вы хотите: разрешение вести себя как угодно, перестать сидеть на диете, мстить, бросить работу, рисковать, путешествовать по миру. У меня нет желания покидать своих учеников, но иногда я представляю, как проведу год за границей, совершу паломничество по любимым литературным местам, поброжу по драматическим болотам Эмили Бронте, искупаюсь на пляже фицджеральдовской Ривьеры, закутаюсь в пуховик, чтобы пережить зиму в толстовской России (хотя, скорее всего, я поехала бы туда летом).

Каждое утро я думаю: не сегодня ли я сдамся и открою свою коробку?

Если это не слишком личное, могу я спросить: вы не жалеете о том, что посмотрели на свою нить?

Э.

Бен не знал, почему вдруг так удивился. В конце концов, он должен был ожидать этого вопроса.

Однако ответ он составил не сразу. Все оттягивал время, делая набросок нового здания, пока не стер и не перерисовал все столько раз, что в итоге вернулся к оригиналу, и тогда понял, что должен сесть и написать ответ. Но все было гораздо сложнее, чем выражал такой простой вопрос: «Не жалеешь ли ты, что посмотрел?» На поверхность грозились выплеснуться все эмоции, пережитые той ночью, когда он узнал о своей короткой нити. Шок, печаль и страх. Он вспомнил, какое выражение лица было у Клэр, когда она плакала.

Он верил, что незнакомка, с которой он переписывается, всегда была с ним честна, и хотел ответить тем же. И вдруг обнаружил, что не может заставить себя рассказать все до конца. Он предпочитал не вспоминать ту ночь. По крайней мере, пока.

Дорогая Э.,

для меня жизнь до получения и открытия коробки и после распалась на две совершенно непохожие друг на друга части. В прошлое возврата нет. Знаю, звучит банально, но это правда. Стоит о чем-то узнать, и сразу забывается, как это было прежде, пока вы этого не знали.

И да, по большей части я жалею о том, что теперь знаю. Но я пытаюсь сказать себе, что это первоначальное сожаление пройдет и что однажды, возможно, я буду даже благодарен за то, что знал наперед.

Конечно, если окажется, что я внезапно умру в результате несчастного случая, то, возможно, мне было бы лучше не знать об этом заранее и просто мгновенно отправиться в небытие, не имея времени подумать об ошибках или поразмыслить на тему «А что, если…». Но если это будет медленный конец и у меня останется время подумать, тогда я должен утешаться тем, что смерть не станет ужасным сюрпризом и я, надеюсь, проведу предстоящие четырнадцать лет так, как хотел, и в конце смогу оглянуться на прожитое время в полной гармонии с миром.

Закончив письмо, Бен почувствовал себя опустошенным, готовым лечь и уснуть не сходя с места. И все же ему хотелось кое-что добавить.

Из вашего последнего письма я заключил, что вы учительница и теперь, когда на дворе июнь, возможно, вы отправитесь на летние каникулы куда-нибудь подальше от города.

Бен не знал, чем закончить письмо. Назвать свое имя? Оставить адрес? Предложить встретиться лично?

К его искреннему удивлению, они переписывались уже давно. Единственный раз такое случалось с ним после летнего лагеря за городом, когда его соседи по комнате поклялись оставаться друзьями по переписке в течение всего учебного года, даже скрепив свое обещание особым ритуалом. Однако к зиме, когда жизнь мальчиков снова наполнилась уроками, спортом и музыкой, их решимость сошла на нет. Именно Бен написал последнее письмо, так и не получив ответа.

Из последнего письма было ясно, что Э. была учительницей, но Бен не знал, свободной или замужней, молодой или старой. Возможно, теперь, когда у него было больше информации, пришла пора провести расследование, прийти в школу в будний день и спросить, кто из учителей преподает в классной комнате 204. Но не будет ли он выглядеть подозрительно? Тридцатилетний мужчина, шныряющий вокруг и задающий странные вопросы?

Кроме того, Бен не был уверен, что хочет узнать ответ. Он не был готов расстаться с тайной, которая делала эти письма особенными. Он понимал, что для Э. переписка могла быть пустяковым развлечением или проявлением жалости. Но он не хотел, чтобы письма перестали приходить.

Горстка друзей, которым Бен доверил правду о своей нити, — все они были длиннонитными, — вначале поддерживали с ним связь довольно часто, звонили или писали, чтобы узнать, как дела. Но в последнее время общение постепенно угасало. Даже Деймон, который еще в апреле уговорил Бена вступить в группу поддержки, каждый понедельник утром интересовался, как прошла очередная встреча, последние две недели подряд забывал задать этот вопрос.

Возможно, все они считали себя бессильными помочь Бену, или неловко прятали свое горе, или чувствовали себя виноватыми из-за своих длинных нитей. Может быть, они просто не знали, что сказать.

Но я по-прежнему буду приходить в этот класс каждое воскресенье вечером на случай, если вы окажетесь здесь летом.

А если нет, то я желаю вам удачи и надеюсь, что вы обретете покой, какое бы решение вы ни приняли: посмотрите вы на свою нить или нет.

Б.

Бен подождал, пока группа разойдется и он останется один в пустом классе, потом достал из портфеля сложенный пополам лист бумаги, на котором была написана буква «Э». Наклонившись, он поставил его, как миниатюрную палатку, на пол, у книжного шкафа.

Когда Бен обернулся, то увидел Хэнка, который озадаченно за ним наблюдал.

— Кажется, я потерял наушники, — объяснил Хэнк.

— О, давайте поищем вместе, — предложил Бен.

Мужчины в неловкой тишине принялись расхаживать по классу, склонив головы.

— Не возражаете, если я спрошу, что вы делали с этим листом бумаги? — наконец решился Хэнк.

Бен на мгновение задумался.

— Подпадает ли мой ответ под закон о конфиденциальности переговоров врача и пациента?

— Конечно, почему бы и нет? — Хэнк рассмеялся.

И Бен рассказал Хэнку о письме, которое случайно оставил под стулом после одной из встреч с группой, и о загадочном ответе, который получил.

— И теперь я как бы переписываюсь с совершенно незнакомым человеком… — объяснил Бен. — Что, как я понимаю, звучит нелепо, если произнести это вслух.

Хэнк с любопытством прищурился.

— Ты действительно не знаешь, кто тебе пишет?

Бен покачал головой.

— Я думаю, что это одна из учительниц, — сказал он. — Но возможно, что здесь проводят собрания анонимных алкоголиков и еще каких-нибудь групп поддержки, так что… кто знает?

Хэнк пожал плечами и ободряюще улыбнулся.

— Наверное, единственный способ узнать это — продолжать переписку.

— Спасибо, — сказал Бен.

— За что?

— За то, что не заставляешь меня чувствовать себя сумасшедшим.

— Мы все здесь блуждаем впотьмах. Трудно назвать кого-то безумцем.

Хэнк заглянул под стол, на котором Шон расставлял закуски.

— Ты работаешь в Мемориальной больнице, верно? Я сожалею о том, что там произошло.

— На самом деле я уволился в конце мая. Но заявление об уходе подал еще до той стрельбы, — пояснил Хэнк. — Я только что понял, что не могу вспомнить, чем ты занимаешься?

— Я архитектор, — сказал Бен.

— Ух ты. Спроектировал какое-нибудь известное здание?

— Пока нет, — с тоской ответил Бен. — Есть одно — пока в процессе, но это на севере штата.

Хэнк сел на один из пластиковых стульев.

— Почему ты решил стать архитектором?

Бен, немного удивившись вопросу, сел рядом.

— Точно не знаю, — сказал он. — Но в детстве у меня не было братьев и сестер, а родители пропадали на работе, поэтому я подолгу рисовал маленькие домики и города и представлял людей, которые там живут.

Хэнк нахмурился и с жалостью посмотрел на Бена.

— О нет, не пойми меня неправильно, — добавил Бен. — Мои родители — замечательные люди, и не то чтобы я все время был одинок. Мне просто очень нравилось рисовать эти крошечные миры.

— И теперь ты хочешь создать большие миры?

Бен рассмеялся.

— Скажем так, в школе мне порой приходилось нелегко, и тогда я думал, что если смогу создать что-то такое же большое, как нью-йоркский небоскреб, то больше никогда не почувствую себя маленьким и слабым.

— А сейчас?

Бен посмотрел в окно, где на фоне темнеющего неба сливались воедино величественные здания Верхнего Ист-Сайда.

— Теперь я хочу создать что-то на века. Чтобы мои здания стояли и после…

Хэнк понимающе вздохнул, и они замолчали, не зная, будет ли продолжен разговор. Но Бену все же хотелось кое-что выяснить, и он спросил:

— Если дело не в стрельбе, почему ты уволился?

— Наверное, просто устал, — сказал Хэнк. — Устал смотреть, как люди приходят в больницу заплаканные, испуганные, в полном отчаянии и умоляют меня дать ответы, которые я не могу им дать.

— Ужасно.

Хэнк поморщился, размышляя.

— На самом деле то была не единственная причина. Я так сказал своему начальнику и коллегам, но правда в том, что я просто не хотел больше быть врачом. Я думал, что вернул сотни людей с края смерти. Что я противостоял смерти и победил. А потом узнал, что, возможно, это не так. Может быть, я спас только тех, кто не собирался умирать в любом случае, тех, у кого еще оставалось время. А другие, кого я пытался спасти и не смог, возможно, их и нельзя было спасти. Ни один врач не смог бы им помочь.

— В этом можно, наверное, найти утешение? — спросил Бен.

— Только вот трудно продолжать бороться с чем-то, когда понимаешь, что борьба эта нечестная, — пояснил Хэнк. — Вероятно, многие смотрят на это под другим углом. Даже если мы не можем повлиять на чье-то долголетие, по крайней мере, мы можем повлиять на качество его жизни. И я знаю, что они правы, но не могу с этим смириться. Я работал в скорой помощи. Всю свою жизнь я боролся со смертью. Но это единственное, что мы не можем победить.

— Разве до появления нитей было не так? — спросил Бен.

— Так, — сказал Хэнк. — Но до нитей я все еще мог обманывать себя, думая, что у меня есть шанс.

Бен мрачно кивнул.

— Мне жаль, что так получилось…

— И мне жаль, что я не увижу твой небоскреб…

Бен притворился оскорбленным.

— А вот не надо! У меня еще осталось немного времени, чтобы построить его.

Хэнк опустил голову.

— Я не такой, как все вы, — сказал он.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне осталось совсем недолго, — пояснил Хэнк. — Но мне не хотелось сидеть в группе для коротконитных, которым остался всего год. Слишком у них мрачно. Вот я и пришел сюда.

— Мне так жаль… — едва слышно проговорил Бен.

— Иногда выдаются тяжелые деньки, — сказал Хэнк, — но чаще я просто стараюсь помнить, что прожил хорошую жизнь. Я делал все возможное, чтобы помочь людям. Я несколько раз влюблялся. Я старался быть хорошим сыном… — Хэнк медленно откинулся в кресле. — Знаешь, я видел, как многие люди доходили до конца, а все вокруг умоляли их бороться. Чтобы продолжать сражение, нужна особая сила воли, и да, обычно это правильный путь. Бороться, не сдаваться, несмотря ни на что. Но иногда мне кажется, что мы забываем, что сила нужна и для того, чтобы отступить.

Дорогой Б.,

не тревожьтесь, я не уезжаю. Я преподаю в летней школе и занимаюсь репетиторством. Но даже сложись все иначе, я обнаружила, что жду ваших писем с таким нетерпением, что готова рискнуть своей работой и проникнуть в школу во внеурочные часы, лишь бы не пропустить ни единого письма.

Если вы хотите продолжать переписку, обещаю, что никуда не исчезну.

Э.

Девятого июня Мора спросила, может ли их группа поддержки собраться на час раньше, чтобы успеть посмотреть первые в этом сезоне первичные дебаты.

Хэнк не особенно интересовался политикой. Конечно, в широком смысле его волновали вопросы, которые непосредственно касались его лично и его работы: медицинское страхование, уровень преступности, налоги, — но у него не было времени, чтобы часами обсуждать тонкости политики или читать длинные аналитические статьи. Однако до Хэнка дошли слухи, что кандидат от штата Вирджиния Энтони Роллинз планирует сделать во время дебатов громкое заявление. Для Хэнка он был просто еще одним обходительным миллионером, оторванным от реалий жизни большинства американцев, реалий, свидетелем которых Хэнк бывал каждый день в отделении неотложной помощи. Но все же дебаты он смотреть согласился, из любопытства.

Он потягивал пиво, сидя на коричневом кожаном диване, когда ведущий задал вопрос, которого Хэнк услышать не ожидал.

— Сегодня я хотел бы начать с темы, которая волнует каждого избирателя: нити. Как, я уверен, мы все слышали, Китай только что выпустил новый общенациональный закон, приняв подход, противоположный недавнему постановлению Северной Кореи, и вместо этого требуя от всех граждан открывать свои коробки при получении и подавать отчет в правительство с указанием длины нитей. В то время как большинство усилий Конгресса по решению проблемы нитей здесь, в США, в основном застопорилось, мы все, конечно, следим за трагическими событиями последнего времени, включая стрельбу в Нью-Йоркской больнице в прошлом месяце и в торговом центре в Техасе, которые, по-видимому, связаны с появлением нитей. Итак, кандидаты, заставило ли вас появление нитей пересмотреть какие-либо свои позиции или предложения?

Энтони Роллинз был наготове. Он проигнорировал основную часть вопроса и перешел к речи, которую явно отрепетировал.

— Президентство — это высшая должность в нашей стране, и тот, кто будет избран, должен служить своей стране в течение четырех, а возможно, и восьми полных лет. Баллотируясь в президенты, вы обещаете народу великой страны, что готовы и способны посвятить себя работе в Овальном кабинете в течение всего срока, а возможно, даже двух. Вот почему я смиренно представляю вам, народ, наряду с моими налоговыми декларациями и сообщениями в «Твиттере», кое-что еще более важное. Мою нить.

С этими словами Энтони достал из-за подиума небольшую коробку, открыл крышку и извлек нить, довольно длинную.

— Если мне выпадет честь стать вашим кандидатом, я заверяю вас, что буду служить до тех пор, пока вы будете за меня голосовать. И я прошу моих коллег-кандидатов в духе открытости предъявить свои нити, чтобы избиратели могли прийти на выборы с максимально полной информацией о человеке, который может возглавить нашу страну на долгие годы.

Зрители не знали, как реагировать. Хотя большинство хлопало и кивало в знак согласия, послышался свист, на время заглушающий аплодисменты.

— Ладно, ладно, — успокоил зрителей ведущий. — Давайте послушаем, что скажут другие кандидаты.

— Мы вместе с супругом приняли решение, что не будем смотреть на наши нити, — сказала доктор Амелия Паркинс, профессор политологии Гарвардского университета, независимый кандидат от Вашингтона. — Я считаю, что это исключительно личный выбор — смотреть или не смотреть, и призывать кандидатов делиться чем-то настолько личным несправедливо и неэтично, не говоря уже о том, что это не по-американски. Требование конгрессмена Роллинза больше подходит к авторитарным режимам, упомянутым ранее.

— Спасибо, доктор Паркинс, — кивнул модератор. — Губернатор Расс, что скажете?

— Полагаю, мисс Паркинс не понимает, что эффективные и заслуживающие доверия государственные служащие вынужденно отказываются от личной жизни и становятся публичными персонами, — проговорил губернатор. — Безусловно, это относится и к президентству. Даже если кандидаты не покажут свои нити, таблоиды все равно начнут копать. И я уже вижу заголовок: «Страна выбирает президента, который умрет на посту».

Поддерживая свою репутацию кандидата «семейных ценностей», конгрессмен от Кентукки Элис Харпер добавила:

— Я бы хотела думать, что любой кандидат, имеющий несчастье получить короткую нить, сойдет с дистанции, чтобы провести оставшееся время с близкими, а не в дороге, пытаясь получить работу, которую он все равно не сможет вскоре выполнять.

Пока выступали другие кандидаты, сенатор Уэс Джонсон — старший размышлял.

«Единственный афроамериканец на сцене, и он должен знать, что его слова будут изучены под микроскопом», — подумал Хэнк. Джонсон подождал, пока остальные выскажутся и ведущий спросит, есть ли ему что добавить.

— Да, я полагаю, — сказал Джонсон, — что американский народ должен избрать человека, с чьими ценностями он согласен, чьи позиции он поддерживает и чьи предложения, по его мнению, улучшат нашу нацию. Короткая нить не отменяет этих качеств, и решение не избирать квалифицированного кандидата только из-за его короткой нити сродни наказанию за то, что от него совершенно не зависит. Мы сделали незаконной дискриминацию по признаку расы, пола, инвалидности и возраста, но заставлять кандидатов показывать свои нити — значит потворствовать совершенно новой категории дискриминации.

Разрозненные аплодисменты заставили модератора наклониться к своему микрофону, но Джонсон еще не закончил.

— Некоторые из наших величайших лидеров умерли на посту, — продолжал он, — а некоторые из наших наименее эффективных политиков были благословлены долголетием. Если бы Джон Кеннеди раскрыл свою нить, а избиратели наказали его за это, Карибский кризис мог бы перерасти в ядерную войну с Советским Союзом. Если бы Франклин Рузвельт раскрыл свою нить и избиратели наказали его за это, нацисты, возможно, никогда не узнали бы поражения. А если бы Авраам Линкольн показал свою нить, то мужчины и женщины, похожие на меня и моих детей, возможно, до сих пор были бы в рабстве, а наша страна была бы навсегда разорвана на части. Я содрогаюсь при мысли о том, как выглядел бы наш мир сегодня, если бы эти люди были лишены возможности управлять страной просто потому, что им выпала несчастливая карта, и я надеюсь, что мои соотечественники смогут увидеть опасность в предложении конгрессмена Роллинза.

Хэнк вздохнул с облегчением, когда зрители зааплодировали в ответ, а Роллинз безучастно окинул взглядом происходящее. Когда камера в последний раз показала лицо Уэса Джонсона, перед тем как двинуться дальше, Хэнк мог поклясться, что увидел в глазах сенатора слезы, которые он не мог позволить себе на телевидении.

И тогда Хэнк догадался, что у него с Уэсом Джонсоном одна судьба.

Хэнк быстро потерял интерес к остальной части трансляции, взял свой телефон и обратился к реакции людей в интернете. Хотя немалая часть поддержала позицию Джонсона, слова Роллинза затронули многих. Повсюду появлялись твиты и сообщения в блогах, призывающие кандидатов раскрыть свои нити, утверждая, что коротконитному нельзя доверить самую важную работу в стране. «Коротконитные слишком рассеянные, — говорили они. — Слишком озабоченные, слишком подавленные, слишком непостоянные».

Разговор не сразу вышел за рамки президентства. Может быть, стоит требовать раскрытия нитей для всех, кто претендует на любые политические должности? А как насчет руководителей крупных компаний? Что вы думаете о врачах? Зачем больнице тратить время на обучение того, кто не сможет вернуть вложенные средства?

Хэнк бросил телефон на диван.

На следующее утро, 10 июня, около девяти часов утра, примерно через три месяца после появления коробок, коротконитный взорвал самодельную бомбу прямо у Капитолия, убив множество прохожих. И Хэнк знал, что где-то, в каком-то захудалом гостиничном номере в каком-то штате на Среднем Западе, Энтони Роллинз, должно быть, доволен.