Вера Павловна определила меня к тем, кого увозили в тыловые госпитали. Я, однако, воспротивился, так как уже научился ходить - сначала с костылями, а последние два дня даже с палочкой, правда, не больше двухсот - трехсот метров. Уставали руки, ноги, болела спина.
Но всем своим видом я доказывал Вере Павловне, что к тяжелораненым не отношусь.
- Кого вы обманываете, Шевчук? Меня? - негодовала врач. - Что вы улыбаетесь? Это гримаса боли, а не улыбка... Что мне с вами делать?
В конце концов я предстал перед военно-врачебной комиссией, которая после долгого совещания вынесла решение: "Из-за тяжелого ранения позвоночника, полученного в воздушном бою, предоставить отпуск сроком на два месяца с последующим определением годности к службе в военное время".
Я попросил уточнить: "...к летной службе". Мне строго ответили:
- Товарищ Шевчук! Шуткам здесь не место. Подобная травма исключает любые возможности возвращения к летной работе. Хорошо, если вы через несколько месяцев сможете возвратиться в армию на нестроевую должность. Практически мы не имели права вас сейчас выписывать из госпиталя. Но... обстановка, сами видите, сложная. Танки противника рвутся к городу. Постарайтесь найти попутчика и завтра, а лучше сегодня, выезжайте... Впрочем, выписывая вас, мы учитываем ваше желание. Подумайте как следует.
Я поблагодарил членов комиссии и повторил просьбу о выписке, хотя сам побаивался предстоящей дороги в Тбилиси. Эвакуация проводилась с большими трудностями - не хватало машин для перевозки раненых, обслуживающий персонал сбился с ног. Мне не хотелось быть лишней обузой. Я надеялся на свою физическую выносливость, а главное, меня подгоняла мысль о скорой возможности увидеться с женой и дочкой. Кроме того, в самом Тбилиси находился штаб Закавказского военного округа, где можно было бы узнать о дислокации нашего полка.
Вместо тяжелого гипсового панциря мне надели легкий корсет. Во второй половине дня, облачившись в свое выгоревшее до белизны, аккуратно выглаженное обмундирование и реглан, я пошел проститься с Верой Павловной.
- Если бы вы знали, дорогой товарищ Василий, какой грех я беру на душу, - встретила меня в ординаторской Авророва.
- Почему, Вера Павловна?
- Дело в том, Василий Михайлович, что из-за этой абсолютно преждевременной выписки из госпиталя вы можете на всю жизнь остаться инвалидом, а этого я себе не прощу никогда. - Вера Павловна помолчала. Хотя я уже не раз видела такое, что никак не укладывается в привычные довоенные рамки медицинских понятий. Но, так или иначе, о самолетах забудьте. Привыкайте к земле. И прямо скажу - будьте готовы к тому, что это на всю жизнь...
Вера Павловна прошла по опустевшей ординаторской, остановилась, улыбнувшись своей прежней улыбкой, достала из кармана халата два блестящих рубиновой краснотой эмали "кубика".
- Вот вам вместо подарка. И чтобы форму одежды не нарушали, товарищ старший лейтенант, - она протянула мне командирские знаки различия. - Ну, а вместо ордена могу только дырочку на гимнастерке провернуть.
Дорогой мой доктор! Милая Вера Павловна! Я и не подумал об этом. Воздушные бои, за которые я был удостоен ордена, стали уже далеким прошлым, а на моих глазах люди ежедневно вершили свой безыменный подвиг - подвиг возвращения в строй тысяч раненых. Каждый из нас кроме лечения получал от медицинских работников ничем не измеримую душевную теплоту, заботу, внимание. Каждого отъезжающего - а нас было очень много в те дни - всеми правдами и неправдами обеспечивали местом в поездах, что было совсем не легким делом. Сестра, с помощью которой я пробрался в вагон, предупредила соседей о том, что я тяжелораненый летчик, да еще наговорила такого о моем героизме на фронте, что мне стало не по себе...
Тбилиси встретил меня как прифронтовой город: затемненные окна, военные патрули, указатели "В бомбоубежище". По улице Руставели шел большой отряд ополченцев. Это было так неожиданно: Тбилиси всегда представлялся мне светлым, солнечным, говорливым. Я считал город надежно укрытым горами. Да и жена писала, что у них все тихо, все спокойно. Оказалось, что сюда не раз прилетали фашистские самолеты-разведчики, что город активно готовится к обороне.
Вот и улица, которую знал по письмам и куда стремился всем сердцем. Квартира номер... Жена писала, что получила прекрасную сухую и светлую комнату. Я представлял это жилье на втором этаже с балконом, увитым зеленью. А на самом деле еле разыскал в темном дворике вход в полуподвальное помещение. И... вот долгожданная встреча. Слезы неожиданного счастья (жена даже не подозревала о том, что я могу приехать), заплакала даже дочка, испугавшись высокого, худого, небритого человека в реглане, с тощим вещевым мешком и палкой в руке. Да и как она могла узнать отца? Когда я уезжал на фронт, ей было полтора года.
Улеглись волнения первых минут встречи. Эльвира уже освоилась и играла у меня на коленях. Жена сбегала к соседям за керосинкой. Поставила большую кастрюлю воды (в дороге я основательно пропылился). Заставила меня чистить картошку, а когда увидела, как я срезаю кожуру, ахнула и отобрала у меня ножик. Из-под ее пальцев быстро потекли тонкие, почти прозрачные, как папиросная бумага, очистки.
Вода закипала. Жена приготовила таз, достала бережно завернутый в тряпицу кусочек мыла. Стесняясь, я начал раздеваться. Увидев мой "корсет", жена охнула и опять в слезы. Не без труда успокоил ее, приговаривая, что это временно, что уже все в порядке.
Я попросил чистое белье, помня, что где-то дома оно должно быть. Жена растерялась.
- А у тебя с собой разве нет?
Оказывается, весной заболела Эльвира. Нужно было усиленное питание. А откуда оно? По карточкам выдавали только хлеб с примесями да комбижир. На мой лейтенантский аттестат и скромную Шурину зарплату по рыночным ценам много не купишь. Выход предложила подруга. Нужно поехать в деревню и поменять кое-что из вещей на продукты.
А какие вещи были в то время у семьи лейтенанта? Пару своих приличных платьишек да мое белье - вот и все, что могла взять жена для обмена.
Исколесив с подругой много деревень, они нигде не нашли желающих приобрести вещи. Один повстречавшийся человек подсказал им, что в таком-то селе богатый народ, но ехать туда далеко. Подходили к концу деньги и последняя из взятых на дорогу горбушек хлеба.
Шура смеялась, рассказывая о том, как их без билета сняли ночью с поезда, посадили в какую-то комнатушку, где продержали до утра.
Утром, когда их отпустили, смогли обменять вещи и привезли маслица немного, крупы, картошки.
Да, наше дело на фронте было смертельно опасным. Но разве легко жить в постоянном страхе за близкого тебе человека - отца, сына, мужа, которых, ты знаешь, могут убить в любое время?
А тот, кто погибал, невольно перекладывал ответственность за своих детей, за их будущее на те же, такие слабые и такие сильные женские, на уже вдовьи плечи.
С улыбкой... сквозь слезы, но с улыбкой, рассказывали при встрече женщины тыла мужьям-фронтовикам о своей жизни.
На следующий день я отправился в комендатуру встать на учет. У пожилого капитана, просматривающего документы, спросил адрес штаба округа. На вопрос: "Зачем?" - ответил, что хочу узнать местонахождение своего полка.
- Судя по документам о ранении, вам нужно искать госпиталь или, по крайней мере, гарнизонную поликлинику, товарищ старший лейтенант, посоветовал капитан. - Какой там полк! Пришьют вот такую нашивку, - он коснулся ладонью правой стороны груди, где желтел знак тяжелого ранения, и... Я третий месяц в действующую прошусь. Батальоном командовал. А тут письмоводитель, штампики фронтовикам ставлю, - он иронически серьезно выбрал из коробки какую-то печать, подышал на нее и шлепнул на мой отпускной билет. Взял ручку, вывел дату.
- Вот так, товарищ старший лейтенант, встали вы на учет двенадцатого августа, а одиннадцатого, вчера, Краснодар сдали. А я штампики ставлю... Вот так, - повторил он, словно издеваясь над собой.
Чувствовалось, что на душе у капитана наболело, и я убедительно попросил дать мне адрес штаба округа.
- Надеешься? - перешел он на "ты". - Это хорошо. Я тоже надеюсь. Не может быть, чтобы мы, старые вояки, не понадобились. И мы еще, - показал он кому-то кулак, - повоюем!
"Мы еще повоюем!" - эти слова стали теперь и моим лозунгом.
В штабе округа сведений о 247-м истребительном авиационном полку пока не было, но обещали узнать адрес. Командир, с которым я беседовал, повторил мысль капитана из комендатуры: о фронте мне лучше не думать.
- Вы не волнуйтесь. Подлечитесь, получите решение медицинской комиссии, и мы вам найдем место, - заключил он беседу.
Оставалось действительно одно - скорей подлечиться. В военной поликлинике меня встретили заботливые люди, такие же, как и в госпитале: назначили целый -комплекс процедур, а вскоре посоветовали заказать легко снимающийся корсет специальной конструкции. Дали адрес сапожника, пояснив, что он может сшить все.
Старый грузин, долго не понимавший, что от него требуется, наконец разобрался и горячо взялся за дело. Тщательно сняв мерку, усадил меня тут же в угол на что-то мягкое, прикрытое ковром, поставил чай.
- Сиди, дарагой. Будет тебе такой карсэт... Зачем карсэт? Это женское слово. Тебе жилет сдэлаем. Кольчугу сдэлаем.
Потом долго что-то рисовал на старой газете, перечеркивал, снова водил огрызком карандаша. Он даже не взглянул на рисунок "кольчуги", выданный мне в поликлинике. Ловко орудуя остро заточенным ножом, что-то выкроил из обрезков брезента и кожи.
Старик все делал точно рассчитанными движениями, не торопясь, но и без малейшего промедления: что-то прошил на старенькой швейной машине, взял две иглы, и они быстро заскользили навстречу друг другу. Работал молча.
Спустя некоторое время мастер попросил меня снять гимнастерку и, примеряя этот ладно сшитый "жилет", все приговаривал:
- Вот так, дарагой. Старый Вано не знает, зачем это. Но он понимает, что это нужно воину. А раз воину - значит, он сделает быстро и хорошо.
Действительно, корсет, или, как его назвал сапожник Вано, "жилет", плотно облегал мою фигуру от пояса до шеи. Его можно было затянуть туже, слабей, а главное, можно было снять и дать отдохнуть телу.
Старик долго любовался своей необычной работой. Ходил вокруг меня, цокал языком и вовсю нахваливал себя:
- Ах, какой старый Вано молодец! Какой молодец! Никогда такой вещи не шил. А тут сшил. Как сшил? Пасматри, дарагой! Сам пасматри! Всю жизнь Вано сапоги шил. Хорошие сапоги шил. А такого не пробовал. А сшил! Мастер Вано!
Я уж грешным делом подумал, что мастер Вано, так восторженно нахваливая себя, набивает цену. Но не успел я дотронуться до кармана, чтобы достать деньги, старый сапожник перехватил мою руку.
- Не абижай, дарагой. Я это не тебе лично делал. Я это Красной Армии делал. Если хочешь - Советской страна делал. А ты - дэнги хочешь платить. Не абижай.
Старик заставил меня пройтись по комнате, наклониться, присесть, потянуться. Было больно, но я не мог не доставить ему удовольствия. "Жилет" почти не стеснял движений и в то же время плотно облегал торс, не царапал тело, как мой высохший и обтрепанный гипсовый корсет.
Потом мы пили с ним крепкий душистый чай с изюмом вместо сахара. Старик рассказал о своих сыновьях. Старший - командир, воюет на Севере, недавно прислал письмо: сообщает, что все в порядке, наградили орденом. Младший, в этом году кончивший школу, находится в Тбилиси.
- Воевать учится, - с гордостью рассказывал мастер Вано, - он по горам ловко лазит. Враг думает Кавказские горы взять. Не выйдет! Сам ружье возьму, на перевал пойду, бить фашиста будэм! - горячился он.
"Кольчуга" мастера Вано сослужил" мне неоценимую службу. Хитроумной конструкции, сделанный на совесть, корсет жестко фиксировал позвоночник, страховал поврежденные позвонки. В то же время он почти не мешал движениям рук, корпуса и позволял выполнять ряд физических упражнений, не дававших суставам привыкнуть к неподвижности.
Мне это уже практически не грозило. "Жилет" легко можно было снять и сделать массаж, очень способствующий восстановлению эластичности и подвижности позвоночника. В нем я чувствовал себя более уверенно, не опасался неосторожных движений и с каждым днем все больше и больше ходил по городу. Пробовал даже забираться в горы, чтобы дать организму максимальную нагрузку. Здоровье заметно улучшалось. И хотя врачебная комиссия, перед которой я предстал после окончания отпуска, продлила его еще на месяц, до конца сентября, я почти уверовал в полное свое выздоровление.
В штабе, куда я периодически заходил узнать о своем полку, предлагали (если врачебная комиссия оставит в армии) должность диспетчера в отдел перелетов. Я понимал - кому-то нужно быть и диспетчером, но себя видел только в кабине истребителя и не только в мечтах. Я готовился к полетам, каждый день по нескольку раз занимался тренажом. Мысленно представлял кабину самолета, ребристую ручку управления в ладони, видел прицел, приборную доску, припоминал каждую царапинку на ней. Вот эта - зигзагом идущая слева от высотомера - небрежность механика: отвертка соскользнула. В верхнем правом углу - вмятина от осколка зенитного снаряда. Кусочек металла, который мог попасть в меня, на память взял механик.
Но не только эти особенности отличали мой истребитель. Он, как и любой самолет, как человек, имел свой характер, отличия от других машин Я знал их до малейших тонкостей. Знал, что при разбеге нужно чуть повременить поднимать хвост, что во второй половине боевого разворота он очень чутко реагирует на дачу ноги, а при выводе из пикирования больше, чем на других самолетах, следует выбирать ручку из нейтрального положения. Я знал каждую заплатку на его теле, которые накладывали заботливые руки механика после боя. Я знал его слабые и сильные стороны лучше, чем свои собственные.
Сейчас, дома, в полутемной комнате я садился на стул, как в чашу сиденья самолета, и мысленно, повторяя все действия, взлетал, пилотировал, вел бой, садился. Это была не детская игра, а настоящая продуманная до мелочей тренировка. Еще инструктор в летной школе говорил: "Десять раз слетал в воображении, считай, что один раз был в воздухе". Во время такого тренажа я нередко ловил себя на неправильных "действиях": то пропущу что-то, то нарушу последовательность в распределении внимания - тогда все сначала: с посадки в кабину, со взлета. Словом, готовился так, будто завтра вылет. А когда он будет на самом деле?..
Вести с фронта были неутешительные: жестокие бои шли в предгорьях Кавказа, от Тбилиси до противника - чуть больше ста пятидесяти километров, в Сталинграде критическое положение.
В эти дни я и пришел на военно-врачебную комиссию. Физически я чувствовал себя неплохо: ходил свободно, мог поднимать и переносить тяжести, небольшие, правда, при наклоне пальцами рук доставал почти до пола. Хотя в позвоночнике и возникала боль, я уже научился ничем не выдавать ее. В общем считал себя годным к военной службе и был убежден, что нужен фронту.
В ожидании вызова в кабинет произошел инцидент, надолго оставивший у меня неприятный осадок. Я сидел, поставив палку между колен, положив на нее руки. Рядом присел старший лейтенант. Поздоровался. Я кивнул головой. Разговаривать не очень хотелось: все-таки волновался и сейчас продумывал еще раз свое поведение перед врачами. Но старший лейтенант оказался разговорчивым парнем: сначала рассказал про свое ранение, потом начал расспрашивать меня.
Я неохотно ответил:
- Позвоночник.
Старший лейтенант аж подскочил на стуле.
- И ты на фронт хочешь?! Да с такой раной... цепляй себе желтую полоску на грудь и ходи гоголем. Мне бы такое... Я, старшой, хочу сачкануть от армии, во всяком случае, от действующей! Не могу больше на фронт. Я уже кровь за Родину пролил! Хватит. Пусть другие воюют...
Не знаю, какие слова меня больше задели - то ли "пусть другие воюют", то ли кощунственно прозвучавшие: "кровь за Родину пролил". Первый раз и последний слышал я, как спекулируют "кровью за Родину". И хотя никогда не отличался вспыльчивостью, кулаки у меня сжались сами по себе - сейчас получит... Но тут меня, к счастью, пригласили в кабинет. Судьба моя решилась быстро. Заключение комиссии как приговор: "Ввиду тяжелого ранения позвоночного столба признать негодным к летной службе. Считать возможным использование в военное время на нестроевой работе в тыловых частях". Не помогли никакие мои просьбы, доводы. Непреклонный вид всех без исключения членов комиссии говорил: "Сделать ничего не можем".
Не помня себя, вышел из кабинета, машинально поискал взглядом оставленную палку: ее не было. Как не было и того старшего лейтенанта. Ну что ж, считай, ему повезло, догадался убежать. Не то поколотил бы, а палку жалко: подарили в Краснодарском госпитале, когда поднялся и начал ходить. Один из соседей по палате выжег на ней увеличительным стеклом целую батальную картину: и самолеты в воздушном бою, и танки, и корабли. Жалко палку...
Но как с небом? Неужели конец летчику Шевчуку? Значит, все зря: прыжок с парашютом из горящего самолета, передний край стрелкового полка, самоотверженность медсестры Маруси, санчасть в Семисотке, переезды, перелеты, госпиталь, путешествие в Тбилиси, "жилет" мастера Вано, наконец, вера... Вера в то, что "мы еще повоюем!". Да, недаром, видно, говорится: тело болит не болью, болью душа болит.
Все поняла моя жена, поняла и... обрадовалась. Она старалась спрятать радость, пыталась сочувствовать моей неудаче. Но ее выдавали глаза, они улыбались вопреки всем стараниям. Ведь теперь она спокойна за меня, теперь ей не придется больше замирать от страха, увидев подходящего к дому почтальона, не нужно гадать, что же он несет - весточку от мужа или...
Шура радовалась и в то же время - я чувствовал - стыдилась этого. Став несколько лет назад женой военного человека, она быстро поняла, что значит наша служба, какой должна быть боевая подруга летчика. И Шура успокаивала меня, уверяла, что и в тылу я найду интересную, нужную для войны работу, втайне надеясь на обратное, говорила, что через некоторое время нужно добиваться повторной комиссии, которая, может быть, и разрешит летать снова...
На следующий день, почти смирившись с тыловой службой, я пошел в штаб. И тут первой новостью, которую я узнал, и было известие о 247-м истребительном авиационном: мой родной полк на одном из полевых аэродромов. Туда он перебазировался после изнурительных боев под Севастополем ремонтировать оставшиеся самолеты, пополняться техникой, людьми. Да и аэродром, на котором он сейчас находился, тот самый, где когда-то начиналась моя служба в истребительной авиации.
Я чуть не расцеловал капитана, сообщившего радостную новость, и помчался (с моим-то позвоночником!) в отдел кадров. Но тут синусоида моей судьбы поползла снова вниз. Кадровик, прочитав заключение комиссии, обрадовался. Его можно было понять - люди и в тылу нужны. Он уже хотел внести мою фамилию в проект приказа, но я его остановил, сказав, что знаю место нахождения своего полка и прошу откомандировать по месту прежней службы.
Майор долго объяснял мне, что в этом нет смысла - в полку просто не смогут подыскать мне подходящую должность, что наверняка боевая часть долго не задержится... И тут я вспомнил генерала Белецкого и попросил кадровика связаться с ним, сказав, хотя не был уверен, что генерал обязательно затребует меня.
- Ишь ты, куда хватил, - рассмеялся он. - Генерал-лейтенант авиации Белецкий уже давно командует 1-й воздушной армией резерва Верховного Главнокомандования, и где эта армия - одной Ставке известно.
Новость была знаменательной. Конечно, я был рад за Белецкого, но главное - за нашу авиацию. Таких соединений раньше у нас не было. Значит, есть и новые самолеты, и летчики... А майор, словно прочитав мои мысли, сказал, что с лета этого года вся авиация вообще сведена в воздушные армии, в единый кулак.
Сколько нового появилось, а я - диспетчером: самолет туда, самолет оттуда. Заявочку на перелет... Да ведь и мой родной 247-й истребительный совсем рядом!
Вряд ли кто из фронтовиков не согласится со мной: полк, в котором ты воевал, где не просто твои товарищи и друзья, а товарищи по оружию, друзья по поражениям и победам, те, кто не раз спасал тебя от смертельной опасности, полк, под святым знаменем которого ты шел трудными дорогами боев и сражений, - это не просто несколько цифр воинской части. Это не только твоя большая семья. И если, потеряв тебя, он и ослабнет на определенную величину, которую представляешь ты как человек, как боец, то снова напряженно сомкнутся его ряды, и ничто не остановит движения вперед.
И я опять мысленно вижу, будто из кабины своего взлетающего истребителя, кумачовое знамя у командного пункта - его выносили на аэродром во время самых тяжелых боев и перед ответственными заданиями. А слева впереди самолет капитана Карнача, позади справа - мой ведомый, Виктор Головко. Впереди - бой.
И пусть их будет вдвое, втрое, вдесятеро больше нас - мы будем драться!.. Да, сейчас у нас целые воздушные армии! Будем драться... Будем...
- Шевчук! - слышу я полузабытый голос. Далеко залетел мыслями - не заметил, как кто-то вошел в комнату.
А рядом стоит полковой комиссар. Знакомые, с хитринкой глаза, седая голова - бывший военком авиационной бригады, где я начинал службу летчиком. Именно он, тогда еще батальонный комиссар Якименко, назначал меня вместо уехавшего воевать на Халхин-Гол Береговского комиссаром эскадрильи. Было мне очень не по себе: в неполные двадцать лет стать идейным руководителем людей намного старше себя, вести партийно-политическую работу, опыта которой почт не имел, если не считать должности помощника комиссара эскадрильи по комсомольской работе и секретаря комсомольской организации в техникуме. Но Якименко сумел убедить меня, что справлюсь. "Если коммунисту оказывают доверие, - сказал комиссар, - он оправдает его. Роль и место коммуниста оценивается и определяется не его возрастом, а его делами, верой в правоту нашего дела, убежденностью".
Да, это был Якименко, теперь уже полковой комиссар. Разобравшись в моих делах, он стал поддерживать кадровика. И вдруг меня осенило:
- Товарищ полковой комиссар! Товарищ майор! Я - военком эскадрильи 247-го истребительного авиаполка, и никто, понимаете, никто меня с этой должности не снимал и не освобождал от выполнения обязанностей! Считаю себя временно выбывшим из-за ранения и возвращаюсь в полк, несмотря на решение медицинской комиссии. Врачи меня освободили от полетов, но от служебных дел комиссара я не могу считать себя освобожденным!
То ли моя горячность, то ли какая-то определенная логика моего суждения помогли. Полковой комиссар, весело подмигнув мне, сказал командиру-кадровику:
- Я бы отпустил, товарищ майор. Все равно полк на фронт, а он сюда вернется, - и еще раз, хитро улыбнувшись, пожал руку и вышел.
Кадровика словно подменили. Забыв официальный тон, он неожиданно пожаловался:
- Кто бы меня так выручил?! Я тоже после ранения сюда попал. И никак не вырвусь. Правда, я "кадровый кадровик", - он невесело усмехнулся, - вот и говорят: "Не все равно тебе, где личные дела ворошить?.."
Уходя из кабинета, в котором моя синусоида все-таки вынесла меня вверх, я невольно подумал: "Вот этот майор, капитан в комендатуре - чем-то они похожи друг на друга. Оба считают себя несчастными оттого, что сидят если и не в глубоком тылу, где-нибудь в Ташкенте, но и не на фронте.
А капитана из комендатуры, когда я снимался с учета, на месте не оказалось. Заменил его капитан с пустым подвернутым рукавом гимнастерки. Я спросил о предшественнике.
- Уехал. Добился своего. На днях письмо прислал: снова батальоном командует. Боевой парень, - и новый "письмоводитель" тяжко вздохнул...
Да, ему уже не воевать. А мне? Как-то дальше пойдет дело?
Короткие сборы, нелегкие минуты прощания. Впереди еще много неизвестного. Но завтра-послезавтра уже полк, товарищи. Там, на перроне тбилисского вокзала, снова заплаканные глаза Шуры, улыбка дочурки. Позади тяжелый неравный бой, ранение позвоночника, санчасти, госпитали, врачи...
После войны в одной книге я прочитал, что "всего в годы Великой Отечественной войны в госпиталях и других воинских лечебных учреждениях самоотверженно трудилось более 200 тыс. врачей и 500 тыс. среднего медицинского персонала... За годы войны госпитали страны вернули в действующую армию более 7 млн. воинов"{2}.
Я был один из семи миллионов.
Время такое - военное
Красные звезды на створках зеленых ворот, часовой-красноармеец у проходной - военный городок, обыкновенный, каких много было разбросано по необъятной территории страны. Несколько двух-, трехэтажных домов комсостава, десятка два "финских", как их называли, клуб, чуть в стороне казармы, штаб. За ними аэродром с самым высоким здесь зданием - ангаром, стены которого выкрашены в шахматную черно-белую клеточку.
Все военные городки похожи друг на друга и все разные - в одни ты заезжал мимоходом, в другом побывал в командировке, а в этом довелось жить и служить. И много иль мало ты тут прослужил, но он стал тебе близким, родным, потому что это был твой дом. Здесь ты жил со своей семьей, здесь родились и росли твои дети, здесь с тобой рядом товарищи, с которыми ты делил радость успеха, горечь неудач... И если волею судьбы военного человека ты возвращаешься туда снова, то вступаешь на улицы с таким же волнением и трепетом, с которым приезжаешь после долгой разлуки в родные места. Но особенно дорог тебе городок, который был первым на длинной армейской дороге.
И словно для того чтобы я еще острей почувствовал важность своего возвращения в строй, со стороны казарм, со строевого плаца, грянула песня, прозвучавшая по радио буквально через два-три дня после начала войны. Услышал я ее впервые здесь, на этом аэродроме. Никто не разучивал, не запоминал ее специально. Слова песни выражали суть наших чувств и мыслей, торжественная, сильная и уверенная мелодия сразу и навсегда вошла и жизнь советских людей так же, как и слово "война".
Война... Началась она для нас, как и для всех военных людей, с самого мобилизующего слова: "Тревога!", которое прохрипели ранним утром памятного воскресенья репродукторы громкоговорящей связи, установленные в квартирах комсостава, в казармах, на аэродроме. Короткое, оно заставило сразу забыть все личное, собрать воедино волю, помыслы многих людей и неограниченной своей властью направило их на аэродромы - в кабины самолетов, в парки - к танкам, на боевые посты кораблей.
Война! Там, на западе, уже шли кровопролитные бои. Несколько дней мы, летчики, ждали, что наш полк отправят на фронт. Но приказа не было, наши обязанности оставались прежними: активная учебно-боевая подготовка, боевое дежурство. Много летали. Командир полка майор И. М. Дзусов все внимание уделял воздушным боям, тактической подготовке, стрельбе. А мы писали рапорты с просьбой направить на фронт.
В декабре 1941 года группе летчиков вручили документы о переводе в 247-й истребительный авиационный полк, который входил в ВВС 51-й общевойсковой армии, воевавшей на Керченском полуострове.
Отъезжавшие со мной пилоты-однокашники искренне радовались: сбылась мечта - едем на фронт. Наши товарищи, которые оставались здесь, особенно Дмитрий Глинка, огорчены были до предела.
Конечно, дело не в наших рапортах - просто фронту нужны летчики. Кстати, вскоре и полк Дзусова отправился туда же, на Керченский полуостров.
...И вот я снова иду по этому городку под звуки песни, заставляющей сильнее биться сердце: "Идет война народная, священная война..." Я снова в строю. Рядом мои испытанные в боях товарищи. Перед строем дает указания на день начальник штаба майор Безбердый. Рядом, заложив руки за спину, командир полка подполковник Кутихин. Словно и не было длинных месяцев разлуки с полком, с боевыми друзьями. По-мужски скупая радость встречи: дружеское рукопожатие, хлопок по плечу: "Жив, старина!" Жив - это главное. Вернулся значит, повоюем! Почти каждый у нас уже и сам был ранен. Да и не принято у летчиков расспрашивать о здоровье.
Но командир полка и врач долго читали медицинское свидетельство, строчки о том, что "старший лейтенант В. М. Шевчук в связи с тяжелым ранением позвоночного столба...", явно озадачили их. Подполковник Кутихин даже чистую, оборотную сторону этой злосчастной бумаги посмотрел, словно надеялся там найти что-нибудь утешительное. Но увы... Командир огорченно произнес:
- Выходит, Шевчук, летать тебе... пока нельзя?
Врач вмешался:
- Товарищ командир, не пока, а вообще старшему лейтенанту Шевчуку летать нельзя.
Кутихин насупился, встал из-за стола, прошелся по кабинету.
- Вот что, старший лейтенант Шевчук, - нашел выход командир, приступайте к исполнению своих служебных обязанностей комиссара второй авиационной эскадрильи. Организуйте как следует политическую учебу. Обратите внимание и на дисциплину, на настроение личного состава... Как, доктор, вы не возражаете? - неожиданно обратился он к врачу.
- Нет. Но... комиссар эскадрильи должен летать, - неуверенно отреагировал врач.
- Доктор, вы же прекрасно знаете, что в полку сейчас никто не летает. У нас самолетов нет. Те, что остались, - в ремонте. Новых пока не ожидается. Так что мы все пока - пехота, - командир явно повеселел, найдя компромисс, и уже неофициально, тепло, как родному, пожал руку:
- Я рад. Очень рад, что ты вернулся, Шевчук...
И вот я в строю своего полка, своей эскадрильи. В поредевшем строю никогда не встанут рядом летчики В. Шейкин, В. Шкилев, А. Лашин и другие ребята. Смертью героев погибли они в последних боях над Керченским полуостровом и в небе Севастополя...
На следующий же день я побывал в эскадрильских группах политзанятий, поговорил с руководителями - недостаток был общий: раскрывая тему, они неоправданно мало приводили примеров героизма, мастерства летчиков нашего полка. Я не удержался и в одной из групп, где занимались молодые летчики, попросил слова, рассказал о лучших пилотах полка, о том, почему и как они побеждали врага в трудных боях.
Ребята засыпали меня вопросами. Их интересовало все: кто как стрелял, какой маневр выполнял перед атакой, как, например, Павел Шупик сумел в одном скоротечном бою практически с двух заходов уничтожить два самолета противника. Пришлось отвечать.
Вечером я задумался: интерес молодежи к деталям боев, к их подробностям был понятен. Тем более что летчики, которые вели эти схватки с врагом, были рядом:, как все, бывали на строевой подготовке, ходили в столовую, сидели на занятиях А вот вопросы молодых пилотов вызвали интерес и у меня, человека, который воевал и имеет на счету несколько сбитых фашистских самолетов. Но отвечал я на них не всегда достаточно полно, а порой и не совсем точно.
Если поразмыслить, то не каждый из нас, участников боев, и тогда, сразу после выполнения задания, и потом, по прошествии времени, смог бы дать полный отчет о своих действиях, объяснить достаточно аргументированно, почему он вел бой так, а не иначе. Во-первых, не все мы обладали способностью анализировать боевые действия. Во-вторых, на фронте часто не было времени, пять-шесть вылетов ежедневно, и нет возможности по свежим следам осмыслить проведенный бой, объективно оценить свои действия, действия товарища, сделать необходимые выводы. Конечно, мы старались учиться и самостоятельно, и друг у друга, и у противника. Но целеустремленной, обстоятельной учебы ожидать было трудно.
Говорили мы и о нравственном праве критически анализировать те бои, в которых полк понес потери из-за нечеткой организации, слабого управления, неграмотных действий самих погибших. Да, они погибли, честно сражаясь в бою, сделали все, что могли, для победы. Но, если бы обладали большими знаниями, мастерством, тактической хитростью, умением взаимодействовать, в ряде случаев потерь могло и не быть.
Занятия по тактике поручили четверым летчикам, имевшим на боевом счету сбитые вражеские самолеты. Я, как руководитель, выбрал для занятий несколько наиболее характерных боев, в которых участвовал и как ведомый капитана Карнача, и уже как ведущий. Это позволяло мне рассказать молодежи об особенностях действий истребителя в разных условиях воздушного боя.
Командир полка подсказал, что для таких занятий нужно подготовить наглядные схемы возможных вариантов воздушных боев с использованием расчетов аэродинамики самолета, теории воздушной стрельбы. И по отчетам летчиков, своим наблюдениям мы составили такие достаточно подробные схемы. Внимательно восстановили моменты сближения с противником, построения маневра для атаки, наиболее оптимальные варианты действий в условиях сложившейся обстановки.
Думая об этом, я пришел к выводу, что сейчас, пока есть время, нужно обобщить опыт лучших летчиков, подробно изучить наиболее характерные бои. Поговорил со Степаном Карначом, с другими опытными летчиками, с комиссаром полка. Василий Афанасьевич Меркушев предложил обсудить этот вопрос на партийном собрании.
Разговор получился интересный. Кое-кто, правда, сомневался, нужно ли ворошить дела давно минувших дней. Учат, говорили, не по бумажкам и не на пальцах, а в воздухе, на самолетах, а еще лучше - в реальных воздушных боях.
С этим можно согласиться - практика несомненно лучший учитель. Но большинство коммунистов-летчиков поддержали нас: на одних силуэтах немецких самолетов тактикой воздушного боя не овладеешь, самолеты противника необходимо изучать более подробно, особенно броневую защиту, вооружение, маневренные возможности. Выступавшие молодые летчики были убеждены, что им гораздо больше пользы принесет не тот опыт, который они ищут сейчас на страницах военных газет и журналов, а живой, подробный рассказ участников боев.
Словом, необходимость глубокого обобщения и изучения фронтового летного опыта поняли все, даже те, кто поначалу сомневался.
Так, на занятиях мы разобрали ряд боев, проведенных Степаном Карначом, Виктором Шкилевым, Иваном Базаровым, Николаем Смагиным и другими летчиками полка. Большой интерес вызвал рассказ о не совсем обычном для истребителя задании, которое с успехом выполнил Николай Смагин со своим ведомым. А дело обстояло так. Командование поставило задачу: уничтожить Чонгарский железнодорожный мост, через который фашисты доставляют в Крым оружие, боеприпасы.
Наши бомбардировщики не раз совершали налет на мост, но все неудачно прицельному бомбометанию мешал сильный зенитный огонь.
Смагин прикрывал с воздуха бомбардировщики и пришел к выводу, что ему легче было бы выполнить задачу на таком скоростном и маневренном самолете, как истребитель. Но как на истребитель подвесить бомбу? Летчик высказал свою идею инженеру полка по вооружению старшему лейтенанту И. Ходосу. Вместе с ним укрепили бомбодержатель под фюзеляж истребителя, подвесили 250-килограммовую бомбу. И вот новый вылет. Вражеские зенитки ведут яростный огонь по бомбардировщикам, а Смагин тем временем спикировал и нанес прицельный бомбовый удар по мосту. Фермы моста рухнули в воду. Важная переправа противника надолго была выведена из строя. Смагин за выполнение ответственного задания был награжден орденом Ленина.
Этот полет для летчиков нашего полка был интересен еще и потому, что мы сравнительно мало штурмовали наземные войска противника. Мы прикрывали войска от ударов с воздуха, вели разведку, сопровождали штурмовиков и бомбардировщиков. В то же время было хорошо известно, что истребительная авиация на других фронтах успешно используется для штурмовых ударов по наземным целям противника. Значит, это вызывалось необходимостью. Хотя к концу сорок второго года в войска стали поступать все в больших количествах пикирующие бомбардировщики Петлякова, штурмовики Ильюшина (модифицированный вариант - с кабиной стрелка), истребители также могли решать задачу по уничтожению наземных объектов противника.
Поэтому в период вынужденного бездействия мы и обратили внимание на тактику нанесения огневых ударов по земле. Занятия проходили в форме свободной беседы. Каждый мог высказать свое мнение, предложить собственный вариант боевой работы на том или ином этапе боя. Много спорили, доказывая свою правоту, и это рождало новые приемы, совершенствовало уже знакомые. Хорошо известно: на основе двух имеющихся у тебя тактических приемов трудно изобрести третий, но если иметь в запасе сто, то сто первый рождается легко.
Большой интерес у молодежи вызывали те бои, в которых руководители занятий участвовали сами. Интересовало ребят все - начиная с замысла атаки, его претворения, до личных ощущений во время боя. "А как вы чувствовали себя, когда "мессер" зашел в хвост самолету?.. А что думали, когда попадали под зенитный огонь?.. А когда сбили вас?.."
И мы, "старички", вскоре сами поняли, что занятия приносят пользу не только молодым. Не менее полезны они были и для нас. Уже сама подготовка к занятиям заставляла осмыслить все детали проведенных боев.
"Как-то будем воевать, когда попадем на фронт?" - нередко задавал я себе вопрос и тут же поправлялся: "Как будут воевать мои товарищи?" Да, с моим медицинским заключением речи о полетах не может быть даже на легкомоторном У-2.
Позвоночник время от времени напоминал о себе. Утром с постели поднимался с трудом, одевал с помощью товарищей "жилет" мастера Вано и в гимнастерке - на физзарядку. В полку мало кто знал о "жилете", и мне неудобно было им "хвастаться".
Позвоночник за ночь деревенел. Первые, разминочные, упражнения выполнял, кусая до крови губы, потом уже легче. День проходил быстро, незаметно. Но к вечеру поясница, шея, вся спина словно немели...
Пока я отсутствовал, в полку произошли значительные перемены в личном составе. Как всегда, разные были люди: по характеру, образованию, уровню военной подготовки. Но одно роднило всех без исключения - желание быстрей получить самолеты и отправиться на фронт. Многие высказывали недовольство тем, что на фронте идут бои, а "мы тут прохлаждаемся". Но все настойчивее велись разговоры, что мы скоро поедем то ли в центр формирования авиационных частей, то ли сразу на авиационный завод за боевой техникой.
Слухи эти и радовали и огорчали меня. Полк, эскадрилья - в бой на самолетах, а военком Шевчук будет воевать "пешим по-летному". И хотя логикой мышления я давил в себе все мечты о полетах, однако видел себя только в кабине истребителя, снова и снова ловил в сетке прицела то хищный силуэт "мессера", то тяжело груженный бомбами "юнкерс". Что давало надежду? Трудно сказать. На аэродроме стояло несколько потрепанных У-2. У этой машины было много названий: "кукурузник", "огородник", "старшина в авиации". На самом же деле это был учебный самолет, на котором поднялось в воздух не одно поколение авиаторов. А с начала войны он стал и ночным бомбардировщиком. Любой летчик с уважением относился к нему. Но летать на У-2 после скоростного истребителя!..
И все же я все чаще и чаще приглядывался к этому аэроплану. После большого перерыва мне очень хотелось подняться в воздух хотя бы на таком самолете, и командир полка все понял. Мы сделали с ним несколько полетов. В кабине я чувствовал себя даже лучше, чем на земле. Когда сказал об этом Кутихину, тот с улыбкой, но серьезно ответил:
- Василий Михайлович, это же трехколесный велосипед в авиации. Сам знаешь, на "яке" и скорость, и перегрузки не те. А в бою из самолета и из себя нужно выжимать все.
Я верил в свои силы: пусть позвоночник еще не совсем в порядке побаливает, устаю быстро, но разве можно сравнить мое нынешнее самочувствие с прошлым? И дальше, значит, будет лучше!
А Кутихин, проявляя искреннюю заботу обо мне, предложил:
- Давай-ка, Шевчук, к Безбердому, в штаб. И при деле будешь, и с нами.
Вариант, конечно, неплохой. Но расставаться с мечтой о полетах не хотелось. Дело тут, конечно, не в упрямом фанатизме: просто я знал, что для подготовки летчика требуется время.
А мой боевой опыт, сбитые самолеты противника уже кое-чего стоят. Я был уверен, что на фронте сумею принести больше пользы в воздухе, чем на штабной работе, и, несомненно, быстрее войду в строй, чем те ребята, которых выпускали сейчас из летных училищ.
Кутихину понравились мои возражения.
- Хвалю, Василий Михайлович. Хвалю и верю. Но медицину мы с тобой не переспорим. Так что давай лучше подумаем, как и где тебя устраивать.
Но я попросил комполка подождать с решением. Обещал, что, как только полк получит самолеты, напишу рапорт о переводе из эскадрильи. Сам же втайне надеялся - когда полк получит истребители, я все-таки поднимусь в воздух и испытаю себя на прочность...
Буквально через несколько дней после нашего разговора с командиром, комиссар полка собрал военкомов эскадрилий и сообщил: Указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 октября 1942 года упраздняется институт военных комиссаров и в армии вводится полное единоначалие. "Великая Отечественная война с немецкими захватчиками, - говорилось в Указе Президиума Верховного Совета СССР, - закалила наши командные кадры, выдвинула огромный слой новых талантливых командиров, испытанных в боях и до конца верных своему воинскому долгу и командирской чести. В суровых боях с врагом командиры Красной Армии доказали свою преданность нашей Родине, приобрели значительный опыт современной войны, выросли и окрепли в военном и политическом отношении.
С другой стороны, военные комиссары и политработники повысили свои военные знания, приобрели богатый опыт современной войны, часть из них уже переведена на командные должности и успешно руководит войсками, многие же другие могут быть использованы на командных должностях либо немедленно, либо после известной военной подготовки"{3}.
Это решение было очень своевременным. Партия всегда держала руку на пульсе жизни. И сейчас она точно оценила обстановку, способность командиров Красной Армии решать все вопросы руководства подчиненными, в том числе и организации партийно-политической работы. Заместители командиров по политической части были призваны помогать им в овладении искусством политического воспитания, методами руководства партийно-политической работой. Большая армия военных комиссаров, действительно овладевшая в ходе боев военным опытом, освобождалась для непосредственного руководства подразделениями и частями.
Решение партии было оправдано и тем, что с лета 1941 года партийные организации в армии намного возросли. С самого начала войны партия направляла в действующие войска свои лучшие кадры. Немало коммунистов, увлекая своим примером массы воинов, погибло в первых, самых ожесточенных схватках с врагом. Но на их место вставали те, кто в самые тяжелые для Родины дни подавали заявления о приеме в партию, уходя в смертельный бой, писали: "Прошу считать меня коммунистом". Всегда была велика сила партийного влияния, но во сто крат возросла она в трудное для страны время.
Так и в нашем полку партийная организация, несмотря на потери в боях под Керчью, в Севастополе, постоянно увеличивалась. Большинство летчиков были коммунистами. За последнее время немало техников и механиков подали заявления о приеме в партию. Понятно, что каждый человек, вступая в ряды партии, относился к своему воинскому долгу с еще большей ответственностью. Партийным словом, силой личного примера, активной помощью молодым воинам коммунисты укрепляли коллектив, делали его боеспособнее, дисциплинированнее, сплоченнее. И конечно, командир эскадрильи Степан Карнач, имея уже богатый опыт не только руководства боевыми действиями, но и воспитательной работы, умело опираясь на коммунистов, используя целый ряд преимуществ, предоставляемых ему единоначалием, смело мог вести свое подразделение в бой.
Размышляя над этим решением, я невольно подумал (в который уже раз), насколько глубоко и точно знает наша партия, ее Центральный Комитет положение дел, как умело и эффективно она использует резервы для повышения могучей силы своего влияния во имя главного - достижения победы над врагом.
Василий Афанасьевич Меркушев, теперь уже заместитель командира по политической части, долго беседовал в тот день с нами, бывшими военкомами эскадрилий. В заключение беседы подчеркнул:
- Вы сами понимаете, что сразу упразднить ваши комиссарские обязанности невозможно. Необходимо ввести командиров в курс дела, помочь им в организации партийно-политической работы. Собственно, я надеюсь, что вы всегда будете одними из лучших коммунистов и первыми помощниками командиров. Не сомневайтесь: каждому будет подобрана соответствующая должность.
Действительно, военкомам первой и третьей эскадрилий, в соответствии с уровнем летной подготовки и боевого опыта, быстро определили место в штатном расписании полка. Со мной дело обстояло сложней. Подполковник Кутихин опять долго беседовал, предлагал мне массу вариантов:
- Сам понимаешь, не могу я тебя, Василий, назначить на летную должность. Ну была бы хоть маленькая зацепка. У тебя ведь тут что написано: "не годен"!
Я понимал, но легче от этого не было. Занимая нелетную должность, я уже не поднимусь в воздух даже для проверки своих сил.
Кутихина тоже тяготило мое незавидное положение списанного пилота.
В конце концов он обещал подумать, хотя и напомнил:
- Кто-то мне недавно говорил, что сам напишет рапорт о переводе из эскадрильи, - но, разглядев в моих глазах отчаяние, добавил: - Все, что в моих силах, сделаю. Мне самому опытного бойца терять жалко. Молодежь еще учить летать надо, а особенно в бою "обкатка" потребуется.
В это время пришло распоряжение о подготовке полка к переводу на новое место: куда и когда - никто не знал, но никто не сомневался - дорога к фронту.
Полк давно был готов к этому. Личное имущество - у кого вещмешок, у кого небольшой чемоданчик. Техники нет. Самое большое хозяйство - в штабе полка. Майор Безбердый со своими помощниками, в числе которых оказался и я, собирал и упаковывал бумаги, сетуя, что часть важных документов до сих пор находится в штабе, в Тбилиси.
- Отправят теперь на другой фронт, потом не доищешься. А бумаги пригодиться могут, - огорченно рассуждал начальник штаба. - Как думаешь, Шевчук, куда нас отправят?
Я был уверен, что полк переводится под Сталинград. В те ноябрьские дни все мы были под впечатлением доклада Председателя Государственного Комитета Обороны Сталина, посвященного 25-й годовщине Октября, хотя в нем и говорилось о неминуемых трудностях. Так же внимательно вчитывались мы в строки приказа Народного комиссара обороны, изданного в честь славного юбилея.
Вселяли оптимизм слова этого важного документа о том, что Красная Армия, остановив немецко-фашистские войска под Москвой, взяла инициативу в свои руки, перешла в наступление, освободила целый ряд областей страны. "Красная Армия, - говорилось в приказе, - показала, таким образом, что при некоторых благоприятных условиях она может одолеть немецко-фашистские войска". Однако Нарком обороны подчеркивал, что, "воспользовавшись отсутствием второго фронта в Европе, немцы и их союзники собрали все свои резервы под метелку, бросили их на наш советский фронт и прорвали его. Ценой огромных потерь немецко-фашистским войскам удалось продвинуться на юге и поставить под угрозу Сталинград, Черноморское побережье, Грозный, подступы к Закавказью".
Мобилизующе звучали слова приказа, где характеризовалось положение под Сталинградом: "Враг остановлен под Сталинградом. Но, остановленный под Сталинградом и уже положивший там десятки тысяч своих солдат и офицеров, враг бросает в бой новые дивизии, напрягая последние силы. Борьба на советско-германском фронте становится все более напряженной. От исхода этой борьбы зависит судьба Советского государства, свобода и независимость нашей Родины".
Понятно, что именно под Сталинградом решается сейчас очень многое, и силы там нужны большие. А раз уж есть слух, что полк перебазируется на Волгу, место наших летчиков - в сталинградском небе. Я уже не говорил "мое место" - надежда остаться в боевых рядах полка становилась все призрачнее.
Но, как уже нередко случалось в последнее время, судьба снова улыбнулась мне - на этот раз радостной улыбкой комполка подполковника Кутихина. За день до отправления личного состава к новому месту назначения меня вызвали в штаб. Я был уверен, что сейчас и состоится последний разговор о моей должности.
- Ты что, Василий Михайлович, скучный такой? - весело встретил меня командир и начал расспрашивать о здоровье, поинтересовался семьей - как жена, дочь, не переехали ли они из Тбилиси.
Но вот Кутихин встал из-за стола и подошел ко мне.
- Мы долго тут размышляли с комиссаром, то есть с заместителем по политчасти и начальником штаба, над тем, что с тобой делать. И знаешь, придумали. Догадываешься? Нет, даже и не подозреваешь, наверное. А решили мы вот что: будешь ты исполнять обязанности моего помощника по воздушно-стрелковой службе.
Действительно, об этом я и мечтать не мог.
Кутихин ходил по кабинету, а я слушал его слова как песню:
- Об этой должности для тебя, Василий Михайлович, я подумал еще на партсобрании, когда ты заговорил о тактике. И как ты проводил занятия, мне понравилось. Короче говоря, вопрос решен. Пока полк самолеты не получил, будешь руководить огневой и стрелковой подготовкой. А там видно будет. Может быть, пробьем тебе повторное медицинское освидетельствование. Приказ о назначении подписан. Поздравляю.
Командир крепко пожал мне руку, потом положил ладонь на плечо.
- Но есть для тебя одно дело - хлопотное и не по твоей новой должности. Нужно съездить в Тбилиси, забрать в штабе кое-какие документы полка. Безбердый утверждает, что эти бумаги могут пригодиться. Полк найдешь в... командир назвал небольшой городок на Волге.
И тут я с горечью решил, что назначение мое на такую высокую и ответственную должность и эта вот командировка - не больше чем способ избавиться от меня. Пока я по дорогам военного времени доберусь до Тбилиси, соберу эти документы и преодолею обратный путь, полк, получив самолеты в том волжском городке, улетит на фронт и я останусь в какой-нибудь тыловой команде.
А подполковник Кутихин, не замечая моих терзаний, давал конкретные указания.
- Счастливого пути, товарищ Шевчук. В Тбилиси разрешаю двое суток задержаться. По семейным обстоятельствам, - строго официально произнес командир полка на прощанье.
Радость предстоящего свидания с семьей заглушалась боязнью снова потерять свою часть. Я сдержанно поблагодарил командира и попросил разрешения приступить к выполнению приказания, невольно думая о том, что в полк я все равно вернусь, разыщу, где бы он ни был.
...Задание я выполнил. В Тбилиси, правда, пробыл не двое суток, а всего несколько часов. Оказалось, что архивы штаба находятся не в самом городе, а в маленьком местечке на побережье Черного моря. Туда добирался на попутных машинах и угодил под бомбежку. Взрывной волной меня выбросило из кузова и швырнуло под откос шоссе. От удара потерял сознание. Трудно поверить, но позвоночник выдержал. И когда нас, разбросанных взрывом, стали подбирать бойцы, я встал и пошел самостоятельно: гудела голова, подташнивало, но спина болела не сильней обычного.
Так, чуть ли не трагически, закончилась моя командировка. Однако именно этот случай придал мне большую уверенность, что, если разрешат летать, позвонки выдержат любые перегрузки. С этой мыслью я и торопился догнать свой полк. Он действительно находился в маленьком заснеженном приволжском селении - и опять без самолетов, что вызвало уже большое недоумение. Стоял конец декабря, наши войска под Сталинградом перешли в решительное наступление, окружили крупную группировку немецко-фашистских войск. И опять без нас.
С одной стороны, люди прямо-таки истосковались по настоящему делу, но с другой - мы с гордостью понимали, - значит, много силы у страны, если бережет она нашу часть для новых боев, для наступления.
Начало нового, 1943 года мы встречали все еще далеко от фронта. Несколько раз полк менял место дислокации, и вот мы приехали снова на Волгу. Только не под Сталинград, где наши войска уже заканчивали разгром окруженных войск Паулюса.
Хотя недалеко был авиационный завод, выпускающий самолеты конструкции Яковлева, мы их опять не получили: все машины шли на пополнение авиационных полков, участвующих в решительных схватках зимы 1943 года. В конце января была прорвана блокада Ленинграда. Второго февраля капитулировала армия Паулюса. В десятых числах февраля наши войска освободили Курск.
В эти дни и произошло одно из памятных событий, которое наконец поставило все точки над "и" на пути моего возвращения в строй летчиков-истребителей.
Полк снова готовился к переезду. Опять, как говорили, куда-то на Волгу. И мы уже были почти уверены, что на этот раз получим самолеты. К нам все чаще стали приезжать различные проверяющие комиссии. С техническим составом усиленно проводились занятия по материальной части самолета и двигателя. Дело в том, что конструктор Яковлев постоянно совершенствовал истребитель Як-1. Сейчас самолет уже выпускался серийно с мотором М-105Ф, который увеличил энерговооруженность истребителя, улучшил скороподъемность, еще больше повысил возможности вертикального маневра.
Нередко в полку бывал командир дивизии генерал-майор авиации Баранчук. Он сам проводил занятия с летным составом по аэродинамике самолета, по тактике воздушного боя. Своим громовым голосом (тихо, по-моему, он вообще не говорил) генерал рассказывал нам о новинках в авиации противника, модифицированных вариантах "мессершмиттов", "фокке-вульфов".
Командир дивизии проинформировал нас о новом варианте ФВ-190 с четырьмя пушками и двумя пулеметами. И тут же на графиках вертикальной и угловой скоростей наших и немецких истребителей показал, что маневренные преимущества советских самолетов еще больше возросли, подчеркнув, что бортовой залп наших истребителей тоже весьма большой и конструкторы продолжают его увеличивать.
Интересный человек - командир нашей дивизии Константин Гаврилович Баранчук. Когда-то матрос торгового флота, наверное, там, среди ветрев и штормов, и приобрел он этакую громкоголосость. От тех времен, видимо, осталась у него и манера грубоватого разговора. Любые вопросы комдив решал сразу, со свойственной его характеру решительностью. Годы в авиации, даже генеральские звезды на погонах мало изменили его матросский прямодушный нрав. Летал - залюбуешься. Воевал в республиканской Испании. Как большинство советских летчиков, приехавших тогда на помощь обороняющимся республиканцам, показал себя мужественным, умелым бойцом.
Прямоту характера комдива мы частенько пытались использовать, не раз задавая ему наболевший вопрос: "Скоро ли на фронт? Когда получим самолеты?" Если раньше Баранчук только разводил руками, то сейчас загадочно улыбался: "Не спешите, детки, дайте только срок - будет вам и белка, будет и свисток". И мы понимали - скоро настанет наш час.
И вот в такое время командир полка, врач словно забыли о моем существовании. Ребята ходят возбужденные предстоящими переменами, а я все больше замыкаюсь в себе. На занятиях стал рассеянным. Раньше я не позволял себе отвлекаться даже на самых неинтересных и не очень нужных лекциях. Сейчас часто ловил себя на посторонних мыслях. Бывали и такие моменты, когда смирялся с судьбой неудачника. Больше того, иногда хотелось бросить все эти хлопоты и уехать в Тбилиси, к жене, к дочке, занять должность диспетчера по перелетам, забыть о небе, о полетах, о боях.
В такое-то время и разыскал меня наш полковой врач. Будничным голосом, как о чем-то малосущественном, он объявил, что меня направляют для повторного медицинского освидетельствования "на предмет годности к летной работе" в Москву. Так и сказал: "на предмет годности"!
Я не дал ему договорить - обхватил руками, приподнял от пола и так сжал, что он укоризненно замотал головой.
Откровенно говоря, мой позвоночник с болью выдержал этот прилив радости, но я почти вырвал у доктора из рук приготовленные документы.
Итак, свершилось. Я буду летать! О том, что центральная медицинская комиссия может подтвердить старое решение, старался не думать. Сейчас я всем докажу, что совершенно здоров. Какие бы испытания мне ни придумали врачи, не моргну от боли.
Отутюжено обмундирование, начищены сапоги. Ребята, узнав о поездке, помогают собираться в столицу. Один предлагает свою щегольскую фуражку, другой - чудом сохранившийся парадный темно-синий костюм, третий - погоны (их ввели недавно, и не все еще успели ими обзавестись). Но я решил ехать в своей гимнастерке и сапогах - время военное...
В полумраке землянки командира я не сразу разглядел, что подполковник Кутихин не один...
- Товарищ командир! Разрешите отбыть в... - я осекся.
В углу сидел генерал Баранчук. Разговор был, судя по всему, серьезный. Командир дивизии недовольно выговорил Кутихину:
- Что, к тебе вот так, как голые в баню, все подчиненные вваливаются?
Но я уже быстро исправился:
- Товарищ генерал! Разрешите обратиться к командиру полка?
Генерал Баранчук, словно меня не замечая, продолжал:
- Лихие у тебя пилоты, Яков Назарович, лихие.
Кутихин сразу оправился от растерянности - он хорошо знал командира дивизии, его отходчивость.
- Разрешите доложить, товарищ генерал, - это мой помощник по воздушно-стрелковой подготовке старший лейтенант Шевчук!
- А я, наверно, сам не знаю, - перебил его генерал, но уже менее грозно, - если бы еще и в воздухе твои пилоты такие же смелые были, как вот этот начальник "огня и дыма" на земле - совсем хорошо было бы... Ну, что там у тебя? - Баранчук уже успокоился.
Я четко доложил и протянул документы для подписи Кутихину.
- Подожди. Нужно обмозговать, - сказал генерал, поднявшись с топчана. Тяжело ступая, он ходил по землянке несколько минут.
Но вот Баранчук снова сел на скрипнувший под ним топчан и стал задавать лаконичные вопросы, на которые старались так же коротко отвечать то Кутихин, то я.
- Летать хочешь?
- Так точно, товарищ генерал!
- А может (это - Кутихину) летать?
- Так точно, товарищ генерал! За бои над Керчью орден получил.
- Орден сам вижу. Сколько сбитых?
- Четыре, товарищ генерал!
- Когда тебя сбили, сколько немцев было?
- На двоих с капитаном Карначом - десять.
- Какую школу кончил?
- Качинскую.
На лице командира дивизии довольная улыбка. Сам, видимо, учился в этой старейшей летной школе.
- Кто сбил тебя, видел?
Я честно признался, что нет.
- Плохо. Очень плохо. В чем была ошибка?
Вступился Кутихин:
- Товарищ генерал, старший лейтенант Шевчук после возвращения из госпиталя в полк по своей инициативе организовал занятия с летным составом по анализу наших тактических ошибок.
- Да? - Баранчук все еще недоверчиво, но с любопытством, внимательно посмотрел на меня. - Это уже что-то... Ты садись, садись, старший лейтенант. Небось спина болит? - участливо, но не без коварства, предложил генерал.
Тут я согрешил. Поблагодарил генерала, сказал, что о боли давно забыл, и в подтверждение своих слов показал целый комплекс физических упражнений: наклоны корпуса, отжим на руках, поднял стоявшее в углу полное ведро с водой.
- Хватит, хватит, - остановил он, - надорвешься, оставишь Кутихина без руководства "огнем и дымом". Сходи-ка, погуляй. А мы это дело обмозгуем.
Не знаю всех подробностей разговора, который состоялся между комдивом Баранчуком и командиром полка. Много позднее Кутихин в общих чертах передал мне его содержание. Спора никакого не было. Генерал сразу решил оставить меня в полку: "Замордуют его доктора в Москве. Знаю я их...". Речь шла о том, как этот приказ мотивировать, если местные медики вспомнят обо мне снова. И Баранчук со свойственной ему решительностью сказал, что всю ответственность берет на себя.
А со мной разговор был недолгим:
- Хочешь летать - летай. Почувствуешь себя плохо - сразу пиши рапорт. Найдем место на земле. Воевать придется много, долго и трудно. Слышал небось, наши опять оставили Харьков и Белгород? Всего месяц-то и были в наших руках. Так что война впереди еще большая. - Последние слова генерал произнес непривычно тихо, но тут же исправился: - И запомни, начальник воздушно-стрелковой службы, от тебя во многом зависит, как будет воевать полк. Учить нужно и на земле, и в воздухе. Сейчас, правда, сорок третий год - это не сорок первый и не Испания. Отличные самолеты, и, главное, их много. Но каждый летчик с боевым опытом на счету. "Безлошадных" уже не будет. Фашист еще силен, а бить его надо так же смело, как в сорок первом, но гораздо грамотней, умней, расчетливей. Правильно я говорю, старший лейтенант?
- Так точно, товарищ генерал! - выпалил я, а в душе, словно песня, звучал его напутственный приказ: "Летай!.."
Если бы в то время кто-нибудь спросил: "Зачем тебе нужны все эти хлопоты, волнения? Неужели ты думаешь, что без тебя наша авиация не одолеет врага, а без твоего личного участия в боях война продлится хоть на день дольше?" - ответ был бы один: по-другому мы, советские люди, не только поступать не можем, но даже думать иначе не имеем права - время сейчас суровое, военное время.
Каждый день начинался с прокладки линии фронта на карте-миллионке в коридоре штаба полка. Она проходила от Баренцева моря к Ладожскому озеру, далее по реке Свирь к Ленинграду, оттуда на юг. У Великих Лук кривая поворачивала на юго-восток, а в районе Курска образовывала огромный выступ, глубоко вдававшийся в расположение немецких войск. Далее от района Белгорода линия фронта шла восточнее Харькова, а потом по рекам Северский Донец и Миус тянулась к восточному побережью Азовского моря. Первомайский приказ Верховного Главнокомандующего, подводя итоги зимней кампании этого года, подчеркивал, что наступательная сила Красной Армии возросла, что наши войска не только оттеснили немцев с территории, захваченной летом 1942 года, но и заняли ряд городов и районов, находившихся в руках врагов около полутора лет. Фашистам оказалось не под силу предотвратить наступление Красной Армии.
Даже для контрнаступления на узком участке фронта в районе Харькова гитлеровское командование было вынуждено перебросить более трех десятков новых дивизий из Западной Европы. Немцы рассчитывали окружить советские войска в районе Харькова и устроить нам "немецкий Сталинград". Однако попытка ставки Гитлера взять реванш за поражение на Волге провалилась.
За время войны мы научились за четкими короткими строками праздничных приказов видеть больше, чем сказано. Связывая положение линии фронта с населенными пунктами, упоминающимися в приказе, нетрудно предположить, что в районах Курска, Харькова, да и на других участках обстановка остается сложной. Недаром партия, правительство пламенными словами приказа Верховного Главнокомандующего вдохновляли армию и народ на суровую и тяжелую борьбу, на полную победу над гитлеровскими извергами, не скрывая, что она потребует больших жертв, огромной выдержки, железной стойкости...
Это хорошо понимал каждый советский человек. Получая новые истребители прямо на заводском аэродроме, мы видели, с каким огромным напряжением работают труженики тыла. Усталые от многочасовой, а иногда и бессменной работы, изможденные голодом лица. Не хватало места в цехе сборки (количество выпускаемых самолетов все время увеличивалось) - люди работали под открытым небом, невзирая на непогоду, забывая о себе, усиленно старались соблюсти все правила технологии. С большой тщательностью заворачивался каждый шуруп, подгонялись друг к другу куски обшивки. Инженеры, техники-эксплуатационники завода затрачивали массу времени, чтобы помочь нашему техническому составу как следует подготовить самолеты к полетам.
Полеты... Как на праздник, шли наши летчики на аэродром. Обо мне и говорить нечего. Первого мая, год назад, я провел свой последний воздушный бой, и вот сегодня, пятого мая, снова сажусь в кабину истребителя. Перед этим я выполнил несколько контрольных полетов с майором Карначом. Степан, недавно назначенный заместителем командира полка, сам предложил слетать со мной. Сделали с ним на спарке несколько кругов, потом сходили в зону, на пилотаж. Я очень старался все сделать "по пулям". Как положено, после выполнения упражнений подошел к Степану.
- Разрешите получить замечания! Степан улыбнулся, хлопнул по плечу:
- Рад за тебя, Василий. При всем желании придраться практически не к чему. Недаром тогда, в госпитале, Дмитрий Глинка рассказывал, как ты И-16 на фуражку во время посадки "притирал". Давай, Василь. Сейчас командиру полка доложу - и двигая сам.
Приятно, когда тебя хвалит такой летчик, как Степан Карнач. Но если бы он знал, сколько раз я за этот год "побывал" в воздухе. Да, начиная с Тбилиси, когда я, почувствовав, что поправляюсь, проводил тренажи в нашей маленькой комнатке, на протяжении многих месяцев не пропускал ни одного дня, чтобы мысленно не слетать. Повторял, как таблицу умножения, действия по управлению самолетом - от взлета до посадки. Ну а когда стали получать самолеты, я уж каждую свободную минуту проводил в кабине "яка".
И вот уже есть от командира добро на вылет. Волнуюсь не меньше, чем перед самым памятным полетом - первым самостоятельным. Сейчас решится все, и окончательно - быть мне или не быть летчиком-истребителем, воевать или не воевать?!
Во время контрольных полетов я точно соблюдал условия упражнения. Старался все делать плавно, четко. Даже в пилотажной зоне не допускал больших перегрузок, чтобы меньше было ошибок. Степана Карнача я знал хорошо. На земле он простит тебе многое, в воздухе - ни малейшей оплошности. А я во что бы то ни стало хотел добиться права на самостоятельный полет. Решение принято давно: как только поднимусь в небо - буду пилотировать так, чтобы испытать на прочность позвоночник да и все физические возможности. Я всегда помнил слова подполковника Кутихина: "В бою нужно пилотировать на пределе, а может быть, и выше предела прочности - и своей, и самолета".
Запущен мотор. Машина нетерпеливо дрожит: не любит тратить свои "лошадиные силы" без толку. Но как хороший хозяин проверяет перед выездом сбрую на лошади, так летчик должен убедиться в нормальной работе мотора. Взгляд на приборы - все в норме. Поднимаю руки над бортами кабины, развожу их в стороны. Это команда механику: "Убрать колодки".
Такое было уже сотни раз. Но любой летчик согласится, что каждый взлет для нас - событие. Тем более для меня - ведь сейчас обретаю потерянные в бою крылья! Старт. Поднимаю правую руку. Стартер смотрит на руководителя полетов подполковника Кутихина и с его разрешения поднимает флажок.
Плавно идет вперед сектор газа. Самолет медленно начинает двигаться вперед. Быстрей. Еще быстрей. Колеса уже не чувствуют неровности аэродрома. Неуловимое, чуть заметное движение ручки на себя. Но самолет все-таки раньше времени оторвал от земли - сказался перерыв в полетах.
Ошибку понял сразу и после отрыва придержал истребитель - скорость растет. Земля все больше становится похожей на карту. Четко выделяются темные участки пашни. Серыми пятнами лежат еще не покрытые весенней листвой перелески. Извилистая змейка речушки. Словно разбросанные детские кубики дома поселка вдоль дороги. Поймал себя на том, что увлекся красотой земли. А военный летчик, тем более истребитель, с посадки в кабину должен следить в первую очередь за воздухом. Осмотрительность - прежде всего. Старый, утвержденный кровью закон...
Высота заданная. Уточнил ориентировку. Аэродром слева. Справа чуть видна Волга. За ней в призрачной дымке безбрежные леса. Внизу небольшое село с белой церковью. Начинаю пилотаж. На вираже стараюсь достичь максимальной угловой скорости. Перегрузка растет - плавно вдавливает тело в чашу сиденья. Боли в позвоночнике не чувствую. При больших перегрузках даже у самого здорового летчика может потемнеть в глазах. Это происходит от быстрого и сильного прилива крови к голове или, наоборот, отлива ее к ногам.
Еще раз выполнил комплекс фигур. Пора на точку - бортовой хронометр показывает, что полетное время истекает.
Курс на аэродром. Самолет планирует устойчиво. И только тут я почувствовал, как устал. "Жилет" старого Вано мокрый от пота, лицо покрыто испариной. Но главное свершилось - я и мои позвонки выдержали! И пусть после полетов, вечером, я с трудом добрался до постели, упал, будучи даже не в состоянии снять корсет, но заснул я с ощущением небывалого счастья.
Несколько дней полк жил напряженными полетами. Мы восстанавливали технику пилотирования, отрабатывали групповую слетанность. Большое внимание командир полка уделял учебным воздушным боям, стрельбе. Летчики с боевым опытом учились водить группы та четырех, шести, восьми самолетов.
11 мая вечером поступил приказ: "Выдать летчикам полетные карты и подготовить полк к перелету по маршруту с посадкой на одном из полевых аэродромов под Воронежем". Наконец-то! Настал долгожданный день и час.
В приподнятом настроении, весело, с шутками мы склеивали листы карт, прокладывали маршрут, делали расчеты. Подполковник Кутихин собрал в штабе всех, кто поведет группы. Полк пойдет двумя эшелонами. Для перевозки техников и механиков выделен транспортный Си-47.
- Старший лейтенант Шевчук в первом эшелоне ведет звено, - приказал командир полка, - возвращается на "Дугласе" и обратно - во главе восьмерки. Не устанешь? - посмотрел на меня внимательно Кутихин.
- Никак нет, товарищ подполковник! - ответил я торопливо, радуясь доверию и боясь, что командир передумает.
Спать не ложились долго, пока не убедились в полной готовности к перелету. Предстоял трудный и ответственный день, но в помещении летчиков до позднего часа не смолкали разговоры. Летим за Воронеж к левому флангу Курского выступа: сомнений нет - полк в составе 203-й истребительной авиационной дивизии вводят наконец в бой. Не подвела бы только погода. В большой перелет при облачности, тем более при дожде, могут не выпустить. В полку много молодых летчиков.
Утром погода как по заказу: чистое небо, солнце. Наскоро позавтракав, спешим к машинам. Последние указания. Нас поведет лидер, самолет-бомбардировщик Пе-2. Все заметно волнуются: маршрут большой, задание ответственное.
Вскоре первая эскадрилья полка в воздухе. Идем с набором высоты. Кончились мои тыловые мытарства. Я лечу, лечу на фронт! Радостно поет свою песню мотор "яка". Как-то будем воевать с тобой, мой новый боевой друг?
Много людей на протяжении целого года помогали мне встать на ноги, выздороветь, во всеоружии встретить тот день: медсестра Маруся, безыменный командир стрелкового полка, Анна Павловна Авророва, подполковник Кутихин, комиссар Меркушев, генерал Варанчук, да только ли они!..
А жена? Разве не ее забота, любовь, вера в меня помогли мне быстрее встать в строй? А отец, родные, оставшиеся на территории, занятой врагом, разве не взывали они: "Освободи нас, Василий!" А разве партия не поддержала меня в трудное для всех нас время? Разве не сознание долга коммуниста, советского человека вело меня к незабываемой минуте, когда я снова иду в бой за Родину!
Впереди еще тысячи километров войны. Не раз мы будем переклеивать полетные карты района предстоящих боев, прежде чем на них появится "населенный пункт" стратегического значения - город Берлин. Но мы летим. И с каждой минутой сокращается это расстояние. Летит наш полк, наша дивизия, и одному Верховному Главнокомандованию известно - сколько самолетов, танков, людей летит, едет, идет сейчас к фронту, чтобы новыми силами, новой техникой, новой яростью ударить по врагу. И я счастлив, что в этой великой армаде - я, старший лейтенант Шевчук...
Поклон мой низкий и огромная благодарность тем, чьими заботами, любовью, участием в судьбе летчика-бойца возвращен я в строй защитников Родины!
И снова в бой
Последняя посадка на одном из промежуточных аэродромов нашего длинного маршрута к фронту. Заправили самолеты горючим, наскоро перекусили - и снова в воздух.
Ребята мои держатся в строю неплохо. Но это, можно сказать, парадный строй. В бою полета "по линеечке" не будет. Там в бешеной карусели нужно так пилотировать истребитель, чтобы ни на секунду не отрываться от ведущего. В то же время необходимо следить за воздухом и, главное, в нужный момент сообразить, где, как, когда и какого врага следует уничтожить, чтобы твоя пара, группа выполнила главную задачу. Это у них сразу не получится. Но сразу мы, видимо, и не вступим в бой. Конечный пункт маршрута, аэродром посадки, примерно в ста километрах от линии фронта. Вряд ли фронтовой аэродром истребительной авиации расположен так далеко. А может быть, это нам дали в целях сохранения тайны передислокации дивизии, и с него мы тут же перебазируемся ближе к фронту? Впрочем, скоро все выяснится. Главное, что на наших картах обозначены передовые позиции немецких войск и даже с этого аэродрома, в крайнем случае, можно вести боевые действия.
По расчетному времени сейчас должен показаться Воронеж. Маршрут, правда, проложен не через город - он остается в десяти километрах слева. С высоты полета его, должно быть, хорошо видно. Однако как ни всматриваюсь ничего похожего не вижу. Сличаю карту с местностью - не уклонился ли наш лидер от маршрута? Нет, летим точно. Вот контрольный ориентир железнодорожная станция. А города нет. Странно. В мареве дымки на горизонте проплыл какой-то темно-серый массив. Но что именно - не понял.
Пересекли Дон, идем по направлению к Старому Осколу. Начали снижаться к КПМ - конечному пункту маршрута. Скоро посадка. Видны уже отдельные деревья, проселочная дорога. И вдруг среди привычных красок проплывающего внизу ландшафта в глаза бросается черное пятно - сожженное село. Я уже забыл после Керченского полуострова, как они выглядят - сожженные села и деревни. Сразу вспомнились одиноко стоящие в выгоревших садах черные остовы печей. И страшная догадка заставила меня вздрогнуть - унылое темно-серое пятно на горизонте и есть Воронеж. Не белые дома, не четкие линии проспектов, не высокие трубы индустрии, а руины одного из красивейших культурных центров России проплыли несколько минут назад неясным контуром на горизонте.
Больше 200 дней Воронеж был ареной ожесточенной борьбы. А в январе того же, сорок третьего, года Красная Армия окружила и разгромила здесь крупную группировку противника. В результате этой операции наши войска освободили большую часть Воронежской и Курской областей. И, продолжая наступление на запад, изгнали захватчиков из Курска, Белгорода, Харькова. Это была одна из крупных побед советских войск в зимнем наступлении 1943 года.
Однако немецко-фашистскому командованию удалось создать юго-западнее Харькова сильную группировку, которая превосходила наши войска в живой силе в два, а в авиации - в три раза, и в начале марта нанести удары по Харькову и Белгороду. Полмесяца советские соединения вели тяжелые оборонительные бои и 15 марта были вынуждены оставить Харьков, а через три дня и Белгород. К концу марта Красная Армия остановила контрнаступление немцев на рубеже Краснополье, севернее Белгорода, далее - по левому берегу Северского Донца. На этом участке фронта и образовался южный фас Курского выступа, то есть Курская дуга. Восточная точка этого фаса была для нашего аэродрома ближайшим участком фронта, расположенного возле лесного массива, неподалеку от реки Оскол.
Как только мы приземлились, последовала команда: "Самолеты рассредоточить, тщательно замаскировать, подготовить укрытия для личного состава".
Вручную закатили истребители в лес на подготовленные стоянки, на плоскости и фюзеляжи самолетов набросали веток. Но этого оказалось мало: нам привезли маскировочные сетки и приказали построить капониры.
Летчикам это не очень понравилось: "Закопаемся, как пехота, а чтобы вылететь, полчаса разгребаться будем". И тут последовало разъяснение, что боевой работы пока не ожидается, личный состав и технику нужно беречь: "Это вам не в тылу загорать. Здесь и фашистские бомберы полетывают".
Словно в подтверждение этих слов, в стороне, километрах в восьми десяти южнее, появился самолет-разведчик. Но с нашего аэродрома никто не взлетал, хотя здесь стояли истребители не только 247-го полка.
Степан Карнач аж кулаки сжал:
- Эх, подлетнуть бы до той "рамы". А, Василь?
У меня тоже появился боевой азарт при виде безнаказанно летающего противника. Тем более что я давно жаждал встречи с врагом.
Мы пошли к Кутихину, который приземлился первым и принимал наши самолеты у стартовой радиостанции. Оказалось, что он и сам хотел поднять пару наших летчиков, но ему запретили.
- Приказ, чтобы мы и носа не показывали в воздухе. Понятно?
- Все понятно, - пошутил Карнач, - торопились воевать, а нас в лесу спрятали.
"Рама" все кружила над одним и тем же местом. Но вот из-за леса выскочили два "яка" и помчались с набором высоты к самолету-разведчику. Тот, заметив советские истребители, развернулся и ушел к линии фронта. А через пятнадцать - двадцать минут появилась группа "юнкерсов". Наших "яков" не было, только редко постреливали зенитки.
Мы, конечно, возмущались: враг совсем рядом, у нас новейшие истребители, мы полны желания драться, а нас так "замаскировали", что сразу и не выберешься для взлета.
"Юнкерсы" отбомбились. Взрывы подняли высокие столбы пыли и дыма. И только тогда на группу немецких бомберов налетели две четверки советских истребителей. Быстро зашли с двух сторон в атаку. С первого же захода три "юнкерса" задымили - и вниз. Остальные, смешав боевой порядок, рванулись на запад. Одна из наших групп еще раз атаковала и сбила четвертый самолет противника. Судя по грамотному тактическому замыслу, умелому маневру, летчики были опытными. Но почему они дали отбомбиться противнику?
Отдавая должное мастерству незнакомых пилотов, мы недоумевали: нам по каким-то высшим соображениям себя показывать нельзя, но где-то рядом другой аэродром, откуда истребители все же взлетают. Только почему с таким опозданием? И "рама" успела навести бомбардировщиков, и - уж совсем непростительно - "юнкерсы" сумели отбомбиться. Почему наши не взлетели на четыре-пять минут раньше?
В это время Кутихину доложили, что "дуглас" готов лететь за очередной партией технического состава. Командир полка дал мне последние указания, еще раз справился о самочувствии и пожелал ни пуха ни пера.
Самолет взлетает. Я, прижавшись к бортовому иллюминатору, стараюсь рассмотреть место, которое полчаса назад бомбили "юнкерсы". По мере набора высоты это удается. Судя по всему, там был аэродром. Явственно вижу грунтовую взлетную полосу, выбитую колесами, со свежими воронками от бомб. Разбита и стоянка: валяются обломки крыльев, разрушенные хвостовые оперения. Но какие там стояли самолеты, определить не успел.
Да, не очень радостным получился долгожданный день. Не успели еще побывать на фронте, как стали свидетелями печальной истории с бомбежкой, увидели - чего никак не ожидали - наглые действия вражеской авиации и явную нерасторопность наших истребителей. А ведь в тылу, судя по рассказам приезжающих фронтовиков, по материалам печати, по директивным документам, уже принято было считать, что наши ВВС сейчас гораздо активнее фашистских люфтваффе, которые советская авиация успешно атакует на Кубани.
Там бьют, а здесь...
Радист экипажа "Дугласа" крикнул из кабины:
- Подходим к Воронежу!
Об этом я его просил сообщить заранее. Мне хотелось получше рассмотреть город. В то, что он разрушен, не верилось. Я видел пострадавшие Симферополь, Керчь, но представить, что в большом городе не осталось целого здания - не мог. Экипаж самолета предоставил мне возможность разглядеть Воронеж.
И я увидел страшное зрелище: обрушенные закопченные стены домов, заваленные кирпичом улицы. Ни одной уцелевшей крыши, ни одного дерева. Я невольно подумал о своем Киеве, который после героической обороны в июле сентябре 1941 года вот уже почти два года томится под игом фашистов. Два года никаких сведений о родителях, братьях, сестрах. Где они, живы ли? Мы уже знали, что эсэсовцы не оставляют в покое семьи служащих Красной Армии, что они угоняют советских девушек на работы в Германию...
Вспомнился мне и Багеровский ров... Нет, не вспомнился. Такое забыть нельзя. Это в тебе надолго, наверное, на всю жизнь. Память сердца - она постоянна и нетленна. Да, безвинно загубленные дети, старики, женщины - это вечный смертный приговор фашизму.
На обратном пути, став, во главе восьмерки истребителей, я обратил внимание летчиков на разрушенный Воронеж. Одного из молодых пилотов настолько потрясло увиденное, что он забыл об управлении - самолет с креном пошел на истребитель ведущего. Боевой злости у летчиков прибавилось.
Только вот настоящих боев у нас еще не было. Мы уже несли боевое дежурство, но вылетов на перехват самолетов противника нам не давали. Летчики тщательно изучали по картам, схемам, макетам, аэрофотоснимкам передний край немцев, объекты в тактической глубине их обороны, а полетов на штурмовку, даже на сопровождение "илов" или бомбардировщиков не поручали. Воевали другие: на наш аэродром, как на запасную посадочную площадку, иногда садились самолеты соседей, поврежденные в бою или без горючего в баках, а мы еще в воздух не поднимались.
Возникал вполне резонный вопрос: на фронте мы или нет? В конце концов узнали, что наш полк, дивизия включены в авиационное объединение генерала С. К. Горюнова, которое входит в состав войск Степного военного округа{4}. А пока было распоряжение усилить бдительность, строго хранить тайну дислокации, активно готовиться к предстоящим боям, непрестанно повышая боевую готовность.
Мы могли догадываться, что находимся в резерве. Хотя даже предположить, что такие крупные силы - войска целого округа и воздушную армию - держат в резерве, было трудно. Но так или иначе, а вступать в контакт с противником нам запретили. Даже полеты для поддержания техники пилотирования, обучения молодежи разрешали только в случае, исключающем появление самолетов противника в нашем районе.
Все внимание в отведенное летное время мы уделяли тренировкам молодых летчиков, прибывших из училища с так называемой ускоренной подготовкой. Отрабатывали с ними групповую слетанность, взаимодействие в паре, стрельбу, воздушные бои.
Но вот однажды командир полка подполковник Кутихин сказал мне:
- Пойдешь со мной в зону. "Покрутимся" немного - кто кого?
Я удивился и, уж если быть откровенным, даже обиделся. Сам "вывожу" молодежь, а тут опять проверяют меня, хотя проверок было уже немало. Но... командиру виднее.
Минут пять мы ходим друг за другом на виражах. Причем Кутихин несколько раз подпускал меня к хвосту своего самолета. Именно подпускал, ибо я не мог ни на мгновение подумать, что подхожу к его истребителю благодаря своему мастерству. Тем более что, как только у меня появлялась возможность его "сбить", Кутихин увеличивал крен, угловую скорость и уходил.
Самолеты у нас новые, мотор тянет безупречно. Мой "як" идет на вираже, словно стоя на плоскости. Но тут Кутихин резко бросает машину вниз. Переходим на вертикальный маневр. Пикирование, боевой разворот, снова пикирование...
Два раза я почти загонял самолет командира в перекрестие прицела, несколько раз сам довольно удачно уходил из-под его удара. И лишь когда расходомер горючего показал, что бензина - только-только дойти до аэродрома, Кутихин покачал крыльями: задание кончаем. Радиопереговоры в нашем районе под строжайшим запретом.
Пристраиваюсь рядышком. Вижу довольное лицо. С такого расстояния не разглядеть, но кажется, что командир подмигивает мне. Я в ответ поднимаю левую руку. Все-таки "покрутиться" с таким летчиком - большое удовольствие и, главное, великая польза. На земле нужно будет подробно разобраться, как ему удавалось выходить из безвыходного положения и атаковать самому.
Снижаемся. Слева под нами тот самый аэродром, который немцы бомбили на наших глазах в день прилета. Вчера вечером его кстати снова бомбили, причем солидно. Странно, что сегодня ни одного обломка нет. В капонирах, прямо у взлетной полосы на опушке леса, стоят целехонькие плохо замаскированные самолеты. Только вот ни на один из знакомых мне типов не похожи... Да это ложный аэродром! Неплохо придумано. Немцы аккуратно бомбят фанерные макеты. А мы тогда об этом и не догадались...
Но вот Кутихин помахал мне рукой: "Подойди поближе!" Я догадался: хочет показать молодым летчикам пилотаж. Как положено, держусь - крыло в крыло. Сели, когда горючее было на нуле. Я удивился: так рисковать - не в правилах Кутихина. Но по дороге в штаб он все объяснил:
- Обиделся - зря! Пойми правильно - на должности помощника по воздушно-стрелковой подготовке мне нужен настоящий летчик, да и не хочу я быть виноватым в том, что тебя собьют в первом же бою.
Тут я чуть не вспылил:
- Так уж и собьют? Так уж и в первом?!
Кутихин положил руку мне на плечо:
- Василий, но у тебя же травмированный позвоночник. В любое время...
Он не договорил. Я готов был обнять своего командира! Такого радостного состояния не было у меня давно. Впервые за целый год после тяжелой нагрузки я даже забыл о своих поломанных позвонках и, как совершенно здоровый человек, вспомнил о ранении только после слов Кутихина.
- Не болит у меня, командир! Совершенно не чувствую!
Кутихин посмотрел недоверчиво:
- Ну да... А ночью, говорят, стонешь.
- Товарищ командир, сегодня первый раз... Честное слово, не болит!
- Ну, хорошо, хорошо. Молодец! Это у тебя сгоряча, после хорошего полета. Но я очень рад: во-первых, большие перегрузки, во-вторых, полет на полную продолжительность. Именно это хотел проверить: твою выносливость, выдержку, а не технику пилотирования, как ты считал.
Он помолчал, еще раз внимательно посмотрел на меня.
- Я больше скажу: за документами, помнишь, тебя посылал?
- Еще бы не помнить! Тогда я действительно еще чувствовал ранение. Досталось.
- А я ведь тебя специально послал, - Кутихин усмехнулся, - ты ведь и перед отъездом говорил, что абсолютно здоров. Чем крыть? Тогда вот я подумал: хочешь ты летать, воевать, а как это получится - ни ты, ни я не знаем. Хорошо, что после возвращения в полк прошло еще полгода. А если бы сразу на фронт? Вот я тебя и послал - не сломаешься ты в дорожных перипетиях, значит, действительно окреп... Но сломаться на земле - одно, в воздухе - другое. Понял? И два перелета с Волги специально тебе запланировал: справишься, думаю, значит, молодец... Ну, а сегодня, будем считать, последняя проверка.
Кутихин говорил весело, с улыбкой. Чувствовалось, что он искренне рад за меня. А я был бесконечно благодарен командиру за его постоянное внимание, истинное значение которого оценил только сейчас.
Командир понял мое состояние.
- Все в порядке, Василий Михайлович! Как ты там любишь говорить: "Мы еще повоюем"? Повоюем, старший лейтенант Шевчук. Стоп! Помощник командира полка "по огню и дыму" - и старший лейтенант? Не годится...
Я был тронут до глубины души:
- Спасибо, товарищ командир. Спасибо, не нужно мне званий. Лишь бы в бой!..
- Отставить, Шевчук. Мы военные люди, и очередное воинское звание, когда оно заслужено, оправдано, не признак карьеризма. Да учти, я для полка стараюсь. Помнишь, как генерал Баранчук сказал, "знающий помощник по воздушно-стрелковой службе чтобы сам летал как полагается, а главное воевал умно и умело учил воевать летчиков". Усвоил? - строго, словно сердясь на свою доброту, закончил разговор Кутихин.
Вскоре после "воздушного боя" с командиром меня вызвали в штаб. Там кроме Кутихина и Безбердого я увидел незнакомого капитана. Командир полка познакомил нас. Капитан оказался разведчиком из штаба нашей дивизии. Официальным тоном Кутихин приказал:
- Старший лейтенант Шевчук, получите у капитана задание на разведку. Вылет по готовности, но не позднее чем через час. Контроль проведу сам: Приступайте, товарищ капитан.
Тот показал мне разложенную на столе карту.
- Нужно сходить в район Белгорода, вот сюда, - капитан отметил карандашом точку километрах в двадцати пяти от линии фронта, к западу от Белгорода, - конкретной цели на поиск не ставится. Смотрите внимательно. Все, что увидите интересного, фиксируйте. Особое внимание на колонны танков, машин, пехоты. Вот здесь много дубрав возле дорог, приглядитесь, может быть, припрятана боевая техника, артиллерийские позиции. Вы, по словам командира, опытный разведчик, так что запоминайте. Линию фронта перелетите вот на этом участке, - он показал населенный пункт Гостищево, около которого линия фронта резко поворачивала на запад, - высота четыре тысячи. Потом, естественно, снизитесь до удобной для наблюдения высоты. Район, возможно, прикрыт зенитной артиллерией. Но это, как вы знаете, даже лучше, - капитан виновато улыбнулся, - я имею в виду не для вас, а для целей разведки. Открыв огонь, фашисты демаскируют позиции. Возвращаться можете на бреющем. Маршрут полета наносить только за линией фронта. Надеюсь, вам известно, что на карте нашей территории не должно быть ни одной пометки. Линия фронта - по передовым позициям противника. Давайте уточним их положение.
Я достал карту и карандаши из планшета. Капитан взял его, заглянул во все отделения.
- Извините, старший лейтенант. Сами понимаете, что при полетах через линию фронта, тем более на разведку, никаких лишних бумаг, никаких записей не должно быть. Документы тоже оставьте в штабе. Вам, конечно, это известно, но мой долг еще раз напомнить.
Потом мы нанесли синим карандашом передний край немцев.
- А район поиска запомните без отметки на карте. Желаю удачи, товарищ старший лейтенант. Возвращайтесь. Я вас жду.
Потом я попал уже в руки Кутихина. Он сам помог рассчитать маршрут полета, вместе со мной проиграл его во всех подробностях. На самом деле командир больше помогал мне, чем проверял боевую готовность:
- Выходи в район поиска не прямо от линии фронта, а вот отсюда, с реки. Видишь - дорога, лесок. Но над дорогой не лети. Могут раньше времени засечь. Жми над лесом. А вот тут даже болото. Явно никаких пунктов наблюдения нет. Но учти, они сейчас локаторами засекают. Поэтому линию фронта прошел на заданной высоте - и сразу на бреющий, максимум пятьдесят метров. Идешь до речки. Тут горка. Набери восемьсот - тысячу метров для общего обзора. С этой высоты в радиусе пяти-шести километров увидишь все. Разглядишь что-нибудь подозрительное, снижайся и уточняй детали. Зенитки откроют огонь маневрируй. Только не постоянной змейкой - пристреляются. Все время меняй крен, угол отворота и высоту.
Периодически Кутихин задавал мне вопросы, ставил вводные:
- В пяти километрах от тебя воздушный бой. Бьют наших. Твои действия?
Вопрос на засыпку. Разведчику не положено вступать в бой. Если даже на него нападают, должен, не принимая боя, как это не стыдно, уйти. Я это хорошо знаю, но, пытаясь спровоцировать Кутихина, отвечаю:
- Конечно, надо уходить, но если наших...
- Никаких но, - резко перебивает он, - в драку не ввязываться. Это требование к воздушному разведчику старое и постоянное. Смотри у меня!..
Наконец все рассчитано и проверено. Кутихин переходит на неофициальный тон:
- Прошу тебя, будь повнимательней. На территорию противника мы давно не ходили. По сути дела, воевать начинаем заново... Ну, что еще? - озабоченно потер переносицу командир и, помолчав по обыкновению, спросил:
- Кого берешь ведомым? Павлова? А может, постарше кого?
- Рано или поздно их нужно выводить.
- Тоже верно... Ну, Василий Михайлович, давай начинай, продолжай счет боевых вылетов полка. Кстати, догадываешься, почему я именно тебя в разведчики определил?
Я улыбнулся:
- Примерно знаю.
Кутихин сердито посмотрел на меня:
- Не примерно, а точно скажу: потому что ты на Керченском очень часто летал. Опыт есть, хотя и забытый. Небось подумал, что снова тебя испытываю? Нет, брат Василий, теперь враг испытывать будет. Давай! Ни пуха...
Стоит ли говорить, как завидовали нам ребята?! А мы с сержантом Павловым, гордые и по-настоящему счастливые, садимся в кабины самолетов.
После бесконечного ожидания настоящего дела взлет прошел так буднично и быстро, что я не успел испытать никакого душевного напряжения. И только сейчас, набрав высоту и взяв курс на юго-запад, в сторону фронта, почувствовал запоздалое, но сильное, до нервной дрожи, волнение.
Что это? Страх перед рискованным полетом? Любой полет на фронте, тем более на территорию противника, да еще на разведку, опасен. Но думать о риске - значит не летать. Да, известны случаи, когда летчик, сбитый зенитным огнем, после перерыва из-за ранения попадал снова на фронт и некоторое время боялся даже близко подходить к зоне зенитного обстрела. Так неужели я не готов к этому полету? Неужели трушу? Но откуда эта радость, гордость, что именно мне доверено задание на разведку?..
Я посмотрел на ведомого: тот идет рядом, но неровно. Плохо, что смотрит он не отрываясь на мой самолет и не ведет наблюдение за воздухом. А мы уже прошли контрольный ориентир, железнодорожную станцию Прохоровка на ветке Белгород - Курск. Кто бы мог подумать, что через несколько дней этот маленький населенный пункт войдет в историю второй мировой войны как место одного из грандиознейших танковых сражений?!
Скоро линия фронта, и смотреть нужно в оба. А ведомый, чувствую, волнуется. Надо его отвлечь, перебить волнение. По радио разговаривать нельзя. Летчик самолета-разведчика только в особом случае, при обнаружении стратегически важной цели, о которой необходимо тут же сообщить командованию, может использовать радиостанцию. Во всех остальных ситуациях полное молчание.
Покачиваю крыльями: "Внимание!" Павлов заметил - сейчас он должен делать все, как я. Подбираю ручку управления немного на себя, даю ее влево и одновременно жму левую педаль. Самолет выполняет аккуратную управляемую "бочку". Павлов тоже выполняет эту фигуру. "Ну вот и молодец", - киваю ему. Повеселел парень. Поднимаю руку, показываю пальцами на глаза и делаю над головой вращательные движения: "Смотреть надо вокруг!" Понял - теперь начал следить и за воздухом.
По расчетам - под нами линия фронта. По траншеям, окопам, ходам сообщения определить ее трудно. С нашей стороны и со стороны противника они отрыты на большую глубину обороны. Но с высоты четырех тысяч метров все это кажется тонкой паутиной.
Но вот слева внизу небо прошила трасса. Стреляют "эрликоны" двадцатимиллиметровые скорострельные пушки. Теперь ясно - мы над территорией противника. На Керченском полуострове, выполняя задание на разведку, мы заходили к немцам в тыл со стороны моря, где ни линии фронта, ни зениток не было. Здесь же сразу дали понять, что мы "в гостях".
Отдаю ручку от себя, бросаю самолет в пикирование, к земле. Взгляд на ведомого: идет нормально. Выводим на восьмидесяти метрах. Первая полоса обороны осталась позади. На такой высоте за нами уследить трудно.
Внизу мелькают перелески, речушки, полевые дороги, непаханые поля. Люди гибнут, земля, политая кровью, забывшая тепло человеческих рук, не родит хлеба.
Прошли над железной дорогой Белгород - Курск. Здесь и дальше на север она разбита: видны вывороченные шпалы, согнутые гигантской силой взрывов рельсы. По обе стороны насыпи рваные, искореженные коробки вагонов. Или партизаны пустили под откос, или поработали наши штурмовики...
Через пять - восемь километров - шоссе, тоже ведущее от Белгорода на Курск и так же порванное линией фронта. По шоссе едут только отдельные автомобили. Колонн нет: днем они замаскированы в лесах, оврагах.
Но вот несколько машин с большими кузовами-фургонами. Позади автомобиль-цистерна. Это что-то вроде ремонтно-технического подразделения. Огромное желание спикировать на них и пустить несколько очередей. Но разведка только началась - в любую минуту и для обороны боезапас может понадобиться.
Набираем высоту до четырехсот метров. Слева, на траверзе - Белгород. Он километрах в десяти. С такого расстояния, да еще в солнечном мареве, города не видно. Можно только догадываться, что это именно Белгород. От него до Харькова поездом - не больше трех часов. На самолете хватит и двадцати минут. Это уже родная украинская земля!..
Дом... Родные края... Вот они, совсем рядом, но дорога до них ох какая далекая! Даже посмотреть в ту сторону пристально, подольше, некогда. Мы в разведке. Нужно следить и за землей и за воздухом. Самолетов пока не видно. Основное внимание - земле, за воздухом наблюдает ведомый. Изредка поглядываю на него - ничего, головой крутит.
Прошли траверз Белгорода и поворачиваем, как советовал Кутихин, на запад. Вот и район, указанный капитаном из штаба дивизии. Лес, знаменитые в здешних местах дубовые рощи. Деревья растут нечасто, но густая широкая крона могучих дубов может укрыть что угодно.
Снова снижаемся. Берег речушки. На нем и в воде полно людей. Можно позавидовать - день жаркий. Да, но... До меня не сразу доходит, откуда здесь такое количество людей, тем более мужчин. Увидев нашу пару истребителей, купающиеся выскакивают из воды и нагишом бросаются в прибрежный кустарник, в лес. Теперь все понятно: солдаты. Остается только выяснить, какой род войск. Тут уже я догадался - если пехота, на берегу вместе с одеждой должно быть и оружие - винтовки, автоматы. Пехота везде с оружием, и на купанье, конечно. Делаем еще заход, все уже разбежались, но одежда так и осталась на берегу. Нет, оружия не видно. Все ясно - в лесу расположилась артиллерийская или танковая часть.
Проходим над лесом. Быстро мелькают деревья. Уменьшил скорость догадка оказалась верной: вот ствол торчит из-под ветвей, вот угадываются контуры башни. Несколько танков вообще не замаскированы.
Набираем высоту до трехсот метров. Да, в этой дубраве можно целую танковую бригаду спрятать. Судя по количеству купавшихся и учитывая, что немцы народ дисциплинированный и наверняка идут на купание по очереди, танков в этом лесочке - не меньше бригады.
Запоминаю характерные ориентиры: истребитель на разведке ничего не отмечает на карте. Все нужно запоминать. На карту успеваешь глянуть только для того, чтобы сличить ее с местностью. Мысленно накладываю на масштаб карты конфигурации леса, полевую дорогу с севера, характерный изгиб речушки.
В этот момент в наушниках - голос ведомого:
- Командир, "мессер" справа!
Смотрю направо и одновременно показываю Павлову кулак: разговори по радио запрещены! "Мессера" не вижу. А ведомый начинает разворачивать свою машину вправо. Пришлось тоже нарушить правила радиообмена; "Куда? Отставить!" - это я в микрофон, а в пятистах метрах от нас самолет наш Ил-2, "горбатый".
Ведомый уже понял свою оплошность. Я улыбаюсь: как все похоже. Когда-то и я не выдержал, тоже бросился, правда, на "юнкерсы". А здесь штурмовичок ползет над лесом, тоже, видимо, разведчик. Подходим - летчик показывает, что все в норме, собирается возвращаться, предлагает перед уходом "штурмануть" лес. Я отказываюсь - до дома еще далеко, боезапас может пригодиться. Жестами даю понять штурмовику, что прикрою его на всякий случай сверху.
"Ил" с первого захода попал во что-то горючее или взрывчатое. Огромный дуб, окутанный клубами дыма, медленно, словно нехотя, поднялся в воздух и упал на соседние деревья. Молодец "горбатый"! Мне тоже очень хочется пройтись над лесом. Но что для танковой брони наши пулеметы? А вот там, на речке, можно было бы пострелять этих голышей, вывести из строя экипажи...
Много приходилось слышать, что, если нет противодействия с земли, фашистские летчики не упускают возможности поохотиться даже за отдельными людьми, будь то военные или нет. В прошлом году, когда, раненный, добирался из санчасти Семисотки на аэродром, сам был для них мишенью. А мне сразу просто в голову не пришло - расстрелять бегущих, тем более беспомощных голых людей...
Боезапас, правда, я в этом вылете все-таки использовал. На обратном пути мы догнали ту самую группу машин технического обеспечения и с двух заходов разбили ее.
Линию фронта вместе со штурмовиком прошли на бреющем. И он, покачав приветственно крыльями, пошел на север. Мы с ведомым благополучно сели на свой аэродром.
О результате полета я доложил командиру и капитану разведки. Рассказал и о купавшихся танкистах, выразив сожаление, что не обстрелял их. Кутихин рассмеялся:
- Много знаю признаков для выявления объектов разведки, а вот что по голым танкистам можно определить танковую бригаду - никак не представлял...
Капитан из штаба дивизии согласился, что несколькими очередями можно было действительно вывести из строя немало экипажей.
- Ладно, народ правильно говорит: "Век воюй - век учись, как нужно воевать", - переиначив пословицу, успокоил Кутихин. - Давай, Василий Михайлович, я тебя поздравлю.
Офицер из штаба тоже сказал, что доволен результатами разведки. Данные о танках сходятся с ранее постудившими сведениями.
Я поблагодарил и спросил:
- Теперь бы их, товарищ капитан, накрыть.
- Всему свое время, товарищ Шевчук. Успеете еще.
- Когда?
- Своевременно, - уклончиво ответил он.
В ближайшие несколько дней боевых заданий больше не было, на полеты наложили запрет. С утра до вечера мы усиленно занимались тренировками, проводили теоретические занятия. Каждый вечер руководящий состав полка, эскадрилий собирался возле штабной землянки. Командир подводил итоги, определял задачи на следующий день, уточнял боевые расчеты групп на случай подъема в воздух.
В тот памятный вечер я подошел к штабу первым. Сел на скамейку, курить, правда, уже не хотелось. Днем стояла жара. Мой корсет был мокрым от пота. Но без него нельзя. Как-то попробовал не надевать: за несколько часов устал больше, чем за сутки на ногах. Спасает меня "жилет" мастера Вано, ох как спасает!
Из землянки вышел Кутихин. Молча сел рядом.
Предвечерняя густая тишина стоит над нашим "тыловым-фронтовым", как острили полковые шутники, аэродромом. Не шелестят даже листья деревьев, надежно спрятавших и наши истребители, и бронированные машины расположившейся в глубине леса большой танковой частя. У них тоже тишина. Нам хоть иногда полетать давали, а им даже моторы запускать запрещено. Все мы ждем своего часа.
Каждый день, судя по сводкам в газетах, советские летчики сбивали десятки вражеских самолетов. Нам оставалось только по-хорошему завидовать братьям по оружию.
Да, где-то люди дерутся, а у нас тишина. Кутихин, видимо тоже думая об этом, вздохнул:
- Тишина. Как будто и войны нигде нет.
Из-за кустов, со стороны эскадрильских каптерок, вышел Меркушев.
- Подходи, комиссар, подходи. Сейчас начальник штаба придет, я командиров эскадрилий вызвал, план на завтра нужно продумать, да расскажи, как собрание прошло, - позвал его Кутихин.
- Я уже полгода не комиссар, а ваш заместитель по политической части, с шутливой укоризной выговорил Меркушев командиру и начал уже серьезно: Молодцы, коммунисты второй эскадрильи! Знаете, какую резолюцию приняли? Не догадаетесь!
- Интересно! - с искренним любопытством сказал Кутихин.
- Ни меньше ни больше как постановили... Но нужно же так далеко смотреть, - Меркушев никак не мог успокоиться. - Так вот, цитирую дословно: "Заслушав и обсудив доклад "Задачи коммунистов эскадрильи в решающих боях с врагом", партийное собрание второй авиационной эскадрильи 247-го истребительного авиационного полка постановляет защищать Родину до последней капли крови, бить фашистов до полного разгрома в Берлине". Каково?
У меня невольно вырвалось:
- Это же здорово! Молодцы вторая!
- И я так считаю. Сначала решил, что слишком громко сказано. А подумал - нет, все правильно. Слова попросил: учтите, говорю, решение принято и выполнять его вам. А они отвечают: "За нами дело не станет. Давайте в бой! Такого случая, чтобы коммунисты свое решение не выполнили, не было!" Вот так, товарищ командир.
Кутихина тоже обрадовало это неожиданное, но сильное беззаветной верой в победу решение коммунистов эскадрильи. Однако он вспомнил и о неприятных вещах:
- А как насчет винта, поломанного на прошлых полетах?..
Меркушев успокоил:
- Разговор был серьезный. Предложения кое-какие дельные есть. Суммирую их, завтра доложу.
У заместителя командира по политической части, как и у всех коммунистов полка, в последнее время забот было много. В конце мая вышло постановление Центрального Комитета партии "О реорганизации структуры партийных и комсомольских организаций в Красной Армии и усилении роли фронтовых, армейских и дивизионных газет". Это постановление выразило неусыпную заботу партии о дальнейшем улучшении партийно-политической работы в наших Вооруженных Силах. Первичные партийные и комсомольские организации, ранее существовавшие только в полках, теперь создавались в батальонах, дивизионах и равных им подразделениях. Вместо секретарей парторганизаций был введен институт назначаемых парторгов рот, батальонов и полков. Теперь в каждой авиационной эскадрилье у нас появилась полноправная партийная организация, решающая самостоятельно многие вопросы внутрипартийной жизни.
Майор Меркушев все время проводил то с одним, то с другим парторгом эскадрильи, вводил их в курс сложного дела организации партийно-политической и воспитательной работы.
Сегодня заместитель комполка по политической части был доволен: прошло первое в эскадрильском масштабе боевое партийное собрание.
- Понимаете, товарищи, - снова начинал Меркушев разговор на самую важную сейчас тему, - что у нас теперь получается? Коммунистов в частях, даже несмотря на потери, прибавилось. Взять наш полк: в начале войны чуть больше двадцати человек было. А сейчас в каждой эскадрилье по пятнадцать двадцать членов партии... Сила! Или, например, партийные собрания: что ни говори, а на полковых собраниях и толковали больше о полковых делах. О своих, эскадрильских, помалкивали. А тут, в подразделении, все хорошо знают ошибки и успехи каждого. Разговор конкретный, деловой. И уж если кто проштрафился - милости не жди! Да, товарищ Шевчук, - неожиданно обратился Василий Афанасьевич ко мне, - есть одна идея...
Каждый из нас давно знал, что у заместителя командира по политической части всегда в запасе "одна идея". Если все эти "идеи", вернее, претворение их в жизнь сложить воедино, то в результате получалась большая и сложная сумма, которая как нельзя лучше характеризовала партийно-политическую работу.
А Меркушев уже доверительно положил руку мне на плечо:
- Вам, как члену партийного бюро полка, есть одно поручение. Дело такое: противника мы в глаза давно не видим. Какого-либо более или менее суммированного материала об опыте истребительной авиации за последнее время не имеем. А судя по всему, на Кубани, под Ленинградом, наконец, рядом с нами, у Курска, идут большие бои. Я бы даже сказал - воздушные сражения. Сами понимаете, как важно для наших, особенно молодых летчиков знать о действиях истребителей в этих боях. Соберите сообщения газет, есть любопытный материал в последнем номере журнала "Вестник Воздушного флота", проанализируйте их, обобщите и с тактическими выкладками доведите до летчиков. В прошлом году вы нечто подобное уже делали, и получилось неплохо.
Подполковник Кутихин, внимательно слушавший замполита, поддержал:
- Правильно. И кстати, Шевчук, посмотри у начальника штаба - пришла бумага по тактико-техническим данным самолетов, которые немцы вводят в последнее время в бой. Это уже твое служебное дело, начальник "огня и дыма".
Я, безусловно, был доволен таким поручением, хотя и понимал, что выполнить его не так легко. Меркушев нрав - обобщенных материалов о действиях нашей авиации почти не было. Если по отдельным статьям, очеркам, корреспонденциям в печати можно судить в определенной степени о напряженности воздушных боев, то специфика действий летчиков в тех или иных условиях, их тактика, применяемые боевые порядки в бою - материал не для газетных страниц.
Недавно среди сообщений Совинформбюро было следующее: "Группа наших летчиков-истребителей под командованием Героя Советского Союза капитана Глинки встретилась с десятью самолетами "Мессершмитт-109" и двумя "Фокке-Вульф-190". В ожесточенном бою советские летчики сбили 6 самолетов противника. Вместе с Дмитрием Глинкой отличился и его брат летчик Борис Глинка".
Прочитав, я очень обрадовался за Дмитрия, ставшего отличным летчиком, асом, Героем Советского Союза. Кроме того, в информации упоминался и его старший брат Борис. Они очень давно хотели воевать вместе и, оказывается, добились этого.
Чрезвычайно интересный материал, а для меня, как для товарища Дмитрия, его однокашника и бывшего командира, особенно. Но как летчик, я из этой информации мало что почерпнул: "Ожесточенный бой...", "Сбили". Все это правильно. Но как сбили? С какой дистанции открывали огонь? Как заходили в атаку? Как дрались немцы, особенно "фоккеры"? На эти и массу других вопросов газетное сообщение, попятно, ответа дать не могло.
Но поручение Меркушева было мне по душе: я сам довольно много размышлял над тем, как лучше преподать молодым пилотам сложную науку ведения воздушного боя. Скоро начнутся крупные боевые операции. Любые сведения о действиях нашей и немецкой авиации сейчас пригодятся. Жаль, что нет специальных обзоров. Как бы они нам помогли!
К штабу подошли несколько летчиков, в том числе капитан Базаров, командир эскадрильи капитан Смагин, Степан Карнач. Смагин обратился к командиру:
- Какие указания на завтра, товарищ подполковник?
Кутихин вздохнул:
- Сейчас продумаем. Летать не дают. С утра, в общем, политинформация для всего личного состава майора Меркушева. Потом старший лейтенант Шевчук проведет занятия по тактике действий штурмовиков и организации взаимодействия с ними.
При этих словах Николай Смагин недовольно поморщился.
Командир насупился:
- Ну, чем недоволен?
- Сколько же, товарищ командир, можно про штурмовиков талдычить? Сами-то воевать будем?
- Командир дивизии сказал, что наша основная задача на ближайшее время - прикрытие штурмовиков. Вопрос исчерпан. Три часа хватит, Василий Михайлович?
Подполковник Кутихин один на один любому говорил "ты" и даже солдата мог назвать по имени. Но когда шел официальный разговор, он обращался ко всем только на "вы" и называл по званию или по имени и отчеству.
- У меня на четыре рассчитано, товарищ подполковник, - попросил я.
- Значит, четыре часа тактической подготовки. Как раз до обеда. После обеда - инженер по вооружению, на материальной части. А то... Смагин, это у вас кто-то в прошлый раз вышел на полигон, а отстреляться "забыл"? Нет? В первой эскадрилье, значит. Ну, вояка. Прилетел, докладывает, что оружие отказало. Проверили, а он перезарядку забыл сделать. Самое серьезное внимание - действиям с арматурой кабины, - строго приказал Кутихин. Помолчал, словно прикидывая, что можно еще сделать. Но день был уже распланирован. Он улыбнулся.
- Ну, а вечером, опять же Василий Михайлович Шевчук, мой помощник по воздушно-стрелковой службе... - командир посмотрел на собравшихся, а те с недоумением ждали, что еще будет делать Шевчук, - а вечером - песни петь! Шевчук нам споет. Как там, Василий Михайлович: "Вечер близенько, солнце низенько"?
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги