Командир атакует первым

- Внимание! С юго-запада четыре "мессершмитта"! С юга-запада четыре Ме-109!

- Спасибо, понял, - ответил Луганский и передал приказ Николаю Шутту атаковать подходящего противника.

Тот ответил:

- Понял, командир, выполняю.

Шестерка остроносых "ястребков" Луганского весьма успешно расправилась с "худыми". Тот Ме-109, который был сбит в начале боя, упал в километре от пункта наведения.

Вслед за ним к земле пошел еще один. "Мессершмитты" заметались между парой и четверкой группы Луганского. Тогда, чтобы не тянуть время, он со своим ведомым отвалил в сторону, с небольшим принижением набрал скорость и боевым разворотом вышел для атаки "мессеров". Несколько коротких очередей и сбит третий самолет гитлеровцев.

А что же четверка Шутта? Она продолжает набор высоты и идет явно в сторону от приближающегося противника. Еще немного - и будут потеряны возможности для атаки.

Тогда я закричал в микрофон:

- Шутт! Противник ниже справа!

После секундного молчания Николай переспросил:

- Где?

Теперь понятно: он просто не видел подходившую группу Ме-109, а переспросить не решился - понадеялся на свои глаза. Я же, наблюдая с земли воздушную обстановку, не учел, что из кабины самолета оценить ее труднее. Такие просчеты могли бы дорого нам стоить.

Летчики группы Луганского, уверенные, что им ничего не грозит, все внимание сосредоточили на оставшихся "мессершмиттах". Звено Николая Шутта, приняв мою команду, быстро и четко выполнило ее, и пилоты открыли по "мессерам" огонь на пикировании. Попасть с большой дистанции, понятно, трудно, но трассы заставили немцев отвернуть в сторону.

Группа Луганского тем временем, услышав наши переговоры по радио, естественно, отвлеклась, в какой-то степени утратила активность, и немецкие летчики вышли из боя. "Мессершмитты", атакованные звеном Шутта, тоже убрались восвояси.

По давно сложившейся привычке вечером я постарался проанализировать свою сегодняшнюю работу, особенно при наведении группы Луганского. Сколько же раз у меня было такое: победа одержана, а горький осадок остается! Да, наши истребители сбили три самолета, и потерь нет. Но если бы не моя оплошность и Шутта, бой мог кончиться с большим эффектом...

После наступления темноты, когда на пункте наведения, все техническое оснащение которого состояло из радиостанции с "солдатом-мотором", делать было нечего, я еще раз вычертил схемы схваток с противником, разобрал характерные промахи, возможные, наиболее оптимальные варианты тактических приемов, которые мог подсказать летчикам.

В эти дни в жестоком бою над Яссами был сбит Василий Афанасьевич Меркушев - Герой Советского Союза, любимый наш комиссар, бывший заместитель командира полка по политической части. Я долго не мог поверить этому горестному известию...

А бои продолжались.

В последующие дни я довольно быстро усвоил, что самое важное при управлении боем - разгадать как можно раньше замысел противника. По положению его самолетов, по предшествующим действиям старался смоделировать возможные варианты схваток с гитлеровцами. Исходя из этого, давал целеуказания своим истребителям.

Командир дивизии был прав - работа на пункте наведения пошла на пользу. Теперь я многое пересмотрел, переосмыслил. По-новому, например, оценил действия ведущего в бою. До сих пор многие наши командиры, водившие в бой группы из восьми и более самолетов, действовали так же, как и ведущие пары, звена. Мы шли в атаку во главе группы, увлекая за собой ведомых, нападали на первые попавшиеся на пути самолеты противника. Практика на пункте наведения привела меня к выводу, что ведущему группы, особенно большой, далеко не всегда необходимо идти впереди подчиненных. Участие в первой же атаке противника лишает командира возможности по-настоящему руководить боем, так как основное внимание он уделяет уже ближайшим самолетам противника, а не общей воздушной обстановке. И тогда ведущие звеньев и пар полагаются больше на самих себя, чем на его руководство.

А если ведущие - недостаточно опытные? Тогда бой может превратиться в хаотичную, неуправляемую схватку, единоборство звеньев, пар, подчас и отдельных летчиков. В таком случае исход его решают, только индивидуальное мастерство, настойчивость, активность.

Конечно, приятно записать на свой счет сбитый немецкий самолет. Больше того, бывают случаи, когда пойти в атаку первым просто необходимо. Но весьма часто, в этом я убедился, ведущему группы из четырех, трех и даже двух звеньев резоннее находиться во втором эшелоне истребителей и оттуда руководить боем. Понятно, каждую пару, каждого летчика опекать невозможно, да это и не требуется, но основные очаги боя, главный удар истребителей должны находиться под непосредственным руководством. Тогда бой станет управляемым процессом.

Об этом еще стоило поразмыслить, посоветоваться с, товарищами, но я был уверен, что рациональное зерно в моих суждениях есть.

Наши наземные войска продолжали наступать. Вскоре Совинформбюро сообщило, что они форсировали реку Прут, овладели городами Дороха, Ботошани, целым рядом других румынских населенных пунктов. Фронт ушел от нас больше чем на пятьдесят километров.

Смещалась на запад и арена воздушных боев. Мы с рядовым Васильевым остались практически безработными. Но вот приказ - пункт наведения свернуть, возвратиться в часть.

Перед отлетом мы видели, как по пыльной, выбитой танковыми гусеницами дороге нескончаемой серой колонной пошли пленные. Для них война кончилась...

В тылу

В полку нас ждали новости. И заключались они в одной фразе, которой встретил меня на аэродроме летчик Николай Буряк. Широко улыбаясь, он поздоровался и приложил руку к козырьку фуражки:

- Поздравляю вас, товарищ гвардии майор, с поездкой в тыл!

Я не сразу сообразил: гвардии, да еще майор?.. Но понял, что Николай не шутит - улыбка его светилась большой сердечной радостью. Он сам еще не привык к гордо звучащему слову "гвардия", и, конечно, ему доставляет искреннее удовольствие произносить его, А новость действительно знаменательная. Наш 247-й истребительный авиационный полк стал 156-м гвардейским!

А то, что Николай назвал меня майором, было не столь неожиданным. Перед отъездом на пункт наведения я узнал от начальника штаба, что представление на меня уже подготовлено...

Но вот при чем здесь тыл? Неужели?.. Первая мысль о том, что единственно связывающее меня со словом "тыл" - травмированный позвоночник. Нет, он почти не беспокоил меня. Во всяком случае, я старался как можно реже думать о нем, хотя корсет грузина сапожника ежедневно утром и вечером напоминал о злополучном компрессионном переломе. Я знал, что рано или поздно врачи обо мне вспомнят. Но сейчас?..

- В тыл... Ты понимаешь, Николай, что это для меня такое? Сам знаешь: врачам только попадись в руки...

- Какие еще врачи? - не понял меня Буряк. - Товарищ гвардии майор! Да вовсе вам не на медицинскую комиссию в тыл, а за самолетами и пополнением.

Действительно, в штабе полка лежал приказ командира дивизии о моей командировке на один из тыловых аэродромов. Я должен был получить новые самолеты и привести пополнение летного состава для полков соединения.

Нужно сказать, что в это время авиационные части, а тем более соединения, редко, только в порядке исключения, переводились с фронта в тыл для переформирования, пополнения самолетами и летчиками. И в этом был свой смысл. В начале войны после жестоких, кровопролитных месяцев отступления во многих полках не оставалось ни летчиков, ни боевых машин, а если и оставались, то единицы. Но сейчас дело до этого, конечно, не доходило. Да, потери были - и в самолетах, и в личном составе, но полки оставались сплоченными, боеспособными воинскими коллективами, обогащенными опытом, замечательными традициями. Отправить такой полк на переформирование - значит поставить на его место необстрелянную часть из тыла. В первых же боях она могла понести большие потери. Поэтому закономерно было вводить в строй нескольких, пусть совсем неопытных, молодых летчиков, чем целый полк.

Полки и дивизии 1-го штурмового авиационного корпуса, к примеру, после начала боевых действий на Курской дуге не отводились в тыл до конца войны. Безусловно, трудно было воевать, что называется, без перерыва, но летчики, авиационные командиры одобрительно относились к такому решению командования Военно-Воздушных Сил. Тем более что летному составу по мере возможности предоставляли краткосрочный отдых в небольших профилакториях в прифронтовой зоне. А некоторые наши товарищи, родные которых находились не слишком далеко, даже уезжали в недолгий - неделя-полторы - отпуск домой.

В части и соединения прибывали по мере необходимости новые самолеты, летчики из запасных полков. Как правило, офицеры из руководящего состава фронтовых частей на месте проверяли уровень подготовки молодых пилотов, облетывали выделенные для перегонки самолеты и приводили группы прямо на фронтовые аэродромы.

На этот раз такое задание поручили мне и штурману соседнего 152-го гвардейского истребительного авиационного полка Герою Советского Союза гвардии майору Ивану Корниенко.

Короткие сборы, прощание с боевыми друзьями, инструктаж командира - и вот мы на аэродроме, возле транспортного самолета, командир которого доложил мне как старшему группы, что до Москвы у нас будут попутчики. - Вот посмотрите, - протянул он список пассажиров. Сразу бросились в глаза известные фамилии - Симонов, Алейников...

Не было, наверное, в то время в нашей стране человека, который бы не читал стихов, корреспонденции и очерков с фронта Константина Симонова. О Петре Алейникове и говорить не приходится - он был одним из самых популярных киноактеров. А может, просто однофамильцы?

Но в это время к самолету подошла группа людей, среди которых мы сразу узнали Алейникова. А кто же из них Симонов?

Я хорошо помнил его стихи, которые в Краснодарском госпитале проникновенно читала актриса Зоя Федорова:

Под Кенигсбергом на рассвете

Мы будем ранены вдвоем,

Отбудем месяц в лазарете,

И выживем, и в бой пойдем.

Святая ярость наступленья,

Боев жестокая страда

Завяжут наше поколенье

В железный узел навсегда.

Самым поразительным было то, что написано это еще в 1938 году. Там же, в госпитале, я впервые услышал "Жди меня", "Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины" и другие ложащиеся прямо на сердце стихи...

В самолете мы быстро перезнакомились. На первой же сотне километров маршрута все пассажиры неумолимо тарахтящего Си-47 стали единой группой фронтовиков, летящих в тыл.

Путь на Москву лежал через Киев. Погода в столице Украины была плохая: дождь, видимость почти нулевая. Но, прижавшись к стеклу бортового иллюминатора, я пытался хоть что-то рассмотреть. Вон там, слева, всего в нескольких десятках километров, - родные ирпенские леса, речушка, село Ставки. Ведь это уж поистине прямо из симоновского стихотворения "Родина":

Да, можно выжить в зной, в грозу, в морозы,

Да, можно голодать и холодать,

Идти на смерть... Но эти три березы

При жизни никому нельзя отдать.

Не знаю, как уж командир нашего самолета сел в такую непогоду, только в Москву мы в этот день не вылетели. Симонов добровольно взял на себя заботы о нашем ночлеге, а по тем временам дело это было нелегким. Но Константин Михайлович добился-таки для нашей команды целой комнаты и даже организовал поездку в Киев.

Я видел разрушенную Керчь, Феодосию, Воронеж, Харьков. Тяжело смотреть на руины. Но в этих городах я не был до войны и мог лишь предположить, какими они были раньше. А Киев я знал хорошо: его проспекты, Крещатик, зеленые улицы, набережную Днепра. Светлый, необыкновенной красоты город, где жили радостные, счастливые люди.

Во что можно превратить цветущий край! Мы въезжали в город от Жулян и ничего не узнавали - кругом руины, руины, руины. Киев казался мертвым. Мы молчали, потому что не существует слов для выражения истинной скорби.

Но чем ближе к центру, тем больше и больше оживлялись глаза моих попутчиков. Город вставал из пепла и руин: развалины многих домов убраны, улицы расчищены, много строительных лесов. И больше всего нас радовало и удивляло, что на Крещатике несколько женщин сажали в сквере цветы...

Да, Киев, выдержав месяцы борьбы, оккупации, возвращался к жизни. Теми малыми силами и средствами, которые могла выделить страна на восстановление, город благодаря сверхчеловеческим усилиям своих жителей начинал приобретать прежний облик. Я мысленно забегаю вперед и вижу, верю, что он будет лучше, краше и радостнее довоенного.

Вечером, выложив съестные припасы, пассажиры нашего самолета сели ужинать. За окном шел дождь. Кто-то попросил Симонова почитать стихи. Не только я, видно, хотел их послушать. Константин Михайлович без тени наигранности, полусерьезно, полушуткой ответил:

- Да ведь только писать немного умею. А читать - это дело их, актеров, - он, улыбаясь, кивнул в сторону Алейникова.

Тот запротестовал:

- Не верьте ему, товарищи. Константин Михайлович превосходно читает. И вообще, лучше самого поэта его стихи никто не прочтет.

Симонов спорить не стал, задумался:

- Что же... Что же вам прочитать?

Мы молчали, предоставив поэту самому выбрать строки, подходящие сегодняшнему настроению. Мягко картавя, чуть нараспев, казалось без выражения, Константин Михайлович начал:

Когда ты входишь в город свой

И женщины тебя встречают,

Над побелевшей головой

Детей высоко поднимают...

Я представляю разрушенный Киев, ликование жителей, когда в прошлом году, 6 ноября, наши войска освободили город. А Симонов сделал паузу, прошелся по комнате и вдруг совсем другим голосом, энергично и, как мне показалось, жестко, продолжал:

Пусть даже ты героем был,

Но не гордись - ты в день вступленья

Не благодарность заслужил

От них, а только лишь прощенье.

От волнения у меня перехватило дыхание. А стихи безжалостно подводили итог:

Ты только отдал страшный долг,

Который сделал в ту годину,

Когда твой отступавший полк

Их на год отдал на чужбину.

Не было ни аплодисментов, ни восторженных отзывов. Да и нужды в них не было. Суровая правда поэтической публицистики осенила, задела и нас, и самого автора.

Мы с Константином Михайловичем разговорились о боях под Керчью. Оказалось, что оба были там в одно время, вспомнили печальной памяти Багеровский ров. Симонов рассказывал, как приехал туда как раз в то время, когда вынимали трупы.

- Никакими средствами выражения человеческих чувств - ни музыкой, ни живописью, ни литературой - невозможно, по-моему, передать другим людям то, что ты видел сам, - своим ровным, но выразительным голосом говорил он. - Что бы мы ни написали о фашизме, о его зверствах - все будет мало и все будет в общем-то не так, как было... Но писать об этом надо, и мы будем писать. Человеческая память коротка. Даже не столько коротка, сколько добра по своей природе. Она долго помнит хорошее и старается забыть гнусное, подлое, зверское. А не говорить о фашизме, предать его забвению - значит дать возможность другим выродкам повторить все это в новом, еще более античеловеческом варианте...

На следующий день мы без всяких препятствий долетели до Москвы. Константин Михайлович не уехал в редакцию "Красной звезды" до тех пор, пока не помог устроиться нам в гостиницу.

В штабе ВВС быстро были решены все вопросы, получены необходимые документы. Вылет назначен на следующий день. Мы с Иваном Корниенко решили побродить по столичным улицам. Я вспомнил, как погибший Иван Базаров с восхищением рассказывал нам о Москве, о Большом театре. В театр мы, правда, не попали, но по московским улицам находились. О войне сейчас напоминало только большое количество людей в военной форме.

Совсем мирный, довоенный облик придавали городу театральные афиши, объявления о футбольных матчах и больше всего - легкие полотняные козырьки над окнами магазинов. Ни одного разрушенного здания - Москва жила обычной деловой, рабочей жизнью.

На следующее утро новый перелет - и мы на месте, на аэродроме полка, готовящего пополнение для фронта. Трудно переоценить значение запасных авиационных частей. Здесь на боевых самолетах обучались летчики, прибывшие из авиашкол или из госпиталей. Летный состав запасных авиационных бригад и полков принимал на заводах самолеты, перегонял их на свои аэродромы. Там технический состав устранял выявленные дефекты, пристреливал бортовое оружие. Самолеты тщательно облетывались. Потом их переправляли на фронт.

С рассвета и до темноты на аэродроме, куда мы прибыли с Иваном Корниенко за пополнением, шли полеты. Словно на конвейере, на взлетно-посадочной полосе взлетали и садились боевые машины. Над самым летным полем беспрерывно в воздушной карусели кружились истребители отрабатывались учебные бои.

Но вот первая встреча с командованием части раздосадовала и огорчила нас. Ее командир, рослый, с буденновскими усами полковник, даже не дослушав наш доклад, огорошил отказом:

- Ничего сразу, товарищи, не получите. Месячишко придется отдохнуть.

Сами же мы рассчитывали управиться за три, ну пусть за пять дней. А тут - "месячишко"!

- Товарищ полковник! - перешел я в наступление. - Мы ведь с фронта, там людей ждут и машины тоже.

- Ну конечно, вы с фронта, а мы тут, в тылу, баклуши бьем... Таких, как вы, здесь десятки. И все ждут, - устало ответил полковник, остановив меня жестом руки. - Поживите, посмотрите, как мои пилоты работают, потом возражайте... Самолетов, кстати, полно. Можете хоть сегодня забирать и отправляться обратно. А летчиков нет. Готовим. Скоро будут.

Я понял, что спорить, что-то доказывать бесполезно. А полковник рассказывал нам, с какой подготовкой прибывают сюда выпускники после училищ:

- Это же птенцы. Взлететь кое-как могут, а садятся - глаза зажмуривай: убьет себя или только машину разложит?.. А уж воевать... Да им только скажи, они же пешком на фронт побегут!..

Действительно, летчики запасных полков открыто завидовали нам, фронтовикам, жаловались на свою "невезучую" судьбу - они не сбивали вражеские самолеты, о них не писали в газетах, их не снимала кинохроника. Но каждый фронтовик, тем более прошедший школу запасного авиационного полка, знакомый с работой его личного состава, не задумываясь, отдал бы свои награды этим людям.

- Так что не обессудьте, товарищи фронтовики, придется вам отдохнуть у нас в тылу, - заключил беседу полковник. - Единственно, о чем вас попрошу, так это выступить перед моими пилотами - рассказать им о настоящих боях. Вы, я вижу, - он жестом указал на наши ордена, - воюете неплохо. Вот и поделитесь опытом...

Аэродромная гостиница была забита такими же, как и мы, фронтовиками, прибывшими за пополнением. Нас с Иваном устроили в профилактории на дальнем конце аэродрома. Там жил и генерал-лейтенант авиации С. П. Денисов, дважды Герой Советского Союза. Первую Золотую Звезду он получил за бои в небе Испании. Генерал оказался очень радушным, простым человеком. Мы с Корниенко не преминули использовать такое соседство в "корыстных" целях - попросили С. П. Денисова оказать содействие в нашем деле. Он пообещал, но взамен предложил "поработать":

- Люди здесь, в тылу, очень и очень интересуются нашими фронтовыми делами. Сами понимаете, товарищи, газеты - одно, а живой рассказ человека, который воюет, - другое. Я вас свяжу с горкомом комсомола. Ребята вы молодые - побываете на предприятиях города. Кстати, обязательно нужно съездить на авиационный завод - рабочие всегда интересуются, как летают их самолеты. Да и вам полезно посмотреть, каким трудом достигается наш перевес в боевых машинах. Это нужно увидеть самим.

Генерал Денисов отдыхал здесь не то после ранения, не то после болезни. И хотя был не очень здоровым человеком, ежедневно ездил на заводы и фабрики города.

- Это, - объяснял он нам, - я считаю своим партийным долгом. Посмотрите, как жадно ловят люди любое наше слово. У каждой семьи кто-то на фронте, и каждый из нас - не абстрактная фигура военного человека, а какая-то частичка сына, отца, брата...

Несколько дней с утра до вечера мы с Корниенко провели на предприятиях города. Побывали и на заводе, который выпускал истребители Яковлева.

Нас долго водили по цехам, знакомили с производством, людьми. С гордостью показывали технологические новинки, созданный уже в ходе войны сборочный конвейер, благодаря чему постоянно увеличивался выпуск самолетов.

Боевой истребитель - сложнейшая машина. Даже мы, летчики, не одну сотню часов пролетавшие на "яках", только сейчас, увидев его без обшивки, получили полное представление об этом уникальном техническом изделии. Электрические провода, трубопроводы, силовые наборы фюзеляжа, плоскостей, собранные с большой точностью из огромного количества деталей, казались фантастическим сооружением, а не детищем обычных человеческих рук. Но мы видели эти руки: по-стариковски медлительные, но уверенные, по-мальчишески быстрые, нетерпеливые, но старательные, по-женски ловкие, аккуратные, непомерно усталые - все они тщательно выполняли свою работу.

Мы познакомились с одной из бригад, носящей звание фронтовой, и ее бригадиром. Он был моим тезкой по имени и отчеству, почему я его хорошо и запомнил. Бригада работала на самой трудоемкой и ответственной операции. А необычное было в том, что этим рабочим едва минуло шестнадцать-семнадцать лет, а их бригадиру и того, наверное, меньше.

Маленький, худенький, остроплечий паренек в аккуратной спецовке на уважительное обращение к нему "Василий Михайлович!.." только повернул к нам голову и жестом предупредил: "Не мешайте".

- Подождем, когда пойдет конвейер, - сказал сопровождавший нас мастер. И тут мы узнали историю этой мальчишеской бригады.

- Вы только не подумайте, - пояснил он, - что на заводе одни малолетки работают. У нас много кадровых, опытных рабочих. Все рвались на фронт, но им разъяснили, что строить самолеты - наиважнейшее дело. Хотя до сих пор кое-кто заявления подает, чтобы на фронт, значит, уйти. Вот, полный карман. - Мастер показал десятка два сложенных разного формата листочков и продолжил свой рассказ.

Завод раньше выпускал сельскохозяйственные машины, а с началом войны его срочно переоборудовали в авиационное предприятие. Оно расширилось в несколько раз, потребовались многочисленные новые кадры - тогда прибыли специалисты с других авиационных заводов, пришли на предприятие и мальчишки. Учили их в ремесленном училище, прямо в цехах.

- Наш Василий Михайлович, - мастер с любовью посмотрел в сторону конвейера, - работает уже почти два года. - Поступил на завод только-только четырнадцать лет исполнилось. Отец под Москвой погиб в сорок первом... Руки у парнишки золотые, а голова и того дороже... Характер тоже будь здоров. Где-то через полгода пришел к директору и заявил, что он и его товарищи умеют работать самостоятельно и хотят создать свою бригаду.

Мастер улыбнулся своим воспоминаниям:

- Словом, месяца два сплошная кутерьма с этими пацанами была. Дело-то сложное, а тут мальчишки. Опасно доверить... Но добились-таки своего. Сейчас почти все время первое место держат. Вот тебе и пацаны...

Прозвучал сигнал, и рабочие отошли от конвейера. Тележки, на которых устанавливались собираемые истребители, плавно тронулись с места в направлении ворот цеха. Передний - уже готовый к взлету истребитель выкатили за ворота, и там он сразу же попал в руки аэродромной команды. Вскоре заводской летчик-испытатель поднимет новорожденный самолет в воздух. А потом, может быть, именно на этой машине я, или Иван Корниенко, или кто-то из молодых пилотов нашей группы полетит на фронт.

Мы подошли к ребятам из бригады Василия Михайловича. Держались они солидно, во всем подражая взрослым рабочим. И вопросы тоже были серьезные: "Как там, на фронте?", "Как наша продукция воюет?", "Часты ли недоделки?".

А мне просто хотелось обнять этих ребят, расцеловать их. Почему-то запершило в горле, я с трудом сдержал подступавшие слезы. Им бы в футбол гонять, в лапту играть, сидеть за учебниками, дергать за косы девчонок, а они...

Не сговариваясь, мы с Иваном одновременно сняли свои часы и протянули Василию Михайловичу. И тут мальчишки одержали верх над "солидными" производственниками. Окружив своего бригадира, они рассматривали часы, и в глазах был неподдельный детский восторг. До войны, тем более сейчас, наручные часы были в общем-то редкостью, и не каждому удавалось держать их в руках.

Мы подарили часы ребятам, сказав, что это на память от фронтовиков. Они несказанно обрадовались, а мы почувствовали себя неловко - двое часов на целую бригаду. Но выход нашел сам Василий Михайлович:

- Спасибо, товарищи летчики, - он сердечно пожал нам руки, - а носить будем по очереди. Нет, не совсем так... Носить фронтовые часы будут те, кто по итогам недели выйдет на первое место в соревновании.

Бригадир протянул мои часы одному пареньку, Ивана Корниенко - другому.

Те в один голос запротестовали, а Василий Михайлович степенно отвел их руки с протянутыми часами:

- Заслужу, и я буду носить...

Однако бригада не согласилась с таким решением, и в цехе поднялся настоящий мальчишеский гвалт. Но прозвучал новый сигнал, и ребята поспешили к рабочим местам. Мастер нас успокоил:

- Не волнуйтесь. Ссоры не будет. Василий Михайлович сделает все как надо...

После окончания смены в красном уголке состоялась наша встреча с коллективом завода. Пришли все до одного. Усталые, голодные, но живо заинтересованные люди жадно слушали наше выступление. А мы, как могли, рассказывали о своих фронтовых делах, о подвигах товарищей. И старались говорить так, чтобы рабочие, которые, не жалея сил, обеспечивали наши боевые подвиги, почувствовали и уважение, и великую признательность всех летчиков-фронтовиков.

Генерал Денисов сдержал слово - вместо обещанного нам "месячишки" через неделю после прибытия мы с Иваном приступили к отбору летчиков и облету самолетов. Командир полка, правда, "выцыганил" у нас обещание помочь его летчикам-инструкторам, полетать с молодыми пилотами на учебные бои. Это, понятно, мы сделали с великим удовольствием. Полеты с новичками безусловно были в наших интересах.

А молодые летчики, как только им стало известно, что очередную партию на фронт поведем мы с Корниенко, стали нас ловить по одному, по два, целыми группами и просить, доказывать, что именно им, а не кому-нибудь другому необходимо скорее быть на фронте.

Начав полеты с этими ребятами, я сразу понял: хотя командир полка и говорил, что они "птенцы", но по сравнению с прошлогодними питомцами летных училищ выпускники 1944 года основательно отличались подготовкой, но до настоящих воздушных бойцов им было, конечно, еще далеко.

Несколько дней летали мы с Иваном Корниенко за инструкторов. Пилотировали в зоне так, как это бывает в реальном воздушном бою. Молодые пилоты очень расстраивались, когда теряли самолет ведущего в воздухе. Но с каждым днем держались все более цепко. В конце программы они уже по-мальчишески свысока начали посматривать на своих товарищей-неудачников, то есть не вошедших в нашу, уже отправляющуюся на фронт группу.

Между мной и этими ребятами - разница всего в пять лет. Им по двадцать, мне в этом году исполняется двадцать пять. Если считать простую разность лет - мы почти сверстники. Но если суммировать не дни, месяцы, годы, а события, которыми они наполнены, боевой опыт, приобретенный за это время, мы с ними словно два поколения. Даже потом, на фронте, когда они будут уже настоящими бойцами, разница эта если и сократится, то незначительно.

Этим ребятам не пришлось пройти первые два года войны. Они не будут знать, что такое беспощадность отступления, что означает нехватка самолетов и "безлошадный" летчик. Да, они переживут еще горечь потерь, пьянящую радость победы в бою, они еще прикрепят ордена к своим гимнастеркам. Но для них, как и для наших детей, первые месяцы войны - уже почти история. Поэтому они и смотрят на нас с Иваном Корниенко, как на отцов.

Ребята старались. Очень старались хорошо летать и нам понравиться. От чрезмерного напряжения допускали еще больше ошибок, безмерно огорчались. Нельзя было без улыбки сочувствия смотреть на удрученные лица Толи Турунова, Алексея Комарова и их товарищей, когда я или Иван строго перечисляли после посадки все их промахи, допущенные в полете. Зато какой искренней радостью, прямо-таки счастьем засветились их глаза, когда мы сообщили ребятам, что всех берем с собой на фронт!..

И вот уже произведены расчеты для полета по маршруту, с летчиками проиграны детали задания. Ранним июльским утром три десятка новеньких "яков" пристроились к самолетам-лидерам и взяли курс на запад.

Вскоре маршрут полета пошел по знакомым местам: над Харьковом, Десной, Днепром, над Уманью. Всю Украину пересекли мы с востока на запад за несколько летных часов. И даже отсюда, с высоты полета, было видно, как возрождается, обновляется земля. Все меньше и меньше в селах и деревнях видно черных обгорелых печных труб. На их местах белеют свежей побелкой новые хаты. А главное - оживают поля. Все реже встречаются необработанные участки. На быках, на коровах, а зачастую и на себе, вспахали люди освобожденную в прошлом году землю, засеяли ее, и радостно зеленеют сейчас поля моей родной Украины. Но не вся она пока освобождена от врага. В руках захватчиков Львовщина, Закарпатье. Там еще будут жестокие бои.

А пока я то и дело узнаю памятные трудными боями, победами и потерями места. Вот слева бывший фашистский аэродром. Здесь мы штурмовали на земле "юнкерсов", и над ним я сбил "раму"... Вот здесь, над этим селом, меня чуть не сбили. Выручил Саша Коняев. А вот и аэродром, с которого пошел он в последний свой боевой вылет...

Ребята, которые сейчас летят за мной, и не подозревают, каким горячим было это небо несколько месяцев назад. Какой станет для них война? Желания драться у молодых летчиков много, горячи не в меру, неопытны. Конечно, сейчас не те жесткие времена, когда каждый летчик, каждый самолет у командира на счету и, чтобы хоть как-то помочь своим войскам, он поднимал в воздух все наличные силы. И обжигали ребята свои необлетанные крылья, падали, не успев набраться сил для борьбы... Нет, сейчас все будет по-другому. Они пойдут в бой только с опытными пилотами, и те, знающие, умелые, будут направлять и контролировать молодых... Мы научим их бить врага...

Через семь летных часов, совершив несколько посадок для заправки и короткого отдыха, наша группа прибыла на место. Встречал нас сам командир дивизии генерал Баранчук. Он побеседовал с каждым из молодых летчиков, расспросил нас о их подготовке и распределил но полкам. Мне очень хотелось, чтобы летчики Комаров и Турунов попали именно к нам. Но комдив направил их к Луганскому, в 152-й гвардейский. Я горячо посетовал на это. Генерал Баранчук лукаво посмотрел на меня:

- Что, хорошо летают ребята?

Я, чтобы не захваливать, ответил:

- Нормально, товарищ генерал!

Баранчук улыбнулся и, казалось, поддавшись моим уговорам, махнул рукой.

- Будешь ты с ними летать, не волнуйся... А пока спасибо за службу, пожал он нам с Иваном Корниенко руки. - Перелет дальний - организовали и провели без ЧП. Молодцы...

Лукавую улыбку генерала Баранчука я вспомнил через несколько дней, когда мне объявили приказ о переводе в соседний, 152-й гвардейский истребительный авиационный полк на должность заместителя командира полка летчика-инструктора по технике пилотирования. К этому времени наша дивизия, как и весь 1-й штурмовой авиационный корпус, в составе 2-й воздушной армии 1-го Украинского фронта оказалась на львовском направлении.

Утром 13 июля войска северного крыла фронта перешли в наступление на рава-русском направлении, а на следующий день с юга к Львову устремились войска генералов П. А. Курочкина и К. С. Москаленко. Условия для наступления в этом районе были очень сложные. Немецкое командование прикладывало все усилия, чтобы удержать Львов - важный стратегический опорный пункт. К 16 июля наши войска с большим трудом вклинились в оборону противника на участке шириной не более шести и глубиной до восемнадцати километров. В этот прорыв командование ввело мощные танковые силы, благодаря чему фронт быстро продвинулся вперед на запад, к советско-польской границе.

Сандомир

Я прибыл к новому месту службы - в 152-й гвардейский истребительный авиационный полк в самый разгар наступления на львовском направлении, на третий его день.

Жаль было расставаться с боевыми товарищами, с которыми начал войну на Керченском полуострове, пережил горечь отступления. Они были моей опорой и поддержкой в трудное время. С их помощью обрел я новые крылья, в их боевом строю сражался в победных боях Курской битвы, над Украиной, Молдавией, Румынией.

Но облегчала переход мысль, что новый мой полк, его летчики были мне уже хорошо знакомы. С Курского сражения мы шли с ними крыло в крыло, участвовали в одних и тех же боях, часто базировались на одних и тех же аэродромах. 152-й гвардейский, так же как и наш полк, входил в состав истребительной авиационной дивизии генерала Баранчука.

Здесь летал мой довоенный сослуживец, ставший Героем Советского Союза, - капитан Николай Шутт. А штурманом полка был Герой Советского Союза Иван Корниенко, с которым мы подружились во время недавней поездки в тыл. Хорошо знал я и летчиков Евгения Меншутина, Николая Дунаева, Анатолия Федюнина, Гари Мерквиладзе, Виктора Усова. Хотя воевать они начали в разное время, все стали отличными воздушными бойцами. Заместителем командира полка по политической части был смелый пилот, грамотный политработник майор Иван Федорович Кузьмичев. Чем-то он напоминал мне нашего комиссара Василия Афанасьевича Меркушева. И так же, как и Меркушев, стал Героем Советского Союза.

О подвигах командира полка Сергея Даниловича Луганского я уже упоминал. Свой боевой путь он начал еще в финскую кампанию. Там молодой летчик отличился мужеством, мастерством. В одном из воздушных боев над Карельским перешейком Луганский был сбит над вражеской территорией. Во время прыжка с парашютом у него сорвало унты, и в сорокаградусный мороз, проявив огромное самообладание, силу воли, летчик сумел пройти сквозь вражеские заслоны и выбраться к своим.

Во время этой войны Сергей Данилович сражался под Ростовом, бил фашистов в небе Сталинграда, за что удостоился звания Героя Советского Союза. Вторую Золотую Звезду ему недавно вручил командующий 1-м Украинским фронтом Маршал Советского Союза И. С. Конев. Луганскому часто "везло" на встречи с фашистскими асами. В боях над Волгой он сбил нескольких летчиков с полным набором железных и прочих крестов. Месяца два назад уничтожил "мессера" с пиковым тузом на борту. А совсем недавно в трудном бою победил известного итальянского аса. Судя по найденным у погибшего летчика документам, это был именно тот Джибелли, о котором говорили, будто он с начала войны во Франции, в Польше и у нас сбил более пятидесяти самолетов.

Луганского тоже сбивали несколько раз, но вновь и вновь он возвращался в строй. За годы войны им было уничтожено в воздухе около четырех десятков вражеских машин.

Ранним июльским утром я разыскал нового своего командира на стоянке самолетов, готовых к вылету. Истребитель Луганского знали все - и мы, и фашисты. Кроме нескольких рядов звездочек на левом борту "яка" ярко выделялась надпись: "Герою Советского Союза Сергею Луганскому от комсомольцев и молодежи гор. Алма-Ата". Этот истребитель был построен на средства, собранные земляками Сергея Даниловича, и передан ему прямо на заводе делегацией города.

Майор Луганский готовился вести группу на сопровождение штурмовиков. Он выслушал мой доклад о прибытии, на мгновение задумался и... предложил идти с ним ведомым. Как и при встрече с комэском Степаном Карначом, с ходу - в бой.

Команда "По самолетам!" уже прозвучала. Я сунул в руки механика соседней восьмерки, на которую мне указал командир, чемоданчик, реглан, натянул себе на голову шлемофон. С огромным трудом втиснулся в лямки парашюта. Да, видно, бывший хозяин его был далеко не богатырь. В кабине пришлось сидеть согнувшись, а для моего позвоночника это не очень удобное положение.

Запущены моторы, я выруливаю за новым ведущим и взлетаю, строго соблюдая интервал и дистанцию. Сейчас ни малейшей ошибки! Знаю, что и Луганский посматривает на своего нового зама, и летчики не пропустят промаха. Но взлет - дело привычное. В каких только условиях не приходилось взлетать: и в снег, и в дождь, и с раскисших полос, и просто с луговин. Главное впереди - к машине еще не привык, не прочувствовал ее особенностей, а они ведь у каждого самолета есть. Да и лямки парашюта - будь они неладны! - жмут плечи, распрямиться не дают...

Но за линией фронта, в районе штурмовки, пришлось забыть все постороннее. "Илы" уже начали бомбить отступающие танки за городом Красное, а нас атаковала группа ФВ-190. Заметили мы их, нужно прямо сказать, немного поздно, хотя первую атаку сумели расстроить. Завязался бой на вертикалях. Я - ведомый, поэтому ни на шаг от самолета Луганского. Все время смотрю за хвостом его истребителя. Командир энергично маневрирует для атаки ведущего "фоккеров". Замысел понятен: сбить ведущего - больше чем наполовину выиграть бой. И идет он на "фоккер" смело, можно сказать, напролом идет. Это хорошо, - значит, надеется на ведомого. Кручу головой во все стороны, для лучшей маневренности увеличил дистанцию.

Бой серьезный. Одна шестерка "фоккеров" навалилась на нашу ударную группу, а вторая - на группу непосредственного прикрытия, во главе которой Николай Шутт. У нас вторую пару ведет Евгений Меншутин. Он уже вплотную сошелся с "фоккерами". А мы с командиром свечой идем на ведущего. И в тот момент, когда от машины Луганского потянулись трассы, я увидел слева "фокке-вульф", который уже был готов его атаковать.

В голове пронеслось: "Вовремя я оттянулся назад". Позиция у меня очень удобная. Резко доворачиваю влево, и сетка прицела - точно на кабине истребителя противника. Очередь изо всех стволов. "Фоккер" вздыбился, остановился на мгновение, прервав свой стремительный бросок вверх, и медленно, будто нехотя свалившись на крыло, пошел к земле.

В то же время загорелся и ФВ-190, подбитый Луганским. В воздухе стало просторней. Пара Меншутина отогнала своих противников далеко в сторону. Они теперь "илам" не страшны.

Направляемся к своим. Еще раз смотрю вниз, на землю. На самой окраине Красного, над крышей дома, в который врезался самолет, крестом торчит хвостовое оперение "фокке-вульфа". Это тот самый самолет, который мне удалось сбить. Луганский смеется:

- Тут ему и могила, тут ему и крест!

"Илы" продолжают штурмовать танки. Возле них - самолеты группы непосредственного прикрытия. Они тоже справились со своей задачей. Фашистские истребители покинули поле боя. В нашей группе нет одного "яка". "Кого нет?" - тягостный и горький вопрос...

Упреждая его, кто-то произносит:

- Николай Шутт.

- Парашют был? - это уже суровый голос командира.

- Был...

Если раскрылся парашют, значит, летчик жив. Но что случится с ним дальше? Линия фронта рядом, однако кругом отступающие немцы. Им сейчас не до пленных... Ах, Коля, Коля. И поздороваться с ним сегодня не пришлось...

Я никак не могу представить себе Николая Шутта мертвым. Вспоминаю похороны его однофамильца, замечательного летчика-штурмовика, погибшего на Керченском полуострове. А Николай стоит передо мной с веселыми глазами, лукавой улыбкой, как всегда, готовый снова выкинуть одну из очередных своих шуток.

Но тревога за него охватила нас всех. Луганский после вылета, разложив карту прямо на плоскости самолета, долго изучал место, где Шутт выбросился с парашютом: до наших наступающих частей - меньше десятка километров.

- Только бы немцы не засекли, не поймали. Спрятался бы где-нибудь до подхода наших, - озабоченно говорил Сергей Данилович окружившим его летчикам. - Так ведь не усидит. Характер! Кстати, он опять в тенниске полетел? - спросил Луганский механика самолета, на котором воевал Шутт.

- Так точно, товарищ майор, в тенниске.

Оказалось, что Николай в последние дни изобрел новую летную форму. Было необычайно жарко, и он поднимался в воздух без гимнастерки, в легонькой гражданской рубашке с короткими рукавами, украшенной легкомысленным рисунком: сердце, пронзенное стрелой.

Луганский, услышав ответ механика, невольно улыбнулся.

- Я же запретил ему нарушать форму одежды. А впрочем, может, и к лучшему. Парашют, шлемофон спрячет - и гражданский человек. Легче будет пройти... Ну, не вешать носы, - обвел он взглядом собравшихся. - Будем надеяться... Нам с вами дальше воевать. Представляю, товарищи, нового заместителя командира полка по летной подготовке, гвардии майора Шевчука Василия Михайловича. Рассказывать о нем нечего - сами давно знаете. А кто сегодня летал - видел его в деле. Отлично свалил "фоккера".

Луганский пожал мне руку:

- Будем считать, что вступление в должность состоялось, Василий Михайлович. Поздравляю с открытием боевого счета в нашем полку и спасибо за "фошку", который хотел меня подстрелить. Механику прикажи нарисовать на своей новой машине все звездочки, которые заработал. Сколько, кстати, с сегодняшней?

- Двенадцать.

- Ну вот, скоро еще один Герой в нашем полку будет...

Весь этот день мы летали на прикрытие штурмовиков, и ни на минуту не покидало нас беспокойство за судьбу Николая Шутта. Подходя к линии фронта, видели огромные скопления наших танков, которые шли и шли на запад. В последнем вылете, перед самым заходом солнца, заметили, что бои идут уже на улицах городка Красное, который узнать теперь можно было без карты: на его окраине издалека виднелся крест - хвостовое оперение фашистского самолета. Летчики шутили: "Майор Шевчук характерный ориентир поставил. Не заблудишься".

Вечером, находясь под впечатлением событий дня, я никак не мог заснуть. Итак, началась служба на новом месте: выполнил несколько боевых вылетов, сбил самолет противника. Командир полка, летчики отнеслись ко мне дружелюбно. Что греха таить, пришлют, бывает, вот такого "варяга" со стороны на руководящую должность, а люди считают, что у них и свои кандидаты на выдвижение есть. Но меня приняли хорошо. А вот Коля Шутт с задания, не вернулся. Какой летчик!.. Вспомнил, как в полку Дзусова, еще до войны, на аэродроме висел большой плакат: "Товарищи летчики! Учитесь стрелять так, как стреляет звено лейтенанта Н. Шутта!" Да, с ним состязаться было трудно.

Вспомнил я и весну сорок второго года, Керченский полуостров. Николай Шутт воевал тогда в соседнем полку. Летали они на И-16, "ишачках", вооруженных кроме пулеметов неуправляемыми реактивными снарядами - эрэсами.

Однажды я патрулировал над передовыми позициями наземных войск. Подходя к береговой черте, увидел, что пара "ишачков" почти над самым морем ведет воздушный бой с двумя "мессерами". Решил подойти поближе - вдруг понадобится помощь. И тут на моих глазах из-под плоскости одного И-16 рванулся, отмечая путь дымом трассера, реактивный снаряд. Через несколько мгновений стремительного полета он взорвался, и оба фашистских истребителя, изрешеченные осколками мощного боевого заряда, разбросало взрывной волной.

Я поразился точности боевого пуска И-16. Эрэсы, как правило, использовались для штурмовых ударов по земле. В воздушном бою применяли их редко и только по большим группам самолетов, так как попасть в одиночную цель неуправляемым снарядом довольно сложно. Нужно очень точно рассчитать не только упреждение, но и дальность пуска. Эрэсы разрывались на определенном, заранее установленном удалении от самолета-носителя. И это был блестящий удар как по мастерству исполнения, так и по результатам. Нанес его летчик-истребитель Николай Шутт.

Сколько подобных боев провел он с начала войны! Никогда не унывающий, мастер на всевозможные проделки, организатор веселых розыгрышей на земле, в воздухе Николай Шутт был настоящим бойцом - смелым, решительным, находчивым. Вспомнилось сражение на Курской дуге, где Николай попал однажды в серьезную переделку. Он возвращался с разведки, во время которой ему пришлось вести бой с истребителями противника. Зная о необходимости разведданных, Николай ушел от фашистов, но над передним краем его встретили еще три "мессершмитта".

За этим боем наблюдал командующий воздушной армией С. А. Красовский. Его и находившихся на пункте управления офицеров поразило, что наш "як", несмотря на атаку фашистских истребителей, шел спокойно. "Вот один из противников, - напишет потом в книге воспоминаний "Жизнь в авиации" командарм С. А. Красовский, - бросился в атаку, но в тот момент, когда должен был прогреметь пушечный залп, командир "ястребка" убрал скорость, выпустил тормозные щитки, и немец пронесся мимо. А когда вражеский самолет оказался чуть впереди, советский летчик снова дал газ, довернул машину и первой же очередью зажег противника.

Мы с восторгом следили за боем, в процессе которого наш летчик то искусно уходил от огня двух "мессершмиттов", то сам атаковал их. Наконец, когда, видимо, кончились боеприпасы, немцы повернули на запад, а "ястребок" пошел своим курсом".

"Я приказал, - пишет далее С. А. Красовский, - выяснить, кто дрался в воздухе. Через несколько минут мне доложили: "Николай Шутт, летчик-истребитель из дивизии генерала Баранчука". Николай Шутт? И я вспомнил разговор, происходивший несколько дней назад с заместителем по политчасти С. Н. Ромазановым, прибывшим из дивизии К. Г. Баранчука. Он рассказывал о подвигах летчика-истребителя Николая Шутта и о том, что этот старший лейтенант по каким-то причинам не имеет боевых наград..."

Причина, видимо, была одна - бесконечные мальчишеские проказы Николая да лихость, которую он порой допускал в воздухе без необходимости. Однако за этот бой Николай Шутт был награжден орденом Красного Знамени, а вскоре последовали и другие награды.

И вот сегодня Герой Советского Союза Николай Шутт записал на свой счет восемнадцатый самолет врага, но на аэродром не вернулся...

"Нужно, чтобы как можно больше летчиков в полку переняли опыт Николая, особенно молодежь", - думал я. Лейтенанты Турунов, Комаров, их товарищи совсем еще не обстрелянные пилоты. С ними необходимо заняться основательно, быстрее вводить в строй. Бои предстоят тяжелые. По последним разведданным, в полосе наступления нашего 1-го Украинского и соседнего 1-го Белорусского фронтов противник сосредоточивает большие силы авиации, равно как и наземных войск. Это естественно. Даже при первом, самом беглом взгляде на карту видно, что оба фронта нацелены через Польшу в центр Германии.

Надо спать. Завтра в бой - уже ведущим группы прикрытия.

Утром Луганский был злой. Оказалось, что позвонил командир дивизии и приказал ему "посидеть" на земле.

- Летчик я или кто?.. - сетовал он, ставя мне новую задачу: - Пойдешь, Василий Михайлович, командиром всей группы. Далеко от штурмовиков не уходи. Ведомым у тебя - мой замполит. Не пожалеешь: Кузьмичев - летчик что надо...

Махнув обреченно рукой, Луганский пошел к штабу, бросив на прощанье:

- Поглядывай там. Может, Колю увидишь... Подойдя к своему новому самолету с цифрой восемь на борту, я приятно удивился. На нем в два ряда аккуратно были выведены белой краской звездочки. Улыбающийся механик четко доложил о готовности истребителя. Познакомился я со старшиной Анатолием Нелепой еще вчера. Понравился он мне сразу: но всему видно, что машину знает хорошо, следит за ней, дисциплинированный. Поблагодарил я его за внеурочную работу.

Вскоре наша группа была в воздухе. На этот раз отличился ведущий группы непосредственного прикрытия Евгений Меншутин. Он вовремя заметил пару "мессеров", пытавшихся незаметно, снизу, подойти к нашим "илам", и с ходу сбил одного из них. Штурмовики отработали нормально.

Возвращаясь домой, я обратил внимание, что хлебное поле, в районе которого должен был опуститься на парашюте Николай Шутт, - уже наша территория. Может быть, на аэродроме что-нибудь уже известно о нем? Но Луганский только огорченно развел руками:

- Послал запрос наземным войскам. Может, и узнаем скоро.

Буквально в эти же минуты на противоположной стороне аэродрома показался наш танк. Он на большой скорости, оглушительно рыча мотором, проскочил через летное поле, чем вызвал ярость командира, подлетел к машине со стартовой радиостанцией, лихо развернулся и как вкопанный встал, подняв клубы пыли.

Осела пыль, медленно поднялась крышка башенного люка и... Никого. Ждем. Наконец, словно при замедленной съемке, из люка показалась голова. Лицо грязное, пропыленное до неузнаваемости. И только когда следом появилась такая же грязная, но всем хорошо знакомая тенниска - гул восторга прокатился над аэродромом. В нем была и несказанная радость, и смех, и удивление, и восхищение - из танка вылезал Николай Шутт. Луганский, безудержно хохоча, кричал ликующе, исступленно:

- Ну я ему сейчас! Я его... Нет, ей-богу, посажу!

А Николай картинно, словно монумент, застыл на постаменте-танке. Его стащили за ноги, начали обнимать, подбрасывать в воздух...

Рассказ Николая о собственных злоключениях был приправлен соответствующей долей юмора и иронии. Пересказать по-шуттовски эту историю невозможно, а смысл ее заключался в том, что, приземлившись в пшеничном поле, Николай сумел избежать встречи с отступающими наземными частями фашистов.

- Искать им меня было некогда, - пояснил он, - их наши товарищи по оружию в хвост и в гриву гнали. - Шутт показал на танкистов. - Они меня и выручили... с доставкой на дом.

Николаю в это время механик принес форменную гимнастерку, и он, не отказав себе в удовольствии покрасоваться перед танкистами, не умываясь, надел ее. Заблестели на солнце ордена. Молоденький сержант-танкист с восторгом смотрел на Золотую Звезду Героя Советского Союза...

Как оказалось, Николай ни словом не обмолвился, что он заслуженный воздушный боец.

Несколько дней полк жил счастливым возвращением Николая Шутта. Впрочем, радость наша в эти дни была вызнана не только событиями местного масштаба. Ежедневно радио и газеты приносили все новые сообщения о наших победах. Одним из примечательных событий июля 1944 года было сообщение о том, что по столице нашей Родины Москве прошли десятки тысяч пленных солдат, офицеров и генералов гитлеровской армии. Это был акт огромной пропагандистской силы как для нас, советских людей, и наших союзников, так и для врагов. Они рвались в Москву - они попали в Москву...

А в это время весь мир прислушивался к известиям о наступлении советских войск в Белоруссии, Прибалтике. Освобождены Пинск, Гродно, Паневежис, Люблин, Нарва. Названия этих и сотен других крупных населенных пунктов ежедневно перечислялись в сводках Совинформбюро, в приказах Верховного Главнокомандующего. Отличился и наш 1-й Украинский фронт. Несмотря на яростное сопротивление противника в районе Львов, Рава-Русская, постоянный ввод свежих резервов позволял советским танковым и мотострелковым соединениям неудержимо идти вперед, к советско-польской границе. Передовые части достигли ее уже 17 июля, на третий день наступления.

Мы делали по нескольку вылетов в день. Один-два обязательно массированные. Генерал В. Г. Рязанов, чаще всего находившийся в передовых колоннах танков П. С. Рыбалко, старался наносить силами своего корпуса, как он сам говорил, "удары кулаком". Такие налеты требовали четкой организации, тщательной подготовки, но зато и потери у немцев были немалые. Кроме того, фашистская авиация, в том числе и истребительная, редко рисковала подойти близко к такой массе наших самолетов. Больше досаждали нам в этот период зенитные средства гитлеровцев. Их "эрликоны", которые сопровождали почти каждую группу танков, нередко оставляли следы в плоскостях наших самолетов.

Однако и с "эрликонами" удавалось справляться. Если раньше для подавления зенитных средств выделяли специальные группы, то теперь штурмовики, действующие солидными по количеству самолетов силами, все чаще применяли большой замкнутый круг, вытянутый в сторону наших войск. Зенитные средства подавлялись любой частью группы. Каждый летчик, следуя за своим товарищем, засекал впереди огонь зенитных средств и без дополнительной команды атаковал их позиции. Для увеличения времени пребывания над целью круг "илов" иногда вытягивался не в сторону наших войск, а вдоль фронта. Словом, штурмовики постоянно обогащали разнообразными приемами свой тактический арсенал. Для сопровождения же их в любом полете сейчас выделялось достаточное количество истребителей.

Поневоле вспоминался сорок второй год. Идут за линию фронта "горбатые", "журавушки". Жмутся друг к другу. И хорошо, если их сопровождает хотя бы пара истребителей. Часто они летали без прикрытия. И редкий вылет обходился без потерь. А сейчас (начиная с Курской дуги) мы воюем все с теми же летчиками: Бегельдиновым, Девятьяровым, Степановым, Одинцовым. Они уже настоящие асы, лучшие в армии "воздушные охотники", мастера ударов по переправам, точечным и малоразмерным целям. Если уж зашли на танковую колонну, можно быть уверенным - бомбы мимо цели не упадут. Если наносят удар эрэсами по артиллерийским позициям - вспашут их так, что ничего живого не останется. Начнут хлестать пушечно-пулеметными очередями по передовой: окопам, траншеям - не спасет врага и земля, как бы глубоко он в нее ни зарылся. Восхищались работой штурмовиков и благодарили их танкисты генерала Рыбалко. А сами штурмовики говорили спасибо нам, истребителям. И делали мы все одно святое дело - били ненавистного врага. В конце июля мы били его уже на территории Польши. К этому времени был освобожден Львов, уничтожена крупная группировка под Бродами. Войска широким фронтом вышли к Висле.

Запомнилось 29 июля. Штурмовики получили задачу обработать позиции на западном берегу реки. Для их прикрытия выделены большие силы истребительной авиации. Несколько раз появлялись в воздухе немецкие самолеты, но держались на почтительном расстоянии - лезть с нами в драку не рисковали. А на втором вылете мы прикрывали переправляющиеся части. Нужно сказать, что форсирование реки началось с такого молниеносного броска, что по волнам Вислы одновременно плыли лодки, плоты, паромы и наших войск, и отступающих фашистских.

Инженерные войска тут же под артиллерийским огнем начали наводить переправы, монтировать большегрузные паромы. Истребительная авиация, прикрывавшая переправу, днем не подпускала бомбардировщиков противника к реке. Зато ночью фашисты бомбили без перерыва, конечно, не прицельно, как это можно делать в дневное время, однако неприятностей бомбежки доставляли много. Дело в том, что на небольшом участке реки, от ее притока Вислоки до городка Тарнобжег - расстояние это около тридцати километров, - наши саперные части наводили одновременно более двадцати опорных большой грузоподъемности мостов. Кроме этого, в десятках мест оборудовались паромные переправы.

Днем мы даже с высоты полета видели разрушения, нанесенные фашистами ночью: разбитые, только вчера проложенные пролеты мостов, обрушившиеся опоры, затонувшие паромы. Но саперы днем и ночью, под огнем и бомбежками успевали восстанавливать разрушенное и прокладывали путь через широкую реку дальше. А сделать это было весьма сложно, так как наше командование бросало на плацдарм за Вислой большие танковые силы. А такую махину, как танк, на лодке или плоту не переправишь.

Но маленький плацдарм напротив города Баранува, захваченный в течение нескольких часов, дал возможность нашим войскам наступать дальше, вести борьбу за его увеличение. Одновременно наземные части расширяли фронт прорыва к Висле: слева они наступали в район Мелец, справа - на север, в направлении Сандомира.

Польские трудящиеся радостно встречали своих освободителей - советских воинов. Они помогали нам чем могли: строили дороги, аэродромы, выхаживали раненых. При форсировании Вислы в районе Баранува польские крестьяне, например, вместе с нашими войсками строили плоты, собирали в окрестных деревнях лодки, наводили переправы через реку.

Дружеское расположение поляков мы хорошо знали. Было немало случаев, когда летчиков, покинувших с парашютом подбитые самолеты, поляки прятали от фашистов, оказывали всяческую помощь, переправляли через линию фронта.

В этот период войны, когда Красная Армия начала освобождение народов Европы, во всю силу проявился могучий интернационализм трудящихся. Советские воины делали все возможное для скорейшего освобождения Польши от фашистского ига. Я не знаю ни одного случая, чтобы кто-то из наших солдат, летчиков хотя бы намеком выразил мысль об окончании войны, поскольку с советской земли враг изгнан. Да, каждый из нас стремился к миру, но никто не мыслил его раньше, чем будут освобождены от нацизма все порабощенные народы, в том числе и немецкий.

Борьба за освобождение Польши продолжалась, и одним из ее решающих участков были бои на сандомирском плацдарме. Фашистское командование хорошо понимало, что, если советские войска укрепятся на плацдарме, тем более расширят его, это позволит ввести на западный берег Вислы большие силы, поможет форсировать реку на остальном ее протяжении. На помощь группе армий "Северная Украина" были брошены все имеющиеся у врага силы. Сюда подходили танковые дивизии, выделенные из группы армий "Южная Украина", собранные последними мобилизациями резервы из Германии. С западного фронта переброска войск прекратилась. В июне наши союзники наконец начали высадку войск во Франции. Долгожданный, но весьма и весьма запоздавший второй фронт открылся. Но даже и сейчас почти вся новая боевая техника, выпускаемая промышленностью Германии и ее союзников, направлялась на восточный фронт, то есть против Красной Армии.

Эту технику мы встречали в воздухе, в боях с модернизированными "мессершмиттами" и "фокке-вульфами". Мы видели ее и на земле во время воздушных разведок. Так, в районе населенного пункта Хмельник, что расположен за Вислой километрах в пятидесяти западнее Сандомира, мы обнаружили скопление танков. Оказалось, что это были прибывшие прямо с заводов "королевские тигры". Уже не просто "тигры", как на Курской дуге, а "королевские".

Но хотя "шкура" у этих "зверей" и была прочной, они не выдерживали огневых ударов наших штурмовиков, бомбардировок, атак реактивными снарядами. И так же, как на Курской дуге, борьба с танками стала основной задачей нашего корпуса, так как противник именно \ своими танковыми дивизиями старался уничтожить советские войска на плацдарме и предпринял решительное ; контрнаступление из района Мелец на север, к Сандомиру.

Положение было сложным: в районе переправ в бой вступили не только боевые части танковых и общевойсковых армий, но и саперы, понтонеры инженерных батальонов. Несколько дней они отражали яростные атаки и выстояли.

Генерал Рязанов, который, как всегда, находился на переднем крае, требовал от командиров дивизий и полков увеличить количество вылетов, сократив сроки подготовки самолетов и летчиков. Работы хватало всем, несмотря на то что в этом районе действовали основные силы авиации 2-й воздушной армии. Кроме нашего здесь находилось еще несколько авиационных корпусов, и здесь же вела бои по очистке воздуха, по прикрытию наземных войск истребительная авиационная дивизия, которой командовал известный летчик Александр Иванович Покрышкин. В воздухе часто был слышен его позывной: "Я - сотый, я - сотый!"

Наше командование старалось как можно больше истребителей держать в воздухе. Если несколько летчиков из полка, к примеру, не шли на сопровождение штурмовиков, из них создавались группы для прикрытия наземных войск или для "свободной охоты" над передним краем и дальше, над территорией противника.

Особенно любил "свободную охоту" наш командир, майор Луганский. При первой же возможности, несмотря на наложенные на него ограничения в полетах, он стремился подняться в воздух "поохотиться". И надо сказать, получалось у него это здорово. Любой летчик полка считал за честь пойти с командиром в паре на подобное задание. Помню, даже такие "старики", как Герои Советского Союза Евгений Меншутин и Иван Корниенко, однажды чуть не поссорились из-за права слетать на "свободную охоту". Не без помощи замполита и самого командира порешили на том, что сегодня пойдет один, в следующий раз другой.

У "охотников" есть большое преимущество перед летчиками, которые имеют конкретное задание. Обычно только парой они проходят линию фронта на большой высоте, потом снижаются и прочесывают тылы противника. Ищут штабные самолеты, отдельно летящие бомбардировщики, истребители. На земле целями для них служат легковые машины, эшелоны, колонны с боеприпасами. Часто такие пары незамеченными подлетали к уже известному аэродрому противника и били вражеские самолеты на взлете или посадке. Занятие, как говорил сам Луганский, не очень опасное, но продуктивное. Однако в любом полете они могли встретиться и с вражескими истребителями, причем с превосходящими силами. "Охотников" выручали опыт, мужество, мастерство.

Так случилось и на этот раз. Луганский с Меншутиным (а выбор сегодня пал на него) шли уже над лесом, за которым находился аэродром истребителей. И тут показалась пара "мессершмиттов". Судя по всему, тоже "охотники". Легкой добычи, понятно, не будет. Тем более что Луганский разглядел при сближении на "мессерах" выкрашенные красной краской коки винтов. На таких самолетах, как нам было известно, летают какие-то прибывшие из Италии асы. Мы их прозвали за это "пожарниками".

Затяжной бой не в интересах наших летчиков. Территория вражеская, в любое время может подойти помощь, да и нужно помнить о горючем. Но Сергей Данилович на выдумки горазд. Он пикирует вниз, в легкие облака. Меншутин за ним. Фашисты, думая, что советская пара боя не принимает и уходит, прячась в облаках, тоже пикируют. В облаках ничего не видно, "пожарники" намереваются перехватить наши истребители внизу. Ждут, когда покажутся "яки". Но Луганский, а за ним и Меншутин боевым разворотом снова набирают высоту и, оказавшись у немцев сзади, идут на пикировании в атаку. Пока фашистские летчики поняли свой просчет, было поздно. Меншутин с первого захода сбил ведомого. У Евгения, если уж он вышел в атаку на противника, обычно промахов не случается. Но "мессер", явно пробитый несколькими очередями Луганского, почему-то продолжал лететь. Сергей Данилович потом признался:

- Честно говоря, я уже начал теряться. Бью в упор, а он как заговоренный летит и летит. Только после третьей или четвертой очереди заметил, что летит-то неуверенно, "хромает". Пошел помаленьку вниз. Мы с Женей на всякий случай его сопровождаем: не хитрит ли? Изображает из себя подбитого, а потом у самой земли - фьють, и нет его... Ни дыма, ни огня... врезался-таки в землю, но не взорвался, гад. Мы еще походили, чтобы пилота не упустить. А потом разглядели, его ударом выбросило из кабины. Мертвый... А вот почему самолет все-таки не взорвался, непонятно. Наверняка я и в баки попадал, прежде чем летчика убить. А самолет цел...

Разгадали мы коварную загадку позднее, когда наши войска освободили этот район. Оказалось, что для своих асов немцы начали выпускать самолеты с особыми бензобаками. Изнутри они имели толстую прокладку из сырой резины, которая при попадании пули затягивала отверстие. А на этом самолете баки были еще и обтянуты лосевой кожей, намного увеличивающей их прочность и предохраняющей от возникновения огня. Хитро придумано. Впрочем, ни эти, ни другие всевозможные ухищрения не спасали фашистские "мессеры" и "фоккеры". Конструктор Яковлев постоянно улучшал качество наших самолетов, в том числе и их вооружение. От снарядов 37-миллиметровых скорострельных пушек, поставленных на наш истребитель, ничто не могло защитить. Но сам факт еще раз подтверждал: против нас немецко-фашистское командование бросало все лучшее и новое, что еще могло получить и собрать.

Вскоре после этого боя Сергея Даниловича Луганского вызвали в Москву. Зачем - мы не могли догадаться.

А на меня свалилась большая ответственность: выполнять обязанности командира полка. Откровенно говоря, я волновался: боевая обстановка напряженная, а заместителем я побыл всего пару недель.

Но вскоре совместными усилиями танковых, мотострелковых, механизированных войск, авиации, артиллерии, которая блестяще показала себя в этих боях, была ликвидирована группировка противника. Через две недели упорных боев наши войска, отбив всё контратаки врага на плацдарм за Вислой, отбросили противника километров на пятьдесят вглубь, расширили плацдарм на западном берегу Вислы до ста двадцати километров по фронту и овладели в ходе этих боев городом Сандомир, именем которого был назван знаменитый плацдарм.

Вечером Москва от имени Родины, как писалось в приказах Верховного Главнокомандующего, салютовала "доблестным войскам 1-го Украинского фронта, форсировавшим реку Вислу и овладевшим Сандомирский плацдармом". В большом списке отмеченных офицеров и генералов были фамилии командира 1-го корпуса генерал-лейтенанта авиации Рязанова и командира нашей истребительной авиационной дивизии генерал-майора авиации Баранчука. Отмечались также наши соседи - летчики полковника Покрышкина.

Однако этот приказ услышать по радио не удалось. Его содержание пересказал мне ночью генерал Баранчук по телефону.

18 августа полку приказали перебазироваться на новый аэродром - он находился в десяти километрах от Вислы, и это давало нам возможность вести активные боевые действия как по прикрытию войск, сражающихся на сандомирском плацдарме, так и сопровождать "илы" на штурмовку объектов тактического тыла противника.

Под самый вечер мы приземлились на новый аэродром. Батальон аэродромного обслуживания потрудился на славу. Бойцы привели в порядок не только летное поле и стоянки, но и столовую, жилые помещения, здание штаба. Давно мы не располагались с таким комфортом. Правда, и аэродром был солидных масштабов. Как позднее выяснилось, он обеспечивал находившийся рядом крупный авиационный завод, выпускающий бомбардировщики.

Солнце уже заходило. Летчики помогали техникам и механикам маскировать в капонирах самолеты. В это время с юго-запада донесся надрывный гул. Он непрерывно нарастал, стало ясно, что идет большая группа самолетов. Вскоре они показались: три колонны по 18-20 бомбардировщиков Хе-111 и Ю-88 летели западнее нашего аэродрома вдоль Вислы на север, в сторону переправ и сандомирского плацдарма.

Замысел и цель противника предельно ясны. Что делать? Смеркалось. Ночной старт на аэродроме не оборудован. Да и летчики наши ночной подготовки не имеют. Если кто и летал раньше, то давно все навыки утратил.

Впервые в жизни я встал перед таким тяжелым и ответственным выбором. Послать самолеты на перехват - значит рисковать летчиками и машинами при ночной посадке. Не послать - гитлеровские бомбардировщики натворят беды. И решение нужно принимать самому, потому что пока свяжешься со штабом дивизии, уйдет драгоценное время и наши истребители уже ничего не успеют сделать. Ведь бомбардировщикам до цели лететь какой-то десяток минут.

Колебания длились недолго. Да, за годы войны мы научились полностью подчиняться главному делу этого сурового времени и решать проблемы, исходя из интересов борьбы с противником. Летчики уже сами поняли серьезность момента и приказали механикам расчехлять в готовить самолеты. К вылету готовы были даже молодые пилоты, что невольно вызвало улыбку: "А вы-то куда, ребятки?"

Я быстро назвал фамилии:

- Корниенко, Меншутин, Марквиладзе, Шутт, Усов, Полянский!.. На взлет!

Я поднял в воздух восемь человек - самых опытных и умелых летчиков. Как ни хотелось мне лететь самому, понимал, что принимать самолеты на земле дело не менее сложное и ответственное, чем участие в бою.

Как только истребители взлетели и с набором высоты пошли с упреждением в сторону группы бомбардировщиков, я занялся подготовкой посадки. Приказал собрать все фонари "летучая мышь", приготовить на всякий случай материал для костров, вызвал санитарную и пожарные машины. Сам выбирал на полосе место для установки фонарей...

А там, на севере, уже разгорелся бой. Большие силуэты бомбардировщиков хорошо были видны на фоне еще светлого неба. Истребители вышли на них снизу и открыли огонь. После первого же захода один из "хейнкелей" пошел вниз, строй начал ломаться. Это уже важно - прицельного бомбометания не получится, если даже самолеты противника долетят до цели.

Но этого не произошло. На помощь моим пилотам примчалась еще группа истребителей. Я вернулся к радиостанции: в эфире - голос Покрышкина. Он выводил к району боя еще одну группу. Через несколько минут наступила развязка. Пять-шесть бомбардировщиков было уничтожено, остальные, нарушив боевые порядки, развернулись на запад и со снижением, бросая бомбы где попало, огрызаясь огнем хвостовых установок, заспешили восвояси.

Главная задача выполнена - противник до цели не дошел. Для меня же настали тревожные минуты: "Как-то сядут мои герои?.." Проехал еще раз по аэродрому, фонари светились тусклым огнем: "Пару бы зенитных прожекторов сюда, да где их взять?"

Шофер нашей полковой "эмки", ехавший все время с потушенными фарами, пользуясь только подфарниками, перед каким-то препятствием на мгновение включил свет. Стоп! Не прожектор, конечно, но все же. Я быстро установил машину в начале аэродрома сбоку так, чтобы свет фар подсвечивал то место, где обычно лежит посадочное "Т". Приказав шоферу по моему сигналу включать фары, сам бегом помчался к радиостанции. Самолеты уже подходили к аэродрому.

- Ребята, спокойно. Смотрите фонари. При посадке включаю фары автомобиля и подсвечиваю ракетами, - передал по радио и выяснил, кто идет первым.

На посадку заходил Меншутин. Он уверенно, словно постоянно летал ночью, подошел в створ огней фонарей и подвел самолет к полосе. Я мигнул фонариком. Шофер, рядовой Петр Сербин, парень толковый, мгновенно включил фары автомашины. Истребитель Меншутина выскользнул из темноты и плавно приземлился.

Таким же образом, может быть, менее уверенно, но вполне нормально сели и остальные. Страхи и переживания мои остались позади. Летчики доложили, что Николай Шутт, Иван Корниенко и Евгений Меншутин сбили по одному бомбардировщику. В это время установили связь с дивизией. Я доложил генералу Баранчуку о последних событиях. Он помолчал, громко дыша в трубку, и переспросил:

- И все, говоришь, нормально? Все сели?

- Так точно, товарищ генерал!

Комдив довольно хмыкнул прями в трубку:

- Ну и ну! Молодцы! А бой я сам видел отсюда. Твои точно троих свалили. Давай-ка, хотя командира и нет, представляй их к орденам, к Красной Звезде... Да, и поздравь людей - Сандомир полностью наш. Великое дело сделали!

Только к двенадцати ночи мы попали наконец в столовую. Я передал слова Баранчука о взятии Сандомира, поздравил сегодняшних именинников, перед каждым из которых стояли "победные" сто граммов. Летчики громко крикнули "ура", но их возглас перекрыл грохот взрыва. Помещение столовой тряхануло, двери, ведущие в кухню, сорвало с петель и швырнуло прямо на стол. Все вскочили и бросились к выходу. Здания кухни как не бывало. Обрушившиеся стены, балки перекрытия похоронили под собой двух поваров и официантку.

Невдалеке снова раздались взрывы. Тут же несколько снарядов разорвались на аэродроме. Разрывы были мощные, поднимали в воздух огромную массу земли откуда-то били орудия большого калибра. Я приказал летчикам укрыться в специально отрытых щелях, а сам с подъехавшим командиром БАО отправился осматривать разрушения на аэродроме.

Я созвонился с командиром дивизии, он приказал с рассветом организовать перелет.

- Посмотри по карте, найди что-нибудь подходящее километрах в десяти и отправь туда БАО. Пусть к утру подготовят площадку. Вот, черти, - выругался Баранчук непопятно в чей адрес, - не сообразили, а ведь этот аэродром они наверняка пристреляли, потому и не разрушили ничего. Откуда бьют, не знаешь?

- Разве ночью разберешь, товарищ генерал?

- Это понятно. Так вот, - голос Баранчука звучал удовлетворенно, - нашу дивизию персонально отмечают за Сандомир. Понял, Шевчук?

Конечно, известие приятное. Хорошо, когда в приказе отмечают нашу воздушную армию, еще лучше, когда упоминается корпус, А когда называют дивизию, это можно считать, что каждый человек в ее полках отличился.

Кое-как устроив летный состав ночевать в палатках подальше от взлетной полосы, я занялся с командиром БАО поиском нового аэродрома и организацией его оборудования. Вернулся в штаб только перед рассветом, застав там начальника штаба майора Устинова. Александр Васильевич собирал штабные документы, карты, которые успел приготовить еще вечером к работе. Я попросил его разбудить меня минут через двадцать - устал невыносимо. Тяжелый, в несколько боевых вылетов был день, а еще тяжелее тревожная хлопотная ночь...

Меня разбудил грохот взрыва. Со стен сыпалась штукатурка, стекла выбиты из рам. Я выбежал в коридор. Противоположная половина здания штаба была разрушена. Среди обломков стен, балок, клубящейся пыли в предутренних сумерках разглядел лежащего бойца. Это был сержант, который стоял часовым у Знамени полка. Голова и рукав гимнастерки окровавлены. Здоровой рукой он прижал к себе полотнище Знамени.

Сержант, узнав меня, прошептал:

- Знамя, товарищ майор, знамя... - и потерял сознание.

Я осторожно взял у него знамя и, подхватив под мышки, вытащил бойца на улицу. На свежем воздухе сержант пришел в себя на короткое время и беспокойно спросил:

- Знамя, где знамя?..

Показал ему полотнище, и он, успокоившись, прикрыл глаза. Передав сержанта подбежавшим бойцам, пробрался в здание, в комнату начальника штаба. Александр Васильевич сидел на полу.

- Ноги, Василий Михайлович, ноги побило, - спокойно, словно это относилось не к нему, проговорил начальник штаба. - Ты то жив, слава богу. Я первый взрыв услышал, хотел выскочить на улицу. А тут второй раз жахнуло. Прямо в штаб и мне осколками в ноги, - он пытался подняться.

- Ты лежи лучше, Александр Васильевич, лежи. Сейчас я из санчасти кого-нибудь вызову.

Рядом опять взорвался снаряд. Обстрел продолжался. Не без труда взвалил грузного начальника штаба на спилу, тот обхватил мне шею. Придерживая его одной рукой (второй я держал знамя), направился к выходу.

...Разрывов больше не было. Отправив начальника штаба и часового в палатку санчасти, я попробовал связаться с командиром дивизии. К счастью, телефон работал. Меня быстро соединили с генералом. Баранчук, видимо, спал прямо в штабе. Доложил ему о новом ЧП. Первый вопрос комдива - о Знамени полка. Я коротко рассказал о часовом.

- К награде, если он даже умрет... Тем более к награде, если погиб. За ним и начальником штаба высылаю санитарный самолет... Поднимай полк в воздух и перелетай. Как с новой площадкой?

Я доложил, что командир БАО со своими бойцами отправились оборудовать посадочную полосу возле небольшой деревеньки, и добавил:

- Только времени мало, товарищ генерал. Да к тому же еще ночь. Успеют ли?

- Успеют, не успеют, а отсюда вам нужно выбираться. Днем там кроме артиллерии и авиация накрыть может. Поднимай, Шевчук, полк... Не забудь в этой заварухе сержанта к награде представить.

К счастью, часовой, стоявший у знамени, несмотря на тяжелое ранение, остался жив. Самолетом их с начальником штаба доставили в авиационный госпиталь. Там врачи спасли ему жизнь. В госпитале он и получил награду за свой подвиг. К сожалению, не запомнилась мне его фамилия. Твердо помню, что был этот сержант родом из Армении.

...Я объехал полосу. Большинство бойцов батальона уехали оборудовать для нас новый аэродром, здесь осталось всего несколько человек, но они всю ночь проработали и аккуратно засыпали воронки. Перелетели мы нормально и уже через тридцать - сорок минут начали боевую работу с нового аэродрома.

Нужно отдать должное личному составу БАО. Буквально за несколько ночных часов они не только подготовили площадку для взлета и посадки самолетов, но и сумели подвезти сюда в достаточном количестве горючее, боеприпасы, маскировочные средства, устроили сносное жилье для летчиков, оборудовали столовую.

Необходимо отметить, что на всем протяжении Львовско-Сандомирской операции мы ни в чем не ощущали недостатка, хотя бои продолжались уже второй месяц. Даже трудно представить, какой объем работы выполняли наши тыловые части и подразделения. Сколько одного горючего понадобилось для танковых армий, авиационных корпусов, огромной массы автомобилей! Органы снабжения работали безупречно во всех звеньях. Как бы быстро ни шли вперед войска, как бы часто ни меняли мы аэродромы - боевые действия сполна обеспечивались всем необходимым.

Несколько дней мы летали с этого маленького "самодельного" аэродромчика. К Сандомиру подтянули зенитную артиллерию, добавили истребительной авиации, и фашистские самолеты все реже совершали налеты.

Несколько раз по приказанию генерала Баранчука я летал на разведку, на поиски артиллерийской позиции, с которой обстреливали аэродром Мелец. Ходил на юг, в направлении Тарнува, и за Вислу тоже. Искал ее в населенных пунктах и рядом с ними, искал по лесам, но все безуспешно. Однако обстрелы вскоре прекратились, и мы вернулись на аэродром.

Наши войска укрепляли позиции на плацдарме. Войска фронта накапливали силы для нового наступления. Авиационные части усиленно занимались вводом в строй молодых летчиков, несли боевое дежурство, прикрывали с воздуха позиции своих войск. В воздухе стало намного спокойнее.

К этому времени были награждены многие участники боев за Сандомирский плацдарм. Большинство летчиков нашего полка получили боевые ордена, в том числе и я был удостоен ордена Отечественной войны I степени.

С большой радостью личный состав встретил известие о присвоении полку наименования Сандомирский. Такой чести удостаивались наиболее отличившиеся части и соединения. Около трех десятков самолетов противника уничтожили летчики нашего, 152-го гвардейского истребительного авиационного полка над польской землей.

Впереди ждали новые бои, и мы усиленно готовились к ним. Возвратился из Москвы Сергей Данилович Луганский. Оказывается, командира вызвали для того, чтобы сделать его бюст с натуры. Партия и правительство приняли решение увековечить имена дважды Героев Советского Союза.

После возвращения майора Луганского командир дивизии разрешил мне съездить домой, на Украину, пока на фронте затишье. Очень хотелось побывать в Тбилиси, повидаться с женой и дочкой, но в дальние края отпустить меня не рискнули. Я был несказанно рад и тому, что смогу увидеть родных, которые пережили страшное время оккупации...

Между Вислой и Одером

В начале сорок пятого года 152-й гвардейский истребительный авиационный полк провожал в столицу своего командира дважды Героя Советского Союза майора Луганского. Сергей Данилович уезжал по вызову из Москвы на учебу в академию. Уезжал неохотно, подчиняясь только силе приказа. Перед этим его вызвал командующий фронтом Маршал Советского Союза Иван Степанович Конев.

Маршал хорошо знал Сергея Луганского. Однажды он наблюдал за боем, в котором Луганский, как всегда, мастерски сбил вражеского разведчика. Узнав, что у летчика на боевом счету более тридцати сбитых самолетов противника, Иван Степанович приказал представить его к награждению второй Золотой Звездой. Сам он и вручил награду нашему командиру.

По словам Сергея Даниловича, Конев очень тепло встретил его в своем штабе. Он расспрашивал о боевых делах полка, о летчиках, о жизни самого Сергея Даниловича. Больше всего Луганского удивил вопрос маршала о послевоенных планах. Сергей Данилович ответил, что и в мирное время собирается летать, служить в армии. Вот тут-то Конев и объявил о решении откомандировать Луганского на учебу. Просьба оставить его в войсках на командующего фронтом не подействовала, а когда Сергей Данилович попробовал настаивать, тот перешел на официальный тон:

- Поедете учиться. После войны нам грамотные командиры будут тоже нужны.

Луганский четко ответил: "Слушаюсь!" - и Конев спросил его, на кого остается полк. Сергей Данилович сказал, что, как и положено, на заместителя командира - майора Шевчука. Фамилия, понятно, маршалу ни о чем не говорила, но он не возражал, сказав, что доверяет Луганскому, который хорошо должен знать своих офицеров. Иван Степанович подчеркнул при этом, что он, как командующий фронтом, считает фигуру командира полка самой важной в армии, особенно во время войны.

Затем маршал снова перешел на неофициальный тон, даже несколько позавидовал Луганскому, что тот скоро будет в Москве...

- Ну, ничего. Теперь уже и нам недолго, - мечтательно проговорил Иван Степанович. - Скоро войне конец...

И оттого, что войне скоро конец, очень обидно было Луганскому уезжать с фронта. Но полк построен, вынесено Знамя, зачитан приказ.

Сергей Данилович обходит строй. Прощается с механиками, техниками, летчиками. Особенно дружески и сердечно - с ветеранами полка, с кем прошел большой и трудный путь. Иван Корниенко, Евгений Меншутин, Николай Шутт, Гари Мерквиладзе, Николай Дунаев, Виктор Усов, Георгий Полянский - почти все они уже стали Героями Советского Союза. Целое созвездие...

Я стоял перед строем полка. Место это еще непривычно для меня.

Хотя и приходилось заменять Луганского во время его отъезда и стоять перед строем, но тогда я был все-таки заместителем. А сейчас, с минуты, когда Сергей Данилович подойдет к Знамени, опустится перед ним на колено и коснется губами священного полотнища, я становлюсь командиром. С этой минуты я буду облачен всей полнотой командирской власти, и с такой же полнотой на меня ляжет ответственность за Знамя и честь полка, за самолеты и летчиков, за каждого вверенного мне человека, за сбитых и несбитых фашистов, за победы и поражения в воздушных боях, за все, что личный состав полка сделает на земле и в воздухе.

Я горжусь доверием командования и искренне рад назначению. Но понимаю, что будет очень трудно, и не только потому, что мне всего двадцать пять лет и здесь есть люди старше меня. Не только потому, что на должности заместителя командира я пробыл всего несколько месяцев и, естественно, нет еще полноценного опыта руководства. Самое сложное в том, что я вступаю в командование полком на смену такого замечательного командира, отважного летчика, обаятельного человека, как Сергей Луганский.

Понимаю, что все зависит от меня. Со вчерашнего вечера, когда пришел приказ о назначении, я думаю об этом очень много. К чему я готов и к чему не готов? На что обратить внимание?..

Прежде всего я вспомнил своих командиров. Вспомнил всех, начиная от первого инструктора - лейтенанта Поликанова, кончая Луганским и генералом Баранчуком. Дзусов, Карнач, Федосеев, Кутихин... Образцовые офицеры, умелые командиры, замечательные люди. Значит, мой, пусть очень небольшой, опыт будет подкреплен в той или иной степени их опытом? Да, несомненно. Вольно или невольно, но мое мышление военного человека воспринимало многое из их работы.

А кроме них у меня были еще прекрасные учителя - комиссары, политработники. Политрук Береговский, комиссар Якименко, замполит Меркушев разве их опыт, их деятельность не будут частью моего командирского потенциала?

Немало значит и боевой опыт. Тот памятный бой над Керченским полуостровом, борьба за возвращение в строй, десятки других воздушных схваток, боевых вылетов...

Разве не сыграли они своей роли в формировании характера стойкого воздушного бойца, военного человека?

А многочисленные встречи, о которых я задумывался еще там, в маленькой санчасти села Семисотка после ранения? Сосед - летчик с гангреной ног и удивительной выдержкой, командир стрелкового полка на передовой, военврач Авророва, соседи по палате в госпитале, старик сапожник Вано... Разве ничего не стоит этот человеческий опыт, который вольно или невольно, но воспринимало мое сознание?

И разве ничего не воспринял я от моего любимого учителя в школе Василия Федоровича Станкевича? А отец? Многому и он научил меня.

А партия, товарищи-коммунисты? Разве не оказали они огромного влияния на формирование моего политического сознания, моральных качеств? Разве не вместе с идеями партии в плоть и кровь нашу вошло отношение к главному ее делу? А главное дело партии сейчас - борьба с фашизмом, освобождение народов и стран Европы от ядовитой коричневой плесени...

Об этом я думал, принимая из рук дважды Героя Советского Союза Сергея Даниловича Луганского Боевое гвардейское Знамя.

Немного я еще сражаюсь под этим знаменем. Но это было горячее, боевое, трудное время, наполненное событиями так, как сделать это может только война. Воздушные бои, напряженные вылеты со штурмовиками, в разведку, перелеты с аэродрома на аэродром и снова бои. Падают на землю вражеские самолеты, горят танки, идут под откос эшелоны... Но и в этих победных боях полк нес потери. Здесь, на польской земле, погиб отважный молодой летчик лейтенант Анатолий Федюнин.

Это случилось, когда войска 1-го Украинского фронта готовили наступление с сандомирского плацдарма. Стояло скверное промозглое ненастье. Сплошная облачность, дожди, туманы не позволяли использовать авиацию большими группами, тем более массированно. Мы прикрывали наши войска, ходили за линию фронта небольшими, из одной-двух пар, группами. Усугубляло положение и то обстоятельство, что нам, как и в прошлом году, пришлось базироваться на временные, плохо оборудованные аэродромы. Активность нашей авиации резко снизилась. В это же время немцы имели хорошо оборудованную аэродромную сеть, дающую возможность летать в любых условиях.

В такой обстановке широкое применение получил свободный поиск и уничтожение целей летчиками-охотниками. Этот способ в сложных метеорологических условиях оказался довольно эффективным. Авиация, несмотря на непогоду, держала под непрерывным воздействием множество объектов противника, сковывала действия вражеских самолетов. "Охотой" занимались все: и истребители, и бомбардировщики, и штурмовики.

Группа Анатолия Федюнина в одном из таких полетов встретила восемь вражеских истребителей, идущих к нашему переднему краю. Наша четверка приняла бой. В этой схватке лейтенант Федюнин уничтожил четыре (четыре!) вражеских самолета, но и сам погиб смертью храбрых.

Все летчики, да и не только мы - вся страна, к этому времени знали о небывалом подвиге летчика-истребителя старшего лейтенанта А. К. Горовца. Еще в битве под Курском он умело и решительно атаковал два десятка вражеских бомбардировщиков и сбил девять из них. Это был единственный летчик в мире, добившийся такой победы в одном бою. Он и сам погиб в этой схватке. Советское правительство посмертно присвоило ему звание Героя Советского Союза. Наш Анатолий Федюнин сбил четыре самолета в одном бою. Такого результата удавалось добиться в этой войне немногим летчикам.

Еще одна могила осталась на земле. На этот раз - на польской.

Жизнь фронтовика, его биография неразрывно связаны с событиями на фронте, с памятными боями, в которых он участвовал. И даже события сугубо личного порядка тесно переплетаются с хроникой боев.

Мрачная непогодь в середине февраля. Настроение отвратительное, несмотря на то, что наши войска успешно ведут наступление. Но именно поэтому оно и плохое. Войска идут вперед, а мы им мало чем помогаем...

Даже "почтарь", маленький легонький У-2, не прилетал уже несколько дней на аэродром. И лучше бы не прилетал он совсем! Очередным своим рейсом почта принесла мне тяжелое известие. На казенном бланке извещения четким почерком написано о том, что "рядовой Шевчук Михаил Павлович скончался, находясь на службе в рядах Красной Армии".

Я читал эту черную бумагу и никак не мог сообразить, что "рядовой Шевчук" - мой отец... Да, я знал, что несколько месяцев назад он, как и многие тысячи мужчин из освобожденных районов страны, был мобилизован. Я даже обратился к маршалу Коневу с письменной просьбой оказать содействие в переводе отца на службу и нашу часть. Мне сообщили из штаба фронта, что по распоряжению командующего рядовой Шевчук будет переведен в 152-й полк. Со дня на день должна была состояться наша встреча. И вот эта бумага...

С сандомирского плацдарма я ездил на несколько дней домой в отпуск, сидел с ним, разговаривал. После двух лет оккупации отец выглядел не очень здоровым. Сказался голод, нервное напряжение в ожидании очередной карательной экспедиции. Девочек наших он всех сберег. При малейших признаках прибытия в село какой-нибудь зондер-команды отец прятал их в погребе в дальней лесной сторожке. Колхозники, а односельчане и при немцах считали себя колхозниками, не сеяли хлеб, не сажали овощей. Питались чем придется, летом старались запастись грибами, ягодами. Лес всегда выручал нас. Отец был связан с партизанами, и если бы об этом дознались полицаи или фашисты...

Навестили мы с батей и его отца, моего деда, когда-то могучего богатыря Павла Шевчука. Живо, с радостью рассказывали они мне, как поднимается хозяйство после освобождения. На Украину из восточных областей страны присылают скот, зерно, корма. По решению партии и правительства прибывает сюда и техника, строительные материалы.

- Первый урожай в этом году собрали. Хороший. Себе, правда, немного оставили. Все фронту отправили и туда, где еще не успели получить урожая. Ну, нам-то хватит. Теперь с голоду не помрем. А вы уж там как следует воюйте. Кончать надо с этим зверьем...

Поведал мне дед Павло историю, которая прозвучала в его пересказе с бабушкиными добавлениями и смешно, и грустно. Оказывается, деду, одному из всего села, до самых последних дней оккупации удалось сохранить телку. Как уж он ее прятал, только ему известно. В селе не то что скотины, курицы не осталось. И все-таки в одну из последних облав на живность нашли дедову телку в дальнем гумне. Увидел дед, как ведут ее с солдатским ремнем на шее, не выдержал: бросился к немцу, вырвал из рук ремень. На счастье, не оказалось у того под рукой ни автомата, ни другого оружия. Ткнул он деда кулаком в грудь. А деду Павлу хоть и под восемьдесят, а он еще свою былую крепость сохранил и даже не покачнулся. Тогда солдат схватил ремень, который у него дед вырвал.

- Так, внучек, стоим и тянем - кто кого, - без улыбки рассказывал мне дед, - да фриц-то уж больно хилый попался. Я его вместе с телком обратно в огород и потянул. Утянул было совсем.

Дед, неожиданно закончив свой рассказ, сердито замолчал. Дальше продолжала бабушка.

- Утянул бы, утянул. Их, фашистов, тут еще штук пять стояло. Они со смеху покатывались, глядя, как их фрицика дед, словно малого ребенка, волокет. Видать, уж человек он такой неудачливый был, фриц-то тот, что над ним всякий раз потешались. И тут они на выручку к нему пошли, когда дед за двор его уже уволок. Испугались, поди, не удушил бы он там его.

Бабушка вздохнула.

- Это я сейчас, старая, весело рассказываю. А тогда не до смеху было. Все, думаю, конец моему Павлу пришел. Разве простят ему такое!

- Ну-ну? - не терпелось мне услышать заключение этой истории.

- Избили моего деда. До кровушки. Избили, бросили посреди улицы в пыли и подходить не велели. А я радешенька - не застрелили, и то слава богу.

Тут дед не выдержал:

- Отомсти за меня, внучек, за честь мою стариковскую поруганную отомсти. Никто в жизни Павла Шевчука не ударил! За землю нашу, за всех людей, погубленных и поруганных ими, отомсти.

Дед помолчал, сердито насупил седые брови и неожиданно опять про свое:

- А телку все равно жалко. Два года я ее прятал. Сам корку не съем, ей отнесу. Прогонят, думаю, врага, а в колхозе какая-никакая, а живность будет. Телка-то породистая. Хорошее от нее стадо пошло бы.

Прощался со мной дед Павло торжественно. Степенно поцеловал по-христиански три раза и серьезным тоном, не допускающим возражений, благословил:

- Свидеться нам с тобой, внучек, больше не придется. Стар я. Молчать, остановил он рукой завозражавшую было бабушку. - Свое прожил честно. Тебе, дорогой внучек, желаю живым-невредимым фашиста того до победы бить. Об этом, значит, потом батьке своему, как старшему Шевчуку, доложишь. Такой мой наказ.

А вышло вот по-другому. Дед Павло пережил моего отца - "рядового Шевчука Михаила Павловича".

Как же ты, батя, не уберегся?.. Вот и в семье Шевчуков большое личное горе, которое принесла война. А я-то в прошлом году, когда узнал, что все наши живы-здоровы, радовался: обошла нас безглазая с косой...

А война продолжалась. И радость наступления и побед по-прежнему омрачалась горечью потерь. Не вернулся с боевого задания Герой Советского Союза Иван Корниенко. В каких только переделках не бывал Иван! Прошел огонь боев Сталинграда, Курска, Сандомира, и даже не был ранен...

Летчики, которые вместе с Корниенко участвовали в этом бою, видели, что самолет Ивана не горел, даже не дымил. Один из наших подошел к его истребителю совсем близко и увидел, что Корниенко все время роняет голову на грудь, видимо, в полусознательном состоянии. Тяжело ранен, а внизу - чужая территория. Бугры, кустарники, овраги, самолет можно посадить только на брюхо. Проводили самолет Корниенко до самой земли. Он еще нашел силы выровнять его. Истребитель плюхнулся на брюхо, прополз по густому кустарнику и замер - летчик даже не пытался открыть фонарь. Так в списках пропавших без вести (полной уверенности в гибели Корниенко не было) появилась еще одна фамилия...

В гнилое февральское ненастье наши войска устремились вперед, преодолевая один за другим все семь оборонительных рубежей противника, возведенных между Вислой и Одером. Наступление развивалось так быстро, что разбитые части и соединения немецко-фашистской армии не успевали закрепляться на этих оборонительных позициях.

Как-то в одном из разведывательных полетов мне довелось наблюдать любопытную картину. Было это на подходах к реке Варта, возле польского города Ченстохова. На одной из дорог я увидел колонну немецких танков, беспорядочной толпой бредущую пехоту, а в нескольких километрах южнее, ближе к реке, на большой скорости уже шли танки со звездами. В стремительном и неудержимом порыве наступления наши танкисты обогнали отступающих немцев, захватили действующие в этом районе переправы и без промедления двигались дальше. Авиационные пункты управления, чтобы успеть за быстро развивающимися событиями, стали подвижными. Расчеты этих пунктов размещались на бронетранспортерах, выделенных командованием танковых соединений.

Наши аэродромы отставали. Поэтому, чтобы прикрывать наземные войска или производить штурмовку противника, нередко приходилось пролетать над освобожденной территорией более ста километров. Это создавало большие трудности в использовании авиации, особенно штурмовой и истребительной. Но как только позволяла погода, мы летали много: штурмовали войска противника на флангах идущей вперед группировки наших войск, помогали в борьбе с окруженным гарнизоном в Бреславле, часто летали на разведку. Почти каждый третий вылет в те дни был именно разведывательным - данные о противнике нужны и наземному командованию, и авиационному. Обстановка менялась быстро, и командир корпуса, командир дивизии нередко сами принимали решение на уничтожение тех или иных объектов противника.

Как-то экипажи самолетов, уходящие на разведку, получили любопытное, но не сразу понятное указание. Нам предписывалось наряду с военными объектами отмечать на картах или запоминать расположение старинных замков, парков, интересных своей архитектурой зданий. Оказалось, что Военный совет фронта, исходя из решений партии и Советского правительства о сохранении народного достояния Польши, заботился о том, чтобы от случайных бомбежек и штурмовок не пострадали памятники архитектуры, которыми так богата эта земля{8}.

После освобождения войсками левого крыла 1-го Украинского фронта города Кракова еще до официальных сообщений мы узнали о лагере смерти - Освенциме. Кстати, сам Краков, один из древнейших и красивейших городов Польши, был освобожден нашими войсками без предварительных ударов артиллерии и авиации. Сильному артиллерийскому огню подверглись только укрепленные подступы к городу. И это было не случайно. Командование 1-го Украинского фронта, исходя из тех же гуманных соображений - не разрушать город-музей, - приняло решение стремительным ударом разбить фашистов без авиационной и артиллерийской подготовки. И, как вспоминает об этом маршал И. С. Конев в своей книге "Сорок пятый", в этих целях он специально не поставил задачу войскам, проводившим маневр на окружение города, замыкать кольцо. Если бы это произошло, гитлеровцев пришлось бы долго выбивать из Кракова, что повлекло бы за собой значительные разрушения. У противника оставалась одна дорога на юг, в горы, и он начал отходить туда. На выходе из города наши войска нанесли крагу значительный урон.

...Погода улучшилась. Авиация снова работала на полную мощность. Батальоны аэродромного обслуживания в очень сложных условиях за короткие сроки сумели восстановить существующие и создать новые аэродромы, посадочные площадки непосредственно у линии фронта. Большую посильную помощь оказало нам местное население. Поляки перевозили на подводах строительные материалы, принимали непосредственное участие в подготовке взлетно-посадочных площадок. По решению Военного совета фронта в строительстве аэродромов помогали и остальные войска. Танками укатывались грунтовые полосы, саперы сооружали самолетные укрытия.

Мы снова наносили по противнику удары большими группами. Помогаем танкистам и пехоте ликвидировать окруженные группировки и группы. Их немало осталось в тылу быстро наступающих войск на всем протяжении от Вислы до Одера, особенно после Кельце. Самые крупные из котлов - это в Бреславле на берегу Одера, сто километров севернее, тоже по Одеру, в Глогау (Глогув) и южнее по реке, в Оппельне.

Штурмовики Одинцова, Бегельдинова, Балабина, Столярова осуществляли авиационную поддержку наступления. Огнем пушек и эрэсов они буквально выкуривают с оборонительных позиций пехоту противника. Проходя на бреющем полете, мы как-то увидели любопытную картину. Из окопов выскакивают фигуры в серо-зеленых мундирах, куцых шинелях и поднимают руки вверх. Солдаты сдавались нам, летчикам, - всепоражающий огонь штурмовиков и истребителей сделал свое дело.

Но такое, конечно, случалось нечасто. Оборонялись вражеские войска отчаянно. И оборону умели организовать грамотно. Сейчас, правда, у немцев не хватало сил, средств и времени на создание сплошной полосы. Ее заменяли сильно укрепленные опорные пункты на высотах, опушках леса, возле массивных зданий. Часто небольшие городки целиком представляли собой подобные опорные пункты. Ожесточенные бои шли, например, в районе населенных пунктов Губен, Зарау. Здесь, как выяснилось, находились важные заводы по выпуску военной продукции, часть которых работала под землей. Такие объекты, как правило, имели сильную зенитную артиллерию.

Если зенитное прикрытие фронтовых объектов - передовых позиций, колонн на марше, на стоянке - осуществляли в основном 23-миллиметровые "эрликоны" и 37-миллиметровые зенитные пушки, то здесь, на территории Германии, значительную часть зенитной артиллерии составляли тяжелые 88- и 105-миллиметровые орудия. Даже если такой снаряд разрывался в стороне, осколки его наносили нашим самолетам значительные повреждения. У штурмовиков участились потери.

Генерал Рязанов принял решение усилить воздушную разведку объектов, которые предстояло уничтожать "илам". Работа эта поручалась истребителям, как более скоростным и маневренным самолетам. Главное внимание разведчиков уделялось расположению зенитных средств. При массированных налетах первый удар наносился именно по этому участку. Потом штурмовики шли на цель, истребители же внимательно следили за "оживающими" зенитными орудиями и уже своими огневыми ударами подавляли их. За несколько дней на боевой счет полка было записано несколько батарей противника.

Фашистская авиация по-прежнему придерживалась своей излюбленной тактики - "уколов". Для налетов на наши передовые позиции, колонны на марше, аэродромы немцы выбирали время, когда советских самолетов в воздухе не было. Хотя удары наносились эпизодически, неприятности они доставляли большие. Одно дело - самолет, поврежденный в бою, и совсем другое - когда его выводят из строя на земле.

Однажды, вернувшись с задания, я с большим трудом посадил свою группу. Вся взлетно-посадочная полоса была изрыта воронками. Оказалось, что две четверки "фокке-вульфов" совершили налет на аэродром. Большая часть наших самолетов была в воздухе, те, что оставались на земле, технический состав хорошо укрыл и замаскировал. Не обнаружив целей - самолетов на стоянках, фашистские летчики обрушили весь бомбовый груз на полосу. Но безнаказанно уйти им все-таки не удалось. Как раз к этому времени на позиции противовоздушной обороны аэродрома прибыла зенитная батарея, все расчеты которой составляли девушки. Они так смело, самоотверженно и, главное, умело вели огонь, что фашисты, потеряв два самолета, на наш аэродром летать больше не рисковали.

Несмотря на то что фашистские летчики всячески избегали встреч с нашими истребителями, мы использовали все возможности для их уничтожения. Применялись так называемые засады, свободная охота, штурмовка. Мы стремились уходить на вражескую территорию и там искали свои цели.

После отъезда из полка Луганского я летал с его ведомым. А Сергей Данилович всегда ходил на задания с заместителем по политической части Иваном Федоровичем Кузьмичевым. Сначала я не мог понять, зачем командиру полка нужно брать с собой очень опытного пилота, Героя Советского Союза, имевшего на своем счету более полутора десятков сбитых самолетов противника? Причину раскрыл сам Иван Федорович. Оказалось, что Кузьмичев совершенно не умеет вести ориентировку. Отличный тактик в бою, мастер огневых ударов, Иван Федорович не умел "смотреть" за землей и после боя не представлял, как возвратиться на свой аэродром. Брал обычно курс на восток и шел до полной выработки горючего.

Странный, почти невероятный для опытного летчика недостаток. Кузьмичев сам стыдился его, но поделать ничего не мог. Так и образовалась в полку пара - командир и замполит. Летчики не знали истинных причин, но считали, что это в порядке вещей.

Надо отдать должное, что с таким ведомым, как Иван Федорович Кузьмичев, чувствуешь себя в бою уверенно. Успех боя часто решают секунды, доли их. Я, как ведущий, оценив обстановку и приняв решение, должен по радио или маневром самолета передать приказ ведомому, затратив на это определенное время и, главное, какую-то долю своего внимания. Но если ведомый хорошо знает мою подготовку, мои излюбленные тактические приемы, а главное - умеет оценить обстановку, то он сам принимает решение, схожее с моим, и наша пара действует как единое целое. Ведущему и ведомому важно знать не только летные возможности друг друга, но и личные человеческие качества. Только полное взаимопонимание делают пару, группу слетанной, непобедимой в воздухе. Такой парой, как мне кажется, мы и стали с Иваном Федоровичем Кузьмичевым.

Как-то, возвращаясь с территории противника, при подлете к линии фронта я увидел в нескольких километрах левее нас группу из восьми - десяти "фокке-вульфов". Она шла на малой высоте к нашим передовым позициям. Бросать штурмовиков, которых мы сопровождали, нельзя, - я передал их Николаю Шутту, сам с Кузьмичевым решил помешать "фоккерам". Пара на десятку - соотношение сил начала войны. Но делать нечего: советских истребителей в воздухе больше нет, а штурмовой удар десятки ФВ-190 - дело серьезное. Короче говоря, сомнений - вступить или не вступить в бой - не было.

Летчики "фоккеров" уже хорошо знали, что советские истребители при сопровождении штурмовиков не бросают их ни под каким предлогом, поэтому беспокойства не проявляли. А того, что мы выделим только пару для боя, они предположить не могли.

С Кузьмичевым мы не обмолвились ни словом. Он идет за мной слева и чуть сзади, вытянутым пеленгом. У нас преимущество в высоте, само собой напрашивается решение: атаковать сверху на пикировании. Бить будем сразу по ведущему группы. Я уже сосчитал - у противника десять "фоккеров". Они перестроились в боевой порядок для штурмовки. Минута с небольшим - и на наших солдат обрушится огонь "эрликонов". А на каждом "фоккере" по три-четыре пушки плюс бомбы.

Я начинаю волноваться: "Успеть... надо успеть!" Ведущий "фокке-вульф" уже в перекрестии прицела, но дистанция для открытия огня слишком велика. При такой дальности рассеивание снарядов большое, резко снижается процент попадания, убойная сила их значительно уменьшена. А у "фошек" броня хорошая... Но пока я выйду на нужное мне расстояние, они уже могут пусть не прицельно, но сбросить бомбы.

Решив, что сбить ведущего с ходу сейчас трудно, я посылаю короткую очередь в его сторону, тут же перевожу нос самолета на другой "фоккер" - и снова очередь. Кузьмичев таким же образом обстреливает группу. Он меня понял - ведя короткими очередями обстрел по нескольким самолетам, мы нарушаем уже взятый немцами ритм атаки. Чем больше летчиков их группы почувствуют, что по ним стреляют, тем больше шансов на то, что группа, нарушив боевой порядок, не проведет штурмовку прицельно.

Расчет оказался верным - строй рассыпался. Однако сейчас они должны оправиться от первой растерянности и разглядеть, что их атакует всего пара "яков". Мы снова набираем высоту. Кузьмичев подходит ближе. Молодец! Так отбиваться легче. Ждать нападения мы, правда, не собираемся: маневр - и снова идем вниз. Но "фоккеры" не собираются принимать боя. Ведущая пара повернула назад, восвояси. За ней то же самое сделали остальные.

У нас с Кузьмичевым появился боевой азарт. Тем более что мы уже давненько не вели воздушных боен. Замечаю, что самолеты замыкающей пары летят отдельно - потеряли друг друга еще при первой нашей атаке. Решение одно: всех сбить мы не сможем, а вот этого, отставшего, попробуем. Со скольжением идем вниз - и на "фоккер" ложится сетка прицела. За "хвостом" не смотрю. Можно быть уверенным, что Кузьмичев не проглядит. Очередь. Еще одна. Захромал "фошка". Но падать не хочет. Видимо, повреждено только управление. Нужен еще заход. Мы на большой скорости проносимся мимо него так близко, что я вижу злое, растерянное лицо летчика под желтой кожей шлемофона.

Где остальные?.. Вот это уже нехорошо. Плохо не для нас с Кузьмичевым. Плохо для "фоккера". Ни один из девяти "коллег", в том числе и ведущий, не собирается прийти ему на помощь, хотя атакующих - всего двое. Нам этого никогда не понять! Девять мощных истребителей с полным боекомплектом, с хорошим запасом горючего, над своей территорией (!) бросили товарища...

Но жалости к врагу у нас нет. Если сегодня мы его не собьем - завтра он снова принесет смерть. Не сговариваясь, мы с Иваном Федоровичем решаем увести вражеский самолет на свою территорию. Берем в клещи и упредительными очередями подсказываем пилоту курс... Он пытается сманеврировать, вырваться. Не так-то просто!

Летим мы на малой высоте вдоль шоссе. По дорого идет колонна пехоты. Задрав головы, солдаты смотрят на нашу необычную процессию. Я прибираю обороты двигателя. Отстаю. Кузьмичев делает то же самое. Немец, летчик грамотный, сразу определил, что мы отстаем, и воспользовался этим: накренил самолет и со скольжением попытался уйти от нас. Очереди с обоих наших самолетов - и "фоккер" упал метрах в ста от шоссе. Вижу, как солдаты бросают вверх шапки, машут руками, что-то кричат. Мы делаем над ними прощальный круг, приветливо машем крыльями и уходим на аэродром.

После посадки Иван Федорович подошел ко мне.

- Заметил, Василий Михайлович, как пехота радовалась? Для них, идущих на фронт, это, пожалуй, хорошая моральная поддержка.

Вот оно, абсолютное взаимопонимание ведущего с ведомым. Оба мы, сбивая самолет, думали об одном и том же. Хотя большого удовлетворения от такого боя мы и не получили, но на пользу общему делу пошел и он.

А великое общее дело Красной Армии шло к концу. Ударная группировка 1-го Украинского фронта вышла на восточный берег реки Нейсе, заставила противника поспешно отойти за реку по всей полосе наступления - от устья реки до города Пенцинг. Было даже захвачено несколько плацдармов на западном берегу. Но командование фронта, учитывая усталость войск, понесенные потери при наступлении от Вислы до Одера, его форсировании и преодолении нескольких оборонительных рубежей до Нейсе, приняло решение перейти к обороне. Плацдармы на западном берегу во избежание бесплодных потерь оставлены. Нужно время для восстановления сил, пополнения боеприпасов, боевой техники. На 1-м Украинском фронте наступила пауза в боях, правда, весьма относительная. Левый фланг фронта вел активные боевые действия до последних дней марта, освобождая промышленные районы Верхней Силезии. 1-й штурмовой авиационный корпус 29 и 31 марта участвовал в массированных ударах по немецким позициям вокруг города Ратибор, который после сильной авиационной и артиллерийской подготовки был взят штурмом. За эти бои личный состав корпуса получил благодарность Верховного Главнокомандующего.

Военный совет фронта приказал усиленно, не теряя ни одного дня, готовиться к новым решающим боям. Особое внимание командиров и политработников было обращено на воспитательную работу с подчиненными, укрепление дисциплины в частях, разъяснение солдатам и офицерам значения освободительной миссии Красной Армии.

Командир атакует первым

Если от нашего аэродрома по компасу взять курс 330°, то до Берлина около ста километров. Полетного времени - восемнадцать минут. Сто километров и тысячи пройденных... Восемнадцать минут и четыре года войны. И эти сто километров нужно было пройти, провоевать, преодолеть в жестоких боях.

Фашизм, оставив следы тягчайших преступлений под Москвой и Ленинградом, на Керченском полуострове, в Белоруссии, на Украине, в Молдавии и Польше, всюду, куда ступал его кованый сапог, страшился возмездия. Фашистские главари издавали приказ за приказом, рассылали в войска воззвания и призывы "сражаться до конца" за фюрера. Но тот же фюрер в одном из своих воззваний, уже не надеясь на войска, требовал расстрела на месте каждого, независимо от чина и занимаемого положения, кто даст приказ на отход или отступит. Были созданы специальные суды, которые выносили смертные приговоры без всякой проверки. Верховное командование издало также приказ о репрессиях по отношению к семьям тех солдат и офицеров, которые сдадутся в плен советским войскам.

Для запугивания армии и населения гитлеровская клика в полной мере использовала такие поднаторевшие в кровавых делах учреждения, как гестапо и эсэсовские части. Гитлер скоропалительно менял своих командующих, назначал на высшие военные посты самых отъявленных национал-социалистов. Вокруг обороняющегося Берлина сосредоточивались все силы, какие только могла собрать гитлеровская верхушка.