Командир атакует первым

Все это учитывало советское командование в подготовительный период Берлинской операции. В начале апреля мы еще не знали, сколько времени нам отведено на подготовку, но хорошо ознакомились с задачами. Эти дни, хотя и проходили без активной боевой работы, были далеко не самыми легкими для меня, молодого командира прославленной авиационной части.

Полк, пройдя в сражениях Сталинград и Курскую дугу, был сплоченным, дружным боевым коллективом. Более десяти летчиков стали Героями Советского Союза, и почти все, даже недавно прибывшая молодежь, имели боевые награды. На таких асов, как Евгений Меншутин, Николай Дунаев, Гари Мерквиладзе, Виктор Усов, Николай Шутт, можно было положиться в любой самой сложной боевой обстановке. Набирала силу и молодежь. Анатолий Турунов, Алексей Комаров, Алексей Иванюк, Виктор Лебедев, Станислав Внуков, Владимир Кондратьев в боях уже показали себя с самой лучшей стороны. Сказывались, конечно, недостаток опыта и нетерпеливость молодости, но Желания драться с врагом, боевой активности - хоть отбавляй.

В полку подобрался и замечательный инженерно-технический состав. Инженер полка майор С. И. Бабин, инженер по вооружению капитан И. И. Хорольский, техники звеньев, механики самолетов, специалисты по радио, спецоборудованию делали все возможное, а порой и невозможное, чтобы самолеты всегда были в готовности к вылету.

Не могло быть претензий и к работе штаба. Хотя начальник штаба майор Устинов еще не прибыл в полк после ранения, полученного при артобстреле, с его обязанностями успешно справлялся помощник начальника штаба майор А. А. Зудилин.

С ним и майором Кузьмичевым мы тщательно планировали работу на каждый день. С летным составом изучался район предстоящих боев. Как всегда, обобщался опыт лучших летчиков. Появились первые сведения о новинке фашистской авиации - реактивных самолетах. Судя по разведданным, их было два типа. Один тип, "летающее крыло", - Ме-163, с малым запасом горючего. Второй - Ме-262, с турбореактивным двигателем. Он мог находиться в полете довольно продолжительное время. Хотя ни тех, ни других мы в воздухе еще не видели, тактику борьбы с реактивными истребителями в определенной степени выработали. Первое условие победы - осмотрительность и точность принятого решения: ни убегать от него, ни крутиться, используя маневр, не нужно.

При подходе на расстояние выстрела его пушек необходимо резко сманеврировать. У реактивного скорость почти в полтора раза больше, и маневр "яка" он не сумеет повторить. А в момент, когда он проскакивает мимо, сразу огонь из всех стволов.

Технический состав тоже работал, не жалея ни сил, ни времени. На третий или четвертый день затишья я доложил в штаб дивизии о том, что в полку все самолеты исправны. Наши три эскадрильи летали на машинах Яковлева, но разных модификаций: Як-1, Як-9 и Як-7Б. Однако инженеры и техники хорошо знали материальную часть.

Все шло, казалось бы, хорошо, по плану. Как-то мы с Иваном Федоровичем Кузьмичевым задержались допоздна в штабе, подробно обсуждали план партийно-политической работы. Иван Федорович основательно учел требования партии, Военного совета фронта об усилении воспитательной работы среди военнослужащих в связи с нашим пребыванием на территории Германии. Немало места он уделил и партийно-политическому обеспечению боевой работы. Во всех подразделениях готовились партийные и комсомольские открытые собрания. Каждый день проводились небольшие совещания с партийным активом по ближайшим задачам. Организованно проходили и политические занятия.

Я обратил внимание замполита на то, что и в плане, и в его работе мало уделяется места укреплению воинской дисциплины. Иван Федорович удивился:

- Грубых нарушений в полку нет. ЧП тоже.

А дело здесь было скорей всего не в этом. Сложная боевая работа, большая ответственность постоянно мобилизовали людей. Напряжение, в котором мы жили последние месяцы, обеспечивало внутреннюю собранность, высокую дисциплинированность человека без воздействия со стороны. Но сейчас ситуация изменилась. Война близилась к концу. Все мы чувствовали первое, но уже ощутимое дыхание мира. И то боевое напряжение, которое многократно увеличивает волевые и физические возможности личности, начинало спадать.

Раньше каждый из нас хотя и надеялся дожить до конца войны, но не исключал и возможности собственной гибели. Второе причем считалось более вероятным. Сейчас этот психологический настрой начал меняться с каждым днем все быстрее. Люди острее чувствовали жизнь, ощущали ее непреходящие радости. Сейчас летчики, глядя в небо, видели в нем не только облачность, в которой может прятаться враг, а просто белые апрельские барашки облаков, не только слепящие лучи солнца, со стороны которого любит нападать противник, а просто ласковое весеннее тепло.

И очень хорошо, что загрубевшие в сражениях, суровые люди возвращались, пусть еще только в помыслах, по возвращались к долгожданной мирной жизни. Однако война еще продолжалась. И предстояли бои. А в бою, в любом бою - в начале войны или в конце - борьба идет не на жизнь, а на смерть...

Я уверен: в бою никто не дрогнет и будет сражаться так, как нужно. Для войны до самого последнего ее выстрела сил хватит у каждого. Но если вечером здесь, на далекой от Родины чужой земле, такой же пьянящий весенний воздух, как дома, и так же в сиреневых сумерках белеют вишневые сады, и если не через две недели, то через два месяца войне конец - ты ощущаешь себя счастливейшим человеком. И если на фронте затишье и боевых вылетов завтра не ожидается, хотя ты с радостью пойдешь в воздух, сегодня ты чувствуешь себя свободным от всех забот.

И вот это, на мой взгляд, сейчас самое опасное. Человек расслабляется, утрачивает ту самую внутреннюю собранность, которая, как пружина в нужный момент, не только бросает его в кабину самолета, поднимает в воздух, но и удерживает на земле от многих вполне допустимых и даже естественных в мирное, но в военное время исключенных из жизни действий и поступков...

Все это я и пытался объяснить Ивану Федоровичу. Он понял мои опасения и согласился, что ему как политработнику, партийному бюро полка, парторганизациям подразделений, всем коммунистам нужно продумать и, главное, стабильно вести работу по поддержанию вот этой внутренней - мобилизующей готовности людей.

Мы подошли к приземистому зданию какого-то бывшего учреждения, где в маленьких комнатках разместились летчики.

- А ведь действительно весна, Василий Михайлович, - остановился Кузьмичев, - действительно хочется забыть о войне.

На аэродромах, даже на фронтовых, когда кончился летный день, нет налета вражеских самолетов, тишина бывает часто. Но вот такой, как эта, я давно не слышал. Прав писатель, который говорил, что настоящую тишину можно только услышать. Да, под Курском была точно такая же ночь - прозрачная, звездная. Если бы не островерхие крыши, характерные для немецких городков, и облитый лунным светом шпиль кирхи, можно подумать, что мы где-нибудь на Волге или на Днепре.

Но вот на западе, там, где между нашими и немецкими войсками течет Нейсе, взметнулось несколько ракет. По небу зашарил луч прожектора. Появились красные вспышки - разрывы зенитных снарядов. Ночной разведчик возвращался с задания. Засекли. Через несколько минут над нами тяжело прогудели моторы бомбардировщика - цел...

Мы подошли к двери общежития - подозрительно тихо. Обычно в это время в комнатах, хотя и был отбой, раздавались смех, песни, разговоры, а сегодня тишина.

Об этом же подумал и Кузьмичев.

- Что-то рано сегодня наши ребята угомонились, А завтра полетов не ожидается. Только разведка. Посмотрим?

Заходим в одну комнату, во вторую...

- Вот тебе и ЧП, которых не было в полку, - растерянно проговорил Кузьмичев.

Пропала почти половина летного состава полка! Чего только не подумаешь - поздняя ночь, вражеская территория, диверсия... Я приказал объявить тревогу.

Через несколько минут полк был построен. Нет многих летчиков, офицеров-техников. Рядовой и сержантский состав весь на месте - приказал отвести в казарму и дать отбой. Офицеры стоят. Проходит десять минут, пятнадцать. Позади строя тенью прошмыгнула фигура. Вторая. Еще несколько человек. Прошу выйти перед строем. Спрашиваю, где были. Неопределенный жест: "Там..."

Кузьмичев не сдержался первым:

- Вы понимаете, что делаете? "Там"!.. А если сейчас команда "По самолетам"?!

Кто-то пытается оправдаться:

- Ночь, товарищ майор, мы же не ночники.

Тут уже выдержка покидает и меня. В жизни так свирепо не бранился. Наконец выясняется, что еще днем некоторые инициативные товарищи, узнав о прибытии банно-прачечного отряда, который состоит сплошь из девчат, договорились о встрече. Решили устроить что-то вроде вечера с танцами.

Через полчаса перед строем, за исключением нескольких человек, стояли все. Стояли, виновато опустив головы. Злость, а главное опасения, что случилось нечто непоправимое, у меня прошли. Я смотрел на этих двадцатилетних ребят и думал о том, что они, в сущности, не виноваты. Ведь им, молодым, сильным, не довелось в своей жизни коснуться рукой девичьего плеча, нецелованными застала их война и взяла в свои беспощадные объятия. Не виноваты они в том, что над землей буйствует весна, а рядом так таинственно и притягательно смеются наши советские девчата, которые тоже молоды и которых война тоже лишила радости первой любви, первых робких поцелуев, преданных взглядов того единственного, незабываемого...

Но понимал я и другое. Если простить их сейчас, то не завтра, так через неделю-другую кто-то не выдержит и снова сдастся всепоглощающей силе жизни. Беспокоила меня не только забота о боеготовности, это было, конечно, главное. Подумал я о том, что встречи эти, нечаянно подаренные войной, могут привести к скоропалительной любви, вызванной все той же жаждой жизни. Могут сделать их несчастными, обманутыми, особенно девчат, когда та же война оторвет их друг от друга и разбросает по своим бесчисленным дорогам. Хуже того, убьет кого-то на этих дорогах...

Прибежали наконец и остальные. Стараясь держаться как можно строже, не глядя на "самовольщиков", чтобы не рассмеяться над их совсем по-детски растерянно-виноватыми физиономиями, я объявил решение:

- Под суд военного трибунала я не отдаю вас не потому, что мне жалко калечить вашу жизнь. Жалеть вас не за что. Кстати, сделать это никогда не поздно... Мне жалко полк. Тех, - я показал на строй, - кому завтра идти в бой, воевать и умирать не только за себя, но и за вас, которые предали их... И вам, - я прошелся мимо неровного строя провинившихся, - вам я Даже не буду объявлять взыскания. Ибо никакое взыскание, кроме, повторяю, трибунала, не может стать мерой наказания за содеянное... Все. Разойдись, отбой!

Я понимал, что, обвиняя в предательстве молодых ребят, я больно раню их самолюбие. Жестоко. Но иначе нельзя.

В этот вечер, верней, уже ночь мы еще долго говорили с Кузьмичевым, обсудили многие детали усиления контроля за людьми, повышения ответственности коммунистов и комсомольцев не только за свое поведение, но и за поведение товарищей.

Встал вопрос и другого порядка: докладывать или нет командиру дивизии? Баранчук может прийти в ярость - уж тогда не поздоровится нам с Иваном Федоровичем. Скрыть случай самовольной отлучки легко. Объявление тревоги можно объяснить обычной тренировкой, проверкой боеготовности. Но ЧП есть ЧП. Главное, что такой случай может произойти не только в нашем полку. И если проморгали мы, а свою вину мы с Кузьмичевым признали сразу, то подобное могут допустить и другие командиры. На удивление, генерал Баранчук встретил наш доклад спокойно. Только спросил:

- Сами-то вы поняли?..

Буквально на следующий день из дивизии поступил приказ: "Поднять пару истребителей и уничтожить аэростат наблюдения противника".

Расстрелять неподвижно висящий аэростат - это все равно что тренировочная стрельба по мишени. Решил послать лейтенанта В. Бабкина с ведомым. Оба летчика молодые, и им будет полезно выполнить это задание. Поставил задачу и выпустил в воздух.

Вскоре позвонил командир дивизии. По тяжелому дыханию, доносившемуся с того конца провода, я уже понял - что-то неладно.

- Шевчук, ты забыл, что я тебе говорил?

- Когда, товарищ генерал? - не понял я.

- Когда, когда, - передразнил Баранчук. - Когда назначение командиром полка получал!

Я лихорадочно перебираю в памяти слова комдива. Говорил он тогда об ответственности, о предстоящих серьезных боях, о том, что Луганский был настоящим командиром... Еще запомнились слова генерала о том, что командир всегда атакует первым... Именно на этой лаконичной фразе его вызвали в штаб корпуса. Баранчук крепко пожал мне руку, пожелал успехов на должности командира полка и разрешил лететь в полк. Но что имеет в виду комдив сейчас?

Он напомнил сам:

- Я тебе говорил, что хороший командир всегда атакует первым?

- Так точно, товарищ генерал!

- А ты что делаешь?!

Да, нелегким бывает разговор с нашим комдивом:

- Молчишь?!

- Так точно, товарищ генерал. Не понял вопроса.

- Объясню. Я тебе говорил о том, что даже когда командир посылает в бой своих подчиненных и не поднимается в воздух сам, он все равно атакует противника первым! - И, не дав мне ответить, буквально прорычал в трубку: А ты, кроме того что послал молодых, не подумал даже о том, как они будут выполнять задание... Короче: аэростат не уничтожен. У него сильнейшее зенитное прикрытие. Нахрапом, как полезли было твои, его не собьешь. Нужно думать, кому и как лететь!

- Понял, товарищ генерал! Сейчас пойду сам. Возьму Кузьмичева или Шутта.

- Ни черта ты, Василий Михайлович, не понял! Я тебе еще раз повторяю: командиру не обязательно бросаться впереди своих подчиненных, но, посылая их в атаку, ты должен первым атаковать противника своей мыслью. Мыслью! Должен подумать о том, как они, твои подчиненные, должны выполнить задачу... Что молчишь?

- Товарищ генерал...

- А то "я сам, я сам". Если исходить из этого принципа, то когда мне Рязанов двадцать минут назад приказал уничтожить аэростат, я сам, что ли, должен лететь? Нет, брат, суть не в этом. Вот втык командир обязан получать сам. Я сейчас от Рязанова получил, ты - от меня.

Что, обиделся? - Баранчук уже говорил спокойно. - Подготовить новую пару. И крепко подумай, как можно обмануть зенитчиков и сковырнуть этот шарик. Сели там твои ребятишки?

- Как сели? - не понял я. Мне уже представилось, что пару Бабкина сбили.

- Как летчики садятся? Или у вас вверх колесами принято? - начал уже свои обычные шуточки комдив.

В это время на аэродром действительно заходила пара "яков".

- Садятся, товарищ генерал, - обрадовался я.

- Ну вот и хорошо. Порасспроси их как следует и подумай, - повторил Баранчук и закончил разговор: - Чтобы через пятнадцать минут я об этом аэростате не слышал...

"Командир атакует первым..." До меня дошел глубокий смысл этой крылатой аксиомы. Это не значит, что первым бросается в атаку, увлекая за собой подчиненных, во всяком случае, не только это. Командир, где бы он ни находился, атакует первым противника своим замыслом, используя боевой опыт, тактическую подготовку... И это еще не все. Посылая своих подчиненных в бой, командир должен быть уверенным, что они сумеют выполнить задачу так же, как он сам, а может быть, даже лучше. И это "как сам или даже лучше" должен обеспечить опять же командир.

Простая, казалось бы, истина. Но сколь трудно дается она молодому командиру на практике. Вместе с ростом командирского опыта будет все время пополняться и расширяться содержание этой формулировки. В нес войдет и такое понятие, как воспитание. Да, командир, чтобы иметь право сказать "За мной!" и первым атаковать противника или приказать "Вперед!" и послать группу в бой, должен быть уверен, что не только научил подчиненных воевать, но и воспитал настоящих бойцов...

Самолеты, севшие после неудачной атаки аэростата, представляли собой печальное зрелище. Рваные пробоины на крыльях, изрешеченные осколками рули. По чистой случайности, которая, к сожалению, на фронте бывает редко, летчики остались живы.

Да, настроение не из лучших. Вчера молодые летчика совершили глупость, отправившись в самоволку, сегодня я сам, их командир, допустил глупость еще большую, непростительную. По своим возможным результатам...

Но пара вернулась. Ее вернул генерал Рязанов, наблюдавший с командного пункта на переднем крае, каким огнем встретили "яки" вражеские зенитки.

Я подробно расспросил летчиков о полете. Они, не подозревая моих командирских терзаний, виновато рассказали о том, как вышли от линии фронта на аэростат, висящий над второй линией окопов противника, как с ходу открыли огонь.

- Далековато, правда, товарищ майор, - оправдывался Бабкин, - но уж очень там сильное зенитное заграждение. Развернулись мы, хотели опять идти. Да тут командир корпуса по радио приказал лететь... - лейтенант замялся, далеко, короче говоря, послал... И вам, товарищ командир, приказал... привет передать.

Но меня сейчас меньше всего беспокоил "привет" командира корпуса. Нужно было выполнить поставленную задачу. Я пригласил Гари Александровича Мерквиладзе. Несмотря на горячую грузинскую кровь, Герой Советского Союза Мерквиладзе отличался в воздухе абсолютной выдержкой. Еще раз оценили обстановку: ясно одно - в лоб аэростат не взять. Если и можно сбить, то ценой потерь или большой группой самолетов, предварительно отштурмовав зенитные позиции. Первое не хотелось допускать по вполне понятным причинам. Второе было запрещено. Еще получив приказ, я попросил у комдива разрешения послать группу побольше. Баранчук с обычной насмешливостью ответил: "А тебе штурмовую дивизию для поддержки не попросить у командира корпуса? Был приказ - минимум самолетов? Был. Зачем сомневаться? Да и не стыдно, на какой-то шарик больше пары истребителей посылать?"

Приказ ясен - бережем горючее, боезапас, самолетный ресурс для скорого наступления. Да и прав комдив: пара истребителей, способных сражаться с двумя, тремя парами "мессеров" или "фоккеров", не справится с неподвижно висящим аэростатом? Что бы ни говорили, а самолюбие в боевой обстановке тоже играет свою роль.

- Ну, что ж, Гари Александрович, давай думать о вариантах, - предложил я Мерквиладзе.

Мы начертили схему расположения аэростата, передовых позиций, выявленных зенитных средств. Нужно отдать должное Владимиру Бабкину, он сумел довольно точно их засечь. Обсудили несколько вариантов и остановились на следующем: лучше всего пролететь линию фронта в другом месте, уйти в тыл противника и выйти на аэростат оттуда. Если там и есть зенитки, то их меньше, чем с фронтальной стороны.

- Еще лучше, - предложил я Мерквиладзе, - пройти на бреющем. Метров за пятьсот - четыреста до аэростата делаете горку - и огонь.

На том и порешили. С Гари Александровичем пошел в паре лейтенант Кондратьев.

Немцы не ожидали нападения истребителей с тыла. Мерквиладзе первой же очередью попал в гондолу аэростата... Летчики получили от командира дивизии благодарность, а в моем командирском сознании появилась зарубка, оставшаяся на всю жизнь: какое бы, пусть самое простое, задание ты ни давал подчиненным, подумай и подготовь как следует его выполнение.

Именно этому - подготовке к новым боям было посвящено все наше время в первой половине апреля 1945 года. Мы часто встречались со штурмовиками Одинцова, Бегельдинова, Балабина. Вместе изучали по аэрофотоснимкам, схемам, макетам объекты предстоящих штурмовок, отрабатывали вопросы взаимодействия с наземными войсками, в основном танковыми и механизированными корпусами.

В первой декаде месяца штабы корпуса и дивизии провели военные игры, летно-тактические конференции. На них мы досконально изучили свои задачи. Штурмовикам и истребителям корпуса Рязанова предписывалось прикрывать с воздуха сосредоточение войск ударной группировки на правом крыле фронта, массированными ударами содействовать войскам при форсировании реки Нейсе и прорыве обороны противника на всю тактическую глубину. Особое внимание уделялось авиационной разведке подходящих резервов противника и воспрепятствию их подхода к полю боя со стороны Берлина и Дрездена. В последующие дни наступления - задача сопровождать действия танковых армий на всю глубину их продвижения в направлении Котбуса, южнее Берлина.

Большое внимание наше авиационное командование обратило на тщательность подготовки первых массированных ударов по вражеской обороне, ее опорным пунктам, узлам управления, штабам и аэродромам.

На оборону Берлина гитлеровское командование стянуло все свои воздушные силы. Авиации нашего и соседнего 1-го Белорусского фронта противостояли 6-й германский воздушный флот и воздушный флот "Рейх". В эти фашистские авиационные соединения вошла истребительная авиация противовоздушных сил обороны Берлина и остатки других, когда-то считавшихся непобедимыми воздушных флотов, разбитых советскими летчиками в небе Москвы, Ленинграда, Сталинграда, Кубани, Курска, Украины и Белоруссии. В этих двух флотах много летчиков, выпущенных ускоренными темпами по принципу "взлет - посадка". Собраны сюда и инструкторы летных школ. Это хорошие пилотажники, но они не имеют боевого опыта. На реактивных истребителях летают отменные пилоты, в основном летчики-испытатели.

Наше командование считало возможным прибытие под Берлин и авиации с Западного фронта, из 3-го воздушного флота. Во всяком случае, уже было известно, что немецкое командование бросает против нас не только все резервы, но и часть сил с запада.

Однако лучшие кадры Геринга были уже перемолоты в сражениях на советско-германском фронте. Под Москвой еще в сорок первом году был разгромлен 2-й воздушный флот - "краса и гордость" люфтваффе. Командовал им любимец Гитлера и Геринга Кессельринг. Уже к концу ноября этот флот, предназначавшийся для уничтожения нашей столицы, практически перестал существовать. При налетах на Москву он потерял подавляющую часть своего самолетного парка и основные кадры опытного летного состава, уничтоженные фронтовыми истребителями, авиацией и зенитчиками противовоздушной обороны столицы.

Геринг, чтобы оправдаться перед Гитлером за поражение в воздушной войне, сделал козлом отпущения на восточном фронте одного из известных асов первой мировой войны генерала Удета, который в то время был ответственным за обеспечение авиации материальной частью и не сумел быстро пополнить 2-й флот самолетами. Генерал Удет застрелился, и в его честь, с лицемерием, возможным только среди гитлеровской верхушки, была тут же названа авиационная эскадра. Эскадра "Удет" воевала под Сталинградом, остатки ее добиты на Кубани.

Чтобы скрыть от немецкого народа факт разгрома 2-го воздушного флота, фашистская клика объявила о его переброске с Восточного фронта на Средиземноморский театр военных действий. Но в Италию фактически отправился только штаб во главе с битым фельдмаршалом Кессельрингом.

Советской авиацией таким же образом были разбиты 4-й воздушный флот, знаменитый 6-й авиационный корпус Рихтгофена и прочие соединения люфтваффе.

Ясно, что тогда, в сорок пятом, мы не могли знать таких деталей, и можно было бы не подчеркивать в воспоминаниях о той далекой поре вышеизложенных подробностей. Но удержаться от этого трудно, потому что тот же фельдмаршал Кессельринг в послевоенных мемуарах без зазрения совести утверждает, что люфтваффе фашистской Германии были разбиты только усилиями авиации наших союзников - Великобритании и США.

Но, по достаточно авторитетным данным, подтвержденным послевоенными исследователями, даже весной сорок пятого года перед битвой за Берлин советской авиации противостояло 3300 самолетов, 72 процента их составляли истребители, среди которых было 120 реактивных. На Западном фронте в это время было не более 600 самолетов, и на те не хватало летных экипажей.

И конечно, нам, советским летчикам, смешно и досадно читать заведомо лживые откровения Кессельринга, с какими он выступил в статье "Немецкая авиация". А в ней он ни больше ни меньше заявлял: "Первый сокрушительный удар по русской авиации способствовал тому, что она смогла оправиться только к концу войны"{9}.

Оставим на совести фашистского фельдмаршала эти слова, но советское командование сосредоточило на берлинском направлении около 7500 самолетов, входивших в авиацию трех воздушных армий, и авиацию Войска Польского. В нашей 2-й воздушной армии насчитывалось около 2150 самолетов. Против нас действовало более 1000 самолетов противника. Перевес был в нашу пользу, но враг имел преимущество в аэродромной сети. Он располагал хорошо оборудованными посадочными полосами, укрытиями для самолетов, пунктами управления, радиолокационными станциями. Кроме того, для обороны фронтовых объектов, и особенно крупных населенных пунктов и самого Берлина, использовались большие силы зенитной, в том числе крупнокалиберной артиллерии.

Словом, борьба предстояла серьезная. После сборов в корпусе и дивизии мы провели целый ряд занятий в полку. На них обсудили характер наших действий при выполнении всех поставленных задач.

Многое сделали в этот период мои заместители майор Г. И. Смирнов и подполковник П. С. Хвостиков, прибывший в полк совсем недавно. Хвостиков, умелый методист, отличный пилотажник, "вывозил" молодых летчиков на воздушные бои, на групповую слетанность, учил их быть настоящими ведомыми. Майор Смирнов больше занимался с пилотами, которым предстояло быть ведущими групп. Вместе с Николаем Шуттом они разрабатывали типовые варианты атак противника в разных условиях и в то же время демонстрировали летчикам ведение боя не по шаблону, а творчески, инициативно.

Буквально за два дня до начала наступления, а точную дату тогда мы, конечно, не знали, в полку провели летно-тактическую конференцию. На ней еще раз тщательно обсудили задачи полка, действия групп, ведущих, ведомых. Выступили почти все наши асы - Герои Советского Союза Меншутин, Мерквиладзе, Дунаев, Кузьмичев, Шутт. Они поделились своим опытом, "секретами" мастерства, рассказали об особенностях поведения фашистских летчиков в разных условиях воздушной обстановки.

Выступил на конференции и Герой Советского Союза Иван Корниенко... именно Корниенко, который не вернулся с задания около двух месяцев назад.

...Как мы и предполагали, Ивана тяжело ранило. Почти в беспамятстве он нашел в себе силы и выровнял самолет перед самой землей. От удара, потери крови был без сознания. Очнулся от грубых толчков. Вокруг самолета люди в какой-то непонятной форме - и вдруг русская речь:

- Отлетался, вылезай!

Это были власовцы. Предатели не гнушались никакой грязной работы, никаких бесчинств. И сейчас, видя, что война немцами проиграна, в бессильной злобе и зверином страхе они были способны на все.

Захватив раненого летчика, предатели долго измывались над ним. От окончательной расправы Корниенко спасли, как это ни странно, его победы в боях с фашистами. Власовцы поняли, что перед ними далеко по рядовой летчик, о чем свидетельствовали ряды звездочек на фюзеляже самолета. Они решили, что их хозяева за убийство такого важного пленника не похвалят, и сдали Ивана в жандармерию.

После допросов, издевательств немцы бросили раненого летчика в лагерь, не оказав ему никакой медицинской помощи. На теле Ивана на всю жизнь остались следы от зубов овчарок, шрамы от побоев. Трудно представить, как раненый, ослабевший от голода и побоев человек смог бежать из лагеря. Остается только восхищаться огромной силой духа советского человека Корниенко бежал. Шел навстречу наступающим войскам и вскоре оказался у своих. После необходимой в таких случаях проверки, которую облегчило взятие нашими войсками лагеря военнопленных, он, отказавшись от отдыха и лечения, вернулся в полк.

- Ты понимаешь, - говорил мне как-то Иван, - это не люди, даже не звери. Природа не могла создать таких. Ну ладно, война - в бою меня убивают, я убиваю. Но издеваться над беззащитным человеком... Ну и бить же я их буду!

Поначалу я очень боялся выпускать Ивана в воздух. Боялся потому, что он в своей ненависти, ярости мог потерять обычное хладнокровие, допустить промах. Но скоро понял, что опасения напрасны. В воздухе Иван оставался таким же расчетливым бойцом, каким был и раньше. А вот на земле он не мог видеть немцев.

Нет, Иван не хватался за пистолет, не плевал в их сторону, не ругался последними словами. Немцев для него словно не существовало. Один раз мы только чуть было не поссорились с ним из-за этого.

На нашем аэродроме с самого начала пребывания здесь появилась корова. Обыкновенная корова, которую солдаты звали по-русски Буренкой. Откуда она взялась, сказать трудно: то ли была еще при немецкой наземной команде, то ли прибрела с соседних хуторов или имений, брошенная хозяевами, бежавшими на запад. Так что любители парного молока в летной столовой могли им побаловаться.

Как-то мы возвращались на машине из штаба дивизии. По шоссе устало брели беженцы. Поверив геббельсовской пропаганде о том, что советские войска уничтожают все на своем пути, эти несчастные люди бросили родные места и ушли на запад. И вот сейчас возвращались домой женщины, дети, старики.

У поворота с шоссе на аэродром я заметил сидящую прямо на обочине женщину. Обреченно уставившись в одну точку, она не видела ничего. Не смотрела даже на детей, которые копошились в пыли у ее ног. Их было трое, оборванные, грязные, они во что-то играли. Дети есть дети...

- Невеселая картина, - сказал Кузьмичев.

- Нормальная, - зло бросил сидевший с ним рядом на заднем сиденье Иван Корниенко, - нормальная... У нас почище были картинки.

Я был согласен с Иваном. Невольно вспомнилась и виселица в селе под Харьковом, и девчата, мои одногодки, угнанные из села фашистами, и избитый дед Павло. Но здесь - голодные дети...

- Покормить бы их, - предложил Кузьмичев.

Иван молчал.

У запасливого шофера нашлось несколько бутербродов. Мы с Кузьмичевым вышли из машины и протянули бутерброды женщине. Она испуганно посмотрела на нас и еду не взяла. За нее это сделали ребятишки. Они с веселыми возгласами похватали бутерброды, отдав, между прочим, один матери.

- Ну вот, - улыбнулся Кузьмичев, - нам и представился случай побеседовать с местным населением. Попробуем объяснить им цели и задачи нашей армии, как это рекомендует Военный совет.

Однако знаний немецкого языка нам хватило лишь на то, чтобы выяснить, что женщина эта крестьянка из небольшого селения за Бунцлау. Куда идти, она не знает. Дом ее был разрушен, еще когда они уходили на запад, корову продали в прошлом году. А без дома, без коровы что она может дать детям?

- Слушай, Василий Михайлович, отдадим ей нашу корову, добредет она до своей деревни. Корм сейчас - вот он, под ногами. И ребятишки, глядишь, выживут, - предложил неожиданно Иван Федорович.

Я заколебался, вспомнил деда Павло, как увели у него последнего в селе теленка. Может, корова и выросла из того теленка? Они нас грабили, а мы...

- Ну? - тронул меня за рукав Кузьмичев, - посмотри на них, не выкормит она ребятишек.

- Давай, - махнул я рукой, - отдадим. Довезем их до городка на машине, отдадим корову, а оттуда дойдут пешком до шоссе. Недалеко, километра полтора. Да и покормим как следует. Не испугаются?

Но женщина на предложение: "Битте, фрау, с киндерами в машину", не испугалась. Она безропотно встала и, даже не посмотрев на детей, пошла к автомобилю.

- Ну, это уже дикость, - возмутился Кузьмичев, остановив женщину, показал ей на детей: "Киндер, киндер с собой..."

Только сейчас на ее лице промелькнуло какое-то подобие улыбки.

- Не то забитые, не то перепуганные. Черт ее знает что! - не мог остыть Кузьмичев. - Ей все равно, что с ней будет, но о детях-то думать надо!

Долго пришлось объяснять немке, когда солдат подвел к ней корову, что Буренка теперь ее и пусть она поит молоком своих "киндеров". Когда она поняла это, бросилась со слезами в ноги солдату, обняла его кирзовые сапоги и начала было целовать их.

- Во до чего гитлеры людей довели, - подняв женщину с земли, пробурчал солдат.

Молча наблюдавший за этой сценой Корниенко подошел ко мне:

- Это за все то, что они у нас, гады, натворили? - сквозь зубы спросил он. - Ты забыл, с какой злостью сам рассказывал о своем деде и его телке? Как они его били? И как ты обещался деду отомстить за его оскорбление? Ты забыл Багеровский ров, Бабий Яр, Освенцим? Забыл виселицу в селе под Харьковом?

Я не мог и не имел права осуждать Ивана. После того что он перенес в плену, нужно время, чтобы зарубцевались глубокие душевные раны, которые залечить неизмеримо трудней, чем раны на теле.

Я уверен и знаю, что таких горячих споров и разговоров об отношении к немцам много было в нашей армии. Не все сразу, как и Иван Корниенко, поняли, что добро наше не библейское "добро за зло", а воплощение идей пролетарского интернационализма, что гуманизм наш не вседобренький гуманизм, а гуманизм боевой, наступательный, активно борющийся. И не случайно паша партия, правительство, Верховное Главнокомандование обращало самое серьезное внимание на разъяснение войскам, вступившим на территорию многих стран Европы, значения освободительной миссии Советских Вооруженных Сил.

Быстро летели апрельские дни. К нам зачастил командир дивизии со своими офицерами. Это уже явный признак: время "Ч" приближается. Генерал Баранчук часто беседовал с летчиками, с командирами подразделений, со мной как с командиром полка. Немало ценного я вынес для себя из этих бесед. Баранчук строго предупредил:

- Вылетает половина полка и больше - твое место в воздухе. Небольшие группы - командир полка руководит с земли. Но всегда атакует первым!

- Это я уже понял, товарищ генерал.

Впервые за все время напомнил он мне о раненом позвоночнике:

- Так-таки он тебя и не беспокоит? Только правду. Сейчас уже бояться нечего. До конца войны долетаешь... А там врачи будут смотреть.

Пришлось сознаться, что положение неважное. Нет, не с позвоночником, а с корсетом. "Кольчуга" грузина сапожника стойко переносила все невзгоды военного кочевья, воздушных боев, но уже потерлась, расползлась. А без корсета, особенно в воздухе при перегрузках, травма давала о себе знать.

- Точно? Все дело в этом корсете? - испытующе поглядев на меня, спросил комдив и тут же загремел: - А чем у тебя врач занимается? Это его прямая обязанность - лечить... в смысле следить... короче, пусть он обеспечивает твою боеспособность и ремонтирует этот корсет-жилет.

Баранчук успокоился:

- А сейчас пойдем, поговорим с личным составом.

Командир дивизии выступал с подъемом, горячо. Он сказал, что приближается решительный день войны с фашизмом, день Великой Победы. "Воевать нужно дерзко, смело, умело", - призывал Баранчук, и весь полк, затаив дыхание, слушал генерала...

Я давно убедился в важности выступления перед решающими боями старших командиров, политработников. Уже сам факт их выступления, воодушевляющей речи настраивает людей на боевой лад, поднимает в их глазах значение предстоящих событий. К тому же, опыт, знание дела, личный авторитет руководителя оставляют большой эмоциональный след в сознании людей. Так было и на этот раз. После митинга в эскадрильях состоялись открытые партийные и комсомольские собрания, на которых не только коммунисты и комсомольцы, но и беспартийные давали слово драться с врагом, обеспечивать боевые вылеты лучшим образом.

Перед самым отлетом генерал Баранчук поставил мне уже конкретную задачу.

- Завтра с утра небольшими группами перегоняешь полк на аэродром Газель. Небольшими группами - чтобы немцы не засекли массовый перелет нашей авиации к линии фронта. Так же - парами, четверками - организовать облет района. Посмотреть с воздуха на передний край, на цели, которые изучали на земле. Начеку дежурные экипажи. Чтобы ни один самолет противника не налетел на аэродром. Остальное все, как разыгрывали. Впрочем, учти, что на первый день наступления у штурмовиков будет не совсем обычное задание. Какое? Узнаешь. Нам, истребителям, задача одна и та же - чтобы ни один "ил" не был сбит...

Берлин - Прага

В эту апрельскую ночь, как и всегда, я проснулся ровно за одну минуту до зуммера полевого телефона, коробка которого стояла у изголовья кровати. Тоже, видимо, профессиональное качество военного человека - просыпаться за несколько секунд до часа, назначенного на подъем.

Вчерашний день был похож на сотни таких же, давно ставших привычными, фронтовых дней. Доклад оперативного, разговор со штабом дивизии, совещание руководящего состава полка, задачи на день, организация вылетов, их разбор, определение боевых расчетов групп, вылетающих завтра, подготовка летчиков, ведущих групп к выполнению предстоящих заданий, уточнение задач у командира дивизии.

Да, вчерашний день ничем не отличался от предыдущих и в то же время был не совсем обычным. И разница эта - прежде всего в настроении людей. Конечно, никто, в том числе и я, не знал сроков наступления. "Когда?" - этот вопрос задавал себе каждый из нас. Ответить на него еще три-четыре дня назад было невозможно. Но последние события говорили о том, что скоро, очень скоро. Во-первых, мы перелетели на аэродром, расположенный в восьми километрах от реки Нейсе, на противоположном берегу которой укрепился противник. Во-вторых, полеты мелкими группами для знакомства с линией фронта, характерными ориентирами. В-третьих, что самое главное, митинг, проведенный политотделом дивизии, выступление на нем генерала Баранчука. И, наконец, задание, полученное на сегодня: выделить группы не менее десяти - двенадцати истребителей для сопровождения штурмовиков. Значит, вылеты будут массированные, а так мы обычно летаем во время наступления.

Уже к вечеру комдив вызвал к телефону, поговорил о погоде на завтра, поинтересовался настроением людей и довольно-таки будничным голосом предупредил, что на завтра готовность полка к вылету в три тридцать. Уже совсем поздно поступил приказ: в четыре утра объяснить личному составу задачи на наступление - а днем о сроках наступления никто не знал.

Никто не знал, но все чувствовали: скоро! Во второй половине дня заместитель по политической части майор Кузьмичев попросил разрешения провести в эскадрильях партийные собрания. Я удивился:

- Иван Федорович, два дня назад проводили. Есть ли необходимость?

Оказалось, что есть. В партийные организации поступило довольно много заявлений о приеме в партию. Откладывать такое дело было бы неправильным. Я уже давно обратил внимание, что приток заявлений о приеме в партию возрастал именно вот в такие знаменательные дни. В начале войны он увеличивался во время ожесточенных боев с наступающим противником, поздней - перед наступлением и в его ходе, когда от людей требовался огромный труд, самоотверженность, мужество. В спокойные дни, во время затишья, солдаты и офицеры словно стеснялись сделать этот большой определяющий шаг. Да, сила партийного влияния всегда велика, но во сто крат она возрастает в трудные и ответственные моменты.

В этот день кандидатами в члены партии стали несколько молодых летчиков, солдат-механиков, офицеров-техников. Мы с Кузьмичевым поздравили каждого и пожелали им достойно выполнить воинский и партийный долг в предстоящих боях.

О том, что люди предчувствуют события, говорил и маленький, на первый взгляд, незаметный факт. Когда я поздно вечером уходил из штаба, один из писарей все еще ставил штампы на конверты наших писем на родину, лежащих большой пухлой пачкой.

Отправил и я письмо Шуре - всего несколько строчек. На большое времени не было. Сообщил, что жив-здоров, что, судя по всему, войне скоро конец и настанет день долгожданной встречи...

Раздался зуммер. Оперативный дежурный поздоровался, доложил, что все нормально. Пока я разговаривал по телефону, Кузьмичев, спавший на соседней кровати, уже встал. С его помощью я зашнуровал корсет, приведенный в порядок врачом, и, как всегда, тепло подумал о старом сапожнике из Тбилиси.

В два часа десять минут ночи мы с Кузьмичевым уже шли к командному пункту. Немного рановато, до общего подъема еще около двух часов, но настроение, которое уже вчера владело всеми, заставило нас сегодня подняться раньше.

На улице глухая темнота. Только на западе, там, где протекала река, небо то и дело освещалось сигнальными ракетами. Было тихо.

- Что же, Иван Федорович, пожалуй, это будет "последний и решительный бой", - сказал я, вспомнив слова Кузьмичева о том, что "вдруг это еще не конец, вдруг война продлится еще долго".

В темноте чувствую, как он улыбается:

- Да, сейчас и я в этом уверен. Как вот только погода, - без связи с предыдущими словами перешел он к нашей главной заботе, - а то нам частенько не везет. Люди наступают, а нас непогода к земле прижимает.

Он прав. Сейчас в темноте трудно определить нижний край облачности, но то, что она есть, и плотная, ощущается. Синоптик хорошего не обещает. Говорит, что северней метеоусловия еще хуже. У нас облачность десять баллов, по без осадков.

Звоню в дивизию. Оперативный дежурный говорит, что все остается без изменения. Задачу несколько позднее уточнит сам генерал Баранчук.

С начальником штаба, инженером полка, руководителями служб, которые тоже сегодня поднялись рано, уточняем последние детали. Кажется, предусмотрено все: от выноса знамени на аэродром до ускоренной подготовки самолетов к очередным вылетам.

А вот и звонок командира дивизии. Баранчук опять-таки будничным, на удивление спокойным голосом интересуется делами, отдает распоряжения:

- В дополнение ко вчерашнему: твои идут с Девятьяровым. Он летит на бреющем, ставит дымы. Прикрыть его и внизу хорошо, а главное, чтобы сверху ни один фашист не проскочил. От ударной группы четверку выдвинь чуть вперед. Задание выполнят, сразу домой - и в готовность к следующей работе. Там по плану. Еще раз обрати, Василий Михайлович, внимание на точность прохода туда и обратно... Ну, поздравляю...

Теперь понятно, в чем дело. Штурмовики будут ставить дымовую завесу. А последнее напоминание, хотя мы это условие хорошо, помним, тоже не лишнее. Я представляю, сколько самолетов всех типов будет сегодня в воздухе.

В летной столовой после завтрака еще раз уточняю условия и особенности вылета. Во время подлета штурмовиков к нашему аэродрому мы должны быть уже в воздухе - до линия фронта, реки Нейсе, всего несколько минут.

Летчики - ветераны и молодежь - сидят притихшие. Сколько бы ни было на твоем счету воздушных боев, боевых вылетов, перед каждым новым по-прежнему волнуешься. Тем более, перед такими вылетами, которые - ты уже уверен последние, решающие...

Несмотря на озабоченность, все ли, действительно, ты сделал, все ли предусмотрел, все ли готово, ощущение необычайности сегодняшнего дня не покидает ни на минуту... И вот у стартового командного пункта в начале взлетной полосы останавливаются знаменосцы. Чуть колышутся от легкого утреннего ветерка полотнища полковых знамен: боевого и гвардейского. Думать о чем-то постороннем, мне кажется, даже об очень важных делах в такие секунды просто невозможно. Только чувство огромной всеобъемлющей гордости, непередаваемое ощущение неразрывности, единства с великим делом, беспредельной преданности этому делу...

Летчики в кабинах самолетов. Заряжены ракетницы. С минуты на минуту я прикажу подать сигнал "В воздух". И вот наступает время "Ч" - время долгожданного и последнего наступления. Одновременно с гулом запускаемых моторов земля буквально содрогается от грохота. Впереди аэродрома, слева, справа, сзади грохочет канонада. Бьют все виды артиллерии: гаубицы, тяжелые орудия. Утреннее небо прорезают трассы реактивных снарядов гвардейских минометов - "катюш".

И даже отсюда, с расстояния восьми километров от линии обороны противника, видно, как там, на левом берегу Нейсе, поднимаются вверх столбы пыли и дыма. Под грохот артиллерийской канонады мне кажется, что истребители взлетают беззвучно. Одна за другой уходят в воздух группы Меншутина, Корниенко, Усова, Шутта. Чуть в стороне от аэродрома проходят над самой землей штурмовики. Выше плывут бомбардировщики.

Как ни хотелось мне сесть в кабину самолета, приказ есть приказ: командирам полков первым вылетом руководить с земли. Но во втором-то уж я поднимусь в воздух.

С утра до вечера в этот памятный день, 16 апреля, знамена полка провожали и встречали летчиков. В первом вылете штурмовики под прикрытием истребителей поставили дымовую завесу вдоль реки Нейсе над окопами противника! Летчики нашего полка, вернувшись с задания, были восхищены точностью работы штурмовиков. Сам я убедился в этом через двадцать минут, когда повел очередную группу прикрытия. На левом берегу Нейсе неописуемая картина молниеносно вспоротой обороны: дым, пыль, огонь клубились над первой полосой окопов противника.

В одном из вылетов уже при возвращении домой я заметил, что с северо-запада, со стороны Берлина, идет знакомый мне самолет-корректировщик. Я спросил по радио разрешения атаковать его. Командир корпуса ответил:

- Не только можно, но и нужно.

Передав командование группой Ивану Корниенко, парой со своим ведомым Александром Божко начал разворачиваться с набором высоты. И только в этот момент заметил, что "хеншель" прикрывает пара истребителей ФВ-190. Звать своих на помощь было поздно и непростительно, потому что пара на пару соотношение вполне нормальное.

"Фоккеры", судя по всему, нас еще не видят - они идут сзади "хеншеля" и чуть выше. Решил сначала атаковать истребителей. Для Александра Божко это, пожалуй, первый серьезный воздушный бой. Главное, чтобы он не оторвался от меня. Ничего, пока все хорошо - скоро будем на траверзе с целью, но у нас значительное преимущество в высоте. Еще немного, разворот и на всякий случай предупреждаю по радио ведомого:

- Саша, разворот вправо!

Решаю бить по ведущему, хотя логичнее открыть сначала огонь по ведомому - он ближе ко мне. Но считаю, что ведущего, более опытного летчика, сбить сейчас выгодней. Это во-первых. Во-вторых, ударить по ведомому дам возможность Божко.

Пора! Палец жмет гашетку. Самолет мелко вздрагивает от отдачи пушек. Трасса, не успев оторваться от стволов, тут же впивается в самолет противника, и он сразу теряет управление. Не оглядываясь назад - нужно верить ведомому, - ищу "хеншеля". Решение сбить его с ходу пришло именно сейчас.

Корректировщик начинает маневрировать, огрызаться пулеметными очередями. Но уже поздно. С небольшого расстояния всаживаю в него длинную очередь. Успеваю заметить, что тот кренится на левое крыло. Проскакиваем цель - под нами, похоже, линия фронта. Вдоль шоссе - ожесточенный танковый бой. На северо-западе - в дымке дома Котбуса. Район знакомый. Корректировщик, почти пикируя, идет к земле. В этом же районе несколько в стороне вижу, как, врезавшись в землю, взрывается "фокке-вульф". А где же второй истребитель? Уж не в хвосте ли? Нет, не вижу. Спрашиваю ведомого:

- Где второй?

- Ушел назад.

Хотел было упрекнуть Божко: "Что же ты его отпустил?", но тут же подумал, что слова мои будут несправедливы. Раз уж он не попал первой очередью, уходить даже за "выгодным" противником, бросив ведущего, не положено. Сам этому учу.

Возвращаемся домой. Слышу по радио довольный голос Рязанова:

- "Шевченко", благодарность тебе от маршала! Понял?

Я машинально ответил: "Понял". Хотя на самом деле смысл его слов до меня, как говорится, еще не дошел. "При чем тут маршал? Откуда?" - долго недоумевал я, прежде чем стало ясно: маршал у нас - командующий фронтом. Но можно было только предполагать, почему я так быстро получил благодарность от И. С. Конева. А предполагать да размышлять о вещах, не относящихся к полету, в боевой обстановке некогда.

В конце дня на наш аэродром прибыл генерал Рязанов и приказал построить полк. Я совершенно не представлял, по какому поводу столь срочное построение. Сам Рязанов ничего не объяснил, только загадочно улыбался. А разгадка всему наступила после того, как я доложил командиру корпуса, что личный состав 152-го гвардейского истребительного авиационного полка построен.

Генерал сделал ко мне те три шага, на расстоянии которых я остановился для доклада:

- Товарищи, - обратился он к личному составу полка, - сегодня ваш командир полка, гвардии майор Шевчук, в одном бою великолепнейшим образом сбил два самолета противника: ФВ-190 и ХШ-126. За боем наблюдал командующий фронтом Маршал Советского Союза Конев. Он объявил гвардии майору Шевчуку благодарность и наградил орденом Красного Знамени...

Что скрывать - я был необычайно рад и счастлив: боевая схватка, двойная победа, высокая награда. А перед отлетом генерал Рязанов, хитровато улыбнувшись, почти на ухо шепнул мне:

- Не хотел я тебе говорить, да ладно уж. Иван Степанович Конев спросил - сколько у тебя сбитых? Когда узнал, что есть полтора десятка, приказал оформить представление на звание Героя Советского Союза. Это мы и сами собирались сделать, а теперь тем более... Ну, еще раз поздравляю!

Командование 2-й воздушной армии старалось сделать все, чтобы аэродромы истребительных и штурмовых частей находились как можно ближе к действующим войскам. Мы перелетели с восточного берега Нейсе на аэродром Финстервальде благоустроенный, укрытый. Разрушить его сооружения немцы не успели - так стремительно наступали танкисты генерала Д. Д. Лелюшенко. С этого аэродрома мы летали на Берлин, на его пригороды, на Потсдам, с него начали летать на помощь братскому чехословацкому народу.

Мне этот аэродром запомнился еще и потому, что на нем выкинул очередную шутку Николай Шутт, которая на этот раз чуть не кончилась для него и для Гари Мерквиладзе трагически. Случилось это буквально в первые минуты пребывания здесь. Мы с начальником штаба и связи полка развертывали командный пункт, как вдруг на одной из окраин аэродрома раздалась орудийная стрельба. Первая мысль - на нас наскочили отступающие немцы. Нет, стреляли наши зенитки. И тут же над самой землей затарахтел маленький - не то связной, не то учебный - немецкий самолетик. Он довольно ловко маневрировал, но высоту не набирал и от аэродрома не уходил. А но нему - стрельба уже со всех сторон, ведь на хвосте явственно виден паук фашистской свастики. Стреляли по самолетику уже из винтовок и пистолетов, но он упорно не улетал и даже пытался зайти на посадку. Я понял - тут что-то не так. Передал приказание зенитчикам прекратить огонь. Самолетик, неловко коснувшись летного поля, подскочил несколько раз, приземлился и лихо подрулил к командному пункту.

Из кабины вылез... конечно, Николай Шутт. Вторым членом экипажа, к сожалению, оказался вполне серьезный человек - Гари Мерквиладзе.

...После прилета на новый аэродром, пока боевых заданий не было, они пошли посмотреть ангары и стоянки самолетов. Нашли вот этот учебный аэропланчик. Естественно желание летчика - посидеть в кабине. Самолет оказался исправным и заправленным. Разобрались в приборах, попробовали запустить. Получилось. Гораздый на выдумки и проделки Шутт подумал: "А почему бы не полетать на трофее?" Придумано - сделано. Мерквиладзе не успел ни отговорить Николая, ни выскочить из кабины - тот с ходу пошел на взлет и сообразил, что летит на самолете с фашистскими опознавательными знаками только тогда, когда увидел разрывы зенитных снарядов.

Спасла их малая высота и то, что зенитчики не успели еще как следует оборудовать позиции. Нужно отдать, правда, должное мастерству летчика маневрировал он на незнакомом самолете весьма энергично и умело. Однако ему пришлось испытать яростный гнев командира дивизии, не говоря уже о моем. Зенитчики сразу же доложили о "хулиганстве в полку майора Шевчука" в штаб дивизии. Баранчук моментально прилетел к нам: передать весь разговор и красочность эпитетов, которыми комдив определил проступок Николая, невозможно. Это я понятно: из-за мальчишеского недомыслия Шутта мы могли потерять в самом конце войны двух замечательных летчиков, двух Героев Советского Союза.

Генерал Баранчук, не вняв никаким просьбам и обещаниям, что это "в последний, самый-самый последний раз", отстранил капитана Шутта от полетов. Досталось Николаю, конечно, и от меня, и от Кузьмичева, и от товарищей. Летчики полка продолжали воевать, а Герой Советского Союза гвардии капитан Шутт сидел возле командного пункта и тоскливо смотрел вслед уходящим в небо истребителям.

В этот день мы вместе со штурмовиками из дивизии полковника Донченко летали по вызову командира корпуса. Он находился в городке Трейенбритцен, на окраине которого танкисты генерала Лелюшенко вели ожесточенные бои с танками армии Венка. Фашисты все еще стремились к Берлину на выручку фюреру и его приспешникам. Танковые группы противника сопровождало большое количество пехоты и штурмовых орудий.

Командарм Лелюшенко и командир 1-го штурмового авиационного корпуса генерал Рязанов, как мы узнали позже, располагались в это критическое время на крыше одного из самых высоких зданий на окраине Трейенбритцена - оттуда вся сложившаяся обстановка была видна как на ладони. По радио нацеливали и перенацеливали соответственно каждый свои подчиненные части и соединения на самые важные участки и объекты. В основном это были танковые группы наступающих войск армии Венка.

Штурмовики были вооружены эрэсами и ПТАБами, мы - фугасными и зажигательными бомбами, и группы по 18-20 самолетов наносили удар за ударом - благо от аэродрома до места сражения было всего три десятка километров. "Илы" штурмовали в основном танки, мы бомбили и обстреливали живую силу, артиллерийские позиции, подавляли зенитные средства. Для прикрытия с воздуха на всякий случай оставалась небольшая группа истребителей.

В воздухе драться уже не с кем - мы видели самолеты только со звездами на крыльях. Было, правда, несколько случаев, когда на значительном расстоянии от нас на огромной скорости проносились реактивные "мессершмитты". Но и они к нашим большим группам не подходили. И уже известен был целый ряд случаев, когда советские летчики на обычных "яках" и "Лавочкиных" успешно сбивали это последнее "чудо" фашистской боевой техники.

А вот танки с запада с настойчивостью механических роботов шли и шли на наши войска, вынужденные занять оборону. Теперь, конечно, общеизвестно, что гитлеровское командование делало все возможное, чтобы сдержать наступление советских войск, и тогда большая часть территории Германии окажется захваченной войсками наших союзников. Сдаваясь на западе в плен американцам целыми частями, соединениями, крупными гарнизонами, фашисты под Берлином, на всей территории к востоку от Эльбы прикладывали все усилия для срыва нашего наступления на логово Гитлера.

Но советские танковые, стрелковые, артиллерийские части и авиация перемалывали наступающие фашистские войска под Трейенбритценом и на других участках, лишали гитлеровских главарей последней надежды. Рассказывая в своих воспоминаниях об упорных боях в этом районе, командующий 1-м Украинским фронтом особо подчеркивает роль авиации и именно 1-го гвардейского штурмового авиационного корпуса.

"Штурмовики Рязанова, - писал Маршал Советского Союза Конев, - имевшие большой опыт борьбы с танками, и на этот раз превосходно показали себя. Парируя удары достаточно сильной и крупной группировки противника, они помогли не только 5-му гвардейскому мехкорпусу и армии Лелюшенко, но и всему нашему фронту"{10}.

2 мая поздно вечером, почти ночью, мы слушали приказ Верховного Главнокомандующего: войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов овладели "столицей Германии городом Берлин - центром немецкого империализма и очагом гитлеровской агрессии".

Но война еще не кончилась. В руках фашистских войск оставался Дрезден, в тылу у нас, на берегу Одера, сопротивлялся гарнизон города Бреслау, и, главное, на территории Чехословакии вела боевые действия сильная группировка генерал-фельдмаршала Шернера. Уже 7 мая в своем приказе Шернер писал: "Неприятельская пропаганда распространяет ложные слухи о капитуляции Германии перед союзниками. Предупреждаю войска, что война против Советского Союза будет продолжаться". А 5 мая многие радиостанции, в том числе и наши, армейские, приняли радиограмму, в которой восставшие против фашистов жители Праги просили оказать им помощь.

Наш полк прямо с аэродрома Финстервальде начал летать не на север, где над поверженным Берлином развевался флаг Победы, а на юг, в направлении столицы Чехословакии, куда уже шли танковые армии фронта. Летчики проводили разведку, штурмовку живой силы и техники противника, наносили удары по железнодорожным узлам и станциям, чтобы не дать маневрировать войскам Шернера.

Удачно обрабатывали наземные цели, стали настоящими штурмовиками многие летчики полка, в том числе и из последнего пополнения: Анатолий Турунов, Алексей Комаров, Алексей Иванюк, Виктор Лебедев, Станислав Внуков. Все они заслужили за эти боевые вылеты правительственные награды. Но в предпоследний день войны, 8 мая, мы потеряли одного из них - Алексея Иванюка.

Группа, в которой Иванюк шел ведомым замыкающей пары, возвращалась после выполнения задания. На его самолете что-то случилось с мотором, и он понемногу начал отставать. Здесь его и подстерег один из фашистских летчиков на реактивном самолете. На большой скорости он промчался позади группы и пущенной в общем-то наугад очередью из пушек попал в самолет Иванюка. Алексей был убит, видимо, сразу.

Еще одна утрата, понесенная полком... Во многом были виноваты в гибели молодого летчика и мы: те, кто был в группе с Алексеем, и я как командир полка, хотя и находился в это время в воздухе в другом районе, под Виттенбергом. Мы объясняли это себе тем, что давно не встречали сопротивления противника в воздухе, утратили бдительность в полете. Если бы все летчики группы ни на секунду, как это положено, не забывали об осмотрительности, они могли бы вовремя заметить реактивного хищника. Тем более что в полку недавно был случай, когда именно осмотрительность и мастерство определили победу нашего летчика, Гари Александровича Мерквиладзе, над таким же реактивным истребителем, действующим так же внезапно.

Мерквиладзе, несмотря на то что был занят поиском наземной цели, вовремя увидел приближающегося к нему противника. По скорости сближения Гари Александрович определил, что это именно реактивный самолет, не растерялся, спокойно и расчетливо выждал, когда противник подойдет к нему ближе, делая вид, что -не замечает его. За мгновение до того, как фашистский летчик открыл огонь, Гари бросил свой истребитель в сторону. Очередь прошла мимо. Следом за ней мимо проскочил и "мессер". На большой скорости он не мог повторить маневр нашего истребителя, уточнить прицеливание. Зато Мерквиладзе момент не упустил, он сразу же повернул истребитель влево, на линию пути вражеского самолета, точно рассчитал упреждение в открытии огня и нажал гашетку. Реактивный истребитель, прошитый мощной очередью "яка", задымив, пошел к земле.

В группе Алексея Иванюка забыли об осмотрительности. И уж совсем непростительным было оставить без внимания отставшего товарища. Случилось то, о чем мы беседовали с Иваном Федоровичем Кузьмичевым перед началом наступления: конец войны, и кажется, что меньше опасности, а значит, больше беспечности. Но война - до последнего выстрела война...

Вечером в полку было такое настроение, что невозможно описать двумя-тремя словами. Радостное предчувствие мира, сознание, что ты получил еще один шанс выжить в это страшное время (теперь об этом уже можно думать!) и невыразимая горечь потери боевого товарища. Его гибель как бы оттеняет, подчеркивает ощущение твоей собственной жизни. И от этого еще тяжелее становится мысль о том, что ему, Алексею Иванюку, этого чувства уже не изведать.

Чем ближе победа, тем чаще ты мечтаешь о дне, когда живым и невредимым вернешься к своим близким. Ты всем своим существом стремишься к этому дню. Ты не можешь сдержать радости и не в состоянии ее выразить - сдерживает мысль о погибшем. Неизмеримо вырастает в конце войны великое чувство радостного и трагического, которое потом назовут Чувством Победы.

За ужином в летной столовой, где обычно обсуждаются события минувшего дня, не слышно ни забористых шуток, ни веселого смеха. Но никто не посмотрит косо на товарища, если он чему-то улыбнется, если в глазах его блеснет отсвет хорошо прожитого дня, в течение которого он выполнил три боевых вылета, от хорошей весточки из дома. Нет, и в такие дни не будет у летчиков глубокого молчания, когда перед лицом смерти каждый остается один на один со своими невеселыми думами о бренности человеческой жизни. Жизнь и смерть. Радость и горе. На фронте они всегда рядом.

Вот и сейчас разве я могу не радоваться, когда в столовую входит группа летчиков и среди них я узнаю своего старого товарища, с которым давно не виделись, - Анатолия Кожевникова.

Сегодня во время одного из вылетов под Виттенберг (это на восточном берегу Эльбы) на штурмовку какого-то недобитого штаба гитлеровцев я услышал в воздухе знакомый голос и позывной. Для того чтобы убедиться в правильности предположения, я бросил в эфир:

- "Кобра"! "Мессы" в воздухе! Левый глаз, смотри, выбьют! Я "Шевченко", прием!

- "Шевченко"! Я - "Кобра"! Сегодня вечером буду у тебя в гостях и быть тебе без левого глаза! А "мессов" я уже забыл когда видел!

Кое-кто, прочитав этот диалог, начатый нами в воздухе во время выполнения задания, невольно улыбнется его бессмысленности. Другой, более строгий читатель, рассердится - серьезные люди и допускают такое озорство! Все правильно - несерьезный разговор. Но стоит ли так строго судить? Ведь нам, пусть мы и командиры авиационных полков, едва наберется двадцать пять лет. И могу заверить, мы очень серьезно и самоотверженно относились к своим обязанностям. Но иногда молодость просто брала свое, и прорывалось неиссякаемое безрассудное мальчишество! А выражение насчет "левого глаза" еще до войны было крылатой фразой, взятой из какого-то популярного кинофильма.

Правда, когда я услышал обещание Толи Кожевникова, что он сегодня вечером нагрянет ко мне в гости, то не принял его слова всерьез. А оказалось... Вот он, передо мной - майор с Золотой Звездой на груди. Такой же веселый, энергичный, как и раньше, по-юношески непоседливый. Только у этого "мальчишки" в густой шевелюре уже блестят серебром седые волосы...

Давно мы не виделись, о многом поговорить надо. Оказалось, что жена Анатолия, Тамара, служит вместе с ним инженером полка. За время войны мы привыкли видеть женщин в военной форме, но инженер истребительного авиационного полка... Нужно обладать незаурядным характером, знаниями, умением работать с людьми, чтобы успешно выполнять такие сложные обязанности. С одной стороны, можно было позавидовать Анатолию - воюют вдвоем с женой, почти всегда вместе. Но с другой стороны, непросто выдержать женщине такое - каждый день видеть, как он улетает на боевое задание. Ждать, волноваться, невольно думая о том, что любимый человек может не вернуться совсем, знать, сколько их не вернулось и уже никогда не вернутся из боя, видеть, как падают, взрываясь, самолеты, такие же, как тот, на котором улетел муж... Нет, поистине я восхищаюсь мужеством Тамары Кожевниковой.

Разговор наш перешел на дела военные. Прикидывали с Толей количество дней до реального конца войны. По всем признакам выходило немного. Берлин пал еще 2 мая, заканчиваются боевые действия на севере Германии, в Прибалтике. Сегодня, 8 мая, по сведениям, полученным из штаба дивизии для нанесения наземной обстановки на полетные карты, наши войска полностью освободили Дрезден.

- Кстати, о Дрездене, - сказал Кожевников, - я несколько раз летал в район города на задания и хорошо разглядел его. Знаешь, Василий, как разделали его наши союзники - живого места нет...

В те дни мы не знали подробностей этой варварской бомбардировки, не знали истинных намерений командования наших союзников, поэтому Анатолий не возмущался, но удивлению его не было предела.

- Я понимаю - идет война. Разрушения, как ты ни старайся, будут. Мы и сами, знаешь, штурмовали, бомбили, сжигали, но ведь по необходимости. А вспомни, как в Польше на картах специально отмечали: вот это не бомбить, это не штурмовать. Я как-то подошел к такому "серьезному" объекту. А это не больше не меньше, как обыкновенный старинный замок. Поначалу никак понять не мог, почему нельзя эти рыцарские гнезда бомбить? Оказывается, памятники древней культуры. Вот так...

Мне тоже вспомнился этот факт. Во время разведки нам поручали специально отмечать подобные объекты. Больше того, сейчас при полетах в Чехословакию Военный совет фронта опять дал директиву - бережно относиться к сокровищам культуры и архитектуры.

- А в Дрездене камня на камне не осталось, - вздохнул Анатолий, его мучила судьба прекрасного города, он не мог понять американских и английских летчиков.

Я рассказал ему, как осенью прошлого года (полк базировался тогда на аэродроме Мелец, возле сандомирского плацдарма) мне позвонил командир дивизии:

- Шевчук, подними в воздух пару истребителей. К вашему аэродрому приближаются две американские "летающие крепости". Судя по всему, заблудились или еще что-то случилось. Пусть предложат им посадку на твоем аэродроме.

Действительно, с запада на небольшой высоте летели, скорее, даже плыли в воздухе два огромных бомбардировщика. К ним подошла пара истребителей капитана И. Клочко, которую я поднял по приказу комдива. Наши пилоты пригласили американцев следовать за собой. Один бомбардировщик сразу понял и начал разворачиваться к аэродрому. Экипаж второго Б-29 продолжал полет своим курсом. Но вот с него посыпались фигурки людей, забелели парашюты. Громадина "летающей крепости" пошла к земле и мощным взрывом закончила свое существование.

Первый же самолет благополучно совершил посадку на нашем аэродроме. Вскоре привезли и экипаж, который покинул свой Б-29. И хотя у нас знанием английского языка никто не отличался, гости тоже дальше восклицаний "О'кэй!", "Сталинград!" не ушли, но еще до прибытия переводчика мы прекрасно поняли друг друга. Авиационный язык жестов интернационален.

Американцы объяснили, что они долго летали, горючее подходило к концу, и хорошо, что им показали аэродром. Однако когда мы попытались выяснить, что произошло с самолетом, экипаж которого вынужден был выброситься на парашютах, взаимопонимания не достигли даже на авиационном языке. Только много позднее мы узнали, что экипаж покинул самолет, обрекая исправную дорогостоящую машину на гибель из-за того, что на ней стоял новый бомбардировочный прицел, секретами которого американцы не желали делиться со своими союзниками.

Но это было позже. А тогда, понятно, мы встретили американских авиаторов по всем законам русского гостеприимства. Как только из полка уехали многочисленные представители штаба фронта, воздушной армии, улетели генералы Рязанов и Баранчук, мы по указанию начальства устроили для гостей товарищеский ужин. Ели американские летчики немного, но к водке проявили явно повышенный интерес. Естественно, что их жизнерадостность, улыбки, которые они щедро излучали уже в самый первый момент приземления после тяжелого и опасного полета, сейчас взрывались настоящим фейерверком.

Командование выделило нам переводчика, и разговор теперь шел вполне понятный для всех. Американцы рассыпались в комплиментах, любезностях, хвалили наших летчиков. Кстати, они хорошо знали фамилии советских асов Покрышкина, Кожедуба, Глинки, Луганского. Однако не забывали похвастаться и сами. Рассказывали, как они успешно бомбят немецкие города. "О, это зрелище! Пятьсот, тысяча "летающих крепостей" бросают фугаски, зажигалки - и все горит! Море огня!"

Веселые, общительные, разговорчивые эти американцы. Смелые, похоже, парни. А вот к войне, судя по разговорам, относятся как-то своеобразно: какой же восторг от пылающих в огне городов - ведь не театральное представление...

Не знаю, успели ли эти веселые ребята принять участие в февральских бомбардировках Дрездена или нет, но мой друг Анатолий Кожевников, который рассказал мне про разрушенный город, выслушав рассказ об американских летчиках, небрежно махнул рукой: "Тоже мне, вояки!"

Мне хотелось поговорить с Анатолием о его планах, как говорится, "на после войны", о наших командирских делах на сегодня и завтра. Но побеседовать не удалось: вызвал к телефону командир дивизии.

- Вот что, Василий Михайлович, держи своих ребят "на товсь!". Завтра, возможно, будет не совсем обычная работенка. Пока точно не знаю какая, но в любом случае будем менять "квартиру". Понял? Так что еще раз повторяю - "на товсь!".

Пришлось играть отбой, отдав предварительное распоряжение о подготовке полка к перебазированию. Куда, зачем - никто не спрашивал: привыкли менять "квартиры".

Ночью меня разбудила стрельба в леске, где располагались связисты. Я еще не успел связаться с оперативным дежурным, как выстрелы уже раздавались у наших казарм. Стреляли из пистолетов, автоматов, винтовок. Воздух освещали сигнальные ракеты. Дежурный срывающимся от волнения голосом доложил:

- Победа, товарищ гвардии майор... По-моему, и обеда!

Да, связисты первые получили сообщение, что в начале суток 9 мая подписан акт о полной и безоговорочной капитуляции фашистской Германии.

Не без труда я дозвонился командиру дивизии. На удивление, голос генерала Баранчука был деловым и озабоченным.

- Поздравляю, тоже поздравляю, дорогой мой, только... - тут разговор прервался. Слышно было, как Баранчук отдает какие-то приказания. И снова мне: - Только учти, Василий Михайлович, для нас, судя по всему, День Победы еще не наступил. Личный состав поздравь, но никаких там тостов и прочего... Понял?

- Понял, товарищ генерал.

- Вот так, Шевчук, вот так, дорогой мой товарищ майор... Да, карты с районом Рудных гор, Праги есть?

- Получили и склеили уже, товарищ генерал.

- Ну и добро. Держать "на товсь!". Команда будет.

Я напомнил генералу Баранчуку о Николае Шутте, который ждал решения своей участи. Комдив, вздохнув сказал:

- Люблю я его, черта без тельняшки. Пусть летает. Но после войны я за него отвечать не буду...

А вокруг все смеялись, кричали. У кого еще остались патроны, стреляли в воздух. Много видел я счастливых, радостных людей, но такое огромное количество одновременно не приходилось...

Утром действительно поступил приказ, его передал но телефону сам Баранчук. Из состава полка нужно выделить группу самых опытных летчиков для вылета в район Праги. Комдив объяснил:

- Туда, на центральный аэродром, уже направляли два связных самолета. Ни один из них не вернулся. А танкисты по радио докладывают, что Прага освобождена. Приказано организовать разведку и разобраться. Пусть полетают над аэродромом, посмотрят. Немцев нет - кто-нибудь один пусть сядет. Остальным прикрыть сверху... Если все в порядке, всем полком перелетаешь туда. Понял?

- Так точно!

- Только без личной самодеятельности. С первой группой отправь комэска. Понадежней который. Да у тебя все орлы... Сам готовь полк к перелету. Все! Еще раз - с Победой!

Вскоре десятка истребителей во главе с Иваном Корниенко взяла курс на юг.

События первого дня мира развертывались все стремительнее. Я сидел у радиостанции и ждал доклада майора Корниенко. Летчики оставшихся двух эскадрилий - у самолетов, техники, личный состав БАО готовят хозяйство к переброске. Наконец приглушенный расстоянием голос Корниенко:

- "Шевченко"! "Шевченко"! Здесь все в порядке. В Праге - наши! Идем домой. Мы тут чуть было в плен не попали...

Голос веселый, "все в порядке" и тут же - "чуть в плен не попали". Я сразу ничего и не понял. Все выяснилось после посадки самолетов группы Корниенко. Оказывается, аэродром, как и город, уже освобожден восставшими пражанами и вовремя подоспевшими советскими танкистами. Бои шли только на окраинах Праги. В городе ликование. Советским бойцам не дают прохода. Жители забрасывают их цветами, качают на руках. Два самолета с офицерами связи, о которых беспокоилось командование, оказались в настоящем плену - в плену у радостных жителей Праги. Офицерам даже не дали объяснить, зачем они прилетели в город. Та же участь могла постигнуть и летчиков Ивана Корниенко, на их счастье, рядом оказался чехословацкий офицер, авиатор, немного понимающий по-русски. Он понял важность задания и "освободил" летчиков.

Вскоре я повел полк на центральный аэродром Праги. Народу на нем было уже меньше, но восторга и ликования при нашем появлении не убавилось. Мне большого труда стоило организовать заправку самолетов. Мир миром, а приказ быть в боевой готовности остается в силе.

БАО и технический состав еще не перебазировались. С помощью чехословацких товарищей мы залили баки горючим. Боезапас на самолетах остался нетронутым. А вопрос с воздухом для зарядки систем оказался сложным. Резьба на штуцерах шлангов от баллонов со сжатым воздухом оказалась здесь другой. Но чехи быстро нашли мастера, перетащили баллоны в мастерскую при аэродроме, и резьба была подогнана.

Однако из "плена" мы все-таки не вырвались. Чехи, убедившись, что мы все привели в порядок, едва дали мне возможность оставить часового из молодых летчиков и, почти силой затолкав нас в автобус, увезли в город, повторяя при этом: "Войне конец, мир, победа..." В одной из лучших гостиниц нас разместили в отдельных номерах, приготовили горячий душ. Было и угощение: кружка пива и ломоть хлеба со смальцем. Хозяева виновато разводили руками - это все, что осталось от фашистов. Мы были рады и такому угощению: во-первых, все было подано от души, во-вторых, мы действительно проголодались. Улетели с аэродрома ранним утром, а прихватить с собой съестного не догадались... Но нужно возвращаться на аэродром: мы знали, что к северу от Праги все еще идут бои и наша помощь наземным войскам будет необходима.

Приехали на аэродром вовремя, туда прилетел генерал Баранчук. Он тоже настроен по-деловому:

- Нельзя нам пока праздновать. Все организовать, как на войне: боевое дежурство, готовность и прочее.

Комдив оказался прав. В течение нескольких дней приходилось выполнять вылеты на разведку. Недобитые соединения генерала Шернера пытались прорваться на территорию англо-американских войск.

10 мая полку поручили ответственную задачу: встретить и оградить от любых неожиданностей с воздуха самолеты с правительством Чехословакии. Был отработан план взаимодействия с истребителями Александра Ивановича Покрышкина, которые сопровождали эти самолеты до Праги. Здесь их принимали мои летчики и в качестве почетного эскорта и охраны сопровождали до посадки.

На аэродроме был выстроен почетный караул, и прямо тут же состоялся многотысячный митинг. Как и вчера, все население Праги вышло на улицы города. Вокруг радостные возгласы: "Наздар!", "Да здравствует Красная Армия!", "Слава Советской России!". Всюду лозунги, флаги, цветы, необычайно много цветов.

До сих пор мы не видели, не ощущали в полной мере радость людей в момент их освобождения. Аэродромы не могли успеть за наземными войсками. В Праге нам это довелось. Мы приземлились на центральном аэродроме города вскоре после подхода туда советских танков и стали свидетелями праздника освобождения братьев-чехословаков. Так на всю жизнь в нашей памяти День Победы остался окрашенным яркими красками освобожденной Праги.

Примечания

{1} Командиру авиационного штурмового полка майору Евгению Викторовичу Шутту посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

{2} Синицын А. М. Всенародная помощь фронту. М., 1975, с. 263.

{3} "Правда", 1942, 10 окт.

{4} "В разное время фронт этот именовался по-разному: то Резервным (с 10 по 15 апреля), то Степным военным округом, то, наконец, Стенным фронтом (с 9 июля по 20 октября)". - Штеменко С. М. Генеральный штаб в годы войны. 2-е изд. М., 1975, с. 217.

{5} Центральный архив Министерства обороны СССР, ф. 1 гв. шак, оп. 210122, д,3, л. 64 (далее - ЦАМО).

{6} ЦАМО, ф. 1 гв. шак., оп. 210122, д. 3, л. 82.

{7} 20 октября 1943 года войска Центрального, Стенного, Юго-Западного и Южного фронтов были соответственно переименованы в 1, 2, 3 и 4-й Украинские фронты.

{8} Подтверждение этого есть в воспоминаниях члена Военного совета 1-го Украинского фронта генерал-полковника К. Крайнюкова, опубликованных в "Военно-историческом журнале" № 7 за 1969 г.: "Советские войска спасли от фашистских извергов много исторических памятников Польши. Наши разведчики обозначали на картах и объекты культуры: исторические и архитектурные памятники, музеи, картинные галереи, которые необходимо было сохранить. Где, в какой армии мира на военные карты наносились объекты, подлежащие спасению?"

{9} Итоги второй мировой войны. М., 1957, с. 206.

{10} Конев И. С. Сорок пятый. М., 1966, с. 176.