Комплексное плавание, или Дни, когда я научилась летать

Атака гремлинов

Я стою на пьедестале и думаю, что это происходило уже столько раз, что начало надоедать мне. В этом есть нечто снобистское и из ряда вон выходящее ― получить золотую медаль за занятие, которое тебе нравится, но кажется скучным. Однако я вовсе не сноб. Мне так не кажется.

Президент Ассоциации плавания Сан-Паулу подходит ко мне, подмигивает и улыбается.

– Мы очень гордимся тобой, Лола.

Я отвечаю натянутой, вымученной улыбкой и киваю в знак согласия. Начинается церемония награждения. Кто-то аплодирует Миреле Батисте, девочке, завоевавшей бронзовую медаль. Она глубоко вздыхает, кажется, от счастья. Затем президент ассоциации вручает серебряную медаль незнакомой мне девочке, и по залу прокатываются оглушительные крики. То и дело всюду появляются сотни счастливых и ликующих взрослых. Они похожи на гремлинов, этих громких, шумных зверушек из фильма, который мама любит смотреть вместе со мной и братом и который отнюдь не кажется мне таким уж веселым. Хотя я смеюсь, когда гремлины размножаются в воде. Моей маме это нравится. Так что я терплю. Взрослые хлопают, кричат, фотографируют. Вспышки и снова вспышки. Народу так много, что я не сразу замечаю, как женщина в очках просто душит в объятиях незнакомую девочку, получившую серебряную медаль.

– Мы победили! Мы ПОБЕДИЛИ!

Прошло некоторое время, прежде чем я осознала, что эта женщина, которая тогда казалась самой гордой и самой взволнованной на свете, ― не кто иная, как мать этой девочки. Но серебряная медалистка отталкивает мать, одарив ледяным взглядом, и с досадой произносит:

– Да ладно тебе, мам…

Мне жаль эту женщину, которая покидает сцену с грустным выражением лица и опущенными плечами. А эта девочка, которая, наверное, знает все о секущихся кончиках, кажется мне такой же странной, как бесстыжие чирлидерши из американских фильмов. Она хватает медаль, будто хочет ее укусить, и я разражаюсь смехом. Этот громкий и внезапный смех ― моя отличительная черта. Я не могу его сдержать. Стоит только мне задуматься, как реагируют на происходящее окружающие меня люди, как они уже атакуют нас с новой силой. Еще больше гремлинов, еще больше шума и больше вспышек. И все это из-за нелепого жеста девочки с серебряной медалью. Представьте, как поведет себя ее обезумевшая от счастья семья, когда бедняжка выиграет золотую медаль? Сразу после этой дурацкой мысли я давлюсь очередным приступом смеха, который остается никем не услышанным, и наконец-то понимаю, почему стоять на пьедестале и участвовать в церемонии награждения ― занятие для меня все более скучное: здесь никогда нет никого, кто бы праздновал победу вместе со мной. Никогда. Понадобилось немало времени, чтобы я это осознала. Награждений сорок. И тут я с горечью замечаю, что президент Ассоциации плавания Сан-Паулу надевает мне на шею золотую медаль. Она повторяет:

– Мы очень гордимся тобой, Лола.

Я смотрю на нее и не раздумывая отвечаю:

– С чего бы? Это всего лишь еще одна медаль.

Над пьедесталом повисает тишина. Гробовая тишина. Гремлины косятся на меня. Серебряная и бронзовая медалистки сверлят глазами. Я понимаю, какую оплошность допустила, и пытаюсь исправить положение:

– Золотая медаль. Это круто, это очень круто. Юху-у-у!

Мне на помощь приходит Низа ― она мой тренер и одна из немногих, кто меня понимает.

– Пойдем, Лола. Тебе звонили. Пора идти.

Я чуть не падаю с пьедестала. Ведь со второго сентября тысяча девятьсот семьдесят девятого года я ненавижу любые сюрпризы. Сюрпризы, людей, которые приезжают за мной раньше времени, и возможные межгалактические путешествия. Только когда Низа незаметно подмигивает мне, я понимаю, что она придумала этот предлог, чтобы вытащить меня оттуда. Низа провожает меня до дверей бассейна.

– Все. У тебя каникулы, Лола. Больше никакого бассейна, никакой хлорки и никаких мыслей о соревнованиях.

Я закатываю глаза, не совсем понимая, что она имеет в виду.

– И это говорит мой тренер?

– Просто тебе пора двигаться дальше и подумать о соревнованиях за границей.

Низа имеет в виду соревнования в США. Логично, она же мой тренер. Я неловко прощаюсь с ней. Она из тех милых людей, кто любит улыбаться, подолгу обниматься и есть сахарную вату. Я никогда не пробовала сахарную вату и толком не умею обниматься. Но я стараюсь. Вернее, я стараюсь обнять Низу крепко, но получается как-то нелепо. Ничего, она меня понимает.

Когда я прихожу домой, там уже накрыт стол. Как будто мы ждем гостей. Что странно, ведь у мамы никогда не хватает времени на друзей. Она бегает туда-сюда, раскладывая на столе сервировочные подставки и тканевые салфетки. Тканевые салфетки? Вот это да! Мой брат Рауль ― один из самых странных мальчиков из тех, кого я знаю. Ему сейчас тринадцать лет, и он, кажется, занят чтением комиксов. Он день и ночь ходит в одной и той же зеленой толстовке. Но я обещаю, что не буду тратить время на рассказы о брате. Весь остальной мир и так тратит на него слишком много времени. Я так делать не буду. В комнату входит мама. Глядя на ее чрезмерную активность, я решаюсь начать разговор.

– Мы кого-то ждем к ужину?

– В смысле, кого-то ждем? Лола, это твой прощальный ужин.

Пожалуй, мне нужно кое-что объяснить, прежде чем я продолжу. Завтра я еду в город Салту-Бониту. Это маленький, совсем крошечный городок. Если вы спросите, почему я решила провести каникулы в этом городке, в гостях у моего дяди, я не смогу вам ответить. Подростковые причуды, понимаете? Вы же знаете, что это такое. А я, честно говоря, не знаю, но с двенадцати лет в самые неловкие моменты использую это оправдание: подростковые причуды, понимаете? Вы же знаете, что это такое.

Каким-то непостижимым образом моя тактика, похоже, работает. Люди всегда все мне прощают.

Ужин, пусть необычный и тщательно обставленный, похож на любой другой ужин. Рауль ест быстро, не делая ни малейших пауз, мама задает мне тысячу практических вопросов, а я стараюсь не затрагивать единственную тему, которую мне всегда хочется затронуть.

– Может, тебе стоит взять с собой прививочный сертификат?

– Я же не в Амазонию еду, мам.

– А было бы круто, если бы ты поехала в Амазонию.

Эта фраза принадлежит моему брату ― он часами размышляет о челюсти аллигатора, которую нашли в джунглях. И в завершение этой сверхважной темы, как только мама спрашивает, собрала ли я все необходимое для поездки, не нужно ли мне еще что-нибудь, я отвечаю. Вернее, я затрагиваю тему, которую всегда хочу затронуть. Тему, которой мне следует избегать.

– Да, мне кое-что нужно. Мне нужна фотография папы.

Гробовое молчание. На меня косятся. Косятся аллигаторы. Косятся гремлины. Я выбегаю из-за стола и закрываюсь в своей комнате. Подростковые причуды, понимаете? Вы же знаете, что это такое.

Я складываю вещи в чемодан и слушаю кассету с голосом отца ― я расскажу о ней позже, но вы имеете полное право удивиться, почему эта кассета появляется в рассказе только сейчас. В комнату входит мама. Разумеется, без стука.

– Ты собираешься лечь спать с мокрой головой?

– Я не успела посушить волосы. Пришлось сбежать с соревнований.

– Сегодня были соревнования?

– Сегодня были соревнования.

– Прости, детка. Я так завертелась с этой твоей поездкой. И как?

– Золотая медаль!

Я вытаскиваю из-под одежды золотую медаль, висящую у меня на шее, и показываю маме. Она мило улыбается. Я изображаю полуулыбку, на сей раз не такую вымученную и натянутую. Мама улыбается глазами. Да, я вижу, что мама гордится мной. Я это вижу.

– Еще одна золотая медаль!

Как раз в тот момент, когда она собирается подойти ко мне ближе, я слышу знакомый звук, доносящийся из другой комнаты. Брат тяжело дышит. Помимо того, что он самый странный ребенок на планете, у него еще и астма. Астма, которая дает о себе знать всякий раз, когда мама решает подойти ко мне ближе. Мама расстроенно смотрит на меня ― ведь она относится к моему тринадцатилетнему брату как к хрустальной вазе. Я снова прячу медаль под футболку и говорю то, что, как я знаю, она хочет услышать:

– Иди к нему. Это всего лишь еще одна медаль.