Кому выгодно? [сборник]

I ЗА ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО ЯНВАРСКИХ ИД [2]

Продолжительные аплодисменты завершили нескончаемое заседание, и триста сенаторов поспешно высыпали на ступени курии, словно белокрасные бабочки, слетающиеся на цветы.

У Публия Аврелия Стация настроение было хуже некуда. В Риме стоял жуткий холод, и, просидев неподвижно четыре часа на мраморной скамье в Сенате, он превратился, как ему казалось, в глыбу льда. Представительская одежда — туника с латиклавом и тога, которая оставляла обнажённой левую руку, нисколько не согревала.

В прошлые века, когда Катон Цензор[3] осуждал за изнеженные нравы тех, кто отказывался надевать тогу на голое тело, зимы, наверное, были куда теплее, думал патриций, дрожа от холода.

На улице налетевший порыв влажного ветра заставил сенатора взглянуть на чёрные тучи, нависшие над позолоченной крышей Капитолийского храма, и поспешить к своему паланкину и нубийцам, которые ожидали его на форуме Августа.

Забравшись в паланкин, сенатор закутался в одеяла. Как только окажется дома, примет горячую ванну, если, конечно, эти бездельники, его рабы, не забыли развести огонь в котельной гипокауста[4].

— Дорогу Публию Аврелию Стацию! — во всё горло орали рабы-глашатаи, пытаясь пробиться сквозь толпу.

Вскоре роскошный паланкин выбрался из толчеи в центре города и стал подниматься по викус Патрициус на самый верх Виминальского холма, где высился просторный домус фамилии[5] Аврелиев.

— Здравствуй, хозяин! — приветствовал его привратник.

Аврелий чрезвычайно удивился, потому что обычно Фабеллий крепко спал в своей каморке, нисколько не интересуясь, кто входит или выходит.

При этом сенатор заметил ещё нечто странное — в доме стояла удивительная, необычная тишина, явное предвестие какой-то беды. Никакого раздражающего шума, галдёжа пьяных слуг, громкой болтовни служанок. Не слышны были даже верхние ноты Азеля, женоподобного сирийско-финикийского цирюльника, который брил бороды, громко распевая, чтобы заглушать вопли своих жертв, согласившихся на эту процедуру.

Две улыбающиеся служанки, встретив патриция, услужливо сняли с него плащ:

— Аве, хозяин!

— С возвращением! — приветствовал его Кастор и низко согнулся в глубоком поклоне.

Аврелий с подозрением посмотрел на него: что-то явно не так, если даже его своенравный секретарь выказывает такое почтение. Торопливо буркнув в ответ «Аве», он быстро миновал перистиль[6] и прошёл в свою комнату.

Не успел войти, как тут же подоспевшая рабыня быстро взбила ему подушку на кресле с высокой спинкой. Тотчас явившиеся два раба сняли с него красивые, но неудобные сенаторские сапоги с высокой шнуровкой и полулуниями из слоновой кости и подали ему удобные домашние сандалии.

Но прежде, чем надеть их, патриций коснулся пола голой ногой. Боги сотворили чудо: он был тёплым — кто-то всё-таки вспомнил, что нужно спуститься и развести огонь в подземном очаге!

Всё ещё с недоверием воспринимая все эти заботы, Аврелий, однако, порадовался им в надежде, что его беспечные слуги решили наконец взяться за ум.

— Если желаешь массаж, хозяин, то у меня готово мускатное масло! — заглянула в дверь Не-фер, необыкновенной красоты египетская рабыня, заботившаяся о его внешности.

— Ортензий приготовил свиные отбивные с луком-пореем, — добавил Кастор. — Или, может быть, отведаешь жаркое из журавля или тунца под соусом… Сейчас, однако, выпей немного вина со специями, сразу почувствуешь себя лучше! — заботливо посоветовал он и тотчас призвал виночерпия с чашей горячего фалернского.

Публий Аврелий с сомнением огляделся. С чего бы это вдруг его рабы стали таким услужливыми?

— Ладно, выкладывайте, что случилось! — потребовал он, наконец.

— Мы просто заботимся о тебе, хозяин! Но, к сожалению, нас слишком мало, хорошо бы добавить ещё рабов, — ответил грек, подавая ему шерстяную хламиду, согретую над жаровней.

— Шутите? Я содержу более ста слуг, которые ничего не делают с утра до вечера и только толстеют за мой счёт.

— Но столь небольшая фамилия совершенно не соответствует твоему рангу, хозяин! — возразил александриец. — У такого важного сенатора должно быть несколько декурий[7] рабов!

— У меня четыре глашатая; трое слуг, которые встречают и приветствуют гостей; двое, которые носят веер; брадобрей; пять банщиков; целая армия комнатной прислуги; виночерпии; две команды носильщиков; триклинарии[8]; повара и поварята. И это ещё не считая женщин!

— Нам недостаёт переписчика! — заявил Кастор. — Не ты ли говорил, что тебе нужен хороший копировальщик книг? И знаешь ли, сейчас как раз выпал подходящий случай… Завтра на невольничьем рынке будут выставлены на продажу отличные писцы покойного Сатурния!

— Правда? Прежде я часто пользовался его услугами, но в последнее время он потерял самых хороших переписчиков.

— Но не Глаука! Это самый лучший из всех известных! — воскликнул грек.

— А также наш друг! Его продают, и, если он окажется в руках какого-нибудь строгого хозяина, мы никогда больше не увидим его! — с сожалением добавила Нефер.

— Не о том ли блондине вы говорите, который, как я заметил, всегда заигрывал со служанками? — с подозрением спросил Аврелий.

— Ты должен спасти его, хозяин! Молодой Друзий, наследник издателя, ещё не надел взрослую тогу, поэтому ему назначен опекун — этот скупердяй Марцелл Вераний… И ради экономии он избавляется сейчас от всех рабов. Бедный Глаук будет выставлен на рынке с табличкой на шее, словно какой-то варвар, только что захваченный в плен! — возмутился грек.

— Филлида в отчаянии, плачет целыми днями. А Гайя и Иберина тоже очень любят Глаука и надеются, что ты согласишься купить его.

— Они станут работать ещё усерднее, если ты их порадуешь! — заверила Нефер.

— Да уж, представляю, насколько усерднее, — проворчал Аврелий. — Только этого бездельника здесь не хватало, чтобы он отнимал время у служа-нок…

— Так что, хозяин?

— Ничего не могу поделать. Парис никогда не простит мне подобное расточительство, — покачал головой патриций, как щитом прикрывшись именем строгого управляющего, который вёл все дела, касающиеся дома и финансов.

Управляющий и в самом деле не упускал случая осудить неразумный выбор хозяина, когда речь шла о рабах.

«Представитель знатного рода должен подбирать себе благопристойных слуг, — любил повторять он, хотя его никто и не слушал, — а не эту шайку ленивых бездельников и воров, что постоянным лагерем расположилась в нашем домусе».

— Мы постараемся уговорить Париса, — с надеждой заверила Нефер.

— Зачем эти напрасные мольбы, дорогая? — прервал её Кастор, театральным жестом поднося руку ко лбу. — Ведь мы всего лишь жалкие, бесправные рабы, — продолжал он обиженным тоном, изобразив на лице стоическое смирение. — Все мы, греки, сирийцы, египтяне — побеждённые и покорённые народы, в цепях прошедшие под триумфальными арками квиритов[9], склонившиеся перед тиранической волей римских завоевателей…

— Опять затянул старую филиппику, Кастор! Хватит! — с раздражением прервал его Аврелий. — Ты богаче иных всадников[10], а у Нефер гардероб, который могут позволить себе лишь немногие знатные матроны!

Египетская рабыня между тем начала осторожно поглаживать напряжённую шею хозяина, отчего тот вскоре ощутил приятнейшую истому, которая постепенно разливалась по всему телу, так что первоначальная непреклонность Аврелия, похоже, смягчалась и отступала.

Кастор снова наполнил чашу вином и передал её в ловкие руки служанки, заверив патриция:

— Глаук понравится тебе, вот увидишь…

II ЗА ТРИ ДНЯ ДО ЯНВАРСКИХ ИД

Аврелий и Кастор остановились в крытой галерее, чтобы перевести дух.

— Боги, да сколько же можно лить! Зевс Громовержец, ниспосылающий дождь, наверное, опять набил карманы подношениями жрецов! — воскликнул секретарь, когда, передохнув, они снова побежали со всех ног, желая поскорее укрыться от проливного дождя.

Очередная гроза застала их у самого входа на невольничий рынок, но и этих нескольких шагов хватило, чтобы они насквозь вымокли.

Несмотря на ненастную погоду, на рынке стояла невероятная суета. Дело в том, что предводитель рейнских легионов выставил на продажу очень много германцев, захваченных во время схватки на границе, как раз в тот момент, когда с Востока сюда доставили новую партию персов, а от предыдущих торгов оставалось ещё немало нераспроданных эфиопов.

Аврелий и Кастор прождали два часа, когда, наконец, аукционист объявил лот переписчиков. За это время они успели вдоволь насмотреться на выставленных на продажу галлов, македонцев, иллирийцев[11] и большую группу британцев. Впрочем, после недавних завоеваний Клавдия эти последние, из-за своей многочисленности, лишь сбивали цены на рынке.

Патриций задумчиво осматривался, невольно спрашивая себя, что бы он чувствовал, оказавшись на месте кого-либо из этих рабов. Лично он бы скорее покончил с собой, чем согласился так жить, но далеко не все были готовы на подобный поступок.

Рабство в Риме вообще не считалось чем-то нестерпимым и ужасным, — даже всемогущие советники императора Паллант и Нарцисс[12] были рождены в неволе.

Нередко случалось, что вольноотпущенники отказывались от свободы, желая остаться под опекой и покровительством хозяев. Даже вольные граждане всегда от кого-то зависели.

— Ну наконец-то, господин, появился Друзий Сатурний со своим опекуном. А вот и Глаук! — воскликнул Кастор, увидев, что на подмостки поднимается переписчик с табличкой на шее.

— А это кто такие? — изумился Аврелий.

Рядом с Глауком оказалось ещё несколько рабов: седой старик, едва державшийся на ногах, пышнотелая блондинка, кокетливо посматривавшая на возможных покупателей, хромой мужчина, у которого к тому же не хватало двух пальцев на правой руке, и стройный темноволосый юноша — у него, хвала богам, всё было на месте…

Последней на подмостки вытолкнули растрёпанную девушку, явно весьма строптивую: прежде чем встать рядом со всеми, она даже умудрилась крепко пнуть стражника.

— Прошу внимания! Исключительно ценный лот! — объявил в это время работорговец Каль-визий. — Епаук и Паконий, отличные переписчики, работавшие в мастерской покойного издателя Сатурния; Скапола, очень опытный топиарий[13], который может любой самый запущенный сад превратить в роскошный; Теренций, триклинарий высшего класса, незаменим для оформления красивого званого ужина; и, наконец, две девушки редкостной красоты — Туция, белая и мягкая, как подушка, а для тех, кто предпочитает сухие и крепкие тела, красавица Делия, цветок пустыни!

— Послушай, Кастор, но об этих мы не договаривались! — возразил Аврелий. — Ты же не думаешь, что я куплю всех?

— Другого выхода нет, хозяин. Кто мог предположить, что к нашему Глауку они присоединят остальных! Однако второй переписчик тебе ведь пригодится, а девочки очень даже хорошенькие.

— Хорошенькие? У блондинки лицо как блин, у другой рёбра торчат, и, похоже, вдобавок она весьма ершистая.

— Но вот садовник хотя бы…

— Представляю, как он мастерски обрезает деревья, если даже себе отсёк пальцы секатором.

— Пятеро отличных, обученных рабов, не упустите случай! Начинаем с трёх тысяч сестерциев, кто предложит больше? Три тысячи пятьсот! — кричал тем временем Кальвизий, указывая на возможного рыжеволосого покупателя в первом ряду.

— Боги олимпийские, у нас конкуренты! — забеспокоился Кастор. — Я узнаю его, это Пу-пиллий, тоже раб. Кто-то, наверное, поручил ему приобрести этот лот… Скорее, хозяин, предложи больше или он перехватит у нас Глаука!

— Четыре тысячи, пять тысяч! — продолжал Кальвизий.

— Семь тысяч! — заорал грек. — Семь тысяч сестерциев, покупает сенатор Публий Аврелий Стаций!

Рыжеволосый опять поднял руку.

— Девять тысяч, десять тысяч! — радовался, не веря свои ушам, продавец. — Смелее, это редчайший случай!

— Давай же, хозяин! — умолял Кастор.

— Ты с ума сошёл, они не стоят и половины этих денег! — категорически возразил Аврелий, качая головой. — Аукцион фальшивый. И этот Пупиллий в сговоре с зазывалой!

— Не упустите редкую возможность! — снова затараторил возбуждённый Кальвизий. — Смотрите, какие великолепные волосы! — он провёл рукой по окрашенным волосам пышнотелой рабыни. — И только взгляните на эти крепкие мускулы, здесь ни капли жира! — и стал хватать за руки самого стройного раба — триклинария… — А кому не хотелось бы, чтобы его обслуживала вот такая горничная? — и он попытался остановить шатенку, которая брыкалась на подмостках, словно молодая кобылица.

— Идём отсюда! Это всё сплошной обман! — возмутился сенатор.

Кастор в отчаянии решил, что пора лично вмешаться в дело. Времени переубеждать Аврелия по-хорошему уже не оставалось. А в крайних случаях нужны крайние меры. Подхватив хозяина за локоть, он высоко поднял руку сенатора и как можно громче крикнул:

— Двенадцать тысяч!

— Двенадцать тысяч сестерциев. Лот благородного сенатора Публия Аврелия Стация! — объявил Кальвизий, и при этом конкурент тихо ретировался. — Продано!

— Ты мне ещё заплатишь за это! — в ярости прорычал патриций.

— Придётся немного подождать, прежде чем они передадут нам рабов, хозяин, — ответил Кастор, притворившись, будто ничего не слышал. — Уверен, что не пожалеешь о покупке: девушки ждут не дождутся, когда смогут поблагодарить тебя!

— Постарайся, чтобы держались от меня подальше, не хочу иметь с ними ничего общего! И горе тебе, если этот никчёмный садовник посмеет прикоснуться к моим растениям! Отвечать за весь ущерб, который причинят эти несчастные, будешь ты! — в гневе пообещал Аврелий.

— Ну, ладно, ладно, подумай лучше о переписчиках! Ведь теперь ты сможешь скопировать множество книг из библиотеки Поллиона! С чего думаешь начать? С какого-нибудь философа или поэта? Пожалуй, лучше всего переписать какую-нибудь хорошую элегию Проперция[14], чтобы подарить славной Помпонии на день рождения, — стал отвлекать его ловкий вольноотпущенник.

— Будем надеяться, что триклинарий сумеет хотя бы накрыть на стол… — проворчал Аврелий, всё ещё недовольный, но уже постепенно смирявшийся.

— Он отлично знает своё дело, хозяин. Но пойдём, выпьем что-нибудь, чтобы скрасить ожидание.

Час спустя они явились за товаром.

— Осталось только поставить подпись на документах о собственности, и дело будет закончено, — уточнил продавец, подталкивая вперёд двух женщин.

— Аве, господин, — поклонилась белокурая, в то время как другая замкнулась во враждебном молчании. Садовник приветливо улыбнулся, а триклинарий лишь слегка склонил голову в знак почтения.

— А где переписчики? Они больше всего меня интересуют, — спросил Аврелий.

— Они внизу, под галереей. Глаук, похоже, совсем спятил, и я на всякий случай привязал его к коллеге. А теперь, с вашего разрешения… Меня ждёт партия фракийцев, — попрощался Кальвизий и был таков.

— Они где-то тут… — бормотал Кастор, спеша впереди хозяина по подземному лабиринту. — А, вот они, в этом закутке!

Соединённые одной цепью, двое мужчин сидели на полу у стены и, свесив головы на грудь, крепко спали.

«Ну понятно, что спит старик, — подумал Аврелий, — но когда Глаук успел так устать?»

т. чт oc///

wйОfc>цр

— Эй, просыпайтесь, лентяи! — весело бросил Кастор, обращаясь к рабам.

Пожилой пленник сразу вздрогнул и проснулся, а молодой, напротив, даже не пошевелился.

— Ну же, Глаук, вставай! — снова позвал грек и по-дружески похлопал его по плечу. — Святая Артемида! — воскликнул он, отскочив назад, когда переписчик вдруг повалился на землю, а из его руки выпал какой-то мелкий предмет.

Аврелий ошарашенно смотрел на происходящее, а его память невольно фиксировала все детали: луч света, проникавший из небольшого оконца под потолком, труп Глаука на полу, широкая рана на шее, красный отпечаток подошвы, на котором заметен какой-то странный завиток, лицо старика, исполненное изумления и ужаса…

Внезапно молния осветила призрачным светом страшную сцену, где произошло убийство.

Патриций наклонился к бездыханному Глауку, тронул его за руку и подобрал с пола небольшой деревянный кругляшок.

— Что там нашёл, хозяин? — спросил Кастор.

— Шашку от латрункули[15], — ответил Аврелий, пряча её в складках плаща.

Сенатор Стаций и его верный секретарь с мрачным видом сидели в таблинуме[16].

— Это произошло буквально за минуту до нашего прихода — его рука ещё не остыла, когда я дотронулся до неё, — сказал Аврелий.

— Может, мы даже встретились с убийцей, когда он убегал с места преступления, но как было узнать его в этой толпе? — задумался Кастор.

Тут на пороге появился Парис, управляющий, неся какой-то большой мешок.

— Хозяин, я должен передать тебе нашу общую просьбу, — осторожно начал он. — Глаук убит. Он был рабом, поэтому власти не станут ни о чём беспокоиться. И даже если бы нашли убийцу, то его заставили бы лишь возместить владельцу стоимость раба на момент смерти, а тогда им был ещё Друзий Сатурний… Так вот… — продолжал управляющий, явно растерянный, — магистраты не станут тратить своё драгоценное время на поиски убийцы какого-то Глаука, учитывая, сколько всяких других злодеяний совершается в городе. А ты уже не раз доказывал, что умеешь прекрасно расследовать разные загадочные случаи.

— Это были преступления, совершённые в среде свободных римских граждан, Парис, я знал привычки этих людей, мог понять, что ими двигало, их чувства. А это случай совершенно особый, — возразил сенатор.

— Мы думаем, ты мог бы разобраться и тут, хозяин. Поэтому просим тебя заняться расследованием. Мы, естественно, готовы заплатить за беспокойство…

— Вы, мои слуги, заплатить мне? — изумился сенатор.

— А почему нет, хозяин? — ответил Парис и, развязав узел, вывернул на стол мешок. Из него дождём посыпались самые разные монеты: динары, квадранты[17], даже ауреусы[18], но больше всего медных ассов, одного такого не хватило бы и на чашу вина. — Мы устроили складчину. Тут у меня уже шестьсот сестерциев, и ещё четыреста я внесу от себя, — объяснил управляющий. — Хочешь, можешь и ты что-то добавить, — продолжал он, обращаясь к секретарю, который всё никак не решался открыть кошелёк.

Аврелий слушал с волнением. Тысяча сестерциев! Чтобы собрать такую сумму, его слуги, должно быть, выложили все свои сбережения. Кастор между тем явно переживал из-за того, что его затмил вечный соперник.

— Удваиваю весь сбор, хозяин! — вдруг воскликнул он и тут же прикусил язык, пожалев, что сгоряча расстался с такими большими деньгами.

— Добавляю свою коллекцию обетных статуэток, — объявил управляющий, отвечая на этот вызов.

— А я свой жемчужный браслет, — заявила Нефер.

— Моё средство для депиляции, — присоединился цирюльник Азель.

— А я рецепт своей отбивной! — воскликнул повар Ортензий.

В ожидании ответа слуги с волнением смотрели на Аврелия.

— Вижу, мне никуда не деться, — согласился он, даже не думая, естественно, принимать предложенное вознаграждение. — Ладно, попробую, но это будет очень нелегко, у нас слишком мало улик.

— Всего лишь одна шашка… и уйма людей, играющих в латрункули! — пояснил Кастор.

— Как развлечение эта игра всё же менее популярна, чем кости или бабки, потому что в её основе лежит стратегия, а не случай. Чемпион Рима в этой игре — философ Юлий Каний. И совершенно исключено, чтобы эта шашка принадлежала ему, — заметил Аврелий. — Насколько мне известно, его набор для латрункули инкрустирован драгоценными камнями, а у Глаука — доска старая, самая дешёвая, деревянная.

— Может, это какое-то специально оставленное послание? — предположил Кастор.

— Интересная гипотеза, — согласился хозяин. — Но в таком случае каков его смысл? Это что — предупреждение, угроза, месть? Надо иметь в виду, что в этой игре существуют не только шашки, но и дамки.

— Убийцей мог быть какой-нибудь проигравший, разорившийся человек, — ответил вольноотпущенник.

— Но ведь это не азартная игра, как кости, — заметил Аврелий. — Да и лишившись хотя бы одной шашки, этот человек не смог бы уже использовать свой набор по назначению.

— Тогда, может быть, это сделал человек, который люто ненавидит игроков…

— Мы даже не уверены, что шашка эта принадлежала убийце, может, Глаук случайно нашёл её где-то, — покачал головой патриций. — Думаю, нам лучше бы сосредоточиться на кровавом отпечатке. Надо понять, что это за странный знак.

— А что толку, патрон? Это даже не след целиком, а просто какое-то красное пятно, — усмехнулся Кастор.

— Хорошо бы понять мотив убийства. Ведь когда речь идёт о преступлении, прежде всего встаёт вопрос: кому выгодно? Кому от него польза? Поэтому расскажите мне всё, что знаете о жертве.

— Честный, славный, общительный парень, — нестройно заговорили слуги.

Как всегда в присутствии хозяина, неизменно срабатывал закон омерты — взаимного укрывательства, круговой поруки.

— Ох, но это же верный путь к тому, чтобы ничего не найти! — возразил Аврелий. — Ваш друг, возможно, и был идеалом, как вы его рисуете, с массой достоинств и добродетелей, но при всём этом хоть какой-то недостаток у него всё же имелся. Вот с чего нам нужно начать!

Слуги выразительно переглянулись, явно разделившись на две группы: одни были за солидарность в отношении заговора молчания, другие желали справедливости.

— Тогда хватит шутить. Что собой представлял на самом деле этот Глаук? — хмуро повторил патриций.

— Сукин сын, каких мало! — в один голос ответили слуги.

С сенатором остались только Кастор и Парис. И в несколько минут открылось столько всего, что, если бы убийца не постарался прикончить переписчика раньше, его можно было бы навсегда отправить в соляные копи.

— Подведём итог, — произнес ошеломлённый Аврелий. — Глаук обманул Ортензия, ловко всучив ему список фальшивых кулинарных рецептов. Вынудил Азеля оплатить знакомство с молодым мужеложцем, который в результате оказался женщиной. Отнял деньги у Тимона и Полидора. Продал Фабеллию средство от сонливости, которое едва не убило его. Сжёг волосы Нефер каким-то невероятно дорогим лосьоном. Без конца подшучивал над Парисом и, наконец, всё время старался обобрать Кастора, жульничая во время игры в бабки.

— Ты забываешь служанок, патрон: Глаук одну за другой совратил сразу трёх девушек — Филлиду, Гайю и Иберину, и каждой клялся в вечной преданности, — добавил управляющий.

— Боги олимпийские, отчего же вы так хотели, чтобы я купил его? — удивился сенатор.

— Но это же понятно, патрон! Окажись он у какого-нибудь другого хозяина, нам никогда не удалось бы заставить его ответить за всё это, — спокойно пояснил Кастор.

— Выходит, Глаук был закоренелым мошенником, и у вас у всех имелись причины ненавидеть его. Теперь, однако, вы готовы пожертвовать свои сбережения, чтобы узнать, кто его убил. Можно узнать, зачем вам это нужно?

— Это дело принципа, хозяин, — ответил Парис, опуская глаза. — Мы как следует отколотили бы негодяя, не спорю, но никто, конечно же, не стал бы убивать его: Глаук был одним из нас.

— Понимаю, — произнёс Аврелий, ничего на самом деле не понимая. — Ну, в таком случае за дело, Парис! Поручи Нефер войти в доверие к служанкам покойного Сатурния: амурные истории, ревность, сплетни, меня интересует всё, что происходило в его семье. Кастор, постарайся узнать, чей раб тот Пупиллий, что конкурировал с нами на аукционе, и выясни имена всех хозяев, которым когда-либо принадлежал Глаук.

— Прежде он был пекарем, а потом домашним воспитателем в семье одного купца. Глаук сопровождал детей в школу, а так как умел читать и писать, то ещё и помогал им делать уроки. Его прогнали оттуда после того, как он влип в какую-то большую неприятность. Что-то связанное с женщинами, если не ошибаюсь, — сообщил секретарь.

— Разузнай получше и собери сведения о том, с кем обычно Глаук играл в латрункули… Ну, чего ждёшь?

— Денег, хозяин. Сведения стоят дорого, а в моё вознаграждение не включены расходы, — уточнил Кастор.

— Эти новые члены нашей семьи, господин, — решился заговорить Парис, когда секретарь удалился, — оказались очень неопрятны. И мне пришлось немало потрудиться, чтобы придать им надлежащий вид. Я снабдил их тёплой и приличной одеждой и, учитывая, что зима ожидается очень холодная, позволил себе заказать пять пар рукавиц у нашего доверенного поставщика. Но тебе придётся объяснить им правила поведения в нашем доме, чтобы они поняли раз и навсегда, что эти заповеди весьма строгие и должны непременно соблюдаться.

Аврелий хмыкнул. Он не ожидал, что группа слуг окажется такой пёстрой, и ему стало несколько досадно, что придётся читать им мораль.

Парис заметил недовольство хозяина и поспешил добавить:

— Сегодня я заметил, как новый садовник бродил по перистилю, с вожделением рассматривая вечнозелёные кустарники. — Он рассчитывал, что это сообщение порадует хозяина.

— О Геракл! Смотри, Парис, горе тебе, если он только приблизится к моим растениям! Но раз уж ему так хочется поработать секатором, укажи какой-нибудь куст, чтобы отвёл душу.

— Может быть, старый самшит на заднем дворе? — предложил управляющий. — Он сохнет, и ему уже ничего не страшно. Но не садовник беспокоит меня, и даже не триклинарий. Теренций прекрасно справляется со своими обязанностями, и, думаю, ты очень хорошо сделал, что купил его.

В наши дни крайне трудно найти искусных рабов, которые могли бы обслуживать приличный дом. Он один стоит намного больше двенадцати тысяч сестерциев.

— Слава богу, — вздохнул сенатор.

— Но остальные — просто беда, хозяин. Пако-ний, старик-переписчик, еле ходит и, кажется, вот-вот свалится замертво. Делия держится независимо, не проявляя ни малейшего смирения. Нужно принять какие-то меры, пока не поздно. Лучше, чтобы непослушные служанки сразу осознали своё место, — посоветовал управляющий, который, будучи строгим приверженцем классических правил, имел чёткое представление о месте каждого слуги в иерархии дома, за исключением, естественно, Кастора, не вписывавшегося ни в какие рамки.

— Ты ничего не сказал о светловолосой.

Парис покраснел.

— Она очень вежлива, хозяин, и нельзя сказать, что не выказывает уважения, но всё же… — промямлил он, теребя тунику. — Чересчур уж любезна, если понимаете, что я имею в виду.

— Наверное, ты нравишься ей! — рассмеялся Аврелий, хорошо знавший необычайную застенчивость управляющего.

— Её внимание немало смущает меня, хозяин. Тебе следовало бы сказать ей…

— Ах нет, Парис, не думаю, что в обязанности отца семейства входит и охрана добродетели своего управляющего. А в том, что касается Делии, так ты же командуешь слугами, значит, ты и должен избавлять меня от подобной докуки, — добавил патриций, ловко переложив на управляющего эту малоприятную проблему, поскольку поддержание дисциплины никогда не было его сильной стороной. — Как угодно, хозяин. И всё же твоё авторитетное…

Слова Париса неожиданно прервали громкие крики в коридоре. Выглянув, Аврелий увидел двух служанок, набросившихся на Делию.

— Приступай к делу немедленно — там для тебя работа, — сказал он, тотчас вернувшись в комнату, прежде чем его втянули в разбирательство.

CA — СПАЛЬНЯ АВРЕЛИЯ

FL — ПАЛЕСТРА (МЕСТО ДЛЯ ЗАНЯТИЯ СПОРТОМ)

TD — ТЕПИДАРИЙ (БАССЕЙН С ТЁПЛОЙ ВОДОЙ)

CD — КАЛЬДАРИЙ (БАССЕЙН С ГОРЯЧЕЙ ВОДОЙ)

C — СПАЛЬНИ

R — УБОРНЫЕ

III НАКАНУНЕ ЯНВАРСКИХ ИД

На следующий день, намереваясь заглянуть в дом Сатурния, сенатор спускался в паланкине по викус Патрициус. Оставив нубийцев ожидать его в термополии[19] неподалеку от портика Ливии, дальше он не торопясь отправился пешком.

Дом издателя стоял на викус Аргилетум — на улице продавцов книг, граничившей с Субурой. Нижний его этаж занимала мастерская переписчиков, а над ней располагались жилые комнаты хозяина. Аврелий любил пройтись по этому кварталу, постоять у небольших книжных лавочек, где можно было отыскать бесценные сокровища — редкие, каких не найти больше нигде, пергаменты и папирусы, источавшие тонкий аромат древности…

Но, увы, здесь находились не только книжные лавки. Переписчикам издавна приходилось мириться с соседством кожевенных мастерских, отравлявших всё вокруг жуткой вонью дубильных растворов.

Проходя мимо них, патриций ускорил шаги, желая спасти своё тонкое обоняние, но вдруг передумал и вернулся, решив заглянуть в одну из обувных мастерских.

Он спустился в сырой подвал, где пятеро рабочих обрабатывали кожу, которая после окончательной выделки удобно обтянет ножку какой-нибудь прекрасной матроны.

Тот, кто показался Аврелию главным, — блондин средних лет с помятым лицом — быстрым движением ловко вырезал кусок кожи для подошвы, перекидывал её своему соседу, который придавал ей форму, третий делал в союзке отверстия, и затем две женщины продевали в них кожаные ремешки для завязывания вокруг щиколотки.

Привыкший к вялой неторопливости своих слуг, патриций в недоумении смотрел на стремительный темп, в каком трудились эти люди, и задумался, в чём причина такой гонки, каким наказанием угрожал своим рабам жестокий хозяин, заставив их работать с таким усердием…

— Эй, послушайте, остановитесь на минутку! Предлагаю всем выпить! — крикнул он как можно громче.

Невероятно, но его слова словно растворились в воздухе. Мастера ни на секунду не прервали работу, никто даже не поднял взгляда. Растерявшись, Публий Аврелий достал из тоги кошелёк и выразительно побренчал им над ухом блондина.

— Кто-нибудь, замените меня! — приказал тот и повернулся к гостю: — Если нужна обувь, то ты ошибся адресом. Мы принимаем только оптовые заказы.

— Я мог бы купить несколько пар, — тотчас предложил Аврелий. Когда в доме сто человек, обувь всегда пригодится.

— Заплатишь в конце месяца? — равнодушно спросил блондин.

— Сразу же, наличными, — ответил сенатор.

Рабочий расплылся в широкой улыбке, тут же пригласил Аврелия в закуток и стёр пыль со стула, прежде чем предложил ему сесть.

— Пятьдесят пар крепких сандалий, говоришь? — подмигнул башмачник. — Скажи, когда нужно доставить, и Сеттимий всё сделает в лучшем виде.

— Пользуясь случаем, хотел бы узнать, — прервал его патриций. — Можешь ли ты по следу подошвы назвать мастерскую, где сшита обувь?

«В Риме мало мест, где изготовляют большие партии обуви, — думал Аврелий. — Большинство работают под заказ. Поэтому, определив мастерскую, если немного повезёт, можно, наверное, выйти на покупателя, тем более что кровавый отпечаток был довольно внушительных размеров».

— Обычно каждый башмачник оставляет своё клеймо как раз на подошве, — ответил Сеттимий.

— А ты встречал когда-нибудь такое клеймо с завитушкой? — спросил патриций, нарисовав пальцем в воздухе знак, который видел на отпечатке.

— Дай подумать… Похоже, на букву «К», многие используют свои инициалы в качестве личного клейма. Это наверняка Курций Аппий, у него мастерская за Тибром. Он шьёт очень дешёвую обувь. Не сравнить с моей! — сказал сапожник, нахмурившись при мысли об опасном конкуренте.

— Ты уверен, что больше ни у кого нет такого клейма? — настаивал сенатор.

— Ну, если я тебе говорю это, можешь быть уверен. Я всё знаю про обувь. Это моё призвание. Когда приехал сюда из Викетии, у меня пусто было в карманах, а теперь, спустя всего сорок лет, я — обеспеченный человек.

Аврелий, который мог бы дать ему лет шестьдесят, с жалостью посмотрел на него.

— Если как следует трудиться, можно разбогатеть. Не обращай внимания на тех, кто хнычет в нищете, это люди, которые не хотят палец о палец ударить. А я вот купил себе лакированный паланкин, и у детей моих есть закрытые паланкины с инкрустацией из слоновой кости. Хочешь, покажу? Они у меня хранятся на складе.

— Нет, спасибо. Я спешу. Как-нибудь на днях полюбуюсь ими на форуме, — заверил сенатор.

— Ну, какой форум! У нас нет времени на прогулки: мы работаем по двенадцать, тринадцать часов каждый день, и в праздники тоже, и если всё будет хорошо, то в этом году купим упряжку в четыре лошади.

— Однако, если будешь так трудиться, то не сможешь толком и попользоваться ею, — с горечью произнёс патриций. — Я вижу, и рабы у тебя тоже стараются, дай бог как, — ни на секунду не останавливаются.

— Рабы?! Да это же мои сыновья, я их посадил сюда, когда они ещё буллу[20] носили, — возразил Сеттимий, даже несколько обидевшись, и Публий Аврелий поспешил распрощаться и удалиться, не в силах понять необычную логику неутомимого башмачника из Викетии.

В книжной лавке Сатурния ещё витал запах клея, папируса и множества других ингредиентов, что сопровождают рождение книги: чернил, растворителей, кожи и ценных пород дерева, из которых изготовлялись футляры.

Аврелий потянул носом и глубоко вдохнул эти родные ароматы. Завтра, возможно, какой-нибудь торговец рыбой или кожей займёт это место, которое освободил переписчик, и сотрет новыми запахами последнее воспоминание о хрупких свитках.

Покачав головой, патриций отогнал подобные мысли и, выйдя наружу, взглянул на балкон второго этажа: окна закрыты ставнями, казалось, в доме пусто. На всякий случай он постучал, и неожиданно дверь ему открыла сердитая старуха.

— Никого нет! Я тут лишь для того, чтобы присмотреть за домом, — протянула она скрипучим голосом. — Молодой хозяин живёт у шурина, недалеко, на викус Фламиния.

Аврелий поблагодарил старуху, дополнив свои слова парой монет, что считалось в Риме не столько вежливостью, сколько обязанностью.

— Не знаешь ли что-нибудь о некоем Глауке, который работал тут? — спросил он.

— Так сразу и в голову ничего не приходит… — осторожно начала женщина, разглядывая монету в своих руках: целый сестерций, а не просто асе! — Хотя нет, вспомнила! Сатурний купил его год назад: бойкий такой юноша, а умного раба по дешёвке не очень-то и найдёшь теперь. Работал он хорошо, но, по правде говоря, бузотёр был, шельма! Только и делал, что к женщинам приставал. Приглядывался и к моей внучке!

— А я мог бы поговорить с ней? — поинтересовался Аврелий.

— Боже упаси! Домиция — порядочная девушка и не станет откровенничать с незнакомцем. Но я и сама могу сказать тебе, чем дело кончилось. Этому нечестивцу пришлось отступить ни с чем! — выкрикнула старуха и быстро захлопнула перед Аврелием дверь.

Патриций вздохнул. Тут нужна Помпония, только она смогла бы развязать язык этой мегере… Но сейчас славная матрона, непревзойдённая в умении выуживать самые секретные сведения, к сожалению, не могла помочь ему, поскольку в поисках тепла отправилась зимовать в своё имение на Сицилии.

Расстроенный сенатор вернулся к своему паланкину, где его ожидали верные носильщики, восемь крепких нубийцев, чёрных, как смола, и могучих, как критские быки. Он решил не отступать и велел им двигаться на викус Фламиния: он навестит молодого наследника, пусть даже без предупреждения о визите.

Понадобился почти час, чтобы пересечь город, и ещё столько же, чтобы найти нужный дом. Наконец, благодаря нескольким путаным и отрывочным указаниям прохожих, паланкин Аврелия остановился недалеко от портика Випсании, у небольшой, едва заметной двери между лавкой медника и мрачным закутком кузнеца. На стук на пороге появился тощий и совершенно лысый раб, казавшийся скорее мертвецом, чем живым человеком.

— Здесь живёт Друзий Сатурний? — спросил патриций, не сомневаясь, что ошибся.

— Кто его спрашивает? — раздался голос из глубины дома, и на пороге тотчас появился грузный мужчина в лёгкой летней тунике, которая была бы более уместна в какой-нибудь особенно жаркий август.

Человек не блистал ни красотой, ни нарядом. Над ушами торчали курчавые светлые вихры, плохо подстриженная колючая бородка обрамляла оплывшее, дряблое лицо, на котором, однако, сияли светлые и умные глаза.

«Это, видимо, Марцелл Вераний, опекун и будущий шурин Друзия Сатурния», — подумал Аврелий.

Разглядывая его в полутьме, патриций дал бы ему лет пятьдесят, но при свете, когда увидел гладкую кожу лица, решил, что ему не больше тридцати.

— Публий Аврелий Стаций, — представился он в надежде получить разрешение переступить порог, потому что у него уже стучали зубы от холода.

— Сенатор, который купил рабов Друзия? Заходи быстрее, мне как раз нужно поговорить с тобой об очень важном деле! — тотчас пригласил его Марцелл. Аврелий приятно удивился такой готовности сотрудничать. Всё складывалось неплохо. Похоже, у Верания были какие-то подозрения по поводу смерти Глаука.

Однако хозяин заговорил совсем о другом:

— Это верно, что у тебя есть издание «Од» Пиндара[21]?

— У меня их два. Какое ты имеешь в виду? — ответил Аврелий, удавившись, но тут же вспомнил, что Вераний — известный библиофил.

— Самое первое, разумеется! Садись за стол, покажу тебе несколько книг!

Аврелий прошёл в тёмную комнату, едва освещённую слабым смоляным факелом на стене. Помещение походило на оружейный склад, потому что все стены от пола до потолка щетинились костяными палочками, на которые были навёрнуты сотни тускло желтеющих в полумраке свитков.

— Добавим немного света, — предложил словоохотливый Вераний и зажёг небольшую масляную лампу, которая с трудом могла осветить помещение. — Вот, садись сюда. Замёрз?

Патриций не ответил, решив, что вместо него красноречиво говорят его посиневшие губы.

— Ничего, сейчас принесу жаровню! — улыбнулся Марцелл, куда-то исчез и тотчас появился с предметом, который Аврелий сначала принял за храмовую чашу для омовения, причём даже не самую крупную. В ней тлели, утопая в куче пепла, две жалких головешки.

— У жаровни теплее, верно? — радостно проговорил хозяин дома, а Аврелий между тем, несмотря на двойной слой шерстяной набедренной повязки, уже не чувствовал ног.

Патриций решил, пока окончательно не замерз, побыстрее перейти к делу.

— Я зашёл только на минутку, чтобы выразить соболезнование Друзию. Как ты знаешь, я часто бывал в лавке его отца, — солгал он, чтобы не открывать истинную причину своего визита.

— Его нет, они ушли с Марцеллиной. Они молоды и вправе развлечься!

Аврелий кивнул. Он знал, что Друзий, которому вскоре должно исполниться семнадцать лет, только и ждал момента, когда наденет взрослую тогу, чтобы жениться на младшей сестре Верания: браки с девочками-подростками были не редкостью в столице.

— Может, останешься поужинать? — великодушно предложил хозяин. — У меня есть целая половина курицы, оставшаяся со вчерашнего дня, немного варёных бобов и несколько листьев капусты, хватит на всех!

— Прости, но не могу задерживаться, — извинился сенатор, напуганный такой перспективой, — зато буду рад, если ты навестишь меня вместе с Друзием и своей сестрой. Мы могли бы спокойно поговорить о книгах… — «И в тепле», — добавил он про себя. — А пока не разрешишь ли посетить виллу, где скончался Сатурний? Мне хочется познакомиться с обстановкой, где жили мои новые слуги. Кстати, ты всех продал?

— Да, мы с сестрой вполне довольствуемся нашим славным Арсакием, — ответил Марцелл Вераний, кивнув в сторону тощего раба, который открывал дверь. Стоявший в самом дальнем, тёмном углу столовой, Арсакий походил на призрак или лемура — тень умершего, сбежавшего из Аида, когда на минуту отвлёкся охраняющий потусторонний мир Цербер.

«Боги Тартара, какой удручающий дом, — содрогнувшись, подумал Аврелий, — и эти бедняги вынуждены тут жить!»

Марцелл Вераний между тем казался очень даже довольным своим жилищем и всячески расхваливал его достоинства и удобства.

— Теперь уже не строят больше таких домов! — сожалел он, провожая патриция до дверей.

«И слава богу!» — подумал сенатор, бегом бросившись к паланкину, в то время как жизнерадостный хозяин задержался на пороге и приветливо махал ему вслед голыми руками, толстый подкожный жир которых явно защищал его от холода.

Аврелий быстро перешёл дорогу и отыскал нубийцев в таверне, где их оставил.

— Домой! — приказал он, и восемь силачей бегом понесли его, мечтая о тёплых шерстяных одеялах, ожидавших всех там.

IV ЯНВАРСКИЕ ИДЫ

Новые рабы выстроились перед покрытым дорогим полотном креслом, на котором в парадной тоге сидел Аврелий, выпрямившись и выпятив грудь.

На таком церемониале настоял Парис.

— Ты должен произвести на них впечатление своей важностью, — заявил управляющий, — это утвердит твой престиж!

Постановка, похоже, достигла своей цели, потому что пятеро новых рабов стояли, робко озираясь, в полном молчании. Возглавлял этот небольшой отряд триклинарий Теренций, прямой как шест, с угодливым выражением лица, готовый немедленно выполнить любое пожелание.

Рядом с ним стояла белокурая Туция со слащавой улыбкой на круглом лице, явно желая понравиться новому хозяину. Садовник Скапола волновался, плохо скрывая опасное желание стать как можно полезнее со своим секатором.

Во втором ряду, немного поодаль, стоял старик-переписчик Паконий, белоснежные волосы его ниспадали на плечи. За его спиной маячила Делия, с ещё более мрачным, чем обычно, лицом, смотревшая на хозяина дерзко и надменно, чтобы не сказать — с вызовом, безо всякого смирения.

Патриций с интересом взглянул на неё, и девушка закусила губу, напрягшись, словно натянутая кожа на тимпане во время праздника в честь бога Диониса.

— Это будет обычное нравоучение, ничего страшного, — успокаивал Кастор новичков. Он не сомневался, что вновь прибывшие довольно быстро разберутся, что дисциплина в этом доме оставляет желать лучшего.

Между тем со всех концов огромного домуса в зал стекались толпы слуг, желавших посплетничать о новых товарищах. Повар Ортензий недовольно взирал на дополнительные пять ртов, которые придется кормить, он опасался, что теперь не сможет таскать из кладовки продукты, необходимые для пропитания его многочисленной семьи.

Цирюльник Азель тоже огорчился новым приобретением, удивляясь, почему, игнорируя его вкусы, хозяин никогда не покупает молодых эфебов[22].

Модест, Тимон и Полидор с тревогой посматривали на нового, безупречно выглядящего триклинария, надеясь, что он не окажется слишком заносчив, а Филлида и Иберина уже искали какой-нибудь предлог, чтобы завязать ссору с новыми служанками, которые могли составить им конкуренцию.

Нефер неодобрительно усмехнулась при виде скромного наряда Делии: если к ним станут принимать таких вульгарных девиц, думала она, то домус Аврелия быстро потеряет репутацию фамилии, где работают самые нарядные рабыни в городе.

— Тихо! Хозяин будет говорить! — приказал Парис, но ему пришлось несколько раз повторить призыв, прежде чем в зале наступила тишина.

— Слушайте меня внимательно, — начал сенатор, — в моём домусе рабов не бьют из-за пустяков и всегда идут навстречу разумным просьбам. Мои рабы не страдают от непосильной работы, хорошо питаются, одеваются на зависть многим римским гражданам и получают неплохое жалованье. Когда заболевают, их лечат, а не оставляют умирать на улице. При желании они заводят семью, и если появляются дети, могут спокойно растить их в уверенности, что тех не отнимут для продажи или просто из прихоти. Взамен я жду от вас полной преданности нашей фамилии. Здесь не только мой дом, но и ваш. Этот и никакой другой. Я всё сказал, — закончил он, поднимаясь.

Стоявший в стороне управляющий довольно улыбался — ему понравилась произнесенная речь. Он прекрасно понимал, какое нешуточное дело — управлять более чем сотней человек различных национальностей, привезённых со всех концов империи, с разными привычками и не знающими порой даже самых начал греческого и латинского языков.

Эту разношёрстную толпу следовало постепенно обучить, чтобы она приспособилась к обстановке в доме и работала в полном согласии, никогда не нарушая спокойствия хозяина. Когда в семье появлялся новый слуга, следовало помочь ему сразу почувствовать себя единым целым с домусом и хозяином.

Парис вздохнул, глядя на новых рабов. Они доставят ему ещё немало хлопот, кроме разве Теренция, единственного, кто похож на воспитанного человека.

— Можете идти, — приказал Аврелий, но напрасно — никто не двинулся с места.

— Слышали? Идите, идите! — властно распорядился управляющий, и только тогда небольшая толпа стала расходиться.

— Подожди минутку, Теренций, — остановил триклинария сенатор.

— Да, хозяин, — ответил тот с безупречным латинским произношением.

— Откуда ты родом? — спросил Аврелий, ещё раньше обративший внимание на превосходный выговор триклинария: только хорошо образованный чужеземец мог так чисто говорить на латыни без всякого акцента.

— Из Афин, хозяин.

Патриций улыбнулся. Грек из Афин, колыбели всех цивилизаций! Что, интересно, скажет об этом Кастор, считавший, как настоящий александриец, что старая столица всех искусств уже не та?

— Слушайся Париса и помоги своим друзьям как можно быстрее привыкнуть к нашим правилам — думаю, ты хорошо знаешь их всех…

— Достаточно, хозяин. У Сатурния я был управляющим домом.

— Это надёжная публика? — с сомнением поинтересовался патриций.

— В той мере, в какой могут быть надёжны рабы, хозяин, — услышал он обескураживающий ответ.

— Епаук был твоим другом?

— Товарищем по службе, хозяин, таким же, как все другие…

— Тебе хорошо было у издателя? — спросил Аврелий, всё более теряясь.

— Конечно, хозяин. Он был справедливым и добрым. И всё же здесь я чувствую себя намного лучше.

— Отчего же? — удивился сенатор.

— Мне больше подходит эта обстановка, — с некоторой важностью заявил триклинарий, указывая на богатое убранство зала.

«О боги, этот раб высокомернее иного патриция из старинного рода! — подумал Аврелий. — Они с Парисом подружатся, у обоих одинаково обострённый кастовый дух».

— У кого ещё в Риме ты служил?

— У купца Марка Италика, хозяин, — ответил триклинарий, и патриций кивнул.

Давно закончились те времена, когда слуги, родившиеся в доме, росли вместе с будущим отцом семейства и на всю жизнь оставались его товарищами. Завоевательные войны наводнили рынок таким множеством пленных, что теперь богатые римляне не только не знали своих слуг по именам, но не ведали даже их количества, считая простыми рабами, которых при необходимости можно в любой момент заменить другими.

Аврелий внимательно посмотрел на триклинария, прежде чем отпустить его. Теренций носил тунику с какой-то врождённой элегантностью и, спустя всего два дня, уже держался в его большом домусе так, словно жил тут всегда.

В эту минуту он стоял в конце зала возле постамента, на котором возвышалась большая ваза, довольно красивая, но не имеющая никакой художественной ценности: неплохая копия, по правде говоря, но не настолько, чтобы обмануть знатока.

— Осторожнее, не опрокинь эту вазу, Теренций, — предупредил патриций, которому пришла в голову интересная мысль. — Я заплатил за неё безумные деньги одному антиквару…

— В самом деле, хозяин? Боюсь, тебя обманули. Это, вне всякого сомнения, подделка, — уверенно заявил раб.

Аврелий улыбнулся: выходит, воспитанный триклинарий ещё и знаток искусства. Надо будет взять его на заметку, решил он. После пятнадцати лет общения с Кастором он хорошо знал, на что способны умные греки, если как следует берутся за дело… А кстати, куда подевался александриец? Вечно его нет рядом, когда нужен.

— Пришли ко мне секретаря, — велел он Парису, который сразу же скривился.

О соперничестве между ним и Кастором знали все. После многих лет неприязни и взаимной вражды они более или менее смирились с существованием друг друга, но только ценой взаимных и неизбежных уступок.

Кастору пришлось признать за управляющим полномочия, касающиеся управления домом и ведения дел, связанных с финансами Аврелия.

Парис, со своей стороны, вынужден был отказаться от нелепой претензии командовать своенравным вольноотпущенником, который на самом деле был не столько слугой, сколько лучшим другом и доверенным лицом хозяина.

— Будь готов, Кастор, — объявил Аврелий, когда грек предстал наконец перед ним. — Хочу, чтобы ты поехал со мной в книжную лавку Сози-ев, где надо провести небольшое расследование, касающееся Марцелла Верания, опекуна Друзия Сатурния. Книги, которые человек читает, могут немало о нем рассказать.

Грек попытался ловко увильнуть от этого дела. Ведь книжная лавка находилась на виа Туско, у храма Диоскуров, на форуме. Хозяин отправится туда в паланкине, а Кастору, чтобы не отставать от носильщиков, придётся бежать, словно кабану, преследуемому сворой собак.

— Увы, со вчерашнего вечера я еле держусь на ногах, патрон. Этот старый вывих ступни не даёт мне покоя!

— Можешь сесть со мной в паланкин, если так уж необходимо, — разрешил патриций, притворившись, будто не знает, что Кастор всё утро играл во дворе в «треугольник»[23]. — Что ты узнал о прежних владельцах Глаука? — поинтересовался он, пока рабыни его одевали.

— Как я уже говорил тебе, — ответил грек, — первым был пекарь, некий Бозий, который купил его, как только тот прибыл из родной Мессении, потом он отошёл к купцу Норбанию, который по неосторожности сделал его воспитателем своих детей. Глаук жил у него в доме почти год, потом случилась какая-то неприятность, и в наказание его продали истопнику Лупию. В котельной он провёл всего месяц. Не слишком крепкого сложения, он не выдержал бы долго такой тяжёлой работы. Лу-пий, человек жестокий и грубый, но совсем не глупый, сразу понял, что только дурак станет заставлять образованного грека загружать дрова в топку, и сообразил, что на выручку от его продажи можно купить несколько крепких неграмотных скифов. И он избавился от него, уступив Сатурнию…

Когда сенатор был наконец готов, Иберина поправила на нём плащ, а Филлида протянула рукавицы. Кастор поспешил первым забраться в паланкин, и могучие нубийцы стали спускаться с Виминальского холма с двойным грузом.

— Ладно, значит, теперь мы знаем, что нужно делать. Начни немедленно искать Бозия и Иордания, — приказал Аврелий, потеснив вольноотпущенника, который, разлёгшись на шерстяных подушках, занял почти всё место.

— Уже выяснил, патрон: Норбаний умер вскоре после того, как продал Глаука.

— Отлично, Кастор! И наверняка ты также знаешь, почему твой друг оказался в котельной.

— Там дело касалось дочери хозяина.

— Готов поспорить, что не иначе. Меня удивляет, что оскорблённый отец не снял с него шкуру заживо.

— Норбаний был жутким скрягой, патрон: продав его истопнику, он нашёл способ наказать его без особого труда.

А что стало с девушкой?

— Неизвестно. Что касается Бозия, то у него есть лавка на кливиус Орбиус, за Аргилетумом.

А про Лупия мне удалось узнать только, что он управлял небольшой баней в Субуре, — объяснил Кастор и выглянул в окно, желая узнать, что происходит на улице, потому что носильщики вдруг остановились и опустили паланкин на землю.

— Обычная пробка, хозяин. Въезд в Субуру заблокировала пара опрокинувшихся телег, а соседние улицы непроходимы, потому что ремонт, который начали в прошлом году, ещё не закончен, так что мы не скоро двинемся дальше.

— В таком случае расскажи мне побольше о своём друге: дела, мошенничества, женщины… — воспользовался остановкой Аврелий, стараясь не обращать внимания на крики разъярённых пешеходов, пытавшихся пройти вперед.

— Женщин, хозяин, у него была тьма. Глаук ведь был очень хорош собой, настолько, что походил на мужеложца, хотя склонностей таких не имел. И это стало его большим преимуществом, понимаешь? Девушки не опасались его так, как если бы он был более брутальным, и слепо доверяли. Однако он очень нравился и мужчинам.

— Как ты думаешь, у него были интрижки с этими служанками Сатурния, которых я купил? Туция, мне кажется, весьма доступна.

— Эта ловит хозяев, патрон, но уж точно не слуг. Или, во всяком случае, старается связываться с людьми более высокого положения. Сейчас вот уже начала обхаживать Париса…

— Удачи ей! — засмеялся Аврелий, хорошо знавший стойкое целомудрие управляющего, которое не удалось нарушить даже знаменитой куртизанке Цинции.

— Что касается Делии, — продолжал грек, — ты обратил внимание на её волосы? Весьма необычны, не находишь?

— Да, короткие и какие-то путаные, словно их полностью сбривали, — согласился Аврелий.

— Да, так обычно поступают с рабами, которые пытались бежать. И если они повторяют попытку, их порют плетьми, а могут и клеймить железом, — напомнил Кастор.

«Вот почему при продаже на ней был ошейник», — подумал патриций, отказывавшийся надевать на своих рабов металлический обруч, на котором было выгравировано: «Я — беглый раб, отведи меня к моему хозяину!»

— О, кажется, тронулись! — воскликнул Кастор, почувствовав, что паланкин качнулся, но нубийцы сделали всего несколько шагов.

— Не знаешь ли ты какого-нибудь раба, с которым у Глаука сложились особенно хорошие отношения? — спросил сенатор.

— Паконий, пожалуй. Они с ним были постоянными переписчиками. Другие приходили по мере надобности, этим же тексты диктовал сам издатель… А к чему столько вопросов о частной жизни нашего бедного переписчика, патрон? На рынке толклись тысячи людей, и кто угодно мог войти в ту каморку и прикончить несчастного!

— Если это сделал какой-нибудь чужеземец, у нас очень мало надежды найти его. Поэтому надо исходить из предположения, что убийца знал жертву. Единственная улика, на которую мы можем рассчитывать, это след с завитушкой… Кстати, не забудь навестить того Курция, о котором мне говорил башмачник: среди его клиентов может быть кто-то нам знакомый.

— Ты забываешь, хозяин, о предмете, который мы нашли в руке убитого. Глаук часто играл в шашки и научил этой игре многих других слуг, — повел речь Кастор, надеясь избежать похода в отдалённый район города.

— Да, латрункули, — подхватил мяч на лету Аврелий. — Ходят слухи, будто чемпион Рима Юлий Каний проиграл какому-то неизвестному противнику. Навещу его на днях, это может оказаться полезным. Но сначала хочу вернуться на рынок, чтобы понять, как могло произойти убийство. И ещё надо как можно скорее провести обыск на вилле, где скончался Сатурний. Я приведу туда всех его старых слуг — уверен, они что-то знают о смерти хозяина. Думаю понаблюдать за ними, когда они снова окажутся в этом доме.

— Тебе понадобится разрешение наследника, то есть юного Друзия.

— Мне дал разрешение Марцелл Вераний. Оно стоило мне «Од» Пиндара. Впрочем, он и в огонь бросился бы ради какой-нибудь редкой книги. Так или иначе, скоро у тебя будет случай познакомиться с ним. Я пригласил его поужинать у меня вместе с юным Друзием и его малолетней невестой.

— Да, совсем забыл, патрон… Я вспомнил, где видел того Пупиллия, который состязался с тобой на аукционе. На цветочном рынке! Его хозяйка, вдова, держит небольшой питомник декоративных растений.

— А не знаешь ли, случайно, кто был её мужем?

— Некий Марк Италик, — ответил Кастор, и сенатор с удивлением посмотрел на него.

Тут нубийцы резко подняли паланкин с земли и быстро побежали вперед.

V ЗА ДЕВЯТНАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ КАЛЕНД[24]

Когда на следующий день Аврелий появился на рынке, Кальвизий как раз сортировал выставляемых на продажу рабов по их ремеслу.

— Софроний, всех триклинариев помести подальше, рядом с виночерпиями, сделаем из них один лот. Потом собери весь кухонный персонал: поваров, мельников, пекарей и кондитеров. Затем рабов, что следят за порядком в комнатах, гардеробщиков и слуг, которые водят детей в школу. Проследи, чтобы все кассиры и счетоводы умели хорошо считать и имели безупречные отзывы. Я не хочу терять свою репутацию, никто не посмеет сказать, будто я продаю плохих счетоводов! А теперь сходи за сирийскими эфебами, и поспеши, потому что вот-вот уже подойдут сутенёры с Эсквилинского холма!

Надзиратель, огромный, тучный мужчина с пугающей внешностью, какая и должна быть у настоящего тюремщика, направился к галерее, поигрывая хлыстом.

— Сенатор Стаций! — обрадовался Кальвизий и бросился навстречу гостю, желая встретить магистрата подобающим образом.

Патриций не относился к числу его любимых клиентов из-за своей привычки выбирать рабов в зависимости от личной симпатии, вместо того чтобы покупать их целыми партиями, как делали другие. Однако стоило поддерживать с ним добрые отношения — ведь денег у него море, и, может быть, рано или поздно он изменит свой подход.

— Что-то не вижу женщин, — заметил Публий Аврелий, осматриваясь.

— У нас есть великолепные женщины, сенатор: косметички, костюмерши, парикмахеры, флейтистки, танцовщицы! — загоревшись, воскликнул Каль-визий: ходил слух, будто у сенатора Стация самые красивые рабыни в Риме и он готов платить сумасшедшие деньги за настоящую, редкостную красоту.

— Где после окончания аукциона находились те двое, которых ты продал мне? — спросил патриций.

— Я держал их подальше от остальных и под присмотром, — объяснил Кальвизий, — ведь в соседнем помещении сидело человек тридцать шахтёров, прибывших с соляных копей на Сицилии. Нетрудно представить, что произошло бы, если бы такие красавицы попали в лапы этих головорезов.

— Девушки были в цепях?

— Нет, в цепях у меня только те, кому еще долго предстоит тут находиться. Остальных я поручаю надзирателю.

— Возможно ли, чтобы кто-нибудь из них отлучался, пусть даже совсем ненадолго?

— Ты шутишь? У надзирателя Софрония орлиное зрение!

— И последнее. Марцелл Вераний, опекун Друзия Сатурния, показывал тебе прежде рабов, которых собирался продать?

— Нет, он привёл их сюда только в то утро, когда пришёл сам вместе с сестрой. Признаюсь тебе, оба выглядели ужасно — настоящий позор. Я слышал, будто их семья состоятельная, но просто схватился за голову, когда они явились. У него замызганная обувь, она в каком-то потрёпанном плаще, словно старая нищенка. Понимаешь, если вдруг клиенты замечают, что у продавца финансовые затруднения, они тотчас сбивают цены. К счастью, появился тут и молодой Друзий, который был хотя бы одет прилично… — продолжал торговец;

Аврелий ушёл от Кальвизия, даже не упомянув о рабе Пупиллии, не сомневаясь, что если они и правда сговорились о накручивании цены, то зазывала никогда в этом не признается.

Сенатор вышел на улицу и, осмотревшись, увидел поблизости двух очень дряхлых, тощих стариков. Владелец после долгих лет эксплуатации, очевидно, решил, что нет смысла содержать их дальше, и отправил на аукцион, надеясь получить за несчастных рабов хоть что-нибудь, вместо того чтобы просто выгнать из дома. Аврелий не понимал такого отношения к людям.

На острове Тиберина доживало свой век множество таких беспомощных рабов, которые были выброшены на улицу, как ненужные вещи. Императору следовало бы остановить подобное безобразие.

Аврелий хотел было дать старикам денег, но потом подумал, что их всё равно отнимет жадный владелец, и купил несчастным по паре горячих колбасок.

Миновав группу карликов-жонглёров, которые тренировались во дворе, он наконец увидел Софрония. Надзиратель с плёткой в руках подгонял группу молодых эфебов в хитонах, любезничавших друг с другом.

Один из молодых рабов, с ходу оценив финансовые возможности сенатора, уставился на него и даже подмигнул, стараясь привлечь к себе внимание. Аврелию не понравилось, что молодой человек увидел в нём возможного покупателя, и постарался принять самый строгий вид.

— Двигайся, двигайся, паршивец, и не беспокой порядочного человека! Не видишь, что ли, этот господин не из ваших! — вмешался надсмотрщик. — Я бы их всех в шахту отправил или гребцами на галеры. А ведь не могу и плетью тронуть, потому что царапины достаточно, чтобы упала цена, которую готовы выложить за них сутенёры с Эсквилина!

Аврелий развёл руками, понимая, что ничего не может поделать. Он хорошо знал, что в Риме имелось немало исключительно мужских борделей, но не слишком возмущался этим.

— Послушай, а не ты ли купил двух девушек, уведя их у Пупиллия? — воскликнул Софро-ний. — И правильно, он всё равно бы не знал, что с ними делать. Тоже ведь из этих!

— А Пупиллий с Кальвизием, случайно, не друзья? — спросил Аврелий, припомнив, как рыжий раб торговался, набавляя цену.

— Вовсе нет! Он приходит сюда пожирать глазами этих разрисованных сирийцев, но никогда никого не покупает. И я даже удивляюсь, что аукционист поддержал его ставку. Пупиллий не единственный, кто приходит сюда пялиться на этих женоподобных… Знал бы ты, сколько важных господ тут вьётся — всадники, преторы… даже тот философ, что играет в латрункули… — сказал Со-фроний, ударив о стену ручкой хлыста. — Лучше расскажи мне о Туции, об этой светловолосой красотке. Ты уже, конечно, потешился с ней… — прохрипел он, облизываясь.

— Хороша, верно? И прекрасно помнит тебя, — бесстыдно солгал сенатор.

— Ах, если бы только та, другая, не испортила всё дело! — пожаловался Софроний. — Я хотел ненадолго избавиться от неё, отправив в уборную без сопровождения, как следовало бы сделать. Но вдруг заметил, что девка куда-то пропала: пришлось, оставив блондинку, броситься на поиски.

— Оставив, таким образом, Туцию без присмотра, — заключил патриций, оглядывая помещение для слуг, находящееся радом с кладовкой. — Во всяком случае, если бы девушка вышла из уборной, ты, конечно же, увидел бы её. Ведь у тебя хорошее зрение.

— Нет, глаза у меня уже не те, что прежде… Ой, слушай, не выдавай меня — случайно сболтнул тебе лишнего.

— И Кальвизий всё равно держит тебя на службе? — удивился Аврелий.

— Конечно! Ведь моя главная задача — внушать страх, и я, не хвастаясь, скажу, что мне это удается! — с гордостью заявил Софроний.

И действительно: с наголо выбритой головой, в кожаных доспехах, с металлическими браслетами на руках и хлыстом в кулаке, он выглядел очень грозно. Какой раб, стоя перед таким надсмотрщиком, предположил бы, что у того отнюдь не соколиное зрение?

Получается, что Софроний не уследил за обеими женщинами: и у той, и у другой была возможность подобраться к Глауку. Точно так же, как и у Теренция или Скаполы — ведь надсмотрщик, увлечённый Туцией, не заметил бы и целого легиона, даже если бы тот прошёл мимо него чеканным шагом.

— Короче, мне пришлось обежать весь рынок, чтобы найти эту мерзавку, и из-за этого я не успел поближе познакомиться с её подругой. Потому хотел спросить, не могу ли я иногда навещать её в твоём доме…

— Ты весьма рисковал. Если бы рабыня сбежала, у тебя были бы крупные неприятности! — заметил Аврелий, не отвечая на вопрос.

— Да, но я успел поймать её у самого выхода и за такую выходку влепил ей хорошую пощёчину. И знаешь, что сделала эта бесстыжая тварь? Укусила меня за руку! Меня, Софрония, лучшего надзирателя на рынке! Я уже собрался отколотить её как следует, но тут появился ты…

Сенатор протянул ему, как полагалось, пару монет в награду и повернулся, чтобы уйти.

— Господин, господин, подожди! Ты же не сказал мне, где живёшь! Из-за этой светловолосой, понимаешь… — закричал ему вслед Софроний, но Аврелий поспешил раствориться в толпе.

Вернувшись домой, патриций уединился в библиотеке, желая обдумать те немногочисленные улики, которыми располагал. Визит к Кальвизию подтвердил, что войти в ту конуру, где произошло убийство, легко мог кто угодно. На Глаука, судя по всему, напали неожиданно, вероятно, он даже не успел разглядеть нападавшего.

Поскольку рана на шее была с правой стороны, ясно, что убийца нанес её сзади… если только не был левшой. Паконий, которого допросили сразу же после убийства, клялся, что ничего не видел. Но даже самый крепкий сон не мог объясить такое его неведение.

С другой стороны, старик явно говорил вполне искренне и держался так, словно ему и в самом деле нечего было скрывать. Более того, Аврелий уже велел Парису найти для него занятие. «Что можно доверить такому опытному переписчику?» — задумался патриций. Трактат, который библиотека Августа требовала немедленно вернуть, или же «Аратею» Германика[25], уникальную рукопись, особенно по нынешним временам, когда брат автора сидел на троне Цезарей.

Он позвонил в колокольчик, желая вызвать переписчика.

— Аве, хозяин, — сказал тот, входя.

Аврелий внимательно взглянул на него.

Белоснежные волосы ниспадают на плечи, простая и чистая одежда, голос спокойный, каку человека, много пережившего и знающего, что нет никакого смысла волноваться по пустякам. Красивый старик. Хотя у него какой-то странный взгляд — он смотрит не в глаза собеседнику, а куда-то мимо.

Патриций показал Паконию один из текстов, и переписчик изучил его со знанием дела, аккуратно ощупывая листы.

— Как прекрасен этот новый папирус, который называют клавдиевской хартой! — воскликнул он. — Тонкий и в то же время прочный.

— Его изготавливают, склеивая два листа, один из дешёвого волокна, а другой из тонкого иератического папируса[26]. Этот метод придумал сам император, большой знаток книг, — объяснил Аврелий и решил воспользоваться удобным моментом, чтобы заговорить о том, что его интересовало. — Ты кажешься мне, Паконий, честным человеком, но я почему-то сомневаюсь, что ты сказал правду о преступлении. Как не заподозрить в этом человека, уверяющего, будто ничего не знает об убийце, который был совсем рядом?

Переписчик огорченно понурился.

— Клянусь тебе, хозяин, я помню только какой-то шорох.

— Может быть, ты, Паконий, был в тот момент одурманен наркотиком? — предположил Аврелий, который никак не мог принять это объяснение.

Но старик поспешил возразить, заверив, что ничего не пил и не ел за несколько часов до аукциона.

— Если бы я знал что-нибудь, не стал бы скрывать, хозяин. Я любил Глаука. Да, знаю, он натворил немало всяких дел, но всегда только по причине своей горячности, такой уж был жизнелюб, молодой, красивый. А главное — он умел слушать, а это редкий дар!

— Втеревшись в доверие, может, он узнал чей-то опасный секрет? — предположил Аврелий.

— В это трудно поверить, хозяин. Его друзьями были рабы или простые горожане. А то, к чему он причастен, так это всё мелочи: амурные приключения, интриги, ссоры со слугами. Короче, ничего достаточно серьёзного, что могло бы стать причиной убийства.

— Кое-кто сомневается во внезапной смерти Сатурния. Тебе известно что-нибудь об этом?

— Болезнь навалилась на него внезапно. Сын упрашивал его обратиться к лекарю, но тот и слышать об этом не хотел, говорил, что врачи только и умеют, что убивать людей.

— А какие у него были симптомы?

— Тошнота, слабость, боли в желудке… Хорошо помню, потому что первый приступ у него случился, когда он диктовал мне текст. Кстати, у тебя есть хороший чтец?

— Нет, по правде говоря.

— Хочешь, могу порекомендовать одного. Это вольноотпущенник из дома Августа. Одно время был известным поэтом, но потом поссорился с Сеяном[27], над ним устроили суд, и после этого он перестал публиковаться. С тех пор больше не возвращался к стихам и живёт, перебиваясь случайными заработками.

— Я не против, если он достаточно добросовестен… Ну а теперь скажи-ка мне, что думаешь о слугах, которых я купил, — поинтересовался сенатор и, видя, что Паконий молчит, добавил: — Не скажешь, придётся прислушаться к тому, что болтают злые языки, а это будет только хуже.

— Скапола — славный человек, да только мозги у него небекрень, — сказал старик. — С некоторых пор он уже не мог постоянно выполнять обязанности садовника, но старый хозяин был к нему очень привязан, не хотел продавать его и потому только одалживал на время друзьям, когда им было нужно. Теренций — прекрасный работник, даже при том, что, как управляющий, предпочитал держать дистанцию с остальными рабами. О Туции мало что знаю, кроме того, что Сатурний обращался с ней весьма уважительно.

— А о Делии что скажешь? — с любопытством спросил Аврелий.

— Это совершенно особая женщина, хозяин. По своему нраву она патрицианка, но то, что хорошо для римского гражданина, для раба оборачивается непростительным недостатком.

— Благодарю тебя, — отпустил его патриций. — И пришли ко мне твоего поэта, попробуем нанять его.

Когда переписчик ушёл, Аврелий вновь обратился к доске латрункули. Но только расставил шашки, как в комнату влетел Кастор.

— Хозяин, у меня новость на целый ауреус! — в крайнем возбуждении сообщил он.

— Пять сестерциев, и ни одним больше, — отрезал сенатор, поднимая на него глаза.

— Десять и то будет мало!

Патриций сдался. Слишком ликующе звучал возглас грека, чтобы оказаться очередным обманом»

— Этот Лупий, которого ты послал меня разыскивать, истопник…

— Ну и что?

— Он тоже умер, всего лишь два года назад. И ему тоже перерезали горло, как Глауку! Баня эта находится в Субуре и принадлежит какому-то человеку, живущему в другом городе, и теперь управляет ею некий Сарпедоний, свирепый и гадкий верзила, который лупит рабов почём зря. Четверо работают на него, как мулы, чтобы тянуть то, что он хвастливо называет «термальным предприятием». На самом деле это обычная общественная уборная — вдоль стены длинное каменное сиденье с несколькими отверстиями[28]. Заплатив всего квадрант, можешь зайти сюда, а потом за два acca слегка сполоснуться в небольшой соседней комнате, облицованной плиткой, — объяснил Кастор.

— И это вовсе не дёшево для подобного рода заведения, — заметил сенатор. — А Сарпедоний живёт там же вместе со слугами?

— Вольноотпущенник и рабы-истопники, работающие у печи, спят в подвале, в чудовищных условиях. Они спускаются туда по приставной лестнице из комнаты на первом этаже, где живёт Сарпедоний и откуда есть выход на улицу. Именно там и было найдено тело Лупия в луже крови. Ему перерезали горло от уха до уха, и это явно нелегко было сделать, если учесть, что, как бывший гладиатор, он, конечно, мог постоять за себя.

— Если я правильно понял, к тому времени, когда убили истопника, Глаук уже давно не работал в той котельной.

— Нет, но тем не менее он появлялся там недавно со своими товарищами. Судомойка, кстати говоря жуткая уродина, рассказала, что относила им салфетки и еду.

Аврелий кивнул и задумался. Зарезан хозяин и всего через два года его раб — удивительное совпадение…

— Если дело Глаука с этим событием не связано, то изучать окружение издателя — только время терять, патрон, — размышлял секретарь. — Что тебе даст визит к нему? Ну, узнаешь, что Вераний любит Вергилия и Софокла, владеет несколькими экземплярами мрачного памфлета Сотада[29] по поводу свадьбы Птолемея и Арсинои[30]!

— Мрачного? Сегодня можно и так сказать, но три века тому назад он вызвал такой скандал, что автор претерпел уйму бед.

— Где-то бродят опасный убийца, а ты пускаешься в дебри литературы! — проворчал грек.

— Эта семья весьма заинтересовала меня, Кастор. Вот почему я пригласил на ужин троих Вераниев, — объяснил хозяин.

— И я, значит, должен стать нянькой для этих детишек! — рассердился вольноотпущенник.

— Друзий далеко не ребёнок, ему почти семнадцать лет. Я в его возрасте уже носил взрослую тогу.

— Но его соплячка-невеста наверняка невыносима… Постой, а чем это ты занят — тоже увлёкся латрункули? — удивился Кастор, указывая на доску, лежащую на столе.

— Пытаюсь понять дух этой игры, поскольку шашка — одна из немногих улик, какие у нас есть. Кстати, а куда делась та шашка Глаука?

— Она вовсе не его… Он одалживал шашки у наших девушек… Да, трое из них были с ним в близких отношениях.

— Тебе удалось узнать что-нибудь существенное?

— Увы, я ничего не выяснил, кроме разве того, что им ни разу и не удалось доиграть до конца партию, не начав кувыркаться в постели!

Когда вольноотпущенник попрощался, Аврелий окончательно отложил доску в сторону. Партия с неизвестным убийцей, которую он представил себе, выглядела бесконечно более сложной и волнующей, чем любое движение шашек латрункули.

Глаук и Лупий. Первый, женственно изящный, преследовал свои цели лукаво и расчётливо. Другой, лютый зверюга, добыл себе свободу, убивая товарищей на арене цирка. Странная судьба неожиданно свела их, благодаря наказанию, которому подверг Глаука обиженный отец. Затем их жизни какое-то время шли параллельно и оборвались одинаково ужасно.

Пытаясь разобраться во всём этом, Аврелий вышел в свой личный перистиль и, глубоко вздохнув, остановился у засохшего самбука. Он любил этот небольшой, укрытый ото всех дворик, где мог найти уединение.

Дома богатых римлян, хотя красивые и роскошные, скорее походили на сценические подмостки, чем на укромное место, где можно побыть одному. Вся жизнь в них проходила на людях, среди клиентов[31], рабов и домочадцев, которые беспрестанно сновали туда-сюда, следя за малейшим жестом хозяина и критически оценивая его.

В таких домах невозможно принять друга или женщину, чтобы на следующее утро новость об этом не стала бы предметом обсуждения любопытных. Здесь самые скрытые политические и в ещё большей мере любовные тайны быстро переставали быть таковыми. Сплетни передавались из уст в уста, писались на стенах, становились лакомым блюдом для любителей позлословить, обсуждались в храмах, громко повторялись на званых пирах и обедах.

Но квириты обычно не слишком переживали из-за этого. На самом деле жилище для них представляло собой лишь небольшое дополнение к тому, что было их настоящим домом, — улицам, площадям, форуму. То есть всему Городу целиком.

Аврелию же, напротив, требовалось укромное место, где он мог бы уединиться, куда не доносился бы назойливый уличный шум, крики ссорящихся слуг, просьбы клиентов. Он как раз наслаждался редкой минутой спокойствия, как вдруг краем глаза приметил какое-то движение за спиной и мгновенно напрягся: годы службы в легионе и ещё больше жизнь в Риме, где меч и кинжал нередко прятались под плащом, развили его бдительность.

Он подождал, пока непрошеный гость подойдёт совсем близко, потом резко обернулся и мгновенно схватил человека обеими руками… И обомлел, когда вместо злобного оскала наёмного убийцы увидел слащавую улыбку светловолосой Туции.

— Я пришла узнать, не нужно ли тебе что-нибудь, хозяин, — залебезила она, прижимаясь к нему с явным желанием обольстить.

— Разве Парис не объяснил тебе, что сюда никто не должен входить без моего разрешения? — холодно спросил Аврелий.

— Да, но я подумала… — кокетливо улыбнулась Туция, чем ещё больше рассердила патриция.

— В следующий раз повинуйся! — коротко приказал сенатор, оттолкнув её.

— Я думала, тебе интересно узнать кое-что о Глауке, — вкрадчиво прошептала она, ожидая, что патриций велит ей продолжать. — После аукциона, когда ты по доброте своей купил нас, мы, женщины, оставались внизу, под галереей… добавила она и замолчала, сделав выразительную паузу.

— И что? — сухо спросил сенатор.

— Я видела, как Делия прошла в закуток, куда поместили переписчиков, — выпалила она одним духом, ожидая похвалы за шпионаж.

— Ты говоришь о том времени, когда она сбежала из уборной и Софронию пришлось оставить тебя, чтоб разыскать её? — патриций грозно взглянул на Туцию.

Девушка прикусила язык. Попытаться задобрить сенатора, рассказав ему об этом случае, оказалось не самой удачной идеей, но как она могла предугадать, что хозяин так рассердится вместо того, чтобы похвалить её за донос на подругу?

— Можешь идти, — велел Аврелий. — Понадобишься, позову.

Туция поклонилась, опустив глаза, и всё же от патриция не ускользнул злобный взгляд, брошенный на него. Он посмотрел ей вслед — она уходила нарочито медленно, виляя обтянутыми зелёной тканью бёдрами, словно извивающаяся змея.

VI ЗА ВОСЕМНАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ КАЛЕНД

Вечером в зимнем зале приёмов всё было готово к встрече гостей — три триклиния, накрытые стёгаными покрывалами, разместили вокруг триклиния хозяина таким образом, чтобы Аврелий и Вераний оказались напротив друг друга, а молодые люда по сторонам.

Слуги постелили льняную вышитую скатерть на мраморный стол, украсив его ветками и шишками вечнозелёных растений. Теренций ловко раскладывал в строгом порядке салфетки, придавая им форму крыльев чайки, а служанки без конца вносили и уносили грелки для разогрева подушек.

Поскольку ожидалось присутствие совсем юной особы, сенатор не счёл нужным приглашать наемных музыкантов и танцовщиц. Развлекать гостей будут Филлида со своей цитрой и триклинарий Модест, который очень неплохо играл на флейте.

В праздничной тоге с длинными рукавами, которые удачно скрывали тёплую шерстяную тунику, Аврелий ожидал гостей в таблинуме, сидя возле большой бронзовой жаровни. Он был уверен, что Марцелл не сядет за стол, пока обстоятельно не обследует его библиотеку, и предвкушал удовольствие, с каким станет удивлять его своими редкостями.

— Кольца, хозяин, — подсказал Кастор, протягивая ему шкатулку.

Патриций выбрал два самых скромных кольца, чтобы не смущать гостей, и небрежно надел их на пальцы правой руки рядом с семейной печатью Аврелиев — крупным рубиновым перстнем, который всегда носил на указательном пальце.

— Гости прибыли, — сообщил раб-глашатай, и Аврелий увидел в дверях толстого коллекционера, за ним худощавого мальчика и какую-то пышногрудую девицу, которая не входила в число приглашённых. А маленькой сестрёнки нигде не было.

— Марцелл Вераний, Друзий Сатурний и Марцеллина Верания! — объявил глашатай, и сенатор открыл от изумления рот: невеста юного Друзия оказалась взрослой женщиной, причём весьма привлекательной! Красивая и статная, энергичная и розовощёкая, Верания одарила его взглядом своих светлых глаз и широко улыбнулась.

— Приветствую тебя, Публий Аврелий Стаций! Так где же твоя библиотека? — сразу же поинтересовался Марцелл.

Патриций, однако, сперва обратился к юному Друзию — почтительно, как говорил бы с человеком в тоге взрослого мужчины.

— Прими мои соболезнования по поводу смерти отца, — с сочувствием произнёс он.

— Всё произошло так быстро: болезнь, траур, закрытие книжной лавки…

— Желаю, чтобы она открылась как можно скорее.

— Это зависит не от меня, а от опекуна, — ответил юноша.

— Откроется, откроется, и довольно быстро. Надо только хорошенько потрудиться, и тогда нам удастся даже заработать денег! — заговорил Марцелл.

— Но всё-таки она уже не будет прежней! — вырвалось у юноши, подходившего следом за невестой к пиршественному столу.

Аврелий проследил за тем, как молодые гости заняли свои места на триклиниях. Марцеллина непринужденно раскинулась на подушках в своей зелёной накидке, которая подчёркивала её пышные формы, Друзий же явно чувствовал себя скованно в своей ещё детской тоге с буллой на шее.

— Что это имел в виду твой подопечный? — спросил сенатор, сопровождая Марцелла Верания в вожделенную библиотеку.

— Сатурний обладал изысканным вкусом, это был эстет, художник, — начал Марцелл издалека, — он публиковал превосходные издания, на тончайшей августовской харте, предназначая их знатокам вроде нас. Но ты хорошо знаешь, что большинство покупателей не слишком привередливы. Им нужен просто красивый свиток с треугольничком на титуле и названием, тиснённым золотыми буквами. Что же касается качества бумаги или каллиграфии, то здесь они не слишком придирчивы и не обращают внимания на возможные ошибки в тексте. Книги нужны им лишь для украшения дома. Поэтому глядя на пурпурную обёртку, они не задаются вопросом, была ли обработана бумага кедровым маслом против моли.

— Ты хочешь сказать, что собираешься издавать дешёвые книги, которые будут быстро портиться от плесени? — возмутился Аврелий.

— А почему бы и нет? Издателя разоряют ценные материалы, то же кедровое масло, а также дорогие переписчики, знающие орфографию и умеющие быстро работать под диктовку, — объяснил практичный Марцелл. — В Риме между тем уйма людей, которые худо-бедно умеют писать и читать. Значит, мне нетрудно будет найти пару дюжин рабов, которые станут заполнять страницу за страницей на бумаге, сделанной из волокон липового луба, который почти ничего не стоит. Потом достаточно пригласить хорошего иллюстратора, он нарисует несколько ярких картинок для обложки — и вот, потратив всего ничего, я сделаю книгу, которая будет пользоваться огромным успехом! — закончил довольный Марцелл.

— И в сотнях экземпляров! — воскликнул Публий Аврелий, поморщившись от невольной мысли о том, что такие массовые издания будут неизбежно полны ошибок: ведь никто, конечно же, не будет тщательно сверять все рукописи.

— А почему не тысячах? — всё больше воодушевлялся Марцелл. — Новые богачи, заработавшие деньги на торговле, и имперские чиновники мечтают похваляться семейной историей, из которой следовало бы, что их дед-раб якобы имел титул фригийского или египетского царька. Ясно же, что для того, чтобы получить книгу, нужен автор. Это, в общем-то, довольно просто сделать: в городе сколько угодно писак, которые не знают, как свести концы с концами!

— Понимаю! — сказал несколько озадаченный Аврелий, тем не менее невольно восхищаясь предпринимательской хваткой Марцелла.

Свитки столь же яркие, сколь и дешёвые… Было чему поразить его утончённый вкус! И всё же, если разобраться, дерзкий издатель, пускаясь в это предприятие, был в какой-то степени прав. Город крайне нуждался в книгах, спрос на них был велик, и, может, и правда не стоило слишком уж придираться.

Единственное, что раздражало сенатора в этом проекте, это понимание того, что для себя-то библиофил по-прежнему будет приобретать прекрасные издания в лавке братьев Созиев на форуме.

— Метродорий, Филодермий, Эрмаркий… Да у тебя тут все эпикурейцы[32] из Геркуланума, — бормотал между тем Вераний, заглядывая в шкафы. — Есть даже рукопись Фемистокла. Поздравляю! А вот и трактаты Посидония[33]?! Его как раз и стоило бы выпустить дешёвым изданием. Квириты любят популярные учебники! — продолжал библиофил, тяжело опершись правой рукой на футляр с папирусом, а левой небрежно разворачивая драгоценный свиток на глазах у обеспокоенного сенатора.

— Кстати, — сказал Аврелий, — уверен, что у тебя найдется памфлет Сотада, который он написал по поводу свадьбы Арсинои. Мне хотелось бы прочитать его.

— К сожалению, этого памфлета нет даже у меня. Сам давно его ищу, — развел руками Марцелл-;

Аврелий немало удивился, потому что в лавке Созиев ему сообщили, что продали коллекционеру целых три экземпляра. Неужели этот фанатик так ревниво относится к своим книгам, что готов даже на обман?

— Вижу, и тебе пришлось приобрести полное собрание сочинений Клавдия, — смеясь, воскликнул толстяк. — Теперь оно есть у всех. Странно, однако, что твои свитки не выглядят новыми, — добавил он, отложив один из них в сторону.

И в самом деле, «История этрусков», написанная императором в молодости, долгое время оставалась в безвестности. Но как только повзрослевший эрудит взошёл на трон Цезарей, колоссальный компендиум[34] как по волшебству появился в библиотеках.

Молодой Друзий Сатурний, который подошёл к ним как раз в этот момент, заметил на столе свиток и с любопытством развернул его.

— О, да тут посвящение! — произнес он, с изумлением глядя на слова, написанные красным суриком рукой самого божественного Цезаря.

Тиберий Клавдий Нерон[35] Публию Аврелию Стацию, своему лучшему и единственному ученику в день его двадцатидвухлетия, 778 год от основания Города.

Юноша перечитал эти строки, не веря своим глазам, и взглянул на Аврелия уже совсем иначе. Значит, этот своенравный патриций, который пренебрегает официальными мероприятиями и так редко появлялся в сенате, вот уже два десятилетия как дружен с Цезарем — ещё с тех пор, когда император был всего лишь последним и самым пренебрегаемым из всей семьи Юлиев-Кладви-ев! Друзий закусил губу, скрывая удивление. Эта информация могла оказаться для него в будущем очень полезной.

— Ужин подан, хозяин, — громко объявил Кастор и шепнул на ухо сенатору: — Если это девочка, то лишь Афродите ведомо, кем она станет, когда подрастёт!

Марцеллина, оставшись одна с музыкантами, тотчас забыла об этикете и стала распевать вместе с рабами под звуки цитры и флейты, при этом её огромная грудь, туго стянутая тесной повязкой, высоко вздымалась. Однако, увидев входящих в триклиний мужчин, она тотчас умолкла и притворилась, будто знать не знает слуг, с которыми ещё минуту назад смеялась и шутила.

Как всегда безукоризненно выглядящий Теренций торжественно водрузил на стол блюда с финиками в меду и сладкими оливками, другие слуги принесли салаты, паштет из гусиной печени и свежий пиченский хлеб.

— И всё это для нас четверых? — удивились гости, не привыкшие к такому изобилию.

— Вообще-то, это только закуска. Потом будут жареные сони, рыба и свинина, — сказал Аврелий, и юный Друзий с жадностью набросился на оливки, даже не дождавшись, пока будет произнесено традиционное перед трапезой обращение к богам.

Марцеллина тоже оказала честь столу и не пропустила ни одного блюда. «Простая и непосредственная натура», — решил сенатор, наблюдая, как она уписывает еду за обе щёки.

И красивая к тому же: светловолосая, пышногрудая, хорошо сложенная. Жаль, не хватает некоторого изящества в движениях, а речь настолько примитивная, что дальше некуда…

Сестра Верания явно не могла похвалиться образованностью, и Аврелий представил, как невесело ей живётся в лавке среди пыльных папирусов, где редкое разнообразие вносили лишь проводимые иногда публичные чтения литературных произведений.

Для столь энергичной девушки, конечно, лучше всего было бы жить с матерью в деревне, однако там нелегко найти мужа, вот заботливый брат и взял её к себе в дом, а потом и обручил со своим подопечным.

— Когда свадьба? — поинтересовался Аврелий, проявляя должную вежливость.

Девушка засмеялась, а юный Друзий вспыхнул. Вераний, почесав затылок, ответил:

— Спешить некуда, время ещё есть. Детям нужно созреть.

Патриций искоса посмотрел на невесту, и ему показалось, что она уже давно созрела, можно сказать даже перезрела, но оставил это соображение при себе и снова заговорил о книгах.

VII ЗА ДВЕНАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ КАЛЕНД

— Какая странная пара! — покачал головой Кастор. — Девушка на четыре года старше юноши, а ведь в этом возрасте даже несколько месяцев разницы имеют большое значение. Вдобавок, если судить по её свободной манере держаться, то готов поклясться, что у бедного Друзия очень скоро вырастут ветвистые рога ещё прежде, чем он переступит порог супружеской спальни… Я всё пытаюсь понять, почему он оказался в таком положении.

— Не так уж это и странно, как тебе кажется, Кастор, — возразил Публий Аврелий. — В Риме многие мужчины в годах выбирают девочку и ждут, когда она достигнет совершеннолетия, чтобы жениться на ней. А пока заключают договор об обручении — это общественное обязательство имеет перед законом такую же силу, что и брачный договор. Таким образом хитрец приобретает все права семейного человека, не имея при этом никаких неудобств, связанных с совместным проживанием. Кроме того, он может за это время «сформировать» будущую жену по своему желанию. А тут мы видим противоположный случай, но не стоит удивляться: я сам всего лишь двадцать лет назад женился на женщине, которая была старше меня. Брак преследовал определённые интересы, так что возраст супруга не имел значения.

— Интересно, их обручение состоялось ещё до смерти Сатурния или же его организовал этот толстяк? И как ему, кстати, досталось опекунство над мальчиком?

— Он был дальним родственником издателя и постоянным покупателем, поэтому Сатурний и назначил его в завещании управляющим собственностью Друзия до признания того совершеннолетним, — объяснил патриций.

— И этот момент, конечно же, будет как можно дольше оттягиваться, — догадался вольноотпущенник. — Марцелл явно человек не бедный, но при этом жуткий скупердяй: салфетка, в которую он спрятал половину котлеты, была размером едва ли не с простыню.

— Я тоже заметил, что он слишком усердно пользуется старым обычаем, который позволяет уносить домой остатки еды в своей салфетке! — засмеялся Аврелий.

Торопливый стук в дверь прервал разговор, возвестив о появлении Париса. Управляющий ступал, как обычно, весьма торжественно, а следом за ним слуги волокли упирающуюся Делию.

— Ты должен наказать её, хозяин! Девчонка пыталась сбежать, нам удалось поймать её недалеко от бойни Ливии.

Аврелий молча смотрел на разыгрывавшуюся перед ним сцену: четверо крепких чернокожих рабов с трудом удерживали худенькую девушку, которая яростно металась в их руках, словно менада[36]во время вакханалии.

Патриций вспомнил, как однажды в Египте был свидетелем охоты на газелей. Длинные ноги Делии были столь же грациозными, как ноги пойманного тогда животного, и глаза точно такие же — полные страха и обиды.

— Она не убегала, — какое-то чутьё подсказало сенатору этот ответ. — Я сам послал её туда с поручением.

— Как угодно, хозяин здесь ты, — проворчал управляющий, давая понять, что не верит подобному объяснению.

«Ещё не было случая, чтобы сенатор проникся симпатией к какому-нибудь порядочному человеку, — ворчал про себя Парис, — почему-то его так и тянет ко всяким бездельникам и наглецам, не имеющим никакого понятия о субординации, вроде Кастора или этой дерзкой рабыни…»

— Оставьте нас, — приказал Аврелий. Когда все ушли, он ожидал услышать от незадачливой беглянки слова благодарности, но та молчала.

«Что за упрямица! — подумал он. — Я только что спас её от плетей, а она не считает своим долгом даже заговорить со мной!»

Впрочем, сейчас он постарается сбить с неё спесь, применив верный и уже не раз испытанный приём. Он не спеша опустился в удобное кресло напротив девушки и принялся молча разглядывать её с головы до ног.

Обычно в такой ситуации любой человек начинал нервничать и, пытаясь преодолеть неловкость, заговаривал первым.

Публий Аврелий сидел и ждал. При этом нельзя сказать, что этот процесс не доставлял ему удовольствия — ведь девушка, хоть всклокоченная и растрёпанная, выглядела отнюдь не дурнушкой. Напротив — у неё была стройная фигура, смуглая кожа и большие тёмные глаза.

Делия держалась под его взглядом невозмутимо, гордо вскинув голову и выпрямив спину. Руки её покрывали многочисленные ссадины, а обнажённые ноги посинели от холода. Она наверняка замерзла и страдала от боли, но никоим образом не выдавала этого.

Патриций долго и напрасно ждал, что она уступит.

«Боги Тартара, как же она упряма!» — поразился он и решил наконец заговорить первым.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Двадцать восемь, — ответила она.

Аврелий нахмурился, удивившись: ему показалось, она моложе. Но возможно, это короткие, взъерошенные волосы придавали ей сходство с подростком.

— А тебе? — дерзко спросила она, словно обращалась к ровне.

— Ты родилась свободной? — спросил сенатор, притворившись, будто не заметил этой неслыханной наглости.

Он не сомневался в ответе. Как ещё можно объяснить этот вольный дух? Янтарный цвет кожи девушки давал понять, что страна, откуда она родом, — край жарких пустынь, тенистых шатров и гордых наездников. Для неё, выросшей там, вероятно, очень тяжело ощущать себя в рабстве.

— Ошибаешься, — коротко возразила Делия. — Я — дочь иеродулы из Коринфа. Ещё живы такие.

Патриций кивнул. Он знал, что священная проституция[37] существовала за оградой храма Афродиты, этим занимались девочки, посвятившие себя богине и ожидавшие несколько лет, пока их выберут прохожие, чтобы потом отдать в храм полученные за свою услугу деньги.

Несколько веков назад иеродул уважали, и никто не позволил бы себе сравнить их с обычными проститутками. Но со временем религиозный дух ослаб, и эта священная традиция превратилась в обычную коммерческую сделку, так что храм стали считать просто борделем, в котором не было к тому же фиксированного тарифа, потому что священники довольствовались добровольными пожертвованиями верующих.

— Мой отец был моряком, ходившим в Мавретанию[38]. На Коринфский перешеек отовсюду приезжали самые разные люди, — добавила Делия.

Аврелий подумал о том, что, хотя Коринф и переживает упадок, он всё ещё остаётся крупным торговым центром. Суда прибывают в него по Ионическому морю, потом их волокут по суше и спускают, наконец, в Эгейское море. Это непросто, но позволяет сократить время пути на несколько дней, которые потребовались бы, чтобы обогнуть Пелопоннесский полуостров. Римские инженеры, между прочим, уже подготовили проект, как прорезать перешеек каналом, подобным тому, какой прорыли Птолемеи между Средиземным и Красным морями…

Задумавшись, Аврелий не сразу заметил, что девушка сильно продрогла. «Выходит, сделана не из мрамора!» — коварно заключил он и решил в качестве наказания продолжать допрос, пока та не попросит чего-нибудь, чтобы согреться.

— У кого ты служила прежде? — спросил он. Перечень владельцев наверняка окажется длинным, потому что Делия явно не из послушных и уступчивых служанок, и патриции, желавшие спокойствия в своём доме, вряд ли были рады ей.

— Дидий Барбатий был моим первым хозяином. Он забрал меня из храма, как только я родилась, и вырастил в небольшом городке, где открыл свою философскую школу. Через несколько лет мы переехали в Рим, с тех пор я всё время живу здесь. Когда Дидий покончил с собой, меня унаследовал его племянник, который затем продал Сатурнию. И наконец, меня купил ты.

Аврелий знал славу философа Барбатия, одного из непримиримых моралистов, всегда готового читать всем нравоучения.

— Это был стоик, верно? — задумчиво спросил он, вспомнив старика, который год назад перерезал себе вены в знак протеста против несправедливого, на его взгляд, обвинения, вынесенного безумному Калигуле.

— Я тоже, — гордо заявила девушка.

— Ты? — удивлённо рассмеялся сенатор.

— А что? Рабы тоже умеют размышлять, — с иронией ответила она.

— И стоики тоже мёрзнут, — ответил патриций и, решив сдаться, бросил ей одеяло.

Но и на этот раз девушка не удостоила его благодарностью.

— Так или иначе, философ ты или нет, но перестань нарываться на неприятности. В следующий раз я уже не смогу спасти тебя от порки: наш управляющий очень строг! — пригрозил Аврелий, для острастки преувеличивая суровость добродушного Париса.

— Бить слуг — его ремесло, — едко бросила она.

— Ох, не начинай эти обычные рассуждения стоиков о рабстве. У многих из этих виртуозных лицемеров больше рабов, чем у меня! — нахмурился Аврелий. — И потом, скажи-ка мне, разве ты сумеешь отличить раба от римского гражданина, когда встретишь его на улице? Оба одеваются одинаково, едят одно и то же, работают один не больше другого и посещают одни и те же термы!

— В таком случае поменяемся местами! — насмешливо предложила Делия, в который уже раз старательно избегая обязательного обращения «господин» или «хозяин».

Аврелий вздохнул и с досадой отпустил служанку. У него уже имелся секретарь, ворующий почём зря, управляющий, повсюду сующий нос, привратник, спящий целыми днями, цирюльник с дрожащими руками, садовник, мечтающий срезать любой намёк на растительность, так что не хватало только рабыни-философа из школы стоиков…

VIII ЗА ДЕСЯТЬ ДНЕЙ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ КАЛЕНД

Публий Аврелий шёл по викус Аргилетум, преследуемый продавцами книг, которые надеялись, что он купит у них хоть что-нибудь. Однако Патриций двигался вперёд, не останавливаясь. Любопытство вело его к мастерской Сатурния, но, подойдя, он с трудом узнал её.

Там кипела работа. Каменщики снесли стену в глубине и сделали широкий проход на верхний этаж, где прежде находилась квартира издателя.

Маляр красил стены, а столяр снимал мерки для многочисленных столов, за которыми предстояло сидеть переписчикам.

Вераний не теряет времени даром, отметил патриций. Скоро сотни перьев начнут скрипеть по дешевым листам харты саитики[39].

— Ума не приложу, куда приткнуть эту деревянную лестницу! А ведь мне поручено только сторожить дом, — произнёс голос, который по тембру и звучности не мог принадлежать той старухе, что он видел тут некоторое время назад. И в самом деле, слова эти произнесла цветущая девушка, чьи пышные формы не мог скрыть наброшенный на плечи плащ.

— Кирия[40] Домиция? — попытался угадать Аврелий, обратившись к ней с почтением, какое полагалось выражать особе аристократического происхождения.

— Да, — подтвердила польщённая молодая женщина и долгим одобрительным взглядом посмотрела на элегантного патриция.

«Это, должно быть, важный господин, — подумала она, — и даже знает, как меня зовут…»

— Работа быстро двигается. Я вижу большие перемены.

— О да… Но мне всё же больше нравилась старая лавка.

— Конечно, от перестройки качество свитков лучше не станет, — заметил Аврелий, оглядывая тесное пространство, где несчастные переписчики будут сидеть стиснутыми, словно сардины в горшке.

— По правде говоря, я мало разбираюсь в книгах, я даже никогда особенно не училась читать и писать. Бабушка говорит, что для честной девушки важнее уметь прясть.

— Но лавка Сатурния тебе нравилась, и ты, конечно, знала переписчиков.

— Да, старого Пакония, — подтвердила Домиция.

— И молодого Глаука. Он рассказывал мне о тебе, — солгал Аврелий.

— Бедняга, какая ужасная смерть! Всё болтал, болтал и этим нажил себе врагов… Послушался бы меня!

Заинтересовавшись, патриций навострил уши.

— Я говорила: смотри, не вляпайся в беду! Но он был упрям как мул. Для Глаука все женщины были одинаковы, богатые или бедные, свободные или рабыни! Подумать только, такой умный и работящий, он мог бы накопить денег, выкупить себя и жениться на порядочной девушке! — продолжала Домиция.

— Спорю, что он ухаживал и за тобой. Наверное, многие осаждают тебя, такую хорошенькую…

Девушка смущённо улыбнулась, но не стала отрицать.

— Да, он пробовал ухаживать, но не скрывал, что ему нужна достаточно богатая госпожа, которая могла бы выкупить его. Да и к тому же он был вовсе не в моём вкусе.

— А кто же в твоём вкусе? — поинтересовался Аврелий, надеясь, что девушка опишет ему сорокалетнего, темноволосого, интересного мужчину, достаточно щедрого, чтобы вырвать её из нищеты, пожалуй, даже купив ей домик на Авентинском холме…

— Это должен быть римский гражданин, молодой, с серьёзным намерением жениться на мне, — заявила Домиция, и сенатор при всём желании не смог узнать себя.

— Я уверен, рано или поздно ты его встретишь! — от души пожелал он ей.

— Ты говоришь как моя бабушка, — с сожалением произнесла Домиция. — Но кому я нужна, бедная, как мышь, без всякого приданого, кто обратит на меня внимание.

— Ты ведь умеешь шить, верно? Иди, купи красивую тирскую ткань и сшей себе нарядное платье: вот увидишь, претенденты повалят толпами, — сказал Аврелий, протягивая ей двадцать сестерциев. — Только мой совет — не говори бабушке, что это я дал тебе деньги. В лучшем случае она погонится за мной с метлой!

Сенатор распрощался и, помня указания Кастора, направился в пекарню Бозия, неподалёку от Субуры. Разговор с Домицией убедил его, что нужно разузнать кое-что о дочери Норбания, из-за которой наказали Глаука.

В самом деле, в тщетных поисках матроны, которая могла бы выкупить его, переписчик мог обратиться именно к старой подруге, за которой имелся должок.

У перекрёстка сенатор остановился возле лавки, над входом в которую был изображён бог торговли Меркурий, потом прошёл к кливиус Орбиус, оттуда к соседнему переулку и без труда отыскал нужное место, ориентируясь на аромат свежеиспечённого хлеба.

С заднего двора доносился монотонный шум каменных жерновов, которые мололи зёрна пшеницы, проса и полбы. За деревянным прилавком, выходившим прямо на улицу, едва виднелся, словно погребённый между туго набитыми мешками, крохотный человечек в огромной шерстяной шапке, надвинутой на глаза, которая придавала ему забавный, хотя и несколько хитроватый вид.

— Что будет угодно высокородному патрицию? — спросил он, удивившись, что явившийся к нему такой важный господин лично собирается сделать покупку.

— Хлеба, — неопределённо ответил сенатор.

— Да, но какого? — спросил пекарь. Этому франту ведь не предложишь серый хлеб, какой едят бедняки, или лепёшку из самой дешёвой муки, которая годится только рабам. — У меня двенадцать сортов хлеба. С тмином, кориандром, майораном, фенхелем, изюмом… Какой тебе больше нравится — в форме гриба или плетёнки?

— С изюмом вполне подойдёт, — ответил Аврелий, посмотрев на ораву голодных мальчишек, игравших на тротуаре.

— Ну и погодка, верно? Давно не припомню в Риме такого собачьего холода, — заметил разговорчивый пекарь. — Все сравнивают холмы с землёй и повсюду строят дома, вот природа и берёт своё. Это хорошо заметно по моему ремеслу: было время, когда все ели только простую полбу, и никто не болел, никому не нужны были врачи. Мой отец всегда говорил мне: «Бозий, продавай чревоугодникам всё что угодно, но сам ешь только самую простую еду!»

— Ах, так значит, ты и есть тот самый знаменитый Бозий! — притворился удивленным патриций. — Мне говорил о тебе некий Глаук.

— Хорошо помню этого мошенника! — рассмеялся булочник, хлопнув себя по бокам. — Выпекал хлеб из отрубей, а мою лучшую муку продавал купцу напротив. Его чёрные плюшки со слабительным эффектом едва не отпугнули всех моих клиентов, но я всё прощал ему, уж очень хорошо рассказывал он всякие забавные истории, а ночью, пока выпекается хлеб, и говорить разучишься, если не с кем обменяться парой слов.

— А отчего же в таком случае ты уступил его Норбанию? — спросил Аврелий.

— Нужны были деньги, хотел купить эту новую тестомешалку, что сберегает кучу времени и труда. Какой же я был глупец! С этой штукой ведь не побеседуешь! С другой стороны, Норбаний сделал мне отличное предложение. Ему нужно было учить детей, и он даже не подозревал, какие беды навлекает на себя, покупая для них такого наставника. Сколько хлопот оказалось у этого бедняги с дочерью, с Норбанией! Она была красива, ничего не скажешь, и далеко не глупа, но совсем не такая дочь нужна человеку старого склада. Слишком своевольная была, не знаю, понятно ли говорю, слишком кокетливая, потаскуха, короче. Глаук, естественно, жил с ней в любви и полном согласии, потом стал её сутенёром и помог бежать с одним восточным купцом. Отец крепко это запомнил и, желая отомстить, отправил учителя в кочегарку!

— И что сейчас у него с семьёй?

— Жена и дети живут в Лукании, а дочь так и пропала с любовником. Не удивлюсь, если стала содержанкой. Сразу видно было, что она словно создана для такой жизни!

Аврелий решил, что прольёт свет на эту историю с помощью своей хорошей подруги Цинции, самой дорогой гетеры в Риме. Если в городе появлялась какая-нибудь новая содержанка, никто не мог знать этого раньше знаменитой куртизанки, на чьи роскошные пиры собиралась вся римская знать.

Патриций уже собрался уходить, как вдруг задал пекарю ещё один вопрос:

— Пока Глаук работал тут, не случалось ли в округе что-нибудь необычное или странное?

— Да нет, вроде ничего такого не помню, — ответил Бозий.

— Может, какое-нибудь убийство? — уточнил дотошный сенатор.

— Ах да! Убийство было. Как раз вот тут неподалёку, — вспомнил Бозий.

— Третье убийство! — заволновался Аврелий. — Быстрее расскажи всё, что знаешь!

— Оно произошло четыре года назад, когда этот обманщик Глаук ещё работал у меня, — начал пекарь, надеясь, что новая тема надолго задержит собеседника.

— А Глаук знал жертву?

— Конечно, и очень даже хорошо. У Понция была прачечная, которой пользовался Глаук. Более того, если не ошибаюсь, он был у него как раз за несколько минут до того, как…

— Как что? — поторопил патриций, затаив дыхание.

— …как эта горячая голова, Аминторий, задушил парня ремнём, когда узнал, что тот развлекался с его женой, — спокойно проговорил пекарь.

Кастор приготовил простыню и подождал, пока хозяин выйдет из холодной ванны, куда погружался после горячей, чтобы взбодриться.

— Когда Бозий начал рассказывать про убийство, я готов был поспорить, что жертву зарезали. Думал, такой же случай, как два других, — сказал Аврелий, отдаваясь заботам секретаря.

— Но речь шла о банальном преступлении на почве ревности, — закончил его мысль вольноотпущенник, окутывая патриция после ванны белоснежной льняной простынёй.

— Так или иначе, нужно разыскать дочь Норбания, тебе это нетрудно сделать, если она имела успех как куртизанка, но сначала расспроси башмачника из-за Тибра относительно того следа.

— Уже сделано, хозяин. К сожалению, должен разочаровать тебя. Курций Аппио использует в качестве своего знака букву «А».

— А Сеттимий утверждает, что в Риме нет другого башмачника, чьё имя начиналось бы на эту букву. Отсюда вывод: либо наш убийца купил обувь где-то за городом, либо эта проклятая завитушка имеет другое значение, — рассудил сенатор.

— Ты готов, хозяин? — на пороге появилась прекраснейшая Нефер с кувшинчиком ароматного оливкового масла.

Аврелий устроился на ложе ничком, отдавая себя в чудодейственные руки служанки.

— Я пробовала разговорить Туцию, как ты просил. Она только дала понять, что была очень близка с покойным Сатурнием, — сообщила египтянка, нежно поглаживая Аврелию спину.

— Ничего удивительного. Само собой разумеется, что рабыни находятся в полном распоряжении хозяина, — заметил Кастор.

— Но и рабы-мужчины тоже, если уж на то пошло, — ответила служанка неоспоримым доводом.

— Наверное, Туция не лжёт, — рассудил Аврелий. — Сатурний был ещё крепким мужчиной, а она умеет довольно ловко раскидывать свои сети: достаточно посмотреть, как вкрадчиво Туция обхаживает Париса. А Делия, напротив, кажется куда менее доступной…

— Она ужасно замкнута, патрон! Ничем не делится с товарками и ведёт себя так, словно знать не желает других слуг. Управляющему пришлось отправить её на склад, там она занимается стиркой, потому что никто не хочет с нею работать, — рассказала служанка, закончив растирать его маслом.

Патриций перевернулся на спину. Бархатные руки Нефер сняли напряжение, и он чувствовал себя теперь спокойным и отдохнувшим.

— Кастор, приготовь всё для посещения загородной виллы Сатурния и проследи за слугой Верания.

— Опять думаешь ввязаться в дела этой семьи, хозяин? Ведь посещение книжной лавки тебе ничего не дало, — пожал плечами вольноотпущенник, нисколько не убеждённый, что нужно отправляться ещё куда-то.

Тут в комнату вошли Филлида и Иберина, внеся набедренную «повязку приличия», чистую тунику и верхнюю домашнюю одежду в пол. Аврелий поднял руки, и рабыни быстрыми, ловкими движениям одели его.

Как только он вышел из ванной, его остановил Парис.

— К тебе гость, хозяин.

— О Зевс всемогущий, кто вздумал беспокоить меня в этот час? — удивился Аврелий.

— Это поэт, которого ты пригласил к себе в качестве чтеца. Его зовут Федр[41].

IX ЗА ДЕВЯТЬ ДНЕЙ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ КАЛЕНД

На другой день небольшой караван тронулся в путь по направлению к загородному дому, где умер издатель.

Аврелий, погребённый под покрывалами в паланкине, отодвинул матовое стекло ровно настолько, чтобы выглянуть наружу. Кортеж поднимался по склону Эсквилинского холма.

Виллы богатых римлян, а среди них особенно выделялось роскошное поместье, принадлежавшее Меценату[42], вытеснили отсюда многоквартирные дома малоимущих горожан и жалкое кладбище, где ещё недавно хоронил своих близких самый бедный плебс.

Вскоре впереди показался старинный, почти полутысячелетней давности храм Спее — богини надежды, — который римляне иногда называли храмом Старой надежды в отличие от другого, построенного всего два века тому назад. Слуги забормотали молитву — Спее всегда была самой почитаемой богиней у обездоленных и угнетённых рабов.

Хотя, по правде говоря, члены сенаторской семьи, в которую входили рабы и вольноотпущенники, отнюдь не казались в этот момент безжалостно угнетёнными. Престарелого Пакония, удобно сидящего в паланкине, несли рабы, а остальные бодро и весело шагали, радуясь этой неожиданной прогулке, нарушавшей скучное зимнее однообразие.

Скапола посвистывал, подпрыгивая на хромой ноге, а Теренций ступал по лужам торжественно, с видом человека, который шествует по порфиру[43]. Рядом с утончённым триклинарием его молодой ученик Модест подтрунивал над Туцией, которой не удавалось произвести впечатление на Париса, и предлагал себя на место неподатливого управляющего. Служанка отвечала ему шутливыми подзатыльниками, притворяясь негодующей, но ясно было, что его внимание льстит ей.

«Бывают женщины, — размышлял Аврелий, — для которых крайне важно, чтобы ими восхищались, причём не имеет никакого значения кто — молодой или старый, красавец или урод. Туция просто не пережила бы, если бы хоть один мужчина в возрасте от пятнадцати до восьмидесяти лет посмел не заметить её».

А строптивая Делия, напротив, шла одна, в стороне, не участвуя в веселье товарищей, с неизменно мрачным видом, словно обозлённая на весь мир.

Наконец, основательно перепачкав ноги и одежду, небольшая процессия остановилась возле летней резиденции семьи Сатурниев в нескольких милях от Рима на викус Пренесте.

Это оказалась не столько даже вилла, сколько обычный сельский дом, затерявшийся среди жалких полей, которые не могли прокормить даже селян, которым поручалось возделывать их.

Колон[44], которого предупредил Марцелл Вераний, поспешил открыть дверь, и Аврелий прошёл по коридорам пустого дома.

— Почему вы не были на викус Аргилетум, когда умер Сатурний? — неожиданно спросил патриций.

— Хозяин попросил перевезти его сюда, — ответил за всех Теренций. — Молодой Друзий был обеспокоен состоянием отца и хотел, чтобы мы последовали за ним, даже оставив все работы.

— Он умирал и понимал это, — грустно добавил Скапола. — Я знал хозяина с очень давних пор. Я был с ним в Нумидии, когда один старый провидец, гадавший там по костям детей, принесённых в жертву богине Танит[45], предсказал будущее, которое его ожидало.

Патриций и слуги слушали затаив дыхание. Никто из них, очевидно, не знал эту историю.

Провидец сказал, что он умрёт после того, как увидит на ветке сидящих рядом трёх птиц — снегиря, дрозда и сову. Сатурний посмеялся в ответ: сова — ночная птица, она просыпается, когда первые две уже давно спят. А теперь вспомните тот день, когда хозяин почувствовал себя плохо, диктуя какой-то текст.

Паконий энергично закивал:

— Да, ему уже нездоровилось, и он лечил себя сам, как обычно.

Скапола, разволновавшись, умолк.

— И что же дальше? — потребовала Делия, сильно побледнев.

— Он послал за мной и сказал, что для него уже всё кончено: он только что видел трёх птиц на финиковой пальме во дворе. Я попытался разубедить его, но напрасно. Он продиктовал завещание и приказал вернуться в дом, где родился. И с того момента ему становилось всё хуже и хуже. Вот постель, где он скончался, — проговорил Скапола, указывая на ложе, которое занимало почти всю небольшую комнатку без окон.

— А кто готовил ему еду? — спросил Аврелий. Чуждый всяким предрассудкам, он нисколько не поверил в дурное предсказание о птицах.

— Днём жена колона, вечером я сам, — ответил Теренций. — Я подавал еду в постель, чтобы не затруднять его. Он мало ел в последнее время, иногда съедал только лепёшку с моретумом[46] и запивал чашей козьего молока. Его желудок уже не мог переваривать пишу.

Аврелий кивнул. Он хорошо знал острый вкус сыра с чесноком, такой яркий, что заглушал все остальные. И если кто-то захотел бы добавить в еду Сатурния что-то постороннее, то ничего более подходящего и не придумать…

— Кто-нибудь навещал его в последние дни?

— Да, Марцелл Вераний, которому Сатурний собирался поручить заботу о сыне, — ответила Туция и с недовольством добавила: — Конечно же, он являлся с сестрой.

Сенатора удивил подавленный тон служанки: в доме прежнего хозяина радость, с какой она отнеслась к походу сюда, внезапно угасла, словно её что-то глубоко взволновало.

Аврелий наблюдал, как она бродила по пустым комнатам, озираясь с плохо скрытой тоской. Может быть, именно здесь, в этих стенах началась её любовная история со старым Сатурнием, и во мраке этих комнат она и закончилась. А ведь наверняка из этой близости женщина надеялась извлечь пользу. Власть над другими слугами, свободу, может быть, даже статус официальной сожительницы хозяина. Когда же Сатурний скончался, она оказалась на рынке рабов с ярлыком на шее и вместе со всеми другими.

Патриций видел, как она молча вошла в комнату издателя, и прошёл следом за ней. Туция присела на кровать и ласково провела рукой по одеялу.

— Ты, наверное, не раз спала на этой постели? — спросил он.

— Хозяин, ты же не думаешь, что… — улыбнулась она, надев на мгновение свою елейную маску.

— Я ничего не думаю. Ты сама распустила некоторые слухи, — прервал её Аврелий, которому очень не нравилось лицемерие служанки, — и, похоже, искренне печалишься по своему покойному господину…

— Это счастье — жить с человеком, который тебя любит, — ответила Туция, глядя на патриция со скрытым упрёком. — Ко, может, он не так уж и любил меня, если даже забыл упомянуть в своём завещании! — решительно и твёрдо заявила она.

Скромно удалившись, Аврелий оставил её с воспоминаниями и несбывшимися надеждами.

Слуги собрались вокруг колона, накрывавшего на стол.

— Кто готовил сыр? — пожелал узнать сенатор, беря ароматную рекокту[47].

— Моя жена, — поспешил ответить колон.

— А где она сейчас?

— На заднем дворе. Обойди портик и сразу увидишь кухню. Но эта еда не для тебя, патрон. Мы приготовим кое-что получше, — заверил селянин, готовый пожертвовать этому важному человеку одну из своих кур, которых придерживал для праздника сатурналий[48].

— Сыр вполне сойдёт, — успокоил его патриций и вышел во двор, где несколько жалких кур копались в земле в напрасных поисках, чего бы поклевать. Присев на корточки возле загона для скотины, Делия кормила пучком травы козочку.

Аврелий остановился и, глядя на неё, удивился, впервые увидев на её лице улыбку. Услышав его шаги, девушка слегка повернула голову и тут же снова обратилась к козе, притворившись, будто не заметила присутствия хозяина.

Обойдя портик и заглянув на кухню, сенатор выяснил всё, что его интересовало: сыр хранился в открытой кладовке, куда мог заглянуть кто угодно. Вполне возможно, что издатель был отравлен и Глаук что-то об этом знал.

Выходит, кровавое убийство на невольничьем рынке приобретает совершенно иной характер. Что же касается смерти Лупия, истопника, то здесь возможно простое совпадение: в городских низах происходило великое множество убийств.

Задумавшись обо всём этом, Аврелий снова прошёл по двору, возвращаясь в дом, и невольно заметил, что Делии у загона для коз нет. Вместе с другими слугами она уже сидела за большим деревянным столом.

Сенатор тоже сел за него и взял с тарелки кусок сыра. Колон, вошедший в этот момент с дымящимся горшком капустной баланды, в растерянности остановился, а Теренций вскочил, желая налить суп хозяину.

Слуги в смущении опустили глаза, не зная, как себя вести. Они впервые видели, чтобы хозяин разделял трапезу со своими рабами.

— Я уже сам обслужил себя, — сказал Аврелий, игнорируя необычность ситуации, взял хлеб и с аппетитом принялся есть. Слуги замерли, боясь шелохнуться.

— А вы что, не голодны? — удивился патриций.

Делия, потянувшись к общей тарелке, взяла лепёшку с моретумом.

— Вкусно, — спокойно сказала она.

Колон поднял поварёшку с супом и дрожащей рукой налил его в миску Аврелия. Только тогда постепенно принялись за еду и рабы.

На обратном пути их застал дождь. Аврелий наблюдал из паланкина, как Туция прыгает через лужи, словно большая белка, перескакивающая от одного ореха к другому после долгого зимнего поста. Теренций и Модест сначала забавлялись над тем, как она боится намокнуть, но потом подняли полы своих плащей, и она укрылась между ними.

А Скапола в своих крепких сапогах садовника и не думал жаловаться на дождь, шёл быстро, насколько позволяла хромота, и часто останавливался, чтобы срезать какой-нибудь черенок с голого дерева.

Нубийцы, слегка опьяневшие, потому что вместо обычного, разбавленного водой мульсума[49] выпили простого вина, во всё горло распевали свои странные африканские песни, невзирая на непогоду.

Отдельно ото всех, не участвуя в общем веселье, шла Делия. В лёгких, совершенно не подходящих для дождливой погоды сандалиях, она на каждом шагу утопала грязи. Дождь хлестал ей в лицо, простенький капюшон плохо защищал голову, пряди волос прилипли ко лбу.

Аврелий открыл окно паланкина.

— Хочешь сесть? — заботливо спросил он. Делия была худенькой, и вряд ли её вес замедлил бы движение крепких носильщиков.

— Спасибо, я не устала, — сдержанно ответила она.

— Садись, — сухо повторил патриций, задетый тем, что грубая служанка посмела отказаться от его приглашения.

— Я предпочитаю идти пешком, — поспешно добавила она.

— Садись, я приказываю! — потребовал Аврелий в сильнейшем раздражении и велел нубийцам остановиться.

Девушка нехотя села рядом с хозяином, отодвинувшись от него как можно дальше. Из кучи мокрой одежды, в которую она куталась, выглядывали только хмурое лицо и обнажённая, замёрзшая рука. Аврелий коснулся горячими пальцами локтевой ложбинки и почувствовал, как она вздрогнула.

— Чего ты боишься? — спросил он.

— Timeo Danaos et dona ferentes[50], — с вызовом ответила она.

— С каких это пор служанки цитируют Вергилия? — с сарказмом спросил патриций.

— С тех пор, как сенаторы едят лепёшки с моретумом, — тотчас парировала она.

Аврелий с интересом посмотрел на нее. Если эта девушка хотела привлечь его внимание, то это ей удалось. Делия, однако, вовсе не желала продолжать беседу. Она отвернулась от Аврелия и стала с деланым интересом рассматривать совершенно неразличимый за моросью и туманом пейзаж.

X ЗА СЕМЬ ДНЕЙ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ КАЛЕНД

Два дня спустя Аврелий отправился с визитом к Юлию Канию, знаменитому философу-стоику, а также чемпиону Рима по латрункули.

Едва он вошёл в большой домус возле Эсквилин-ских ворот, как сразу же очутился среди множества самых разных людей — от знаменитого сенатора до разбогатевшего вольноотпущенника, от новоиспечённого всадника до поэта, стремившегося при посещении знаменитого мыслителя завести полезные знакомства. И все — кто из интереса, кто из желания понравиться хозяину — играли в латрункули. Слуга, необыкновенной красоты юноша, повёл сенатора за собой.

Три огромных зала почти полностью были заставлены большими столами с десятками шашечных досок. Хозяин дома расположился возле мраморного стола, в центре которого находилась шашечная доска из 60 клеток, инкрустированная полудрагоценными камнями — малахитом, яшмой, агатом, родонитом, лазуритом…

Повсюду — на столах, скамьях, на обитых стульях со спинкой — лежали чёрные и белые шашки, готовые броситься в атаку на противника, ведомые сложной и хитрой стратегией своего полководца.

— Вот увидишь, учитель, ты побьёшь Мага в несколько ходов! — донесся до Аврелия возглас Вибенны, любимого ученика Кения.

— Хотя мой противник и называет себя Магом, ему понадобится отнюдь не волшебство, чтобы победить меня! — заявил философ, и его поддержал одобрительный гул присутствующих.

— Жду не дождусь узнать, кто это! — воскликнул один из них. — Возможно, всё тот же Пизоний, жаждущий взять реванш.

— Нет, Пизоний непременно явился бы при свете дня, — возразил Каний, — а мой загадочный противник обещает явиться в маске и снять её только в случае победы.

— В таком случае это может быть какая-то важная особа, возможно трибун или консул… А то и Цезарь собственной персоной! — предположил кто-то из всадников.

— Ну что ты! Хорошо, если Клавдий умеет играть хотя бы в кости! — ответил чемпион. — А шкатулку с шашками только кладёт под голову, когда засыпает, выпив лишнего.

— Бедняга окончательно поглупел, наверное, от тяжести рогов, которые наставила ему Мессалина! — засмеялся Вибенна, слащавый молодой человек, известный на весь город своим бесстыдным женоподобным поведением. Аврелий прикусил язык, заставляя себя промолчать. Ему неприятно было слышать, как оскорбляют подобным образом его старого друга, но он понимал, что любое вмешательство в защиту императора будет воспринято этими фальшивыми мудрецами как проявление низкопоклонства.

В некоторых кругах, особенно среди интеллектуалов, стало модным плохо отзываться о Цезаре. Это позволяло легко заслужить себе славу свободомыслящего человека, и при этом безо всякого риска — ведь Клавдий, в отличие от своих предшественников, был весьма снисходителен к любителям позлословить.

— У старого пьяницы скоро лопнет печень, и тогда нам наконец не придётся выслушивать эту его скучнейшую «Историю этрусков», — заявил Вибенна.

— Тебе в самом деле так не нравится эта книга? — не в силах больше сдерживаться, с вызовом спросил сенатор. — Я, напротив, нахожу её очень интересной, особенно то место, где он пишет про твоего деда — раба, который сумел так понравиться хозяину, оказывая ему разные услуги, что тот усыновил его. С другой стороны, известно, что некоторые склонности передаются по наследству.

— Мой дед — раб? Да я из древнего этрусского рода! — возмутился побледневший юноша.

Но некоторые уже ухмылялись, толкая друг друга в бок: придут домой, сразу кинутся листать книгу Цезаря, чтобы убедиться в справедливости этой новости.

— На вашем месте я не стал бы говорить плохо о божественном Цезаре в присутствии Публия Аврелия Стация, — ехидно посоветовал кто-то из окружающих. — Это сразу же станет известно на Палатинском холме…

— Разумеется, если только ты сам не поспешишь сообщить это советнику Палланту, когда придёшь целовать ему руку, умоляя о пенсии! — язвительно заметил Аврелий.

— Ну, ну, друзья, не ссорьтесь в моём доме! — миролюбиво вмешался Юлий. — Сенатор мой гость, и очень желанный. Что привело тебя ко мне, Публий Аврелий? Знаю, ты иногда проводишь время за шашечной доской.

— Ну, мне, конечно, не сравниться с тобой, — неохотно согласился патриций, которому приятно было бы погасить саркастическую улыбку чемпиона. — Более того, хотелось бы знать, найдётся ли у тебя достойный противник в городе.

— Есть некто Маг, который заявляет себя таковым, но он ещё должен доказать это. А что касается остальных, то позволю себе нескромно заметить, что в Риме нет никого, кто способен победить меня с тех пор, как умер Барбатий.

Аврелий насторожился: Дидий Барбатий был первым владельцем Делии.

— Он любил играть в латрункули? — спросил патриций.

— Он-то и познакомил меня с этой игрой, когда я ходил в его школу философов-стоиков. В его доме играли все — близкие, друзья и даже рабы.

— В таком случае, может быть, кто-нибудь из них и бросил тебе вызов? — сказал Аврелий, думая о служанке.

— Раб — чемпион Рима по латрункули? Это смешно! — с презрением отозвался Вибенна. — В этой игре каждый ход требует сложнейшего расчёта, на который не способен ни один раб!

— Друг мой, не забывай, что даже Платон, как и многие другие выдающиеся люди, был продан в рабство, — мягко заметил ему Юлий Каний и велел виночерпию, красавцу Аристиду, налить ему ещё вина.

Патриций с интересом посмотрел на хозяина, спрашивая себя, зачем такому образованному, утончённому человеку, как он, понадобилось окружать себя мерзкими подхалимами, способными только угодничать и лебезить.

— Барбатий — дилетант в сравнении с тобой, маэстро! — льстиво заметил другой ученик. И чемпион вместо того, чтобы одёрнуть его, милостиво согласился.

Аврелий больше не мог этого терпеть. «Будь здоров!» — бросил он хозяину, высокомерно кивнул остальным и направился к дверям, но на пороге едва не столкнулся с виночерпием Аристидом, который вбежал, размахивая свитком и крича:

— Хозяин, хозяин! Ещё один вызов от Мага!

Сенатор вернулся в зал и протиснулся между гостями, окружившими философа. Когда сломали печать и развернули папирус, из него выпала деревянная шашка с тремя красными полосками — точно такая, что была у Глаука.

«Совпадение, — подумал Аврелий, — или подпись убийцы?»

XI ЗА ШЕСТЬ ДНЕЙ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ КАЛЕНД

Прогуливаясь по своему огороду, Аврелий размышлял об этой загадочной шашке, как вдруг ему показалось, будто на него летит какое-то страшное крылатое чудовище. Через секунду, оправившись от изумления, он понял, что гарпия, которая привиделась ему в небольшом просвете между вечнозелёными растениями, представляет собой варварски истерзанный секатором куст.

— О Плутон, что случилось с моим самшитом? — воскликнул он в растерянности.

Парис, следовавший за хозяином, объяснил, подавляя смех:

— Скапола устроил ему небольшую стрижку, патрон… Он мастер топиарии, вот и придаёт кустарникам разные формы.

— Это что же, теперь мы должны терпеть этот кошмар у нас?

— Мне пришлось, хозяин, позволить ему по-орудовать здесь, чтобы спасти остальной сад. Вчера он трудился тут весь день и был очень доволен.

— Можно ведь умереть от испуга, если вдруг увидишь такое в темноте… — рассердился патриций. — Эй, взгяни-ка сюда! — воскликнул он, наклонившись и рассматривая свежие отпечатки сандалий на рыхлой почве.

Одни следы отпечатались сильнее, другие менее явно, но на всех присутствовала какая-то странная завитушка.

— Кто здесь обычно бывает? — с волнением спросил он.

— Только рабы, хозяин: естественно, садовник, а также те, кто работает в кладовке и в прачечной, — ответил Парис, указывая на служебные постройки.

Аврелий принялся внимательно рассматривать следы. Их оказалось много, они тянулись от экседры[51] до склада в глубине двора, но при этом не все были одинаковые — отпечаток левой ноги всегда четче и глубже, словно оставивший эти следы хромал.

— Принеси-ка мне сюда рабочую обувь Скапо-лы, — велел Аврелий управляющему.

Парис принёс ему пару сандалий, которые Аврелий купил у трудолюбивого Сеттимия, и показал хозяину подошвы. На них был выдавлен личный знак мастера в виде буквы «С».

«Значит, следы на месте преступления оставлены не этой обувью», — подумал Аврелий. Но это никак не снимало подозрений с садовника, у которого, несомненно, была и другая пара. Откуда же взялись другие следы, которых так много, будто по огороду несколько часов разгуливал целый легион?

В малом таблинуме поэт Федр и переписчик Паконий трудились над новой книгой. Изящными и уверенными движениями старик заполнял приколотые булавками к столу страницы, держа под рукой инструменты, необходимые мастеру его дела: нож для заточки пера, пемзу, губку для стирания. Не хватало только свинцового грифеля, с помощью которого обычно размечались линии для будущих строк на листе — судя по всему, Паконий был настолько опытен, что это ему не требовалось.

— Как продвигаются дела? — поинтересовался Аврелий, взглянув на переписчиков. — Вижу, что хорошо. Помпония будет в восторге, — с удовлетворением продолжал сенатор, который решил наконец подарить славной матроне книгу Проперция. — Паконий, не знаешь, слышал ли Глаук о печальном предсказании, которое было сделано Сатурнию? — спросил он переписчика.

— Не думаю, хозяин. Мы вместе занимались перепиской одной книги, когда старый господин заболел. Глаук сказал бы мне, если бы что-то знал.

— Кстати, Федр, а ты сам сейчас что-нибудь сочиняешь? — заинтересовался патриций.

— Пишу сказки, патрон, в духе Эзопа.

— Может, дашь почитать? — попросил Аврелий.

— Конечно, у меня как раз есть с собой экземпляр! — воскликнул поэт.

Он уже давно носил с собой свиток, надеясь на подобный случай: если какому-нибудь богатому патрицию понравятся его сказки и он захочет устроить их публичное чтение…

Аврелий взял свиток и только собрался развернуть его, как в комнату, словно орёл в загон для ягнят, влетел Кастор.

— Хозяин, есть новость!

Федр бросил на него свирепый взгляд — надо же, как не вовремя появился этот надоедливый грек!

— Помнишь Пупиллия, раба Фульвии Арио-ниллы, который конкурировал с тобой на аукционе? Я узнал кое-что очень интересное и о другом работнике из того же дома!

— И это всё? Я уже знаю, что одно время там служил Теренций.

— Тогда ты в курсе и всего, что касается Никомеда, — рассердился грек. — Вижу, я тебе совершенно не нужен!

— Сядь! — приказал патриций, жестом велев виночерпию налить вина. — Ну, рассказывай, что собой представляет этот Никомед!

— Лучше сказать — представлял. Он был рабом Марка Италика, а несколько месяцев назад Никомеду перерезали горло!

— Третье преступление, — отметил патриций. — И на этот раз, судя по твоему рассказу, убийство Никомеда как две капли воды похоже на убийство Глаука… Ну-ка, давай поподробнее, что там случилось.

— Хозяин раба Марк Италик — купец, торговавший изделиями из кожи. В тот момент его не было в Риме. Ты ведь знаешь, что у нас выделкой кож занимаются всё меньше — дорогой и качественный товар везут с Востока, а более простой покупают в Галлии или Иберии, где работа стоит много дешевле. Италик, человек в годах, устал без конца разъезжать и почти целый год жил в Нар-бо Марциусе[52], поручив жене Фульвии Арионил-ле вести дела в городе. Арионилла тогда прибегла к помощи Теренция, назначив его управляющим и старшим над рабами. Он-то и разрешил в тот роковой вечер Никомеду выйти из дома. В дверях его задержал Пупиллий, заклиная не уходить.

— Он что-то знал? — спросил Аврелий.

— Возможно, хозяин. Но может быть, это всего лишь уловка отвергнутого любовника. Между ними раньше были нежные отношения, а теперь более взрослый Пупиллий никак не мог смириться с тем, что мальчик вырос и не хочет больше его знать. Все подумали, что у Никомеда появилась новая связь, и не удивились, что он долго не возвращается. А утром парнишку нашли на берегу Тибра в луже крови. В руках у него была…

— Шашка из латрункули! — предположил Аврелий.

— Нет, кожаный мешочек. Пустой, — опроверг его догадку Кастор.

— Проклятье, я так надеялся! Ты хоть знаешь, когда овдовела Фульвия Арионилла? — спросил расстроенный сенатор.

— Вскоре после убийства Никомеда. Она продала предприятие мужа и открыла небольшой питомник декоративных растений, где вела хозяйство с помощью нескольких рабов.

— Питомник, вот как? Очень хорошо, у нас в доме как раз есть превосходный садовник: предложи уважаемой матроне его услуги! — подхватил мяч Аврелий, обрадовавшись, что нашёл способ занять делом своего информатора и заодно спасти от секатора любимые кусты.

Спустя некоторое время после ухода секретаря патриций вызвал к себе Теренция. Тот долго стоял с подобострастным, по обыкновению, выражением лица, пока хозяин пристально смотрел на него. «Хитрец, — думал Аврелий, — воспользовался отсутствием хозяина и, обдурив его пожилую, бестолковую жену, запустил лапу в семейную казну. Кто знает, сколько он украл у этого несчастного купца во время его постоянных отлучек».

— Выходит, ты жил в том же доме, что и Никомед, которого убили, и ничего не сказал мне? — строго произнёс сенатор.

— Но ты же не спрашивал об этом, хозяин. Было бы нарушением всех правил, если бы хороший слуга взял на себя инициативу подобного рода, — оправдывался Теренций.

— Да, конечно, хороший слуга… А ведь ты, говорят, один из лучших: покорил даже самого придирчивого из всех управляющих Париса, который назначил тебя своим помощником. У Сатурния ты тоже руководил слугами, а в доме Марка Италика стал просто незаменимым… — намекнул Аврелий.

— В самом деле, госпожа Фульвия Арионелла, супруга Марка, очень доверяла мне, — не без гордости признался Теренций.

— Однако несколько меньше доверял её муж, — возразил патриций. — Разве он не поспешил продать тебя, как только вернулся на родину?

Триклинарий с равнодушным видом развёл руками.

— Ладно, Теренций, ясно же, что, когда мы нашли труп Глаука, ты, зная о Никомеде, сразу же связал эти убийства! — рассердился патриций.

— И в самом деле, хозяин, я подумал, что убийство совершила одна и та же рука, — признался триклинарий. — Но я не позволил себе ни с кем поделиться своим подозрением.

— Потому что это тебя не касалось, — с иронией произнёс сенатор.

— Вот именно, хозяин, — вполне серьёзно ответил Теренций.

— Или, может быть, потому, что ты единственный, кто был связан с обеими семьями, где произошли убийства? — коварно поинтересовался Аврелий.

— Это не так, хозяин. Сатурний хорошо знал Италика, он покупал у него кожу для футляров, не говоря уже о том, что Марцелл приходил к нам выбирать обложки для книг. Кроме того, когда Арионилла купила питомник, издатель одолжил ей на время Скаполу в качестве чернорабочего.

— Выходит, ты просто идеальный триклинарий, — сказал Аврелий, нисколько не убеждённый, — верный слуга, которому совершенно нечего скрывать. Скажи мне в таком случае, где ты научился всем этим тонкостям, которые приводят в неописуемый восторг моего управляющего? Не у повара же и не у издателя… Парис утверждает, что ты ведёшь себя так, словно обслуживаешь званый ужин у самого Цезаря.

Ты чем-то недоволен, господин? Я тебя чем-то не устраиваю или как-то огорчил? — спросил расстроенный Теренций.

— Нет, о Геракл, ты даже чересчур великолепен!

— У каждого свои недостатки, — скромно признал триклинарий.

— Ты выглядишь слишком спокойным, Теренций, для человека, который видел, как убивали твоего друга и напарника. Не думаешь ли ты, что в следующий раз очередь дойдёт и до тебя? — спросил Аврелий, недовольный самообладанием слуги, который, похоже, достиг той бесстрастной отстраненности, до какой ему самому, несмотря на давнее увлечение эпикурейством, было ещё весьма далеко.

— Это судьба решает за нас. Было бы нелепо противостоять её желаниям, — спокойно произнёс Теренций.

«Боги Тартара! Сейчас он начнет цитировать Парменида[53]!» — испугался сенатор, для которого иметь двух рабов-философов было уже слишком.

Невозмутимый триклинарий под своим олимпийским спокойствием, безусловно, что-то скрывал, причём нечто весьма существенное. Важно найти трещинку в его твёрдой броне и узнать, что именно.

— Теренций, а ты умеешь играть в латрункули? — неожиданно спросил Аврелий.

— У меня остаётся очень мало времени после выполнения всех своих обязанностей, хозяин, и я предпочитаю уделять его чтению хороших книг. Думаю, однако, что если бы понадобилось, я мог бы быстро научиться этой игре.

— Не сомневаюсь, — пробурчал Аврелий, с раздражением отпуская высокомерного раба.

XII ЗА ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ КАЛЕНД

Сенатор Стаций остановился у портика Вепсании, притворившись, будто рассматривает изображение карты всего известного мира, которую Август велел поместить там в честь сестры военачальника Агриппы.

Дом Марцелла Верания находился поблизости, и патриций посматривал на дверь в надежде на случайную встречу с Марцеллиной или её женихом.

Он выбрал этот день потому, что издатели Созии проводили в это время ежемесячный аукцион, который страстный библиофил точно не пропустил бы. А в отсутствие словоохотливого хозяина дома можно было надеяться, что кто-то позволит себе какие-нибудь откровения. За неимением лучшего Аврелий готов был довольствоваться даже разговором с Арсакием, тощим как скелет рабом-парфянином, который выполнял в этой бережливой семье функции мастера на все руки.

Патриций не решался подойти к дверям. Было уже далеко за полдень, а ведь, прежде чем являться с визитом, полагалось прислать слугу с сообщением о своём прибытии.

Но когда заметил, что небо хмурится и порывы ветра стали пробирать его до костей, всё же решил нарушить этикет и постучал в дверь висящим рядом с ней молотком. Ему открыл унылый, как всегда, Арсакий. За ним виднелся коридор, темнее мрачной пещеры Персефоны[54]. Из перистиля между тем доносились весёлые возгласы и взрывы смеха. К счастью, молодёжь была дома.

Ведомый Арсакием, этим живым трупом, Аврелий оказался перед Друзием и Марцеллиной, игравшими во дворе, над которым уже нависли свинцовые тучи. Девушка, не обращая внимания на присутствие жениха, подоткнула одежду, словно служанка на ферме, и издавала радостный крик всякий раз, когда тряпичный мяч попадал ей в подол.

Друзий, со своей стороны, участвовал в игре со снисходительным безразличием, словно смирившись с этой детской вознёй только для того, чтобы доставить удовольствие невесте.

Слегка улыбаясь, Аврелий полюбовался на этого мальчика, всеми силами старающегося выглядеть старше, и невольно вспомнил себя в том же возрасте. Когда ему только-только исполнилось семнадцать лет, он оказался обременённым тяжёлой ответственностью отца семейства и исподтишка, с высокомерием и в то же время с завистью, наблюдал за беззаботными сверстниками, которые бездельничали, кидая орехи в луну, нарисованную мелком на тротуаре.

Марцеллине, однако, исполнилось уже двадцать лет, возраст, когда многие женщины, побросав кукол и игры, становились матерями семейств. И всё же брат, видимо, считал сестру ещё недостаточно взрослой для замужества…

— Позвольте? — произнёс патриций и сразу же прошёл на середину двора, чтобы взглянуть на отпечатки подошв. К сожалению, молодые люди были в домашней обуви, которая не оставляла следов на мягкой земле.

— Очень рада видеть тебя, сенатор! — радостно воскликнула девушка, в то время как Друзий постарался поскорее придать себе строгий вид, смутившись, что его застали за таким баловством, которое никак не украшает серьёзного мужчину.

— Жаль, что не могу составить тебе компанию, но у меня сейчас встреча с преподавателем греческого языка, — извинился юноша, быстро отбросив мяч и подхватив сумку с книгами.

— Разве ты не ходишь в школу? — удивился патриций.

— Плата за обучение очень велика, а мой опекун нашёл одного клиента, который готов заниматься со мной бесплатно в обмен на некоторые услуги. Я хожу к нему каждый день, но, поскольку ничего не плачу, не могу сам назначать время занятий, — объяснил Друзий.

Аврелий нахмурился: неужели денежные дела Сатурниев были настолько плохи, что вынуждали прибегать к подобной экономии? Или же Марцелл Вераний так бесстыдно пользовался своей властью опекуна, что даже лишил своего протеже возможности получить нормальное образование?

— В таком случае я приду в другой раз, — решил он, направившись было к выходу.

— Нет, сенатор, не уходи! — воскликнула девушка. — Я побуду с тобой до возвращения брата, — предложила она.

Патриций заколебался. Мужчине оставаться наедине в одной комнате с девушкой на выданье считалось неприличным, даже скандальным.

С другой стороны, одна из самых укоренившихся его привычек побуждала всегда действовать вразрез с общепринятыми правилами, нисколько не беспокоясь о возможных пересудах.

Но сейчас ему не очень-то и хотелось нарушать приличия. Дом выглядел унылым, неприветливым. Кроме того, ему казалось, что это не тот случай, когда стоит вызывать недовольство ревнивого брата из-за женщины, которая нисколько не интересует его. Да и самому Друзию это, конечно, тоже вряд ли понравилось бы.

К большому удивлению Аврелия, жених, напротив, горячо поддержал предложение.

«Разумеется, на страже останется Арсакий», — подумал Аврелий, наконец согласившись. К своему удивлению, он вдруг увидел, что парфянин надел сапоги и, взяв у Друзия сумку с книгами, собрался проводить его на урок.

— Будь здоров, сенатор. Надеюсь, что скоро снова навестишь нас, — громко произнёс Друзий, удаляясь, но как только Арсакий вышел за дверь, он быстро приблизился к Аврелию, торопливо шепнул: «Мой отец был убит!» — и быстро вышел вслед за слугой.

А Марцеллина между тем, позабыв о холоде, так и не поправив подоткнутую для игры одежду, прошла в таблинум и расположилась на уютной лежанке.

— Слава богу, я думала, он уже никогда не уйдёт! — сказала она, улыбаясь, и нетерпеливым жестом сбросила столу[55], нисколько не беспокоясь о том, что при этом слегка обнажилась её грудь.

— Тебе знакомы латрункули? Может, сыграем партию? — предложил Аврелий, заметив на столе шашечную доску. И, не ожидая ответа, открыл шкатулку с шашками.

— Ты же не станешь уверять меня, будто любишь ломать голову над этой штукой? — удивилась Марцеллина.

Патриций закрыл футляр, успев взглянуть на шашки из тёмного, блестящего дерева и убедиться, что на них не было ничего красного.

— Я умею играть только в кости, — призналась девушка. — Брат играет иногда в латрункули с Друзием, но не получает удовольствия, потому что мой жених слишком дотошный и долго думает над каждым ходом.

«Чрезмерная осторожность довольно необычна для молодого человека, — решил патриций. — Очевидно, Друзий не любит проигрывать…»

— Он в самом деле такой серьёзный? Мне так не показалось, когда я вошёл сюда!

— Да, действительно развлекался, хотя притворялся, будто делает это, чтобы доставить мне удовольствие. Но как только появился ты, он сразу же принял свой обычный суровый вид. Он всё время беспокоится о том, какое производит впечатление, поэтому редко берёт меня с собой куда-нибудь. Мало того, что меня привязали к этому ребёнку, так ещё и оказалось, что он держится словно строгий сенатор! — фыркнула Марцеллина.

— Ты хочешь сказать, как я? — рассмеялся Аврелий.

— О нет, ты совсем не строгий. Напротив, я нахожу тебя очень эротичным. Ну, иди сюда и развлеки меня! — попросила она, похлопав рукой рядом с собой.

Патриций поднял бровь, соображая, как понимать подобное приглашение. В этой просьбе, высказанной с такой прямотой, в той непринуждённости, с какой Марцеллина закинула ногу на ногу и откинула назад волосы, не было ни малейшего следа коварства. Чистые глаза девушки смотрели на него с искренностью ребёнка, ожидающего приятного подарка.

Аврелий растерянно огляделся, спрашивая себя, как поступил бы в подобной ситуации авантюрист вроде Глаука, привыкший пользоваться любой женской слабостью.

— Так что же ты? Отчего не идёшь ко мне? — настаивала она.

«Возможно ли, — удивился про себя патриций, — чтобы в этом доме не было больше ни одного слуги, служанки или хотя бы какой-нибудь дряхлой кормилицы, которая охраняла бы добродетель неосторожной девочки?»

— Мне очень нравится разговаривать с тобой. Брат разводит всегда такую скуку, — продолжала Марцеллина, — а у тебя в домусе, напротив, собирается столько интересных людей. Спорю, что в том зале, где мы ужинали, ты устраиваешь чудесные званые вечера, с танцовщицами, жонглёрами и всем прочим.

— В следующий раз приглашу тебя, — пообещал сенатор.

— Не стоит. Вераний всё испортит, — скривилась девушка. — Скажу честно: он хороший брат и любит меня, только иногда такой зануда, что умереть можно…

Аврелию, которому всё это уже порядком надоело, показалось, будто он разговаривает с ребёнком, а не со взрослой женщиной, и он задумался о том, не означают ли эти наивные уловки всего лишь желание расположить к себе собеседника.

Он вдруг почувствовал себя крайне неловко, и ему захотелось уйти.

— Мне пора, — стал он прощаться, притворившись огорчённым, но тут комнату озарил ослепительный свет.

— О боги! Молния! — Девушка в испуге вскочила с лежанки, и тут же от громкого удара грома закачалась висящая на стене масляная лампа. — О, не оставляй меня, я жутко боюсь грозы! — дрожа от страха, попросила она.

Патриций приблизился к ней, удивившись в то же время, что ситуация нисколько не радует его. Новая молния разорвала темноту.

— Не бойся, — произнёс Аврелий, желая успокоить девушку, а она вдруг бросилась ему на грудь и спрятала лицо в складках плаща. Потом подняла голову и, не открывая глаз, робко прикоснулась своими губами к его губам.

Аврелий отбросил сомнения и смущение.

«Добродетель, в конце концов, тоже имеет свои пределы», — сказал он себе и уже готов был ответить Марцеллине менее целомудренным поцелуем, как дверь распахнулась и в комнату влетел Вераний с горой свитков, которые пытался прикрыть широкими полями своей шляпы, и замер на пороге, с изумлением глядя на представившуюся ему картину.

Мгновением раньше Аврелий, услышав звук открываемой двери, успел быстро отстраниться от Марцеллины и сейчас лихорадочно перебирал в памяти обширный репертуар возможных объяснений, которые могли бы оправдать мужчину в глазах отцов, мужей и ревнивых братьев в самых компрометирующих ситуациях.

Но придумать убедительную версию для этого вымокшего поддождём толстяка оказалось трудно. Поэтому сенатор предпочёл промолчать и придать себе перед братом Марцеллины вид невинного человека, которому не в чем упрекнуть себя.

Вераний, в свою очередь, почти сразу пришёл в себя от изумления.

Он молча положил свитки на стол и с угрюмым видом направился к патрицию.

— Это какое-то недоразумение, я… — пробормотал сенатор, но Марцелл едва не обрушился на него всем своим весом, грубо схватив за руку.

— Ты только посмотри, какие великолепные книги я нашёл, Публий Аврелий! Иероним Родосский, представляешь? И Никандр, практически нетронутый!

Патриций пробормотал какие-то поздравления, не рискуя взглянуть хозяину в лицо, и принялся внимательно рассматривать книги. Краем глаза он заметил, что девушка забрала с ложа свою столу и со смиренным вздохом покинула комнату.

XIII ЗА ТРИ ДНЯ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ КАЛЕНД

На следующее утро Аврелий бодрым шагом вышел из небольшой палестры[56] на кливиус Луллиус, что рядом с портиком Ливии, где вместе с Кастором занимался гимнастикой.

— Эта девушка, понимает она то или нет, довольно бесстыжая, если могла так себя повести, — сказал он, направляясь к дому. — И тип вроде Глаука не стал бы долго думать, прежде чем овладеть ею. Марцеллина пользуется совершенно необычной свободой, и у них были все возможности тайно встречаться.

— Ну и что? Не забывай, что Никомед был мужеложцем, — возразил вольноотпущенник, ковыляя следом за ним. — А кроме того, мне очень хотелось бы знать, как тебе удастся увязать сестру Верания с управляющим самой дешёвой баней.

— Марцеллина наверняка ходит в более приличные термы.

— Конечно, патрон. К тому же та баня предназначена исключительно для мужчин.

— Ты, выходит, в ней уже побывал?

— Да, но без всякого толку. Народ там словно воды в рот набрал, и никто не пожелал разговаривать со мной. И всё же я узнал, что у хозяина дела идут плохо, потому что не хватает одного работника в котельной, и нет денег, чтобы купить раба. Добровольно ведь никто не согласится на такую тяжёлую работу, тем более, что возле дверей там стоят два жбана, откуда красильщики и прачки регулярно забирают мочу, которая нужна им для работы. Так что, можешь себе представить, какая вонь там стоит! Когда я вернулся домой, пришлось сразу же омываться. Хорошо ещё, что Туция помогла…

— Ну и ты, конечно, не упустил случая… — заметил патриций.

— Ты прав, что с неприязнью относишься к этой служанке, патрон. Хотя она с радостью прыгнула бы к тебе в постель, если бы ты только дал понять, что хочешь этого.

— И не подумаю, — с улыбкой ответил Аврелий. — Замени меня, Кастор, в качестве моего секретаря.

— Да, я ведь вижу, что тебе больше нравится та, маленькая, нерадивая дикарка, которая даже не смотрит на тебя. Будь осторожен, такие женщины приносят беду! Угрюмая, ни с кем не разговаривает, кроме старого переписчика и слуги Модеста. И, возможно, что именно она последняя видела Глаука живым.

— Глупости. Паконий узнал бы её.

— Ну да! Точно так же, как убийцу, которого видел! — с сарказмом заметил Кастор. — И кто докажет, что это не сам старик перерезал горло бедняге? Мы переворачиваем весь город в поисках какого-то загадочного убийцы, а главный подозреваемый в это время сидит себе спокойно в нашем доме, в таблинуме, и каллиграфическим почерком переписывает любовные стихи!

— Ну посуди сам, Кастор, Паконий был в цепях, так что, если бы он убил Глаука, мы нашли бы в этой каморке орудие убийства. Закованный в цепи, старик при всём желании не смог бы избавиться от кинжала.

— Он мог отдать его сообщнику, хотя бы той же Делии. Мне кажется, это вполне правдоподобно…

— А Лупий в таком случае? А Никомед? — тотчас возразил сенатор, не желая принимать во внимание такую неприятную возможность. — Нет, Кастор, перед нами не одно конкретное преступление, а целая серия связанных друг с другом. Один человек совершил несколько убийств, и все одним и тем же способом!

— Может быть, но на твоём месте я всё-таки расспросил бы кое о чём Делию. У меня впечатление, что эта девушка хорошо владеет ножом… — посоветовал вольноотпущенник и отступил, пропуская хозяина в дом.

Аврелий, для которого в этот день оказалось уже более чем достаточно трупов с перерезанными горлами, уединился в библиотеке со свитком Федра и, читая его сказки, всё более восхищался ими, несмотря на непременную мораль в финале.

«Многим в Риме понравилась бы эта книга, — подумал он, — и, наверное, стоит представить её публике».

— Хозяин, послание от вдовы Ариониллы, — прервал его чтение управляющий, подавая письмо.

Фульвия Арионилла Публию Аврелию Стацию, salutem dicit. [57]

Я хотела бы выкупить двух из тех рабов, которых ты приобрёл недавно. Речь идёт о три-клинарии Теренции, который принадлежал мне прежде, и садовнике Скаполе. Прошу тебя назвать цену, не сомневаясь, что ты не захочешь воспользоваться моим положением беззащитной вдовы. Вале!

— Пупиллий ждёт твоего ответа.

— Пришли его сюда. Я передам ответ устно.

Вскоре в комнату вошёл раб с рыжими крашеными волосами, тот самый, что так досаждал Аврелию на невольничьем рынке. Он был грузный и мускулистый, но, несмотря на это и громкий зычный голос, в его осторожных движениях, бегающих глазах и боязливости, с какой тот остановился на должном расстоянии от патриция, сквозило что-то жалкое.

— Я вижу, что Арионилла хотела бы выкупить двух моих слуг. К сожалению, твоё вмешательство тогда на аукционе повысило их стоимость.

— Госпожа охотно возместит её, — заверил Пупиллий.

«Услугами садовника женщина и так пользовалась почти бесплатно, — рассудил сенатор, — значит, по-настоящему её интересует Теренций».

— Могу уступить Скаполу. Триклинария предпочитаю оставить себе, — сказал он внимательно наблюдая за реакцией посредника.

— Но именно его госпожа Фульвия хотела бы приобрести прежде всего! — возразил Пупиллий.

— Скажешь своей хозяйке, что, если она хочет обсудить это, пусть сама придёт сюда, и одна, — ответил Аврелий. Он рассчитывал, что, повидавшись с ней наедине, предостережёт наивную матрону от мошенничества ловкого пройдохи!

— Госпожа слишком дорожит своим добрым именем, чтобы выходить без сопровождения, — с огорчением заметил слуга и хотел было удалиться.

— Подожди-ка, Пупиллий, — остановил его сенатор и перешёл к самому главному: — Мне говорили, что ты был очень дружен с Никомедом, значит, было бы вполне естественно, если ты хотел бы найти и наказать его убийцу.

Захваченный врасплох, раб вздрогнул, и Аврелий подумал, не это ли тот самый отвергнутый любовник, которого он ищет.

— Я умолял его остаться в тот вечер со мной, но он не послушался, — пробормотал Пупиллий, и губы его задрожали. — Он был бы жив, если бы Теренций не позволил ему уйти, желая разлучить меня с ним!

— А его самого тоже не было дома в ту ночь? — спросил Аврелий, рассчитывая, что накопившиеся обиды раба помогут ему добраться до истины.

— По правде говоря, не знаю, — признался Пупиллий. — Как управляющий, он мог уходить из дома, когда вздумается.

—. Отчего же Италик вдруг решил продать такого ценного слугу? Можешь объяснить это?

— Сенатор, не ставь меня в неловкое положение своей просьбой рассказать о семейных делах незнакомому человеку. Спроси об этом госпожу! — возразил Пупиллий, нахмурившись, но Аврелий заметил, как тот осмотрелся, словно соображая, какое можно получить вознаграждение за свой донос.

— Сколько? — сухо спросил Аврелий, зная по опыту, что купить можно всех. Некоторых — самых скаредных — обычными деньгами, иных другой монетой: славой, амбициями, роскошью, иногда даже любовью. — Поспеши, пока я не передумал! — коротко отрезал он.

Пупиллий не решался, опасаясь запросить слишком много и в то же время боясь упустить редкий случай.

— Тридцать сестерциев! — решился наконец он и затаил дыхание в ожидании ответа патриция.

— Я дам тебе половину и то лишь, если твои сведения того стоят, — пообещал Аврелий, и Пупиллий охотно согласился.

— Хозяину очень не нравилось, что Теренций взял в свои руки все дела. Он считал, что тот оказывает слишком большое влияние на хозяйку, а та в свою очередь, как бы это сказать, чересчур ласкова с ним.

«Час от часу не легче! — подумал Аврелий. — Возможно, кристальной честности триклинарий заменил хозяина не только в торговых делах, но и в супружеской постели».

— А какое отношение ко всему этому имел твой Друг?

— Это он написал хозяину и рассказал, что происходит в доме. Надеялся, конечно, на вознаграждение. Пока он был со мной, ему не нужны были деньги, но потом стал бывать у проституток, и того, что платила ему Фульвия, уже не хватало.

Аврелий насторожился. Что, если Никомед, как, наверное, и Глаук, был убит именно потому, что слишком много знал? Что может быть проще для немолодой влюблённой матроны, чем попытаться избавиться от ненужного мужа и неудобного свидетеля?

— Как умер Италик? — спросил он, с интересом ожидая ответа.

— На него наехала телега в Нарбонской Галлии, — ответил Пупиллий, и патриций мысленно зачеркнул это ответвление на карте той извилистой дороги, которая должна в результате привести его к решению запутанного дела.

— Теперь, — продолжал раб, — когда она осталась без мужа и без Теренция, дела у неё идут совсем плохо. Я работаю с утра до вечера, помогая хозяйке, но годы дают себя знать, и с тех пор, как погиб Никомед, я только и думаю о нём, даже больше, чем прежде. Мне кажется, это было лишь вчера, когда Италик привёл в дом маленького испуганного раба — четырнадцатилетнего мальчика, курчавого, взлохмаченного, с опухшими от слёз глазами. Какой же он был очаровательный! Вспоминаю, как он был счастлив, когда я впервые повёл его смотреть на акробатов в септе Юлия[58] и купил ему сладостей. Днём мы работали, а вечером обычно вместе играли.

— В латрункули? — строго спросил Аврелий.

— Да нет, в кости. Я никогда ничего не мог понять в этих латрункули.

— А Никомед, наверное, понимал?

— Может быть. Он был умный и мог бы научиться, если бы захотел, но последнее время он всё чаще пропадал в публичном доме, и не думаю, что ходил туда играть в латрункули, — вздохнул Пупиллий.

Аврелий с сочувствием посмотрел на него: жалкий человек, уже в годах, снедаемый страстью к мальчику, который, повзрослев, понял, что он не таков, каким его хотели видеть, бросил старого покровителя и превратился в заядлого посетителя публичных домов.

— И в какой лупанарий ходил Никомед? Не притворяйся, будто не знаешь, Пупиллий. Ведь наверняка не раз следил за ним!

— Это верно. Я ждал, пока он выйдет оттуда, и сразу мчался домой, чтобы он меня не заметил. Я сделал это и в тот, последний вечер! — с сожалением произнёс он. — Это публичный дом в переулке Корто, за портиком Помпея.

— Не знаешь ли, что за кожаный мешочек нашли у него в руке? — спросил сенатор, передавая ему пятнадцать монет, которым явно суждено будет скоро исчезнуть в карманах нескольких эфебов на Эсквилине.

— Он был пуст, — тихо произнёс Пупиллий. — В то утро после целой ночи поисков под дождём, найдя его мёртвым, я заглянул в этот мешочек. Я давно заметил его у Никомеда на груди и надеялся, что он держит в нём какой-нибудь мой подарок, — пробормотал он со слезами на глазах.

Аврелий смотрел, как старый раб, сгорбившись, уходит. Мог ли он быть загадочным убийцей? Если в основе этой цепи преступлений лежал гомосексуализм, то Пупиллий со всеми своими очевиднейшими склонностями больше всего подходил на роль преступника.

XIV НАКАНУНЕ ФЕВРАЛЬСКИХ КАЛЕНД

Когда в девятом часу вечера Аврелий пришёл в переулок Корто, он без труда обнаружил там публичный дом. Вывеской служило огромное — во всю стену — изображение Приапа[59]. Вдоль него ко входу тянулся длинный хвост продрогших, но терпеливо ожидающих клиентов.

Патриций встал в очередь с твёрдым намерением завести с кем-нибудь разговор. Укутанный в шкуру ягнёнка поверх простого короткого плаща с капюшоном, в стёганых рукавицах, он считал, что отлично замаскировался и выдать его может только слишком правильная речь.

Так или иначе, для облегчения задачи он прихватил с собой небольшой кувшин с вином, спрятав его в складках овчины, и теперь раздвинул мех так, чтобы горлышко сосуда призывно выглядывало.

Долго ждать не пришлось. Вскоре его крепко хлопнул по плечу одноглазый мужчина, который, несмотря на увечье, явно обладал необычайной зоркостью. И уже через минуту сенатор снискал горячую симпатию со стороны ещё нескольких человек из очереди, тоже заметивших его кувшин.

— Ты первый раз тут, да? Ну, если ещё не знаком с девушками, так я посоветую тебе Леду, — доверительно поделился опытом одноглазый, беря его под руку.

— Ну что ты такое говоришь! Как можно советовать эту уродку такому парню! Ему больше подойдёт Орсеида! — громко расхохотавшись, возразил какой-то толстяк. — Так или иначе, прежде чем выбрать, посмотри рисунки на каждой двери, там показано, на что они способны. Тут за три acca можешь получить всё, что пожелаешь! И подумать только, что находятся простаки, которые готовы выложить состояние за какую-нибудь жеманную куртизанку!

— Мой хозяин ходит к Арсиное и каждый раз оставляет там пятьдесят сестерциев, — сообщил какой-то раб.

— Это ещё пустяки! Говорят, знаменитая Цин-ция требует восемьсот за каждую встречу! — воскликнул невысокий мужчина, стоявший рядом.

— Тысячу, — поправил Аврелий, который, следуя логике, не должен был бы знать тариф знаменитой гетеры.

— А что, у неё титьки золотые, что ли? — немало удивившись, спросил одноглазый.

Между тем сенатор, под одобрительные возгласы собеседников, достал кувшин и пустил его по кругу, чтобы все смогли попробовать содержимое. После второго круга советы посыпались как из рога изобилия, возникли разногласия, даже ссоры, это привлекло внимание других клиентов — они с любопытством оборачивалась, улыбались и подмигивали.

Одна из мелькнувших физиономий показалась Аврелию знакомой. Человек этот скрылся за спиной одноглазого, но патриций узнал лысый, костлявый череп Арсакия — раба Марцелла Верания невозможно было спутать ни с кем. Мрачный привратник, выйдя из лупанария, плотнее запахнул чёрный плащ, накинул на голову капюшон и быстро исчез из виду.

— Бери Леду!

— Лучше Орсеиду, — спорили между тем клиенты и тянули Публия в разные стороны. Он решил, что пора, пожалуй, положить этому конец.

— Я думаю взять женщину, которую посоветовал один мой приятель — Никомед.

— Тогда это Зоя! Никомед всегда брал только её, но что-то я уже давно не видел его здесь.

— Ты говоришь о слуге того купца, что торгует кожей? А разве его не зарезали?

— Следующий! — прогремел голос.

Одноглазый, опасаясь пропустить очередь, не стал терять времени на ответ и поспешил вперёд;

Вскоре подошла очередь и Аврелия.

— Хочу Зою! — решительно потребовал он.

— Она занята, — ответила хозяйка, заглянув за грязную занавеску, из-за которой доносилось недвусмысленное кряхтение.

— Что ж, подожду, — спокойно ответил сенатор.

— Ты, может, вообразил, что находишься в гостиной какой-нибудь гетеры, чтобы заявлять такое? Девушкам тут некогда терять время, и если я говорю тебе, что Зоя…

— Я тут, я уже свободна! — раздался вдруг голос.

Высокая, крепкая женщина выталкивала на улину последнего клиента, не давая тому времени даже затянуть пояс.

— Я вся твоя, юноша. Плати три acca, и не пожалеешь!

Утончённый патриций ошеломлённо посмотрел на грязный тюфяк на полу, который служил ложем любви.

— На всю ночь и не тут! — потребовал он.

— За десять сестерциев можешь держать её хоть до утра, но только если оставишь залог, — согласилась хозяйка.

Недолго думая, Аврелий отстегнул одну из золотых фибул[60] под плащом.

— Это сойдёт? — спросил он, протягивая её хозяйке.

— Конечно, благородный господин! — воскликнула она, сразу оценив стоимость вещицы. — Для нас большая честь услужить тебе… А ты, мой совет, веди себя хорошо! — добавила она, крепко хлопнув Зою пониже спины.

Сенатор тотчас вышел на улицу, ведя за собой девушку.

— Куда пойдём? — решительно поинтересовалась она.

Драгоценная фибула заставила её насторожиться: уже бывали случаи, когда проститутку разделывал на части какой-нибудь извращенец, искавший сильных ощущений.

— А куда хочешь, чтобы мы пошли? Я бы предложил туда, где можно спокойно поговорить, — сказал Аврелий.

Теперь уже не сомневаясь, что попала в лапы маньяка, Зоя вырвалась и попыталась сбежать. Но, сделав несколько шагов на своих высоченных платформах — такую обувь обычно носили женщины её профессии, — споткнулась и упала.

— Давай-ка без этих шуток! — строго предупредил Аврелий, довольно неделикатно поднимая её.

Зоя отряхнула платье и выпрямилась, стараясь держаться с достоинством. Хотя при этом мысленно обратилась с горячей молитвой к Венере Эри-цинской, защитнице проституток.

Несколько минут спустя сенатор уже вёл её по какому-то тёмному переулку, стараясь держаться подальше от стен, чтобы не получить на голову содержимое ночного горшка — некоторые римляне с недостаточной гражданской ответственностью выплёскивали по ночам из окон нечистоты.

Когда они оказались возле двери с вывеской, изображавшей виноградную лозу, Аврелий открыл её и подтолкнул внутрь свою спутницу. Пьяные голоса сначала стихли, а затем посетители таверны восторженными криками приветствовали появление проститутки. Служанки же хмуро разглядывали конкурентку, которая посмела явиться на их территорию.

— У нас здесь свои девушки, — холодно предупредил хозяин. Но стоило паре монет звякнуть о прилавок, как странные гости тотчас получили лучшую комнату на втором этаже, куда почти не долетал кухонный смрад и где можно было забыть, что, вопреки законам Клавдия, в таверне предлагают не только приправленные тмином и майораном жареные колбаски.

Зоя нерешительно, держась стены, вошла в комнату. Краем глаза заметила, что патриций направился к матрасу, даже не удостоив её взглядом, и задрожала.

Она не вчера родилась и сразу поняла — это человек не из круга её обычных клиентов. Прежде всего щёки — на них не было ни одной царапины, которые неизбежно оставляют плохие, дешёвые бритвы. И стрижка очень красивая, да и манера говорить…

А уж когда патриций снял рукавицы, женщина окончательно убедилась, что попала в лапы извращенца: на указательном пальце сверкал огромный рубин — явная добыча кровавого грабежа, точно так же, как и золотая фибула, которая, как она заметила, осталась залогом хозяйке.

Зачем же этот головорез притащил её сюда? Конечно, чтобы убить! Но с Зоей не так-то легко справиться… Вот он снимает плащ, сейчас повернётся спиной… Самый подходящий момент!

Глиняный кувшин, полетевший в голову Аврелия, с глухим треском раскололся о стену, а женщина закричала.

Хозяин таверны, привлечённый шумом, постучал в дверь. Аврелий схватил таз с водой и, не колеблясь, плеснул в лицо проститутке, потом вывернул ей руку за спину и зажал рот.

— Замолчи! — потребовал он. — Я не собираюсь делать тебе ничего плохого!

Зои только рыдала в ответ, и Аврелию пришлое!: проявить немало терпения, пока она не успокоилась. В конце концов девушка решилась сесть на кровать, поела суп и выпила горячего вина, которые патриций заказал для неё.

— Хозяйка сдерёт с меня шкуру! — простонала Зоя. — Она же велела вести себя хорошо!

— Я сохраню это в секрете, если расскажешь мне кое-что, — предложил Аврелий и решился наконец расспросить её о Никомеде.

— Конечно, я знала его. Когда он впервые пришёл ко мне, то ещё ни разу не был с женщиной. А знал только того Пупиллия и с самого детства был убеждён, что иные отношения не для него. «Зоя, — сказал он, мне нужно попробовать, вдруг я ошибаюсь». И, конечно же, ошибался! Ему так понравилось, что он приходил ещё несколько раз и как-то открылся мне, что влюблён.

Очень интересно, — заметил сенатор. — А сказал, в кого?

Зоя отрицательно покачала головой.

— Он повторял только, что она красива, очень красива.

— Но ты узнала хотя бы, рабыня это, вольноотпущенница или, может быть, римская гражданка?

— Свободной она не была — это точно, потому что он очень сожалел об этом, — сказала Зоя, хмурясь.

«Значит, не Марцеллина, — подумал патриций. — Тогда кто же? Делия, Туция или кто-то ещё из тысяч римских рабынь и вольноотпущенниц?»

— Он всегда носил на шее в замшевом мешочке прядь её волос, — с волнением добавила Зоя.

В мешочке, который был найден пустым, вспомнил Аврелий.

— А какого цвета была эта прядь? — поинтересовался он.

— Он никогда не показывал её. Я ведь всего лишь проститутка, — грустно усмехнулась женщина.

— И всё-таки, несмотря на большую любовь, он приходил к тебе, — заметил патриций.

— Волей-неволей. Никомед говорил, что та женщина в прошлом пережила большое потрясение, так что ему приходилось действовать не спеша.

Аврелий кивнул, задумавшись. Какой-то печальный, жестокий опыт. Может быть, изнасилование или выполнение каких-то грязных желаний хозяина.

— Ты знаешь такого клиента вашего публичного дома — высокий, очень худой, совершенно лысый старик? — спросил он, имея в виду Арсакия.

— У нас нет такого клиента, я точно запомнила бы.

Аврелий растерялся: он не сомневался, что совсем недавно видел его в толпе у лупанария…

— Если увидишь этого типа, сразу сообщи мне, я хорошо заплачу, — пообещал он. — А теперь идём, я провожу тебя.

— Как, даже без того, чтобы мы с тобой… — невероятно удивилась проститутка.

Сенатор улыбнулся, решительно отвергая предложение.

«Один из этих, — подумала Зоя, — я ведь по виду и не скажешь! Жаль, однако, такой интересный мужчина!»

— Послушай, если ты тоже сомневаешься в своём выборе, как тот несчастный мальчик, так я могу помочь разобраться, — великодушно предложила она.

— Договорились! — ответил патриций, пропуская её вперёд.

XV ФЕВРАЛЬСКИЕ КАЛЕНДЫ

Всё следующее утро сенатору пришлось заниматься скучнейшим делом — принимать клиентов.

Род Аврелиев был очень древним, но, увы, почти пресёкся. С одной стороны, патриций унаследовал от своих бережливых и недостаточно плодовитых предков огромные латифундии, но с другой — должен был выполнять и традиционные обязанности по отношению к своим подопечным — сотням людей, трудившихся не только в этом доме, но и в других поместьях.

Многочисленные вольноотпущенники также по-прежнему рассчитывали на его поддержку и выстраивались у дверей, чтобы пожелать ему доброго дня, а в обмен на это получить спортулу.

Слушая обращённые к нему приветствия и просьбы, Аврелий не мог дождаться, когда закончится эта утомительная церемония, но толпа в перистиле не редела, немало народу толпилось в ожидании своей очереди и снаружи.

Аврелий как раз заканчивал просматривать очередное прошение, как внезапно обнаружил на коленях неизвестно откуда взявшийся клочок папируса. Взглянув на то, что там было написано, сенатор вскочил, пытаясь найти в толпе человека, который подбросил эту записку. Но клиенты в своих белых тогах казались ему совершенно одинаковыми.

— Замени меня, Парис! — приказал он и исчез в коридоре, чем вызвал громкий хор протестов.

Только оказавшись в надёжном месте, в большом перистиле, потемневший лицом Аврелий перечитал:

Под твоей крышей находится тот, кто убил и ещё убьёт.

Нахмурившись, он опустился на мраморную скамью и стал одного за другим перебирать в памяти рабов, купленных в тот злосчастный день.

Теренций — что он знает о нём? Почти ничего, кроме того, что одна уважаемая матрона готова на всё что угодно, лишь бы вернуть его себе. При этом афинянин обладал необычными для раба качествами: разбирался в искусстве, был прекрасно воспитан, что крайне восхищало Париса, а также демонстрировал надменную отстранённость, предельную сдержанность и безупречные, слегка высокомерные манеры…

Он человек хладнокровный и расчётливый, его нетрудно представить с кинжалом в руке. Такой, как он, вполне мог убить врага, а потом спокойно, как ни в чём не бывало вернуться к своим повседневным обязанностям.

Паконий. Действительно, закованный в цепи, он не мог избавиться от орудия убийства. И всё же его утверждение, что он крепко спал и ничего не знает, весьма сомнительно. Так кого же защищал старик и почему?

Скапола, напротив, несмотря на криминальное прошлое, не казался убедительным в роли убийцы. Впрочем, возможно, помешанный на своём секаторе, этот мастер стрижки деревьев так же ловко управляется и с ножом.

Теперь женщины. «Лукавая Туция готова на притворство и предательство, лишь бы получить хоть какую-нибудь жалкую привилегию. Кто знает, действительно ли она была любовницей покойного издателя или её хвастовство лишь отражает давно вынашиваемые мечты, которые так и не осуществились…

Парис накануне днём застал её на кухне, куда ей незачем было приходить. Служанка стояла, наклонившись над одним из готовых блюд, и, увидев, что за ней наблюдают, поспешила удалиться.

Когда управляющий сообщил об этом Аврелию, у него даже волосы на голове зашевелились. Ведь Сатурний скончался после того, как у него появились странные боли в желудке…

Наконец, Делия. Резкая, грубая, непонятная Делия, которая явно испытывала к нему глухую неприязнь.

Патриций вздрогнул от неожиданной и неизбежной мысли: подозрения ведь могли не ограничиться новыми членами его семьи. Виновником вполне мог быть и кто-то из самых преданных ему людей, из тех, в чьих руках находились его дом, имущество, да и сама его жизнь: повар Ортензий, брадобрей Азель, привратник Фавеллий, великан-массажист Самсон, триклинарий Модест. Все они знали Глау-ка, и все могли знать Никомеда или «Лупия.

«А как же Парис или Кастор в таком случае?» — задумался Аврелий, но пожал плечами, посчитав эти предположения просто нелепыми. «Нет, не может быть и речи о ком-то из фамилии», — убеждённо сказал он себе.

Тут его взгляд упал на клумбу и небольшую фигуру Купидона на ней. Без окутывавших его весной и летом вьющихся растений он выглядел печаль ным и очень одиноким. Возле колонны с бронзовым бюстом Аврелий увидел чёткий след со знакомой завитушкой посередине.

Он так и стоял в изумлении, когда подошёл Парис.

— Ты, случайно, не посылал Модеста куда-нибудь с поручением, хозяин? — спросил управляющий, уставший после усмирения разочарованных клиентов. — У меня для него работа, но я не могу найти его со вчерашнего дня.

У Аврелия вдруг появилось какое-то мрачное предчувствие. Что за глупость, рассердился он сам на себя за подобную тревогу. Разумеется, парень, отправившись за покупками, задержался, чтобы провести время с какой-нибудь приглянувшейся служанкой.

Тут подошёл явно испуганный Кастор?

— Его кровать не тронута. Сегодня он не ночевал дома.

— А ведь Модест никогда не уходил без разрешения, — взволнованно проговорил управляющий.

Все трое молча смотрели друг на друга, и всем пришла в голову одна и та же ужасная мысль.

— Надо немедленно найти его! — воскликнул сенатор и решил взять ситуацию в свои руки.

— Боги Олимпа, это верно, что… — появилась на пороге в этот момент Нефер.

— Тихо! Собери женщин и расспроси каждую отдельно, когда она видела Модеста последний раз. Постарайся вызвать их на откровенный разговор. Пообещай — что бы ни открылось, наказаны они не будут. А ты, Кастор, звони в колокол, бей тревогу!

Уже через несколько минут более сотни человек прислуги собралось в перистиле, но никто из них понятия не имел, куда мог деться пропавший юноша. Когда Полидор и Тимон, его лучшие друзья, расплакались, среди слуг началась паника.

— Успокойтесь, мы найдём его, — заверил Аврелий, скрывая своё волнение.

— Может, Фабеллий видел его и знает, куда он пошёл? — спросил секретарь, и все бросились в вестибюль, не питая особой надежды, ведь вечно сонный привратник был настоящим бедствием. И действительно — Фабелий крепко спал в своей каморке, и даже тревога не смогла вырвать его из объятий Морфея.

Когда привратника растормошили, он приоткрыл один глаз и тут же закрыл: уж очень странный это был сон — его окружала огромная толпа и что-то от него требовала.

— Проснись, лентяй! — поставил его на ноги сенатор, рванув за тунику. — Ты видел Модеста?

— Вообще-то я спал, — виновато пробормотал он.

— Да разве добьёшься чего-то от этого олуха! — возмутился Парис, сильно расстроившись: хозяин слишком добр с ним! Вот он уж точно разберётся с этим соней позднее!

— Вчера вечером он прошёл мимо меня, нарядный и надушенный, — неожиданно припомнил Фабеллий.

— В какое время? — спросил патриций.

— Вечером… Ещё светло было.

— Разбейтесь на группы и обойдите весь квартал дом за домом! Нужно немедленно найти его! — помрачнев, приказал Аврелий.

Но до самой ночи следов Модеста так и не нашли.

В двенадцатом часу сенатор велел прекратить поиски и ушёл в свою комнату, отослав слугу, который помогал ему готовиться ко сну. Он лежал в плаще на кровати, не в силах унять гнетущую тревогу.

Аврелий хорошо знал Модеста, как и каждого из более чем сотни принадлежащих ему слуг, которые обустраивали его быт и вели домашнее хозяйство. Кроме них ещё тысячи рабов трудились на полях и в разных далёких, неведомых городах, а также сидели на вёслах многочисленных торговых судов, сберегая и приумножая состояние хозяина и позволяя ему наслаждаться самыми изысканными радостями души и тела.

Аврелий сознавал, сколь благосклонна оказалась к нему судьба — ведь он родился римским гражданином, свободным человеком и аристократом, последним из целой плеяды победителей, век за веком увеличивавших число принадлежащих им рабов.

Он понимал, что в этом нет никакой его личной доблести или заслуги, но — справедливый или нет — это был единственный знакомый ему мир, и патриций благодарил слепую фортуну за то, что она оказалась добра к нему.

На долю других выпал не столь счастливый удел: на его землях каждый день рождались десятки рабов и столько же умирало. Каким же количеством людей он владеет в точности? Надо будет спросить Париса…

Между тем слуги, жившие с Аврелием под одной крышей, представляли для него больше чем просто собственность. Патрицию нравилось думать, что они любят его, и он отвечал им снисходительным попустительством. Вряд ли их поведение служило примером железной дисциплины или безупречной честности, но он знал, что в случае необходимости они безоговорочно его поддержат.

Однако насколько глубока эта преданность? Что на самом деле знал он о них, помимо того, что они сами соглашались открыть ему?

Он снова задумался о Модесте. Юноше не было и двадцати лет — весёлый и немного застенчивый, любил играть на флейте. Аврелий вспомнил, как, пойдя навстречу просьбе одной из своих сельских служанок, вызвал его в Рим из городка Пицены, где тот родился.

Прабабушка Модеста, которой исполнилось тогда сто лет — редчайший для рабыни случай, — написала всемогущему хозяину, что служила ему всю жизнь, хотя и ни разу не видела его, и теперь просит позаботиться о своём правнуке. Аврелий ответил тем, что перевёл Модеста с полевых работ на службу в столицу.

Оказавшись ввергнутым в пучину блистательного Города — позолоченного снаружи и ядовитого внутри, — наивный юноша сразу же страстно полюбил его, как человек, который ещё не знал женщины и внезапно встретил богиню.

А Рим, подобно всем женщинам[61], оказался капризным, ветреным, безжалостным и мгновенно вобрал в своё тёмное и горячее чрево юного влюблённого. Где-то он теперь?

Не в силах уснуть, Аврелий неслышно прошёл на половину слуг. В комнате Модеста, которую тот делил с Полидором и Тимоном, никого не было. Его товарищи не смогли спать рядом с пустой кроватью друга и нашли пристанище в другом месте.

В небольшой стенной нише лежал авлос — двойная флейта. Патриций тронул её, спрашивая себя, услышит ли он ещё когда-нибудь игру Модеста. Рядом с инструментом он увидел написанные рукой юноши ноты, испещрённые греческими буквами, которые указывали тональность и темп, и ещё какие-то пометки на полях.

Модест начал заниматься музыкой, как только приехал в город, причём с гораздо большим усердием, чем грамматикой или орфографией.

И действительно, просматривая заметки, сенатор обратил внимание на то, что некоторые дифтонги написаны неверно, а во фразе «В храме на Квиринальском холме» пропущено окончание в последнем слове…

Аврелий вздрогнул — он вдруг понял, что эти слова обозначали место встречи.

— Проснись! — воскликнул он, влетев в комнату Кастора. — Я знаю, где Модест!

И спустя несколько минут они неслышно проскользнули мимо спящего Фабеллия.

На улице стоял собачий холод. Храм находился не очень далеко, но улицы огромного города, раскинувшегося на семи холмах, представляли собой сплошную череду подъёмов и спусков, так что на Квиринальский холм им пришлось взбираться лишь после того, как бегом спустились с холма Ви-минальского.

Патриций не раз спрашивал себя, почему бог, покровитель Рима, этот Ромул Квирин, в храм которого они направлялись, не выбрал какое-нибудь другое, более пологое место, задумав основать вечный город.

Запыхавшись, поднялись они на самую вершину холма. Священной ограде храма было уже три столетия. Но само здание было полностью перестроено во времена Августа, и от первоначального вида на фасаде осталась только памятная доска о Луции Папирии Курсоре[62]. Возле неё Аврелий и Кастор остановились, не зная, что делать дальше.

— Даже если он был здесь, то отсюда мог отправиться куда угодно: к храму Салюс[63], на холм Пинций, на Альта Семиту[64], — предположил секретарь.

— За нами городская стена, он не мог её пересечь, — заметил патриций.

— Почему нет? В Риме больше ворот, чем городских стен! — возразил вольноотпущенник. — С тех пор как Город господствует над миром, мощные оплоты, возведённые Сервием Туллием, оказались совершенно ненужными, потому что враги — те немногочисленные, что ещё оставались, — находились в далёких лесах на севере или на самых дальних восточных окраинах. Зато ни один амбициозный политик никогда не отказывался от искушения прервать эту монотонную линию из красного кирпича, превратившуюся в прибежище для влюблённых и бродячих котов, чтобы возвести красивую мраморную арку со своим именем, высеченным золотыми буквами, на память потомкам.

— Осмотрим хотя бы ту часть, что у нас за спиной, — за воротами, — сказал сенатор, зажигая факел и направляясь к заброшенному бастиону.

— Эй, вы двое! Что вы тут делаете с зажжённым факелом? — услышали они возглас в темноте. — Не знаете разве, что строго запрещено зажигать огонь в лесу?

— О Геракл! Стража! — рассердился Аврелий.

Отряд ночной стражи, созданной для охраны Города от злоумышленников и пожаров, обязан был тотчас арестовать любого человека, заподозренного в пиромании.

Патриций невольно стал искать свой перстень с печаткой, при виде которого стража тотчас рассыпалась бы в извинениях.

— О боги, я оставил его дома, в спальне! — с огорчением обнаружил он.

Стража обычно действовала быстро и решительно, и прежде чем разберутся, кто он такой, сенатора могли продержать в караулке несколько часов, а то и дней.

Внезапно Кастор по-дружески обнял Аврелия за плечи.

— Прости нас, офицер, мы сейчас же погасим свет! — заверил он каким-то игривым тоном, который не понравился сенатору.

— Хм… Не моё дело, конечно, читать морали… Я бы понял, если речь шла о мальчике, но это же взрослый мужчина и, наверное, даже римский гражданин! — с явным неодобрением заметил страж.

— Но он совершеннолетний. И закон не нарушает, — улыбнулся Кастор и, подойдя ближе, что-то шепнул ему на ухо. Аврелий, слишком удивлённый, чтобы как-то реагировать, попытался услышать, о чём идёт речь, спрашивая себя, не лучше ли провести несколько ночей за решёткой, чем прибегать к сомнительным уловкам.

— Ну, в таком случае… Главное, чтобы он не потребовал поменяться ролями! — засмеялись стражники, удаляясь.

— Всё в порядке! — сказал грек, возвращаясь к Аврелию.

— Что ты ему сказал? — недовольно спросил патриций.

— Правду, патрон, — ответил Кастор. — То есть что ты — могущественный сенатор. Конечно, пришлось добавить некоторые вымышленные подробности, чтобы оправдать твоё пребывание в таком тёмном и глухом месте.

— Ты хочешь сказать, что… — с возмущением заговорил Аврелий, но Кастор тотчас прервал его:

— Ну чего ты волнуешься, хозяин! Со времён Тиберия ещё никого не изгоняли из курии за пассивный гомосексуализм!

Патриций схватился за голову: он уже представил себе, как сенаторы будут публично высмеивать отвратительного извращенца, позорящего своим пороком высокое римское собрание!

И Лентуллий теперь наверняка добьется своего. Этот старый ханжа до сих пор злится на Аврелия за интрижку со своей женой и, конечно же, воспользуется случаем: произнесет очередную суровую речь в сенате, обвинив недруга в мягкотелости, несовместимой с суровой мужественностью настоящих римлян. До сих пор подобные обвинения Лентуллия лишь сотрясали воздух, но теперь их будут повторять на каждом углу…

— Негодяй, другого ты ничего не мог придумать?! — вскипел взбешённый сенатор, не сомневаясь, что Кастор сделал это нарочно. — Не мог, что ли, сказать ему, что за женщину был ты? Ты вольноотпущенник, о боги, и никто не увидел бы в этом ничего дурного!

Действительно, в Риме вызывали скандал не столько сексуальные отношения мужчин, сколько роль, которую выполнял в этом тандеме римский гражданин: за пассивное подчинение чужим желаниям он рисковал подвергнуться остракизму.

— Патрон, было бы несправедливо подвергать опасности мою репутацию! — с ангельским видом возразил Кастор. — Да ты не волнуйся, я не открыл им твоё имя. Я назвал твоего коллегу.

— Ну слава богу, — с облегчением вздохнул Аврелий. — И кто же этот несчастный?

— Лентуллий, разумеется, — усмехнулся Кастор.

Вести поиски без факела было очень неудобно, но, хотя стража давно удалилась, Аврелий не желал рисковать. При повторной встрече их уж наверняка арестуют, а после выяснения личности, благодаря коварной проделке Кастора, сенатору придётся навсегда распрощаться с очаровательными матронами и прелестными гетерами.

— Бесполезно, патрон, в такой темноте мы ничего не найдём, — вздохнул грек, присаживаясь на рухнувший когда-то карниз. — Лучше дождаться рассвета и вернуться сюда с подмогой.

Аврелий согласился. С вершины Квиринальско-го холма уже виднелась на востоке заря.

— Ладно, идём домой, — с огорчением проворчал он и стал спускаться по крутому откосу.

Сделав несколько шагов, сенатор неожиданно споткнулся. Помехой оказался не камень и не корни, а нечто мягкое. Протянув руку, он нащупал шерстяную стёганую ткань.

— Зажги факел! — прошептал он и глубоко вздохнул, готовясь увидеть то, что ожидал.

И ещё прежде, чем пламя осветило кустарник, Аврелий узнал в полумраке одну из рукавиц, которые Парис выдавал домашней прислуге. Рядом с ней лежало бездыханное тело…

XVI ЗА ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ НОН[65]

На этот раз рабы не плакали: в скорбном молчании они стояли в комнате, где врачеватель Ип-паркий осматривал останки их несчастного товарища.

— Ты закончил? — спросил Аврелий медика и отвёл его в сторону.

— Резаная рана, удар нанесён сзади правой рукой или спереди, если нападавший был левшой. Нож был очень острый и вошёл в тело, словно во влажную землю, перерезав артерию, — стал объяснять Иппаркий. — Парнишка умер мгновенно, не страдая. Чтобы нанести такой удар, не требовалось большого усилия. Это мог бы сделать даже ребёнок.

«Или женщина», — мрачно подумал Аврелий.

Собирая инструменты, врачеватель шепнул сенатору:

— Перед самой смертью у него был половой акт. На его тунике имеются следы спермы.

Сенатор знаком велел Кастору подойти и приказал:

— Возьми Париса и посмотрите, нет ли где-нибудь в доме испачканной в земле или крови одежды.

Вскоре оба вольноотпущенника вернулись и с облегчением сообщили, что ничего не нашли.

Когда Иппаркий ушёл, в огромном домусе воцарилась полнейшая тишина.

Расстроенные слуги собрались в перистиле. Филлида и Нефер испуганно смотрели на тело юноши, с которым ещё вчера смеялись и шутили.

Фабеллий бормотал со слезами на глазах:

— Если бы я не уснул…

— Такой красивый молодой человек! — покачал головой Азель и приобнял своего юного помощника Ганимеда.

Тимон и Полидор тоже были очень расстроены, а Иберина, надеявшаяся составить с флейтистом хороший дуэт, рыдала навзрыд.

Аврелий, склонившись над гробом, услышал, как кто-то тихо произнёс:

— Думаете, он так уж переживает? Для него это всего лишь раб.

Сенатору даже не надо было оборачиваться, чтобы понять, кто это сказал, — это наверняка была Делия.

Вся огромная семья смотрела на хозяина, словно ожидая от него какого-то решительного поступка. Патриций медленно прошёл в атриум и поднял руку над священным алтарём ларов, богов-хранителей семьи Аврелиев.

— Кто-то в этом городе, — сказал он, — покусился на одного из моих рабов, думая, что может безнаказанно навредить мне, моей семье, моим людям. Клянусь вам на алтаре этого дома и моей честью римского гражданина, что любой ценой и любыми способами найду этого человека и накажу его за преступление. И если — да не допустят этого боги! — если только узнаю, что преступник находится среди нас, то клянусь, что использую своё право даровать жизнь или обрекать на смерть любого члена своей семьи. Осужу его сам и позволю вам свершить возмездие!

Кастор и Парис подошли и встали рядом с ним:

— Мы с тобой, хозяин.

Тогда один за другим, подтверждая обет верности, перед Аврелием прошли все его рабы.

Аврелий внимательно смотрел каждому в глаза — кто из них лжет?

Похороны были грандиозными и торжественными, какие ещё никогда не устраивались для раба. Под жалостливые причитания плакальщиц Аврелий, пройдя во главе кортежа, поставил урну с прахом бедного Модеста в нишу большого семейного мавзолея в конце улицы, носившей имя его рода.

Там прах юноши оказался рядом с прахом предков — консулов, сенаторов и многих поколений слуг, столь же преданных хозяевам в могиле, как и в стенах большого домуса на Виминальском холме.

Вечером сенатор позвал своего секретаря в библиотеку для важного разговора.

— Возьми любые деньги, сколько понадобится, Кастор. Плати, подкупай, угрожай, шантажируй, делай всё что угодно, но найди мне свидетелей, которые смогут рассказать о каждом шаге Модеста с того момента, как он вышел из домуса, до того, как был убит! — приказал он.

Кастор слушал Аврелия, но видно было, что он не слишком уверен в пользе этих действий.

— Немедленно допроси всех домашних. Я хочу точно знать, что делал юноша перед тем, как уйти, какие работы выполнял и с кем говорил.

— Я уже выяснил это, когда мы ещё надеялись, что он жив. В день смерти Модест работал в столовой. Парис поручил его Теренцию, чтобы тот сделал из него образцового триклинария. Они провели вместе почти всё утро, Модест учился накрывать на стол. Им помогала Туция, она плела венки из ветвей для украшения стен.

— Значит, Туция и Теренций, — задумался патриций.

— Не только, — неуверенно добавил вольноотпущенник. — После завтрака Модест был в прекрасном настроении и потом долго играл на флейте со свой подругой. Слышали, как они вместе пели, и она, похоже, даже танцевала…

— Это была Делия, не так ли? — спросил сенатор, и Кастор хмуро кивнул.

— После обеда она уходила из дома?

— Да. Но никто не знает куда. Другие слуги тоже уходили в это время, но большинство посещали термы.

— И кое-кто, пожалуй, пошёл к Сарпедонию?

— Нет, патрон, конечно нет. За то жалованье, что ты им платишь, твои слуги могут позволить себе термы намного лучше. Однако Делия как раз из тех, кто может рискнуть отправиться вечером в Субуру или к городским стенам.

Патриций был почти в отчаянии:

— Лупий, Глаук, Никомед, Модест… Возможно ли, чтобы не оказалась никакой нити, соединяющей между собой эти четыре убийства?

— Ох, нитей-то у нас сколько угодно, патрон, — вздохнул Кастор, — всё дело в том, что они слишком запутаны. Кроме того, следы заставляют подозревать, что разгадка находится именно здесь, в нашем доме.

— Не только мы так думаем, — сказал Аврелий, показывая секретарю записку, которую ему подбросили во время встречи с клиентами.

— Тот, кто написал это, наверняка предвидел, что готовится новое убийство, — серьёзно рассудил Кастор. — Насколько я понимаю, подателем этого сообщения мог быть кто угодно из полутора миллионов жителей Рима.

— И во всей этой суматохе кому-то совсем нетрудно было, переодевшись в белую тогу, смешаться с толпой клиентов, чтобы передать мне этот свиток.

— Что думаешь делать, патрон? Допросишь Скаполу?

— Подождём. Мне не кажется, что следы в перистиле принадлежат хромому человеку, не говоря уже о том, что в тот самый день садовник находился в питомнике у Фульвии Ариониллы.

— Я опять советую тебе поговорить с Делией. У меня впечатление, что она избегает тебя, — осторожно заметил Кастор.

— Ты прав, я всё откладывал этот разговор, — согласился патриций. — Кстати, я заметил, ты подружился с Туцией.

— К сожалению, наши отношения прерваны из-за недостатка моих средств, патрон, — пожаловался вольноотпущенник, который на самом деле был богаче любого всадника. — А кроме того, это противоречит моим убеждениям. Я не уверен, что нужно открывать кошелёк там, где можно не платить.

— Отчего вдруг такая принципиальность? — поинтересовался Аврелий, который считал не только очевидным, но и должным вознаграждать своих любовниц.

— Я вырос в предместье Александрии, патрон, и мне рано пришлось научиться добывать другими способами то, что господа покупают за деньги. Кроме того, Туцию гораздо больше денег интересует другое — престижное положение. Ей хочется командовать, иметь видимость власти. Не случайно она строит глазки нашему Парису. Возможно, история её отношений с Сатурнием правдива, но есть и ещё кое-что: Помнишь, Парис сказал тебе, что видел её на кухне? Ну, поскольку её оправдания показались мне совсем не убедительными, я обыскал её комнату. Среди разных баночек с кремом и румянами обнаружил серебряную шкатулку, в которой оставались следы какого-то зелёного порошка.

Аврелий побледнел: ему как раз собирались подавать еду, когда Туцию застали на кухне.

— Испугался? — засмеялся вольноотпущенник. — Не волнуйся, патрон! Это была не цикута, и не аконит, а всего лишь порошок, который делают из каких-то сушёных лягушек и который мошенники продают как афродизиак… По-моему, Туция хотела добавить его в твою еду.

— О Юпитер, Вакх, Диана и все досточтимые боги! — взорвался Аврелий, кипя гневом. — Возможно ли, чтобы я даже у себя дома не знал покоя? Этой змее я так не спущу!

— Я высказал тебе только подозрение, патрон, но ты не можешь осудить человека за намерение. И потом, я не понимаю, чего ты так злишься? По мне, так это должно льстить тебе! — рассмеялся вольноотпущенник.

— Следи за мной, Кастор, и если вдруг заметишь, что я проявляю к ней хоть малейший интерес, окати меня холодной водой из ведра! — потребовал недовольный сенатор.

— И ещё, патрон. Никто в городе не знает гетеру по имени Норбания. С другой стороны, пускаясь в амурные приключения, женщины, как правило, берут себе какой-нибудь греческий псевдоним, чтобы не подмочить репутацию своей семьи. К сожалению, мы не представляем, как выглядит девушка, потому что описание пекаря Бозия было довольно путаным.

— Даже Цинция не слышала о ней, — добавил Аврелий, который уже поинтересовался этим вопросом у знаменитой куртизанки, — хотя она и хвастается, что знает всё о своих возможных конкурентках.

— Ещё будут приказания, патрон? — пожелал узнать Кастор, откланиваясь.

— Да. Когда все разойдутся по своим комнатам, приведи ко мне Делию.

Аврелий ожидал её в спальне, сидя перед чашей цервезии. Он хорошо поужинал, пол под ногами был приятно тёплым, как и воздух, поднимавшийся от жаровни с краснеющими углями. Он пребывал, следовательно, в хорошем расположении духа и надеялся, что встреча с непокорной служанкой не заставит его сразу же потерять терпение.

— Вот она, патрон, — сказал Кастор и, не осо бо церемонясь, втолкнул женщину в комнату.

— Закрой дверь и сядь, — велел патриций девушке, которая робко прижалась к стене.

Рабыня не двинулась с места.

— Я велел тебе сесть, — сухо повторил Аврелий.

Бесконечно медленно Делия опустилась на край стула со спинкой. Аврелий поставил лампу на столик возле девушки, желая видеть её лицо.

— Послушай, я знаю, что тебе не нравится в моём доме, что ты ни с кем не подружилась, но пора бы, в конце концов, приспособиться, — спокойно продолжил он. — Однако сейчас постарайся помочь мне, честно ответив на вопросы, которые я задам. Поняла?

Делия кивнула.

— Тогда расскажи мне сначала всё о твоём прежнем хозяине, Барбатии, — попросил патриций, заводя разговор издалека. — Ты любила его?

— Как отца.

— Огорчилась, узнав о его смерти?

— Я была рядом с ним. Другие слуги бежали так, что только пятки сверкали, — охотно подтвердила Делия.

— И видела, как он вскрыл себе вену? — похолодел Аврелий.

— Я помогала ему! — гордо улыбнулась женщина.

— Выходит, смерть нисколько не пугает тебя… — произнёс он в изумлении.

— Я не боюсь её, — высокомерно ответила она.

«Боги Олимпа!» — мысленно простонал Аврелий. Кто же это попал к нему в дом? Уж не ожившая ли Порция[66]?

— Двдий Барбатий научил тебя играть в латрункули, открыв секреты игры, не так ли?

Девушка неохотно кивнула, и Аврелий показал ей шашку, которую нашёл возле Глаука.

— Видела когда-нибудь такую?

— Обычная деревянная шашка. У Барбатия они были костяные, — произнесла она с печалью в голосе.

— А скажи мне, почему такой любвеобильный хозяин не дал тебе вольную по завещанию?

— Он сделал это. Но его внук порвал бумагу, — с презрительной гримасой ответила Делия.

— Это серьёзное обвинение. А почему он поступил так несправедливо? — спросил Аврелий, уже опасаясь ответа.

— Очевидно, предпочёл, чтобы я оставалась рабыней, — объяснила Делия, не вдаваясь в подробности.

«Сколько лет ей было, когда это случилось? — задумался Аврелий. — Самое большее двадцать. Слишком мало, чтобы противиться непристойной и грубой подлости хозяина. А ведь Зоя говорила о любовнице Никомеда как о женщине, пережившей тяжёлые испытания…»

— И часто ты пыталась бежать?

Нет, не часто, поскольку всё ещё ношу вот это, — с сарказмом ответила Делия, коснувшись ошейника.

— Зачем ты заходила в комнату Глаука незадолго до того, как он был убит? Не отрицай, тебя видели.

— Кто, эта круглая рожа? — усмехнулась Делия так ехидно, что Аврелий с трудом скрыл улыбку. — Сенатор, ты же прекрасно знаешь, что Туция скажет всё что угодно, лишь бы досадить мне.

— Не только она обвиняет тебя. Расскажи, что ты делала в тот день, и всё станет ясно.

— А если признаюсь, что тогда пыталась бежать? На невольничьем рынке было такое столпотворение, а этот надсмотрщик с хлыстом наготове не показался мне таким уж хитрым, я попыталась смешаться с толпой покупателей и потихоньку слинять.

Аврелий на минуту задумался, надсмотрщик и в самом деле признался ему, что не сразу нашёл девушку…

— Отчего же в таком случае ты вернулась? — спросил он, не зная, верить ли словам рабыни.

— У выхода стояла стража и проверяла каждого, нет ли ошейника.

— А Модест? Есть у тебя алиби в день его смерти? — не очень уверенно спросил Аврелий.

— Я была в городе, когда он умер. Одна, никого со мной не было.

— Это был единственный слуга, с кем ты подружилась?

— Мне нравилась его музыка, — пожала плечами девушка.

— Мне говорили, ты умеешь танцевать, я хотел бы посмотреть.

— Я плохо танцую, — резко возразила Делия. Патриций вздохнул: от этой упрямицы ничего не добьёшься.

— Отчего ты злишься на меня? — спросил он, обескураженный. — Не стань я твоим хозяином, был бы кто-то другой, может быть, куда неприятнее. И твоя судьба могла бы сложиться гораздо хуже, чем сейчас, когда ты оказалась рабыней Публия Аврелия Стация!

Девушка опустила глаза и замкнулась в красноречивом молчании.

— Помоги мне найти убийцу Модеста, — попросил Аврелий, положив руки ей на плечи.

— Не трогай меня! — вскипела она, и глаза её вспыхнули плохо сдерживаемым гневом.

Аврелий так и замер в изумлении. Его жест был чисто дружеским, и ему стало обидно, что она восприняла его как-то иначе. Он вдруг почувствовал, что смешон: с ним, римским патрицием, сенатором, перед которым с уважением склонялись даже властители, так обращалась какая-то рабыня…

Терпение лопнуло в один миг, и все его благие намерения растаяли, как снег на солнце.

— Как ты смеешь указывать мне? — вскричал он, грубо хватая её за руку.

— Я не твоя вещь! — с гневом, едва не задыхаясь, ответила Делия.

Аврелий почувствовал, как она пытается вырваться, как напряжены её руки, увидел искажённое гневом лицо, глаза, полные злобы. И вдруг понял, что не только желает эту женщину, но что по закону и обычаю имеет на неё все права. Тогда он ещё сильнее схватил её и прижал к себе.

— Ты моя рабыня, — напомнил он ей, — и я могу делать с тобой всё, что захочу, что только пожелаю!

— Действуй, но знай, что потом я покончу с собой, — спокойно проговорила Делия.

— Боги бессмертные, ты что, вообразила себя матроной Лукрецией? — съязвил Аврелий, еле сдерживая негодование.

На заре истории жена Луция Коллатина покончила с собой после того, как её изнасиловал сын царя Тарквиния. После её поступка царская власть была свергнута, родилась республика, появился институт консулов и воссияла слава Рима. Лукреция, однако, была матроной, не рабыней, и потом, с тех далёких времён многое изменилось.

Тут Делия взглянула ему прямо в глаза, и патриций, растерявшись, понял, что она нисколько не шутит.

— Уходи! — сухо приказал он, внезапно почувствовав, что ему неприятно её враждебное присутствие. — Вон отсюда!

Рабыня не тронулась с места.

— Кастор, уведи отсюда эту дуру! — гневно вскричал он.

— Как угодно, патрон, — тотчас появившись, поспешил повиноваться вольноотпущенник.

— И пришли Нефер, пусть сделает мне массаж. Нервы уже никуда не годятся! — сердито добавил он, хлопнув дверью.

Вскоре в комнату хозяина тихонько постучала прекрасная египтянка с губкой и флакончиком мускатного масла в руках.

Никто не видел, как в перистиле за колонной тихо плакала рабыня Делия.

XVII ЗА ТРИ ДНЯ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ НОН

На следующее утро патриций, меряя широкими шагами свою комнату, вспоминал бурный разговор с Делией. Реакция девушки была, конечно, странная.

Любая другая женщина в Риме — свободная гражданка или вольноотпущенница, аристократка или плебейка — в такой ситуации вышла бы из положения с помощью какой-нибудь остроумной шутки.

Делия, напротив, не сумела сделать этого и даже стала угрожать самоубийством.

«Смешно, — сказал себе Аврелий, — но где росла эта девушка?» Даже если допустить, что у неё были неприятности с внуком Барбатия, возможно ли, чтобы, доживя до двадцати восьми лет, она не освоила искусство соблазнения, которое теперь так широко распространено, что сделало Овидия[67] автором самой читаемой в Риме книги.

Твёрдость рабыни навела патриция на самые мрачные мысли. Как повела бы себя такая целомудренная женщина, если бы Глаук, вольноотпущенник, попробовал овладеть ею? Разве не стала бы защищаться любым способом — ногтями, зубами, пожалуй, даже острым ножом?

«Я покончу с собой», — пригрозила эта девушка накануне вечером, и к этому следовало отнестись серьёзно, учитывая, что она помогла вскрыть вены самоубийце. А может, всего лишь пообещала несчастному переписчику «Я убью тебя!» и потом сдержала слово?

Патриций решил обдумать это. До сих пор он всерьёз не рассматривал предположение, что убийцей могла быть женщина. Серия кровавых, повторяющихся убийств обычно заставляет предположить, что их совершил мужчина, которому требовалось добиться каких-то своих целей с помощью страха и насилия.

И всё же перерезать шейную артерию острым лезвием было не так уж трудно, это подтвердил и врачеватель, а кроме того, разве он сам не наблюдал в цирке, как некоторые утончённые матроны, глядя на раненого гладиатора, орали во всю мочь: «Прикончи его!», наслаждаясь кровавым зрелищем?

Никомед мог быть убит предательски, как и связанный Глаук или расслабленный после любовных утех Модест, и чтобы перерезать им горло, требовалась не какая-то особая физическая сила, а только решимость и хладнокровие — как раз то, чего у Делии хватало в избытке.

Действительно, казалось, что преступления совершались по одному определённому сценарию: красивые молодые люди, городские и обходительные, оказывались убитыми сразу после любовного соития.

Но как вписать в эту схему убийство Лупия, далеко не молодого человека? Как бывший гладиатор, он не мог похвастаться особым воспитанием. Если бы удалось узнать хоть что-то о нём и обстоятельствах его смерти…

Но в жестокой, безжалостной среде Субуры никто не делился с незнакомцами такими секретами. В мозаике преступлений не хватало, следовательно, главной детали.

— Кастор! — громко позвал патриций.>

— Я тут, хозяин! — тотчас явился вольноотпущенник.

— Мы не сможем продвинуться дальше, пока не узнаем что-либо об убийстве Лупия, — сказал Аврелий. — Нам нужен шпион в котельной. Ты, кажется, говорил, что Сарпедоний ищет ещё одного истопника.

— Не смотри на меня, патрон. Я предпочёл бы снова оказаться на эшафоте в Александрии, чем там! — с испугом произнёс Кастор, вспоминая эпизод, когда Аврелий спас его от мести священнослужителей Амон-Ра.

— Но я и не думал о тебе, — успокоил его патриций.

— Однако ты ведь не пошлёшь никого из наших работать в эту баню? — недовольным тоном спросил Кастор. — Ссылка на галеры в сравнении с этой работой просто прогулка. Страшнее терм Сарпедония могут быть только серные копи!

Аврелий согласился: секретарь был прав, невозможно просить никого из рабов идти на такую жертву.

— Решено. Я отправлюсь сам, — твёрдо произнёс он.

— Ты? — Кастор так расхохотался, что смех его разнёсся по всему дому, долетев до самых дальних уголков в кухне, прогремел в перистилях, экседрах, во всех комнатах и был слышен даже в огороде, где бравый Скапола создавал с помощью секатора свой очередной шедевр.

— А что здесь, по-твоему, такого смешного? — обиделся Аврелий.

Не в силах сдержать хохот, вольноотпущенник ответил не сразу. Наконец, смахнув выступившие от смеха слёзы, он смог заговорить:

— Благородный, утончённый, привередливый сенатор Публий Аврелий Стаций в котельной! Да чтобы ты со всеми своими привычками, причудами, чистоплотностью, любовью к кулинарным изыскам, с тонким обонянием и нежной кожей, к которой может прикоснуться лишь рабыня, стоящая двадцать тысяч сестерциев, ты, с твоей высокомерной осанкой и надменным взглядом римского патриция, стал закидывать дрова в топку Сарпе-дония, а надсмотрщик при этом подгонял бы тебя, крепко стегая кнутом по спине?

— Полагаешь, я не в состоянии выполнить работу раба? — возразил задетый за живое Аврелий.

— Конечно нет, хозяин! Ты великолепен на своём месте — как аристократ, магистрат, философ, даже как солдат. Ты происходишь из древнего рода полководцев, консулов и латифундистов, из хозяев, короче говоря. Не сомневаюсь, что ты умеешь делать многие вещи, но не сможешь быть рабом-истопником.

— Посмотрим! — решительно воскликнул Аврелий. — Иди к Сарпедонию и скажи, что готов отправить ему на время раба, которого хочешь наказать за какую-то провинность.

— Ты не выдержишь там и двух часов! — рассмеялся Кастор. — Сбежишь, поджав хвост, при виде первой же вши, не говоря уже о блохах и тараканах!

— Ставлю золотой! — предложил Аврелий, заядлый спорщик. — Золотой, что выдержу целые нундины[68]!

— Мне кажется, я тем самым просто отбираю у тебя деньги, хозяин, но если тебе так уж хочется… — согласился Кастор и поплевал на ладонь, чтобы закрепить спор. — Надеюсь только, что служители арены одолжат мне носилки, когда приду за тобой.

Аврелий метнул на него убийственный взгляд.

— Послушай, ты что, всерьёз это говоришь? — спросил вольноотпущенник, перестав вдруг смеяться. — Смотри, это чревато большой бедой, и не говори потом, что я не предупреждал тебя!

— Я поклялся найти убийцу Модеста любой ценой, — напомнил ему патриций. — Ты думал, я шучу?

— Нет, увы! — огорчился Кастор. — Вы, римляне, ужасно серьёзно относитесь к своему честному слову. Ну, если тебе так хочется, то да помогут тебе боги! Мне жаль, однако, ты был, в сущности, хорошим хозяином…

XVIII НАКАНУНЕ ФЕВРАЛЬСКИХ НОН

— Тебе очень идёт! — воскликнул грек, закончив прилаживать на шее Аврелия ошейник с надписью: «Задержи меня! Я принадлежу Кастору, вольноотпущеннику Публия Аврелия Стация». — Я сказал всем, что ты уехал на несколько дней в Албанские горы, желая поразмышлять там над эпикурейскими рукописями. Ты в самом деле решил скрыть от Париса свои планы?

— Он умрёт от испуга, если узнает! — пошутил Аврелий. — А ты лучше не злоупотребляй моим отсутствием и не грабь меня, как обычно. К счастью, ключи от ларца я оставил Парису.

— Меня обижает, патрон, такое недоверие… Ну ладно, покажись-ка, насколько ты теперь похож на раба, — сказал Кастор, сам большой мастак переодеваться, вникая во все детали. — Слишком чистые ногти, впрочем, это не проблема, от сажи в котельной они вмиг станут чёрными. А вот руки — просто беда! Сразу видно, что ты ни одного дня в своей жизни не работал, и пройдёт немало времени, прежде чем на них появятся мозоли. Шерстяной плащ можешь взять, конечно, хотя у тебя его всё равно тотчас сопрут, а вот с обувью мы не угадали.

Грек вышел и вскоре вернулся с парой поношенных сандалий.

— Но они же открытые, а за окном дождь! — возразил Аврелий.

— И что же? Или ты думаешь, что истопник из Субуры ходит в роскошных сенаторских сапогах с высокой шнуровкой и полулуниями из слоновой кости? Ну а теперь последний штрих… — добавил Кастор с хитрым видом. — Это я заберу себе! — сказал он, снимая с указательного пальца сенатора рубиновый перстень с печатью Аврелиев. Патриций вздрогнул: эта печать была равносильна его подписи под любым документом. — Ты готов, сенатор? Тогда идём!

Аврелий бросил последний взгляд на свой прекрасный домус, на алтарь в атриуме, на книги, статуи, мозаичный пол. И вышел в ночь, не оборачиваясь.

— Нет, так не годится, — поучал его грек. — Ссутулься, втяни голову в плечи и тупо уставься в землю! Забудь, что ты господин, если хочешь, чтобы кто-то попал в твою ловушку: прочь надменный взгляд, высокомерное выражение, презрительную ухмылку. Ты, Публий, теперь раб. Не забывай об этом!

Идя рядом, они быстро спустились по викус Патрициус к Субуре.

— Веди себя как следует, Публий, держись позади меня, как полагается любому уважающему хозяина рабу! — упрекнул его вольноотпущенник, которому начинала нравиться эта комедия.

Спустившись с Виминальского холма, Аврелий и Кастор отправились в самый бедный район Рима, где улочки были такими узкими, что свет с трудом проникал сюда сквозь балки, перекинутые между инсулами и нависающие балконы.

— Баня Сарпедония вон там, внизу, — сказал Кастор, указывая на невысокое и очень ветхое строение. — Да поможет тебе Гермес!

— Вале! — попрощался с ним Аврелий и решительно вошёл в волчье логово.

Вечером следующего дня обессиленный патриций лежал на подстилке в подвале Сарпедония, кости ломило, руки в кровавых пузырях, спина пылала от ударов плётки.

— Я принесла тебе немного супа, — сказала Афродизия.

Служанка была точно такая, как её описал Кастор: очень добрая и очень некрасивая.

— Поешь, — предложила она, подавая ему миску, в которой плавали остатки какой-то тухлой зелени. — Не станешь есть, совсем ослабнешь!

Аврелий попробовал, подавляя отвращение, сделать глоток этих помоев.

— Ты не должен так грубить хозяину, а то он будет бить тебя каждый день, — советовала между тем женщина, грея закоченевшие от холода руки о чашку. — Я знаю, ты не виноват, что котёл едва не погас. Это Зосимий забыл подкинуть дров, но его не было, а хозяину хотелось на ком-то сорваться. Держись, Публий, привыкнешь… — добавила она, доедая остатки супа, которые не смог осилить Аврелий. Потом стала протирать ему раны тряпкой, смоченной в воде с уксусом.

— Отчего не кричишь? — спросила Афродизия. — Легче стало бы, — но не получила ответа. — А теперь мне нужно идти, увидимся, когда хозяин уйдёт, — пообещала она, поспешно убегая.

Патриций съёжился под плащом, пытаясь укрыться от сырости. В подвале было не очень холодно, потому что печь, которую топили четыре часа в день, находилась всего за двумя стенами. Но вода из бассейна, что находился над ней, стекала по трещинам в стенах, заливая земляной пол и тот угол, где на соломенном тюфяке лежал обессиленный сенатор.

«Как можно жить в таких условиях, целыми днями задыхаясь от ужасного жара топки, а потом мучиться всю ночь на матрасе, кишащем насекомыми? — спросил себя Аврелий. — Нескольких лет достаточно, чтобы сгнили все кости. В таких местах люди быстро стареют», — решил патриций, думая о товарищах по работе. Сколько лет может быть Афродизии? Тридцать, сорок или гораздо меньше? Зосимий очень молод, и пройдёт ещё какое-то время, прежде чем он заметит, сколь гибелен этот труд.

Нерия ожидала другая судьба. Он вольноотпущенник и при желании мог в любое время уйти отсюда, но он оставался, потому что хотел выкупить у хозяина котельной рабыню Кармиану, которая ждала от него ребёнка.

Невероятно, но этот работяга сумел асе за ассом скопить денег, чтобы освободить подругу, теперь ему оставалось только оформить договор. Через несколько дней, когда это произойдёт, он женится на ней.

Аврелий вздохнул, решив, что завтра заведёт разговор о Лупии. Он не рискнул сразу задавать слишком много вопросов, желая сначала заручиться расположением товарищей.

Он лежал, закрыв глаза, слишком усталый даже для Морфея, как вдруг услышал у двери лёгкий шорох. Кто-то, думая, что он уже спит, прокрался к нему, намереваясь украсть его плащ. Аврелий быстро повернулся и схватил вошедшего за грудки.

— Боги небесные, да это же ты, Зосимий! — воскликнул он, пока раб вырывался из его рук.

— Пощади! — простонал юноша.

Патриций ослабил хватку. И напрасно! Неожиданный удар настиг его, чуть только он отвлекся.

Аврелий вскипел от злости. Он схватил истопника за горло, прижал к стене и дал ему несколько звонких пощёчин.

Очевидно, рукоприкладство было в этом грязном и жестоком месте единственным способом добиться того, чтобы тебя оставили в покое.

Раб корчился и вопил, пока патриций не решил, что поколотил его достаточно, чтобы у него пропало желание воровать. Когда же наконец отпустил, Зосимий с глухими проклятиями убежал прочь.

«Конец первого дня», — подумал Аврелий и мгновенно уснул.

XIX ФЕВРАЛЬСКИЕ НОНЫ

На обнажённом теле патриция была только какая-то замызганная тряпка, едва прикрывающая бёдра. Пот, сдерживаемый грязной повязкой на лбу, не попадал в глаза, но ручьями стекал с груди до промежности и обжигал исполосованную кнутом спину.

Дверь распахнулась, и на пороге подвала появился Нерий.

Отправляюсь к своему патрону, чтобы он помог мне составить договор покупки Кармианы.

— Далеко это? — спросил Аврелий, прекратив на минуту бросать дрова в топку.

— Он живёт в другом городе, думаю, двух дней должно хватить, чтобы съездить и вернуться.

— Да поможет тебе Юнона! — пожелал ему Аврелий, поднимая новую охапку дров.

— Послушай, Публий… — нерешительно заговорил вольноотпущенник. — Кармиана должна в конце месяца родить, но если вдруг это случится раньше… Мне некому больше доверить её.

— Я присмотрю за ней, — пообещал Аврелий.

Тут на пороге появился Сарпедоний.

— Здесь работают или болтают? Чего торчишь здесь, не уезжаешь? Ждёшь, пока корова отелится?

Нерий тотчас выскочил наружу, напоследок бросив на нового друга обеспокоенный взгляд.

Оставшись наедине с Аврелием, Сарпедоний закрыл дверь, неторопливо спустился по деревянной лестнице в подвал и остановился напротив патриция, который продолжал забрасывать в топку дрова и уголь. Затем, схватив за руку, повернул к себе и начал изо всех сил хлестать его по лицу. Остановился только, когда увидел, что рассёк ему губу, и, явно довольный, громко рассмеялся.

Кровь хлынула в голову Аврелия, от бешеной ярости он едва не задохнулся, но изо всех сил стиснул кулаки и сдержался. Даже куда более незначительное проявление неуважения к нему, сенатору, могло бы стоить Сарпедонию отправки в соляные копи, но здесь Публий был рабом.

Выходит, Зосимий донёс на него, догадался патриций, вытирая кровь, и снова задумался, а стоило ли разыгрывать этот нелёгкий фарс. Живя бок о бок с рабочими котельной, он всё же узнал кое-какие подробности о Лупии, которые никто никогда не сообщил бы магистрату.

Этот целиком покрытый шрамами истопник прежде был гладиатором. Врагов он нажил великое множество, потому что его грубость и жестокость в обхождении у всех вызывали только неприязнь. Друзей почти не имел, разве что было несколько партнёров по игре в кости. В вечер убийства к нему как раз приходил некий Коссуций. Лупий напился и проиграл.

Этот самый приятель ушёл незадолго до того, как преступление было обнаружено, и следов его так и не нашли. Однако Нерий и Кармиана смогли описать его: высокий, светловолосый, довольно грузный.

— Публий, задница ты ленивая, иди, притащи ещё дров! — заорал Сарпедоний, открывая люк котельной. — А ты, Зосимий, становись на место этого бездельника! — велел он своему помощнику-шпиону, который поспешил повиноваться, с коварным удовлетворением глядя на раз битую губу Аврелия.

Уже ближе к вечеру грубый голос хозяйки соседней таверны окликнул Сарпедония и Зосимия:

— Эй вы, хотите вечером сыграть в кости? Столы для игры готовы!

Пышногрудая растрёпанная женщина — главная приманка таверны «Жёлтый слон» — стояла посреди улицы, уперев руки в бока. Её муж Туроний, владелец таверны, поручал жене ежедневно завлекать как можно больше клиентов.

Дело в том, что, хотя азартные игры и были запрещены, наказывали за них только игроков, а держателей подпольных притонов законы не касались.

— Идём, идём! — в один голос ответили Зосимий и его хозяин, поспешив наружу.

Аврелий, оставшись наконец один, разровнял последний слой пепла в уже холодной топке и вытер пот с лица. Не столько тяжёлый труд и даже побои угнетали его, сколько невероятная грязь.

Сарпедоний не позволял рабам посещать его баню и не оставлял им свободного времени, чтобы каждый день мыться где-нибудь в другом месте.

Афродизия и Кармиана, работавшие наверху, как-то умудрялись мыться в бассейне, а мужчинам приходилось идти к холодному фонтану, откуда они возвращались в грязную подвальную конуру.

Патриций провёл руками по дурно пахнувшим волосам и улыбнулся, подумав, как бул бы потрясён изнеженный Азель, если бы увидел его в таком состоянии. Руки сплошь в волдырях, потемневшие от глубоко въевшейся сажи. Той немногой воды, которую удавалось добыть в фонтане на углу, было недостаточно, чтобы удалить грязь из-под ногтей — тех самых, которые так бережно полировала прекрасная Нефер, — чёрная полоса глубоко окаймляла их.

— Ты здесь, Публий? — входя, спросила Аф-родизия. — Наконец-то у меня есть свободная минутка. Кармиана слишком устаёт в своём положении, так что приходится работать и за неё.

— Расскажи мне, пожалуйста, что тебе известно о Лупии. Ты ведь лучше всех знала его, — попросил патриций.

— Была бы только рада никогда его не знать… Меня тошнило, когда он заставлял меня спать с ним. Очень жестокий был человек, — сказала служанка.

— Хуже Сарпедония? — удивился Аврелий.

— Не знаю. Зависит от того, как он обойдётся с Кармианой.

— А чего ты опасаешься?

— Сарпедоний ненавидит Нерия, но вынужден отдать ему Кармиану, потому что у того договор с хозяином бани. Боюсь, что он всё же найдёт способ отнять ребёнка. К счастью, роды ещё нескоро.

— А иначе? — спросил Аврелий, нахмурившись.

— Родись ребёнок сейчас, он станет рабом Сарпедония, который сможет сделать с ним всё, что захочет… Вот почему я стараюсь, чтобы она не очень уставала, и отправила её подышать воздухом.

— Ты очень добра, Афродизия! — с восхищением заметил патриций.

— Это все знают. Только никто никогда не говорил мне, что я красива. Да и кто мог бы сказать такое? — с горькой улыбкой ответила женщина.

Аврелий промолчал, почувствовав неловкость: отвечать ей неправдой было бессмысленно. Афродизия… отчего прилипло к ней это имя, столь схожее с именем богини любви и звучавшее насмешкой?

Рабыня принесла чёрный хлеб и миску холодного бульона — разогреть его было не на чем. Они спустились в подвал и зажгли светильник.

— Ты странный человек, Публий, и не похож на других рабов. Знаешь столько интересного, но порой мне кажется, не ведаешь самых простых и очевидных вещей, вот когда спросил меня, например, кто хуже — Лупий или Сарпедоний, — сказала Афродизия, опускаясь на землю, чтобы поесть.

— А почему? — удивился патриций.

— Я была его верна[69], родилась в его доме. Он купил мою мать за четыре acca. Бедная женщина была некрасива, как и я. Перед смертью она сказала мне, что Лупий… Не была уверена, но думала, что он…

Аврелий похолодел: возможно ли, чтобы этот человек годами насиловал собственную дочь? Да, заключил он, возможно. Ведь даже в приличных домах молодые римские граждане, развлекаясь со служанками, притворяются, будто не знают, что те могут быть их сводными сёстрами.

— Он бил меня, оскорблял, не позволял иметь детей. Первый родился живым, представляешь? Но не выжил, в первую же ночь на улице… Я нашла его утром замёрзшим в навозной яме, куда его выбросил Лупий. Второй родился мёртвым, и, наверное, так было лучше.

Потрясенный патриций только покачал головой: сколько трагедий, сколько страданий скрыто за кулисами того величественного мраморного театра, где великие римляне играют свою роль властителей мира.

— Я никогда никому не говорила об этом, Публий, но чувствую, что тебе можно доверять. Даже в лохмотьях ты не кажешься нашей ровней. Твои волосы, например… чёрные, коротко и красиво пострижены… А ещё в первые дни щёки у тебя были гладкие, каку человека, который бреется каждый день. Твой хозяин был очень добр. Наверное, ты чем-то крепко досадил ему, раз он отправил тебя сюда, но вскоре вернёт обратно, вот увидишь…

Аврелий опустил голову. Обманывая Афроди-зию, он чувствовал себя подлецом, недостойным слушать её откровения.

— На твоих руках нет ни мозолей, ни ссадин… это руки господина, — продолжала она, беря их в свои ладони. — Посмотри на мои, они грубые, потрескавшиеся, грязные… А ведь мне так хотелось бы позаботиться о них! Знаешь, иногда я фантазирую, представляю себя служанкой в какой-нибудь богатой семье, которая живёт в красивом доме с мозаичными полами и раскрашенными колоннами и спит в чистой комнате, без блох в матрасе. Ах, я трудилась бы как заведённая, чтобы там всё было в порядке! И хозяин, проходя однажды мимо, заметил бы меня и сказал бы: «Ты большая молодчина, Афродизия!»

Слушая эти мечты, Аврелий ощутил, как комок подступает к горлу. Бедная женщина мечтала не о свободе, не о богатстве. Не в силах представить себе счастливую судьбу, она хотела только одного — не такого скотского рабства.

— Может быть, когда-нибудь кто-то купит тебя, — попытался он хоть как-то утешить её.

— Да не может этого быть. В красивых домах хотят иметь красивых служанок. А такую, как я, разве можно показать гостям?

— Не придумывай! Если тебя хорошо одеть и как следует причесать… — попытался возразить патриций.

— Но лицо мне не изменить, Публий! — сердито произнесла Афродизия, и тут чей-то взволнованный голос позвал их: «Скорее сюда! У Кармиа-ны начались схватки!»

Это было тяжёлым испытанием, но они справились. Аврелий счастливо улыбался, гладя на молодую мать, лежавшую на соломенном тюфяке со своим малышом. За всю жизнь, в которой было столько самых разных событий и приключений, он впервые помог ребёнку появиться на свет.

— Я назову его Публием, как тебя! — сказала Кармиана, гладя новорождённого по головке, и Аврелий на мгновение отвёл взгляд.

Другой ребёнок двадцать лет назад получил такое же имя, родившись в богатом доме, в окружении врачей и акушерок, но этого оказалось недостаточно, чтобы спасти его.

— Вот и отлично: у меня появился ещё один маленький раб! — воскликнул Сарпедоний, распахивая дверь.

Боги небесные, вздрогнул патриций, он совсем позабыл про эту мерзкую скотину!

— Оставь его, хозяин. Нерий будет работать и заплатит тебе за обоих! — взмолилась Афроди-зия, хватая его за тунику.

— И речи быть не может! Этому наглому вольноотпущеннику нужно преподать урок. Его контракт с владельцем бани вынуждает меня отдать ему свиноматку, но поросёнок останется у меня, и я сделаю с ним всё, что захочу, — сказал он, грозно нависнув над матрасом, где лежала Карми-ана с младенцем.

— Не отнимай его, прошу тебя! Нерий заплатит тебе!

— Даже сто сестерциев не заменят мне этого удовольствия! — возразил Сарпедоний и выхватил из рук Кармианы завёрнутого в лохмотья ребёнка. — Он уговорил владельца, и тот согласился продать ему тебя, а я должен молча терпеть это? Ничего, зато теперь получит! Его ждёт сюрприз, когда вернётся! — ухмыльнулся управляющий и унёс ребёнка.

Кармиана закричала как безумная, когда поняла, что он собирается с ним сделать, и Афродизии пришлось удерживать её изо всех сил, пока она металась в отчаянии, едва не сходя от горя с ума. Аврелий взглянул на них, молча вышел из дома и решительно направился следом за Сарпедонием в ночной мрак.

Тот торопливо шагал к подножию Эсквилинско-го холма. В этой части города не было освещения, и даже строений становилось всё меньше — эти невозделанные земли богачи превратили в места для приятных прогулок с друзьями и красивыми матронами.

Каким далёким показался теперь этот мир — его мир — сенатору Публию Аврелию Стацию…

Вдруг он с тревогой всмотрелся во тьму: задумавшись, он потерял из виду Сарпедония и, растерявшись, стал оглядываться.

Он думал напасть на него у навозной кучи прежде, чем тот оставит там ребёнка, но сейчас решил, что, как только найдёт, сразу же, не теряя времени, расправится с негодяем, иначе опять упустит, — где уж тут думать об осторожности.

— Вот он! — сказал он себе, заметив наконец тень, и все его мускулы напряглись, как у ночного хищника, готовящегося напасть на жертву.

Прыжок — и вот он уже на нём. Резкий удар в шею, и Сарпедоний валится на землю. Аврелий с волнением обшаривает его, ищет ребёнка и вдруг понимает, что того нет! В те немногие мгновения, когда он потерял его из виду, этот изверг успел избавиться от свёртка!

Сарпедоний приподнялся и изготовился к нападению. Гнев, а не разум руководили патрицием в эту минуту, и что проку было от долгих лет изучения мудрых книг, призывавших владеть эмоциями. Его крепко сжатые кулаки наносили удар за ударом, превращая лицо противника в кровавое месиво. Затем Аврелий схватил врага за горло, а коленями со всей силы надавил на согнутые локти, пока не услышал отвратительный хруст костей. Сарпедоний заорал как безумный, взмолился Гефесту и всем богам Аида, готовым принять его.

Аврелий бросил негодяя и скорее кинулся к навозной куче в надежде оказаться там раньше, чем ночной холод и стаи голодных крыс успеют расправиться с младенцем. В ночной темноте он стал на ощупь копаться в грязи и вскоре обнаружил два окоченевших тельца: нескольких часов хватило, чтобы погасить жизнь несчастных детей какой-нибудь жалкой проститутки или, может, какой-то матроны, слишком занятой, чтобы воспитывать ещё одного отпрыска.

После долгих и безуспешных поисков патриций в отчаянии опустился на землю, обхватив голову руками. Всё оказалось напрасно… Но нет! Он вдруг услышал детский плач, донёсшийся откуда-то слева. Он вскочил и бросился на звук: ребёнок Карми-аны лежал в куче мусора ещё живой!

XX ЗА ВОСЕМЬ ДНЕЙ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ ИД

— Кастор! Проснись, проклятый соня! — закричал сенатор, влетая в комнату к своему секретарю.

В ответ раздался писклявый возглас, и в коридор, словно мышка от кошки, шмыгнула перепуганная Туция.

— Воры! — во всё горло заорал Кастор, увидев страшного обликом незнакомца.

— Замолчи, придурок. Это я, Аврелий!

— Нундины только начались, выходит, ты должен мне золотой! — мгновенно вспомнил грек, просыпаясь. — Эй, а это ещё что такое?

Вот уже двадцать лет, как в домусе никто не слышал плача новорождённого. Секретарь в изумлении посмотрел на морщинистое лицо младенца и воскликнул:

— Быстро! Нужно согреть его, пока не умер от холода!

Через минуту весь дом пришёл в невероятное движение: служанки по очереди укачивали ребёнка, поили козьим молоком, пели колыбельные, обтирали влажным полотенцем, отмывая кровь роженицы и нечистоты свалки.

И только убедившись, что младенец в безопасности — в заботливых женских руках, Аврелий вышел из полутьмы на свет факела.

— О Плутон и все боги подземного царства, во что ты превратился! — в невероятном изумлении воскликнул Кастор.

Взяв светильник, Аврелий подошёл к большому медному зеркалу и посмотрелся в него. Красноватая поверхность отразила заросшее щетиной лицо бездомного с грязными волосами, глубоким шрамом на губе и безумным взглядом.

«Я дома…» — единственное, что он подумал, и рухнул на постель.

Сенатор спал всю оставшуюся ночь и всё утро. Потом провёл целый час в судаториуме[70], наслаждаясь горячим паром, с шипением поднимавшимся от камней, которые слуги поливали водой. Затем долго лежал в тёплой ванне, и банщики несколько раз осыпали его песком, соскребая тот стригалём[71] вместе с грязью и сажей, скопившимися за время пребывания в этой поистине адской котельной.

Сияя чистотой, посвежевший Аврелий улёгся, наконец, на триклиний, откинувшись на мягкие подушки, и приказал подавать ужин.

— Устрицы с Лукринского озера, — возвестил главный повар Ортензий, впуская рабов-триклинариев с подносами морепродуктов. — Их только что доставили из Кампании! А также свиные отбивные с укропом, печень откормленной финиками утки, жаркое с луком в винном соусе.

Патриций растерянно осмотрелся, медленно, растягивая удовольствие, жуя жирную устрицу. Здесь, в гостиной, расписанной фресками с изображениями Венеры и Марса, под тёплым одеялом, рядом с полным блюдом свежайших устриц, мрачный притон Сарпедония представился ему каким-то далёким, немыслимым кошмаром.

Однако хватило блеснувшего лезвия ножа, которым Теренций церемонно нарезал жаркое, как он снова вернулся к жестокой реальности: игра не закончена, убийца свободно, как ни в чём не бывало разгуливает по улицам Рима, готовый разить невинных жертв снова и снова…

На следующую ночь никому не удалось уснуть: маленький Публий плакал до самого утра, и не помогали ни керамический сосуд с соской, полный козьего молока, ни погремушки из слоновой кости, которыми служанки пытались развлечь его.

— Это хороший знак, значит, здоров. Однако ему нужна мать, — заключил врачеватель Иппар-кий, внимательно осмотрев ребёнка.

Уже под вечер Аврелий уложил измученного младенца на подушку из лебяжьего пуха и поместил в большую ивовую корзинку вместе с соской, погремушками, а также множеством пелёнок из мягкой шерсти и белоснежного льна. Добавил кусок грязной ткани, в которую тот был завёрнут после рождения, и, наконец, спрятал под подушку мешочек с тысячей сестерциев и золотую буллу, какую носили только римские дети, рождённые свободными.

Потом надел старую тунику, поношенный плащ, открытые сандалии, и в таком виде — снова с кольцом на шее — вызвал носильщиков.

Нубийцы быстрым шагом направились со своим странным грузом в Субуру: в роскошном паланкине с закрытыми занавесками ехали новорождённый и его необычный провожатый — аристократ с виду, но с рабским кольцом на шее.

Аврелий приказал остановиться поодаль и стал из-за угла наблюдать за домом Сарпедония. Баня закрывалась, в этот момент её покидали последние посетители: хворые слуги, беспомощные старики, привыкшие в молодости к хорошей жизни, а теперь смирившиеся с жалким существованием. И в толпе этих несчастных он увидел калеку, у которого не хватало двух пальцев на правой руке.

Скапола! Аврелий вздрогнул: это же прямая связь между убийством Лупия и тремя другими. Он уже решился было показаться из-за угла, как вдруг дверь бани распахнулась, и Зосимий вместе с хозяйкой таверны вывел наружу странную фигуру — всю перебинтованную, с примотанными ко всем конечностям лубками. Из-под слоя материи доносились невнятные, шепелявые ругательства, а Зосимий старался увернуться от попыток перевязанного человека влепить ему тумака.

Аврелий невольно улыбнулся, лицезрея результат своей вчерашней беседы с Сарпедонием.

Странная троица направилась в таверну, а Скапола между тем успел скрыться, и когда патриций снова выглянул из-за угла, то уже не увидел его. Тогда он быстро прошёл к бане и тихо постучал в дверь.

— О боги небесные, это ты! — воскликнула Афродизия, зажимая руками рот. — Не надо было приходить! Сарпедоний поднял на ноги половину Субуры и поклялся, что, когда найдёт, заставит тебя самого себя клеймить калёным железом.

Ты сломал ему обе руки, выбил пять зубов и едва не задушил!

— Пусть благодарит богов, что жив остался, — ответил Аврелий.

— Не стой на пороге, а то ещё узнают тебя, — и судомойка втянула его в комнату, прикрыв дверь.

— Я видел одного человека, выходившего из бани, хромоногий, на руке не хватает двух пальцев. Знаешь его? — спросил патриций, спускаясь по лестнице в подвал.

— Сегодня он был у нас, но я не припоминаю, чтобы видела его раньше, — стала объяснять женщина, теперь уже не сомневаясь, что этот странный раб, задающий столько вопросов, появился в котельной не случайно, а с какой-то определённой целью.

— А что слышно о Кармиане?

— Нерий привез договор и выкупил её. Они сняли жильё неподалёку отсюда — две комнатки на первом этаже. Никак не могут прийти в себя после потери ребёнка. Целый день искали его в навозной куче, и напрасно: в такой холод собаки зверски голодные… — сказала она, содрогнувшись.

— Я пришёл попрощаться с тобой, Афродизия. Я закончил работу здесь. Ухожу навсегда.

Женщина кивнула, стараясь скрыть огорчение.

— Как думаешь выжить у Сарпедония? — озабоченно спросил он.

Служанка пожала плечами, не отвечая, подняла светильник, желая последний раз взглянуть на друга, и удивилась, отчего его волосы пахнут мускусом, лицо гладко выбрито и рана на губе заживает.

— Ты выглядишь совсем как господин… — проговорила она, словно сама себе, — не уходи пока, прошу тебя. Они допоздна пробудут в таверне. Давай сыграем в одну игру! — сказала она, нервничая, и глаза её загорелись от возбуждения. — Я притворюсь служанкой важного человека, а ты — хозяином. Вот ты идёшь по своему дому и вдруг замечаешь меня. И говоришь: «Тут пыльно, займись, Афродизия. Другие рабыни такие неряшливые!»

Аврелий в волнении стиснул губы: играя свой сумасшедший спектакль, бедняжка слишком приближалась к действительности.

От неё не ускользнуло, однако, его смущение.

— Прости меня, но я опять пустилась в свои глупые фантазии. Просто я никогда не встречала такого человека, как ты, такого воспитанного и…

«Такого отмытого», — мысленно продолжил сенатор, прежде чем она договорила.

— Послушай, если я погашу светильник и ты не будешь видеть меня, можешь ведь притвориться, будто я красива, не так ли? Красивая, изящная женщина! Даже горничная какой-нибудь матроны, — сказала она, быстро задувая лампу. — Ну как, сможешь? И это не грязный подвал, а роскошная комната с арками и мраморными колоннами, кругом статуи, мебель из чёрного дерева и шторы из виссона[72] на дверях.

— И столик из розового дерева, на нём серебряная тренога для светильника, — прошептал Аврелий, начав подробно описывать свою комнату. — И широкое мягкое кресло с подушками, на полу мозаика из порфира и бронзовый канделябр с лампами в виде масок, алебастровая пластина закрывает окно, а потолок украшен лепниной…

— Боги, как хорошо ты умеешь фантазировать! Можно подумать, будто всю жизнь провёл в такой комнате, — проговорила зачарованная Афродизия.

— А на тебе платье из тонкого муслина, в волосы вплетена серебряная цепочка, — продолжал патриций, увлёкшись этой странной игрой.

— А ты выходишь из ванны, и кожа у тебя гладкая и блестящая от оливкового масла, — продолжала она, коснувшись его щёки мозолистой рукой.

Аврелий ощутил прикосновение шершавых пальцев и представил их себе гладкими, смягчёнными молоком ослицы, как у богатой матроны.

— В комнате стоит кровать из терпентинного дерева, на ней стёганое вышитое одеяло, и повсюду тёплые шёлковые подушки, — завершил патриций, опуская обнимавшую его женщину на ложе из веток. — И ты прекрасна, подруга моя, ты прекрасна…

Аврелий тихо прикрыл дверь, чтобы не разбудить судомойку, и быстро прошёл на площадь, где нубийцы дежурили у паланкина.

В нём за закрытыми окнами спокойно спал в своей люльке ребёнок. Аврелий взял корзинку под мышку и направился на улицу, которую указала ему Афродизия.

Окна небольшого флигеля во дворе были закрыты ставнями, но в щели пробивался свет.

Аврелий поставил корзинку возле двери, постучал и скрылся за углом.

Кармиана открыла дверь и посмотрела во двор, но никого не увидела, однако тотчас обнаружила корзинку с ребёнком.

— Нерий, Нерий, смотри, какое чудо! — в волнении закричала она, высоко поднимая корзинку. — Милостивые боги вернули нам Публия!

XXI ЗА СЕМЬ ДНЕЙ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ ИД

— Скапола — убийца? По-твоему, это возможно? — в сомнении покачал головой Кастор.

— Он единственный, кто так или иначе связан со всеми жертвами, — настаивал Аврелий.

— А игрок в кости Коссуций, с которым Лупий напился незадолго до того, как был убит?

— Описание, которое мне дали, не похоже ни на одного из тех, кого мы знаем. При этом облик людей со временем меняется.

— Светловолосый и грузный, сказал ты. Посмотрим, кто бы это мог быть. Теренций уж точно не подходит. Может быть, Марцелл Вераний, опекун молодого Друзия? В сущности, он ведь не всегда был лысым и тучным. Попробуй представить себе, каким он мог быть несколько лет назад: немного больше волос и немного меньше лишнего веса…

— Маловероятно, чтобы он так изменился за два года, — возразил Аврелий.

— Так или иначе, когда он явится к тебе сегодня с визитом, спроси, по-прежнему ли он играет в кости.

— Сегодня? Но я ведь только что вернулся! — рассердился сенатор, который не горел желанием встречаться с разговорчивым коллекционером свитков.

— Он уже дважды приходил сюда во время твоего отсутствия, и понадобилось немало усилий, чтобы не пустить его в библиотеку. А теперь извини меня, патрон… — грек хотел удалиться, явно торопясь куда-то.

— Минутку, Зевса ради! Ты не сказал мне, куда подевался садовник.

— Наверное, как всегда, в питомнике Фульвии Ариониллы, он часто остаётся там ночевать.

— Приведи его оттуда и запри на ключ! — приказал сенатор Кастору, который слушал его довольно рассеянно, поглядывая на Туцию и делая ей знаки подождать.

— Обязательно сегодня, патрон?

— Конечно, если не хочешь, чтобы он сбежал, — рявкнул патриций, выставив из комнаты недовольного александрийца.

Вскоре пришли Друзий, а с ним брат и сестра Верании. Эта троица, отметил Аврелий, имела обыкновение всегда являться сплочённой группой, словно военный патруль, или, скорее, как стадо гусей на кормёжку.

— Ну как там, есть снег в Албанских горах? — поинтересовался у хозяина Марцелл Вераний.

Аврелий ответил неопределённой фразой и сразу же перешёл к разговору о поэте, которого нанял, чтобы тот диктовал переписчику Паконию.

— Федр? Да, я читал кое-что из его сочинений, о волках и ягнятах. Похоже на Эзопа, — припомнил начинающий издатель. — Неплохая идея напечатать эти его сказки. Такого рода стихи нравятся широкой публике, а если как-то выделить морали в конце каждой басни, то можно предложить их и в школы. Ты же знаешь, что на книгах для школьников можно озолотиться.

— Что скажешь о том, чтобы пригласить кого-нибудь из твоих друзей на рецитацио[73]? — спросил сенатор.

Вераний уклонился от прямого ответа, явно опасаясь денежных трат. Ведь для публичных чтений требовались большой зал, угощение и напитки, множество слуг, а возможно, даже приглашение каких-нибудь знаменитых авторов, которые согласятся расточать восторженные похвалы новой книге за приличное вознаграждение…

Хитрый библиофил намекнул, что такая блестящая светская фигура, как сенатор Публий Аврелий Стаций, — конечно, самый подходящий человек для организации подобного приёма. Ну и для покрытия расходов, естественно.

Марцеллина слушала этот разговор, явно скучая. Её, наверное, должным образом предупредили, потому что она сидела спокойно и старалась не показывать ноги.

Как внимательный хозяин, патриций решил придать разговору более лёгкий характер, чтобы гостья чувствовала себя непринуждённо. Однако всякий раз, пытаясь обратиться к Марцеллине, он замечал недовольный взгляд молодого Друзия Са-турния. И только когда сенатор предложил послушать игру Филлиды на цитре, Марцеллина оживилась:

— Да, пожалуйста, и пригласи ещё того раба, который так замечательно играет на флейте!

Побледнев как труп, Вераний вдруг оторвался от свитка с баснями Федра, который внимательно рассматривал.

— Сейчас его нет дома, — солгал патриций.

— А я думал, он мёртв! — удивился Друзий. — Так, во всяком случае, сказал Скапола, старый слуга моего отца, когда я встретил его.

— Мёртв? — переспросила Марцеллина, обратив вопросительный взгляд на брата, словно ожидая опровержения.

— Его убили. Я не хотел огорчать вас этим неприятным известием, — пояснил Аврелий, искоса посматривая на библиофила в надежде что-нибудь прочитать на его лице. Но тот, нисколько не заинтересовавшись разговором, вновь углубился в чтение.

— Если хотите задержаться на ужин, велю отправить Марцеллину домой в паланкине, — предложил патриций, решив избавить девушку от скуки. — Она могла бы побывать на кливиус Куприус в парфюмерных лавках, если, конечно, не возражаешь, — обратился он к библиофилу.

— Ох, Марцелл, позволь, прошу тебя! — обрадовалась девушка.

— Учитывая то, во что обходятся служанки, я с детства разрешал Марцеллине одной гулять по городу. Моя сестра пользуется большой свободой, не то что другие девушки, — объяснил Вераний-.

— Даже слишком большой. Приходится заботиться о её репутации, — с мрачным видом заметил жених, неохотно вставая, чтобы всё же сопроводить её.

— Ужин на троих, Кастор, — поспешил распорядиться Аврелий.

— Только мужчины? — уточнил вольноотпущенник.

— Да, и вызови танцовщиц Гадеса, — громко, желая, чтобы его слышал и молодой Друзий Сатурний, ответил патриций.

Знаменитые иберийские танцовщицы, которые сладострастно изгибались под звуки кастаньет, считались крайне развратными, но заоблачная стоимость их выступлений мало кому позволяла любоваться ими. Вряд ли молодому человеку представится другой такой случай. И действительно, Друзий тотчас же отказался от своего намерения.

— Пришли в столовую самых красивых служанок, тогда увидим, действительно ли коллекционера волнуют только древние рукописи… — шепнул сенатор Кастору, как только Верания вышла.

Марцелл опять исчез в библиотеке. Аврелию это было только на руку: представлялся удобный случай побеседовать наедине с молодым Сатурнием.

— Теперь можешь говорить свободно. Почему ты так уверен, что отца убили? — напрямик спросил он, сразу переходя к главному.

— Он был крепким мужчиной. Хотя уже и перешагнул за пятьдесят, сил у него было, как у двадцатилетнего. А потом вдруг заболел… Что случилось, не знаю. Но от болей в желудке не умирают так быстро, если только это не отравление!

— Кого-нибудь подозреваешь? — спросил Аврелий, уже догадываясь, что услышит в ответ.

Юноша мрачно ответил:

— Cui prodest? — Кому это выгодно? Кто проедает моё наследство? Кто запрещает мне вступить в гражданские права, хотя я уже совсем скоро надену мужскую тогу? Кто всё время откладывает моё бракосочетание с Марцеллиной? Я уже взрослый, но Вераний предпочитает делать вид, будто не замечает этого, может быть, опасается, что потребую показать счета. И я вынужден зависеть от него и ходить одетым как клоун! — заключил он, с раздражением коснувшись своей детской буллы.

— Есть ли у тебя какие-нибудь доказательства виновности Верания? — осторожно спросил патриций.

— Были бы, так я не шептал бы их тебе вполголоса, а выкрикнул на форуме всему свету! Помоги мне, Аврелий, ты единственная моя надежда: как магистрат ты ведь можешь в любой момент начать официальное расследование.

— У нас слишком мало улик… — ушёл от ответа патриций.

— Тогда устрой мне аудиенцию с Клавдием. Тебе же нетрудно это сделать, вы давно знакомы, — настаивал Друзий, помня о посвящении на полях «Истории этрусков».

— Именно потому, что он мой друг, я никогда ни о чём не прошу его ни для себя, ни для других! — холодно ответил сенатор.

— Не поможешь, я сам дойду до Цезаря! — пригрозил юноша, побледнев от злости.

Тут разговор неожиданно прервал сияющий Вераний, который вернулся из библиотеки с экземпляром «Хорографии» Помпония Мелы[74] в руках.

— Как ты добыл такое чудо, Аврелий? Он ведь буквально только что закончил эту свою работу. Можно мне взять книгу скопировать?

Сенатор попытался придумать какой-то предлог для отказа: во время последнего визита коллекционер выманил у него шесть редких изданий, забыв, естественно, вернуть их.

— За это скопирую тебе Федра! — пообещал библиограф, гладя великолепный папирус с таким же волнением, с каким иные мужчины касаются нежной женской кожи.

— Ладно, согласен. А пока не хочешь ли до ужина сыграть в кости? — поинтересовался сенатор.

Многие римляне на самом деле играли в кости даже во время еды.

— Лучше в латрункули, если ты не против. Кости нисколько не привлекают меня, победа в этой игре — всего лишь вопрос удачи, — отклонил предложение Марцелл.

Спустя некоторое время мужчины, лёжа на мягких триклиниях, уже с удовольствием любовались выступлением танцовщиц. Вернее, это делали только двое из них, потому что библиофил лишь изредка поднимал глаза, отрываясь от изучения пергамента.

Куда больше интереса к зрелищу проявил молодой человек. Аврелий долго наблюдал, как он старается притвориться равнодушным, пожирая глазами прекрасных танцовщиц, круживших вокруг него в эротическом танце.

«Это первое выступление подобного рода, которое видит Сатурний, — подумал сенатор, — и совершенно ясно, что оно не станет последним».

Когда же вошли служанки с тазиками ароматной воды, чтобы омыть сотрапезникам пальцы, от патриция не ускользнул быстрый взгляд, которым обменялись юноша и Туция: знак какого-то согласия или даже соучастия…

— Эй, красавица, иди-ка сюда! — Марцелл привлек к себе египетскую массажистку, которая подавала ему тазик для мытья рук и салфетку. Девушка подняла голову, и в свете факела в её волосах ярко сверкнула золотая цепочка.

«Ну вот, так и есть, — подумал патриций. — Нефер сразила его!»

— Ты ведь из Египта, верно? Посмотри, узнаёшь ли этот саитический папирус? — продолжал библиофил, показывая ей свиток.

Аврелий закатил глаза. Возможно ли, чтобы этот фанатик был настолько помешан на своём увлечении, что не ощущал никаких свойственных нормальным людям чувств — холода, голода или сексуального возбуждения?

Глядя на Марцелла Верания, снова углубившегося в чтение, сенатор нахмурился. Он не доверял людям, которые думали, будто могут жить, удовлетворяя только свои духовные потребности, считая телесные второстепенными, как будто одни можно легко отделить от других безо всякого ущерба.

Эмоции, душевные и эротические переживания не должны подавляться, они должны лишь находиться под строгим контролем разума: именно этому нас учит философия.

Если кто-то попытается полностью вычеркнуть их из жизни, то столкнётся с тем, что они непременно возьмут верх, причём проявятся настолько искажёнными и неуправляемыми, обретут такую невиданную силу, что могут легко смести все непрочные барьеры права и морали.

Проводив гостей, Аврелий вернулся в вестибюль и, сняв со стены ярко горящий факел, опустился на колени и принялся осматривать пол. Он приказал рассыпать у порога слой мельчайших опилок, как делают обычно, когда проводят основательную уборку, и постарался, чтобы гости прошли по ним на некотором расстоянии друг от друга, так чтобы их следы не смешивались.

Теперь, склонившись над опилками, он изучал следы уличной обуви, в которой брат и сестра Верании пришли к Аврелию и сменили в атриуме на домашние мягкие туфли.

— Можно ли представить себе сенатора в более постыдной позе? — упрекнул его Кастор, выходя из тени. — Не поспешишь подняться, не удержусь и пну тебя как следует по заднице!

— Лучше помоги мне, вместо того чтобы острить: я изучаю следы, оставленные их обувью.

— Какая хитрость, патрон! Только тебе это могло прийти в голову, — с тонкой иронией поздравил его слуга. — Жаль, однако, что на опилках толком ничего не видно. А мне вот выпала удача найти несколько отпечатков с очень интересной завитушкой…

— Где ты их видел? — спросил патриций, понимая, что Кастор замолчал в ожидании вознаграждения.

— Рядом с нашей оградой ремонтируют мостовую, и каменщики сгрузили песок, — продолжал секретарь, опустив в карман монеты. — Я так поставил нубийцев, что Марцеллине, чтобы сесть в паланкин, пришлось сделать несколько шагов по песку…

— И следы, оставленные её обувью…

— …украшены отчётливым завитком вроде того, какой ты напрасно стараешься отыскать в опилках! — торжественно заключил Кастор.

XXII ЗА ШЕСТЬ ДНЕЙ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ ИД

Сперва обрадовавшись открытию, которое сделал секретарь, Аврелий быстро понял, что улика эта мало чего стоит, поскольку обувь с таким знаком носило, конечно, множество других людей.

И патриций решил двинуться по иному пути — внимательнее изучить странную болезнь издателя Сатурния. С большим скепсисом относясь ко всякого рода предсказаниям и пророчествам, он придумал довольно хитроумный способ разобраться в фантастической истории, которую рассказал Скапола про трёх предвещавших смерть птиц, что неожиданно появились на инжировом дереве в огороде.

На следующий день в шестом часу вечера патриций отправился в копировальную мастерскую Сатурния с мешочком птичьего корма, несколькими полосками сушёного мяса и хорошим запасом терпения.

Войдя в книжную лавку на Аргилетум, он поздоровался с работавшими там малярами.

Дворик позади дома был завален строительным мусором, а возле ограды росло инжировое дерево, сейчас, зимой, ещё голое. Под ним Аврелий рассыпал корм и повесил на ветки приманку — кусочки сушёного мяса, и, завернувшись в тёплый меховой плащ, присел на доски и стал ждать.

Почти сразу же прилетел дрозд, а вскоре появился и снегирь. В полной уверенности, что найдёт разгадку, сенатор стал ожидать сову. Может, птица и в самом деле жила где-то поблизости, хотя явление этой предвестницы смерти среди бела дня в центре города было всё же маловероятно: местные жители, веря в дурные приметы, немедленно прогнали бы её.

Аврелий как раз и хотел исключить такую возможность, прежде чем приписать это необычное явление чьему-то злобному намерению специально напугать бедного издателя.

Третью гипотезу — о печальном пророчестве — патриций даже не рассматривал, поскольку, как настоящий эпикуреец, отвергал всякие божественные чудеса, чудотворные события и разного рода сверхъестественные явления.

Несколько часов провел Аврелий в неудобной позе, стуча зубами от холода и посматривая на небо в надежде увидеть хищную птицу. Если бы сову привлекла наживка, то её необычное появление перед смертью Сатурния можно было бы посчитать совершенно случайным.

В Чтобы развеять скуку, патриций стал размышлять о людях, которые жили в этом тоскливом уголке на викус Фламиния: с одной стороны, Друзий, желающий поскорее жениться и заявить о своих правах на наследство; с другой стороны, Вераний, отнюдь не желавший торопить события. И с ними красивая девушка, возможно, наивная, но чувствительная, которую, казалось, совершенно не волновали проблемы ни того, ни другого.

А ещё эта довольно загадочная смерть отца семейства… И шестеро его бывших рабов, явно хранившие какие-то мрачные секреты. Не говоря уже о привратнике Арсакии, который одним только своим похоронным видом наводил на тревожные мысли.

Желая разобраться в этой истории, патриций поручил Парису как можно точнее выяснить, из чего состояло наследство покойного издателя, какая часть его ещё сохранилась, а какую Вераний уже успел конвертировать в старинные папирусы и редкие кодексы[75].

Пока Аврелий обдумывал всё это, стало темнеть. Он безрезультатно сидел в засаде уже три часа и наконец сдался, убедившись, что затея не сработала. Сова, если она всё же существует, не прилетала днём даже для того, чтобы поесть. Значит, в тот памятный день кто-то, зная о пророчестве, поместил её на инжировое дерево намеренно.

Каменщики давно ушли, когда Аврелий, отказавшись от бессмысленного ожидания, решил отправиться домой.

— Аве, патрон! — приветствовал его ангельский голос.

— Аве, кирия Домиция! — улыбнувшись, поклонился патриций.

— Я хотела поблагодарить тебя, сенатор. На деньги, что ты подарил, я купила прекрасную ткань и сейчас шью себе платье! — сияя, воскликнула девушка. — Хочешь, покажу, пока бабушки нет дома, — приветливо предложила она, и Аврелий поднялся вслед за ней по деревянной лестнице, что шла по внешней стене инсулы.

Поначалу сенатор испугался, что придётся взбираться по такому ненадёжному и шаткому устройству до шестого, последнего этажа, под самую крышу, где жильцы зимой страдают от дождей, а летом умирают от жары. Но квартира, по счастью, находилась на третьем этаже. У двери Домиция немного заколебалась, робея.

— Ты же порядочный человек, правда? Ты ведь не станешь…

Патриций как раз подумал об этом и уверенно подтвердил — не станет…

Ярко-жёлтого цвета платье лежало на единственной кровати, которую бабушке и внучке приходилось делить, поскольку для ещё одного ложа в комнатке не было места. Стол и две колченогие скамьи завершали обстановку.

— Очень красивое платье, но его нужно украсить ожерельем, — сказал Аврелий, открывая сумку.

Этой хорошенькой девушке лучше было бы пуститься в любовные приключения, чем найти такого же бедного, как и она, мужа, ведь в повседневных трудах и постоянных беременностях её красота быстро увянет.

Но Домиция, похоже, предпочитала перспективу преждевременного старения среди галдящих детишек, чем комфортную, но одинокую судьбу богатых куртизанок.

— Ничего не слышал о молодом хозяине копировальной мастерской? — спросила она патриция, опустив глаза, чтобы не выдать, насколько волнует её этот вопрос.

— У него всё хорошо, — коротко ответил Аврелий.

Значит, Домицию интересовал Друзий Сатурний. Возможно, они знакомы с детства, задолго до того, как он обручился с Марцеллиной.

«Юноша явно не так наивен, как это кажется на первый взгляд», — подумал Аврелий, вспомнив напор, с каким тот обвинял шурина, настойчивую просьбу поговорить с Цезарем и странный взгляд, каким тот обменялся с Туцией.

Также следовало учесть и явный интерес к нему красивой соседки по дому. Всё это давало повод подозревать, что Друзий вынашивает какие-то планы, скрывая их за образом невинного ребёнка с буллой на шее…

— Ты не голодный? У меня есть лепёшка с травами, — предложила Домиция. Патриций поспешил отклонить приглашение, опасаясь рассердить строгую бабушку.

Уходя, уже на площадке, он вдруг обратил внимание на выцветшую занавеску, закрывавшую что-то вроде ниши в стене. Патриций вытаращил глаза: ткань шевелилась, хотя никто не касался её!

Домиция рассмеялась, увидев его ошеломлённое лицо.

— Ах, не бойся! Там птица, — сказала она, отодвигая занавеску, за которой под чёрным колпаком сидела толстая сова. — Не говори никому, прошу тебя, что мы держим её тут! Соседи так суеверны. Она нужна нам, чтобы бороться с мышами. Здесь, в инсуле, их тьма, а мы, благодаря этой охотнице, живём спокойно! Но приходится выпускать её только ночью, втайне от всех…

Если хищная птица существовала на самом деле, то, может быть, речь идёт о простом совпадении, рассудил Аврелий, но сразу же понял, что ошибается: Скапола говорил, что было ещё светло, когда Сатурний увидел сову. Охваченный внезапным сомнением, он спросил девушку:

— А могло случиться такое, что месяца два тому назад сова оказалась бы на улице днём?

— Два месяца назад? — переспросила Домиция. — Не знаю… Её как раз тогда брала у меня на некоторое время одна подруга, чтобы очистить двор от крыс.

— И кому же ты давала её?

— Туции, рабыне Сатурниев, — с улыбкой ответила девушка.

— Хочу подробнее расспросить Скаполу о том злосчастном пророчестве. Кроме того, он должен объяснить мне, что делал в бане Сарпедония, и показать свою обувь, которая оставляет следы с завитушкой. Пришли его ко мне сейчас же! — приказал патриций.

— Это трудно сделать, патрон, — возразил Кастор.

— Разве ты не посадил его под замок, как я велел?

— Но сначала мне надо бы найти его, хозяин. К сожалению, в питомнике у Фульвии Ариониллы его не оказалось.

— Боги подземного царства! Только не говори мне, что он сбежал! И прячется теперь в огромном городе, а мы ведь не сможем обшарить каждый уголок! — недовольно проворчал Аврелий. — В таком случае позови Иппаркия, и как можно быстрее! — потребовал он.

— Ты заболел? — с надеждой спросил вольноотпущенник. Если хозяин проведёт несколько дней в постели, все слуги в домусе хоть немного отдохнут.

— Я совершенно здоров, но мне немедленно нужны кое-какие сведения. Если Иппаркий вздумает упираться, напомни ему о вазах с инжиром, которые он ворует у меня, думая, будто я дурак и ничего не замечаю!

— Как скажешь, патрон, — согласился грек и решил посоветовать врачу выписать сенатору какой-нибудь успокоительный отвар. Эпикурейские практики тому уже явно не помогали.

В перистиле Кастор встретил Париса, спешившего на громкий зов хозяина.

— Смотри, не возражай ему, он сегодня в ужасном настроении, — предупредил секретарь, и они обменялись понимающими взглядами.

— Что удалось узнать о состоянии Сатурниев? — сразу же спросил патриций управляющего.

— От него мало что осталось, патрон, — ответил Парис. — Их предприятие в последнее время не приносило дохода, и теперь Марцелл суетится, пытаясь выплатить долги и наладить дело. Если ему удастся осуществить затею с продажей недорогих книг, может, и выкрутится!

— Значит, он не получает никакой выгоды от опеки над Друзием?

— Выгоды? Да он ещё и свои деньги вкладывает! Но очень рассчитывает на сестру, желая устроить ей выгодную партию. Потому и медлит с разрешением молодым людям пожениться, ожидая лучших времён.

— Всё это меняет дело. Я прав был, когда сомневался в Друзии! — кивнул Аврелий. — Мне нужно подтверждение врача, однако…

— Он уже идёт, патрон.

— Не уходи, Парис. У меня для тебя есть ещё одно поручение, — сказал Аврелий и замолчал на некоторое время, прежде чем продолжить.

«Слишком просто, — думал он, — слишком легко такому человеку, как я, осуществить чью-то мечту и почувствовать себя добрым и великодушным».

И наконец решился:

— Сходи в баню к Сарпедонию и купи у него рабыню по имени Афродизия. Ему нужны деньги, так что он уступит её за недорого. Поторгуйся немного, но больше для вида.

Управляющий скривился.

«Ещё одна капризная женщина на мою шею! — с досадой подумал он. — Снова зависть, ссоры, недовольства…»

— Прежде чем идти домой, отправь её в термы, чтобы она помылась и привела себя в порядок. Потом найди ей красивую одежду и дай какую-нибудь лёгкую работу, ну что-то вроде чистки серебра. Важно, чтобы она находилась подальше от меня. Пока что не хочу иметь с ней никаких дел, понятно?

Как только Парис удалился, в атриум вошёл Иппаркий, неся саквояж с хирургическими инструментами.

— Где умирающий? — обеспокоенно спросил он.

— Здесь нет больных. Мне нужно только спросить тебя кое о чём, вот и всё.

— Но Кастор сказал…. — возразил Иппаркий, и Аврелий жестом дал понять, что незачем обращать внимание на то, что говорит его секретарь.

Выслушав рассказ Аврелия, врач некоторое время раздумывал. Симптомы, которые описал сенатор, были довольно неопределёнными, и, чтобы поставить точный диагноз, требовалось основательно обследовать пациента, но тот, увы, уже два месяц как был мёртв…

— Ты уверен, что болезнь возникла так внезапно? — спросил Иппаркий.

— Так мне сказали. Именно поэтому и появилось подозрение об отравлении, может быть, при помощи сыра с чесноком, — объяснил Аврелий, нетерпеливо притопывая ногой. — Что скажешь?

— Сенатор Стаций! — в отчаянии вскипел врач. — Согласен, что мой гонорар кусается, и ты платишь мне, ни слова не говоря, но это не даёт тебе права переходить в своих требованиях все границы! Ты срочно вызываешь меня сюда из клиники, вынуждая оставить моих больных, и для чего?

Я не вижу сыра, не вижу больного, нет даже трупа! Как ты хочешь, о боги небесные, чтобы я сказал тебе, от чего умер этот несчастный?

— Учитывая твою известность, я думал, что ты сможешь как-то объяснить мне… Ну что же, попробую обратиться к Базилию Галикарнасскому, — пожал плечами патриций, намеренно задев чувствительную для Иппаркия струну профессиональной репутации. Услышав имя соперника, тот и в самом деле стал куда сговорчивее.

— Это действительно могло быть отравление, — согласился он, немного оттаяв, — однако этот вариант не кажется мне единственно возможным, особенно если учесть, что, когда Сатурний впервые почувствовал себя плохо, он не ел сыра с чесноком.

— По этому поводу у его близких нет единодушного мнения.

— А заметно ли похудел издатель в последнее время? Потому что если да, то это мог быть совсем другой недуг, к счастью довольно редкий. Он тоже приводит к смерти, но гораздо медленнее, чем ты сообщил мне. Тогда выходит, что бедняга, который, как ты говорил, не доверял врачам, болел давно, но старался скрыть своё недомогание, не желая признавать, что нуждается в лечении. Болезнь, о которой я думаю, развивается медленно и не сразу приводит к летальному исходу. Может быть, Сатурний пытался сам бороться с нею, и поначалу успешно. Но когда появились эти три птицы из пророчества, он пал духом и смирился с неизбежной смертью.

— В таком случае птица на ветке ускорила его конец, хотя и не послужила непосредственной причиной… — рассудил Аврелий.

— Когда дух сникает, тело недолго держится, — подтвердил Иппаркий.

— Спасибо, что пришёл. Надеюсь, я не очень помешал твоей работе, — извинился патриций.

— Нисколько. У меня было всего двадцать пациентов, у одного из которых гнойный свищ, а у другого три сломанные кости. Были ещё три роженицы, — с сарказмом проговорил врач, пряча в складках тоги внушительный гонорар.

XXIII ЗА ПЯТЬ ДНЕЙ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ ИД

— Ты звал меня, господин? — спросила Туция, входя в комнату к Аврелию с довольной улыбкой: наконец-то этот момент настал…

— Долго же ты шла, — проворчал патриций, даже не заметив, что женщина надела своё лучшее платье и старательно прихорошилась. — У меня к тебе личное дело.

— Уже давно жду этого, хозяин, — прощебетала рабыня, по-своему понимая сенатора.

— Ты утверждаешь, что была в отношениях, скажем так, любовных со своим покойным хозяином Сатурнием. Предполагаю, что они длились долго, — начал издалека Аврелий.

Скромно опущенные глаза означали «да».

— Сатурний постарел, и здоровье его пошатнулось, однако он не хотел признавать этого, полагая, что это просто слабость, к тому же он ненавидел врачей. Спорю, что, когда ему бывало плохо, он тайком обращался к тебе. Вполне понятно, что в трудную минуту мужчина ищет поддержки у любящей женщины, — с сарказмом заметил сенатор, и Туция, сладко улыбаясь, согласилась с ним. — Но ты ещё молода, а он вскоре умрёт, — продолжил Аврелий, внезапно меняя тон. — Плохи дела. Даже если бы он освободил тебя по завещанию, а ты не без оснований в этом сомневалась, то ты стала бы просто обыкновенной вольноотпущенницей, безо всяких привилегий, к каким уже привыкла. А в таком случае лучше всего обратить надежды на будущего хозяина, на крепкого и красивого юношу. Если бы удалось заменить стареющего издателя на его сына-подростка, то ты не только сохранила бы своё положение, но и упрочила бы его. Юным Друзием ведь гораздо легче управлять, чем взрослым мужчиной! Сатурний рассказывал тебе о пророчестве?

Рабыня побледнела от волнения. Приватный разговор с хозяином принимал совсем иной оборот, чем тот, на который она рассчитывала.

— Я ничего не знала о пророчестве. Клянусь тебе!

— Если так, зачем брала сову у Домиции?

— Мыши… — пролепетала служанка, понимая, что попалась.

— В копировальной мастерской не может быть мышей. Если там постоянно не рассыпать пригоршнями яд, они сгрызут рукописи в один миг! — холодно возразил сенатор, и служанка в растерянности судорожно сглотнула.

— Думаю, что ты переспала с юношей сразу после того, как ускорила конец его отца. Но потом, увы, Друзия взяли под опеку и к тому же обручили с очень красивой девушкой. Как не повезло, верно? Однако ещё оставался сам опекун, и я уверен, ты пыталась охмурить и его, но не получилось — Марцелл мало интересуется женщинами, так ведь?

У Туции дрожали губы, казалось, она вот-вот разрыдается.

— Ну, что скажешь? — решительно потребовал ответа Аврелий.

— Что скажу? Когда я пришла сюда, думала, что ты, что я… — тут долго сдерживаемое напряжение прорвалось, и она закричала: — Неужели я не нравлюсь тебе? У меня белая как молоко кожа, но ты предпочитаешь эту смуглую уродину, которая даже не смотрит на тебя! А я так покорно служила бы тебе, так любила бы!

— Как своего старого хозяина? — засмеялся патриций. — Извини, но у меня отличное здоровье, и потребуется что-нибудь посильнее, чем сова, чтобы отправить меня на тот свет.

— Я не нужна тебе, ты никогда меня не хотел! — закричала Туция, выплёскивая всю свою злость и досаду. — Этот аукцион был для меня хорошим шансом, я многим понравилась. Ты же купил меня только в угоду своим слугам! А теперь заставляешь жить в доме, где я никогда ничего не буду значить, с этим идиотом управляющим, который краснеет, как только заговариваешь с ним, с обманщиком секретарём, готовым воспользоваться мною, не дав ничего взамен, и склочницей египтянкой, которая смотрит на меня змеёй!

Слушая это бурное излияние, патриций посмотрел на Туцию другими глазами. Впервые эта глупая и нудная женщина вызвала его интерес.

Рабыня вдруг замолчала, усомнившись в том, что поступает правильно: она не смеет так говорить с хозяином, её дело — быть смиренной и покорной.

— Я всё время старалась обратить на себя твоё внимание, но ты даже не видишь меня. Может, я недостаточно красива для тебя, благородный сенатор? — спросила она, моргая и тараща глаза, стараясь выжать из них слезинку.

— Дело не в этом, — холодно возразил он. — Важно, чтобы ты поняла: в моей постели тебе не бывать, Туция. Твоё лицемерие мне противно, жеманство раздражает, а заискивание отвратительно. Довольствуйся моими рабами, они определённо сумеют оценить тебя!

Ненавидящий взгляд служанки на мгновение замер на кинжале, который обычно лежал на столике возле кровати Аврелия. Патриций уловил это быстрое движение глаз на перекошенном от гнева лице женщины, но не шевельнул и пальцем.

— Ты не сделаешь этого, — спокойно произнёс он. — У тебя не хватит смелости, и потом ты же понимаешь, что это не имеет никакого смысла.

— Тогда продай меня! — вскричала Туция, горделиво вспыхнув. — Я не хочу жить в твоём доме!

— Об этом мы поговорим, когда найдём убийцу Модеста. Если, конечно, ты не скрываешь что-нибудь ещё более серьёзное, — ответил Аврелий;

Рабыня задержалась в дверях, бросив на хозяина отчаянный взгляд:

— Считаешь себя очень проницательным, да? Но тебя же водит за нос эта сука Делия. Всем известно, что именно она зарезала Глаука и Модеста! И не она ли убила своего хозяина несколько лет назад? Это ведьма, господин, которая умеет налагать жуткие заклятья. Она и тебя заколдовала, я уверена! А ещё Делия ворует чужие вещи, чтобы использовать их в своей ворожбе, ходит тайком в твою библиотеку, когда думает, будто никто ничего не замечает. Осмотри её комнату, если не веришь! — зло выкрикнула она и быстро удалилась, вся в слезах.

XXIV ЗА ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ ИД

На следующее утро Аврелий под каким-то предлогом удалил всех слуг, намереваясь осмотреть, никому не говоря, комнату Делии.

Он обшарил всё, пока не обнаружил на дне небольшого сундука, в котором девушка держала платья, свиток — второй том большого собрания сочинений Посидония[76], посвящённый изучению океана.

«Эта сплетница Туция, выходит, говорила правду, — с огорчением подумал патриций. — Странно, между тем, что Делия украла книгу, которую было бы очень трудно продать отдельно от остальных…»

Аврелий поразмыслил немного и решил никому ничего не говорить, а посмотреть, попытается ли девушка взять и другие тома. Он вернул свиток в сундук и решил пока побеседовать с Кастором.

— Значит, ты убеждён, что издатель умер от болезни, — рассуждал грек. — Молодой Друзий, однако, уверен в обратном и рассказывает всем, что обратится лично к Цезарю!

Аврелий жестом выразил досаду.

— Он ещё мальчишка. Думает, что стал мужчиной только потому, что переспал со служанкой.

— С Туцией, да? Но эта история с совой мне не нравится. И я всё думаю, а вдруг она и от меня захочет избавиться… — встревожился вольноотпущенник.

— Что слышно о Скаполе?

— Он бесследно исчез! Но мне кажется, Фульвия Арионилла должна что-то о нём знать…

— Она так и не нанесла мне визит, хотя очень хотела купить Теренция… Скажи-ка, сад моей виллы на холме Яникул ещё не совсем одичал? Самое время нанести визит одной уважаемой матроне!

— Оденься понаряднее, патрон. Пожилые римские дамы очень любят, когда мужчины хорошо одеваются! — хитро улыбнувшись, посоветовал вольноотпущенник.

Аврелий и в самом деле вышел из дома при полном параде: туника с латиклавом, роскошные сенаторские сапоги с высокой шнуровкой и полулуниями из слоновой кости, перстень на пальце, шерстяной вышитый плащ.

Надеясь произвести впечатление на матрону, патриций решил отказаться от тёплой туники с длинными рукавами и теперь стучал зубами из-за того, что голая рука то и дело выглядывала из неудобнейшей тоги.

Синьора жила напротив Авентинского холма, на правом берегу Тибра, недалеко от того места, которое сто лет назад называлось огородами Дама-сиппо — посредника в торговле недвижимостью, к которому за советом обращался сам Цицерон.

Большой, но не слишком роскошный дом стоял на полпути между самыми первыми в этом ещё малонаселённом квартале жилыми зданиями и обширными поместьями богачей, готовых скупить за сумасшедшие деньги пригодные для строительства земли, чтобы превратить их в свои парки.

Вдова, несомненно, унаследовала дом от покойного мужа, и вскоре, конечно, он вырастет в цене, если только близость к реке, которая каждый год выходит из берегов, не испугает возможных покупателей.

С другой стороны, Тибр, со своими мутными водами, обеспечивал жизнедеятельность её маленького питомника декоративных растений, доходы от которого, конечно, не могли покрыть слишком дорогое подключение к городскому водопроводу…

«Не так уж и плохо!» — думал Аврелий, разглядывая из паланкина ряды молодых саженцев: олеандр, мирт, иглицу шиповатую, кусты ежевики и, естественно, все те новые вечнозелёные растения, по которым римляне в последнее время сходили сума.

В глубине огорода, хорошо укрытые от холода, размещались экзотические растения, привезённые из дальних земель, которые Рим постепенно завоёвывал: папирус, вишня, роза из Персеполя, персиковая, необыкновенно сладкая ежевика…

— Позови хозяйку, мальчик! — велел он рыжеволосому слуге, выйдя из паланкина.

— Хозяйка, хозяйка! — закричал мальчик.

Жилище Ариониллы было простым и вовсе не приспособленным для приёма такого высокого гостя, явившегося к тому же без предварительного предупреждения.

Матрона заставила себя ждать. Она, несомненно, решила нарядиться, желая предстать перед гостем как можно более красивой, а возможно, чтобы своим моложавым видом оправдать интерес к Теренцию.

Привлекательный триклинарий вполне мог вскружить голову пожилой женщине, чтобы завладеть потом её наследством, рассуждал патриций, прохаживаясь по аллее с карликовыми деревьями, которые стали в Риме нарасхват с тех пор, как вошло в моду устраивать в перистиле небольшой миниатюрный лес.

— Сенатор Стаций? — раздался мелодичный голос.

Аврелий растерялся. Женщине, которая появилась перед ним, можно было дать лет тридцать пять, совсем немного для вдовы человека, скончавшегося на восьмом десятке. А кроме того, она оказалась очень изящной: невысокого роста, с осиной талией и точёной шеей — все это придавало ей хрупкую лёгкость тех стеклянных статуэток, в которых египтяне обычно хранят свои драгоценные мази.

«Сначала Марцеллина, теперь Арионилла — вот уже второй раз ошибаюсь относительно возраста», — усмехнувшись, подумал Аврелий.

— Что-то не так, сенатор? — спросила матрона, слегка склонив голову набок.

— Дело в том, что я ожидал встретить совсем другую женщину, — признался Аврелий.

Он почему-то всегда думал, что вдова — это непременно пожилая дама с квохчущим голосом и головой в крупных кудряшках. Волосы же у Фульвии Ариониллы были гладкие и блестящие, собраны в узел на затылке, с которого спускалась такая длинная прядь, что Аврелий заподозрил в ней одну из тех индийских накладок, что продавались в портиках Филиппа возле храма Геркулеса Мусагета.

— Ты разочарован? — улыбнулась женщина.

— Восхищён! — искренно ответил патриций.

— Прошу в кабинет, — и она двинулась вперёд, шагая так легко, что казалось, будто едва касается пола.

— Я давно жду твоего визита. Твой посыльный разве не передал моё приглашение? — спросил сенатор.

— Передал, но я предпочла игнорировать твою просьбу. Я не из тех женщин, которым нравится, когда их вызывают, — ответила Фульвия Арионилла, смягчив иронией слова, которые могли прозвучать резко.

Аврелий кивнул, держа удар: вот наконец женщина, способная обезоружить мужскую наглость с помощью улыбки.

— И значит, ожидала, когда я сам навещу тебя.

— И это правильно. Порядочная матрона не поедет одна в дом известного волокиты! — пошутила она, велев слуге налить гостю горячего вина.

— Что касается покупки Теренция, тебе, к сожалению, придётся подождать. Он связан с одним довольно сложным делом, — объяснил сенатор и рассказал ей загадочную историю четырёх убийств. — Так что при всём желании я вынужден отложить продажу раба до того времени, когда разбирательство завершится.

— Все эти несчастные были убиты одинаково — точно так же, как и один из моих рабов, — с волнением проговорила она.

— Да, Никомед. Что ты скажешь о нём? — спросил Аврелий.

— Немногое. Пупиллий очень любил его, но в последнее время их отношения испортились…

— Как ты думаешь, кто-нибудь из твоих людей мог совершить это убийство?

— Представления не имею. Никого из них тогда не было дома.

«Да, — подумал Аврелий, — убийца всегда действовал под вечер, когда весь Рим, бедные и богатые, свободные граждане и рабы возвращались домой из терм после ежедневного омовения…»

— Расскажи мне о Скаполе. Мы повсюду ищем его.

— Сатурний одолжил мне садовника, когда я завела питомник, потому что у меня было только двое слуг, кроме мальчика и Никомеда. Потом появился Теренций, который стал выполнять обязанности управляющего.

— И дорогого друга, — добавил Аврелий, произнеся эти слова так, что за ними не улавливалось никакого подтекста.

— В самом деле, он дорого стоил. Муж купил его в Греции, когда ездил туда по делам.

— Наверное, заплатил за него целое состояние. Таких триклинариев, умеющих управлять большим домом, немного найдётся, — заметил патриций, задумавшись, как торговец кожей, уж точно не самый богатый человек, мог позволить себе приобрести такого ценного раба.

— Что касается Скаполы, Сатурний держал его у себя только потому, что в прошлом тот спас ему жизнь, отчего и повредил себе ногу, и был очень рад послать его ко мне. Я всегда была довольна им, и когда твой секретарь пришёл и предложил продать его, я сразу же согласилась.

Аврелий вскипел гневом: выходит, этот обманщик Кастор знаком с Ариониллой и специально посоветовал принарядиться, прекрасно зная, что патрон едет не к пожилой даме!

— Но где он теперь, я не представляю. Накануне ушёл в седьмом часу, сказал, что вернётся на следующий день, но с тех пор я его не видела, — сказала женщина, ничего больше не добавив, чтобы стало ясно — разговор окончен.

Аврелий помялся, не торопясь откланяться. Он находил Фульвию очень привлекательной и надеялся, что она предложит ему остаться на ужин, по опыту зная, что после насыщения едой и вином обычно легко переходят к другим, более интимным удовольствиям.

Нерешительность патриция не ускользнула от матроны, которая, как женщина мудрая, давно заметила, что вызвала интерес гостя. Тем не менее приглашения не последовало.

— Так не забудь про Теренция! — напомнила она ему на пороге.

— Ты в самом деле решила купить его? Он ведь может дорого стоить, — предупредил сенатор нарочито двусмысленно.

— У меня есть деньги, чтобы заплатить за него, — резко ответила она.

— Боюсь, что нет. Я хочу за него пятнадцать тысяч сестерциев, — запросил Публий Аврелий.

Фульвия рассердилась, но быстро скрыла своё раздражение подобающей случаю улыбкой:

— Это чрезмерная цена, сенатор. Ты прекрасно знаешь, что столько он не стоит.

— Тогда обойдись без него. Теренций настоящий мастер своего дела, умеет организовать застолье в большом домусе, а ты ведёшь очень замкнутый образ жизни, и тебе совсем не нужен такой триклинарий. Могу уступить тебе другого, который стоит много меньше, при этом отдам в придачу Скаполу, — предложил патриций, бравируя наивной простотой.

— Мне нужен он! — настояла Фульвия Арионилла.

— По глубоко личным причинам, я так понимаю? — вкрадчиво поинтересовался сенатор.

— Достаточно личным, чтобы они тебя не касались! — ответила вдова, покраснев.

— Цена, которую я назвал, окончательная. Вале![77] — развёл руками патриций, выход я из дома.

— Подожди! — догнала его Фульвия, и Аврелий остановился, готовый вернуться.

Женщина подошла к нему почти вплотную.

— Уверена, мы с тобой сумеем договориться, — вкрадчиво прошептала она и, закрывая дверь, бросила на него многообещающий взгляд.

XXV ЗА ТРИ ДНЯ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ ИД

— Парис, ты осмотрел всю обувь? Всех слуг без исключения?

— Да, патрон, осмотрел три раза подряд, — терпеливо вздохнул управляющий. — Пятьдесят пар из них имеют знак Сеттимия. На некоторых старых видна буква «С», крест или ровная линия, но большинство вообще не имеют никакого клейма.

Аврелий вздохнул, жестом отпуская управляющего.

Парис, однако, не уходил.

— Мне нужно поговорить с тобой, хозяин. Дело очень важное, — уважительно и решительно произнёс он. — В этом доме стало невозможно жить. Слуги с недоверием смотрят друг на друга и всего опасаются. Вчера Тимон едва не набросился на Ор-тензия, когда тот шёл ему навстречу с ножом для нарезки жаркого. Филлвда боится оставаться одна и перебралась вместе со своей постелью в комнату к другой служанке. Ганимед каждый день ссорится с Агатонием из-за того, что тот будто бы хочет перерезать ему горло и заменить его у Азеля. Даже Фабеллий, который и мухи не обидит, спит теперь с заточенным кинжалом под подушкой.

— Смерть Модеста потрясла всех, и никто не чувствует себя больше в безопасности, — признал Аврелий. — Я сам удивляюсь, когда наблюдаю за вами, слугами, и спрашиваю себя, кто в этом виноват. Но мы должны быть сильны и едины.

— Именно это я и пытаюсь объяснить тебе, патрон. Мы стараемся пережить этот трудный момент, не нарушая добрых традиций нашего дома, но это никак не получится, пока среди нас находится тот, кто сеет раздор.

Патриций повёл бровью, опасаясь услышать именно то, что предполагал.

— С некоторых пор слуги стали жаловаться на пропажу личных вещей, а вчера Нефер прибежала ко мне в отчаянии оттого, что не находит жемчужное ожерелье, которое ты ей подарил. Мы обнаружили его в комнате Делии вместе с книгой, которая принадлежит тебе, — сказал Парис, передавая Аврелию свиток Посидония.

— Выходит, Делия брала не только книги, но совершала самые настоящие кражи…

— Так дальше продолжаться не может, хозяин. Эта сумасбродная девица творит такое, что ни за что не сошло бы с рук никому другому из нашей семьи. Даже самые терпеливые слуги уже недовольны тем, что она демонстрирует своё превосходство. И я, как ответственный за твоих слуг, настаиваю: ты должен предпринять какие-то меры!

— Что ты имеешь в виду, Парис? — нахмурился Аврелий.

— Знаю, что это противоречит твоим принципам, патрон, но ты просто обязан наказать её, иначе все остальные перестанут доверять тебе.

Аврелий сжал губы в нерешительности: унизить наказанием, ударить плёткой по гордой спине, заставить чудесные губы застонать и закричать…

— В этом доме рабов не бьют, Парис. Ты прекрасно знаешь, что мы никогда не применяли подобные методы: плётка уже много лет без дела висит на стене, и будет висеть так до тех пор, пока её кожа не рассохнется от времени и не рассыплется в прах. Я хочу жить среди верных слуг, а не среди врагов, замышляющих против меня предательство и месть!

— Но именно твои рабы просят об этом, патрон. Никто и никогда здесь ещё не вёл себя так, как Делия: ни с кем не разговаривает, ни с кем не дружит, держится вызывающе.

Сенатор хотел было смягчить нарисованную управляющим картину, но тот опередил его и, собрав всё своё мужество, сказал то, что давно уже вертелось у него на языке.

— Хочешь знать правду, хозяин? Если Делия посмела присвоить эти вещи, то сделала это лишь потому, что знает — ты потворствуешь ей!

— Но я никогда… — хотел было возразить Аврелий.

— Да нет, патрон, признайся, что это так! Делаешь вид, будто не замечаешь её проступков, лжёшь, чтобы избавить от наказаний, позволяешь говорить с тобой как с ровней… Ты только представь, что станут думать другие!

Патриций замолчал, размышляя. Всё-таки он вынужден признать, что в словах управляющего есть доля правды.

— Ты хозяин, и твоя воля — закон, согласен.

Но твои слуги всегда любили тебя, потому что ты неизменно был справедлив с ними. Ты отец семейства и не можешь допустить, чтобы одна, пусть даже вызывающая твою личную симпатию рабыня нарушала мир во всём доме. Обычно ты позволял мне самому решать все вопросы, связанные со слугами, патрон. И сейчас я считаю, Делию нужно подвергнуть показательной порке, чтобы все поняли — в этом доме нет двойных стандартов. И важно, чтобы это распоряжение исходило от тебя, — подчеркнул управляющий. — Я могу идти?

Патриций неохотно кивнул, ничего не ответив. И пока Парис с поклоном пятился, удивляясь в глубине души, что осмелился обратиться к хозяину с такими речами, Аврелий в сильнейшем волнении схватился за голову: выходит, он дошёл уже до того, что не замечает своих слабостей?

Он защищал Делию, предоставил ей свободу действий, притворившись, будто не видит, что её поведение оскорбляет других рабов и что она просто в открытую издевается над общим стремлением жить в мире и согласии.

Сенатору казалось, будто он понимает, что заставляло его потворствовать Делии. Постоянно находясь в окружении множества угодливых льстецов, он восхищался мужеством этой женщины, её твёрдостью, упрямой независимостью. И вовсе не влечение к Делии побудило его относиться к ней слишком снисходительно, попытался он убедить себя.

Но вспомнив, как Делия вырывалась из его объятий и какими горячими они были, какой взрыв желания он испытал, когда девушка оттолкнула его… он понял, что ошибается.

«Мудрец, — повторил он себе, — никогда не должен уступать страсти: желание следует подавлять, как боль, пока не будет достигнута наи-высшая свобода от человеческих потребностей.

Мудрец — единственный действительно свободный гражданин, потому что он не раб даже самого себя: ценит радости, но не зависим от них; любит жизнь, но смерть не пугает его».

На какой-то момент ему показалось, будто каменный Эпикур посмотрел на него со своей мраморной гермы[78] с немым укором, словно напоминая, что путь к мудрости долог и тернист.

XXVI НАКАНУНЕ ФЕВРАЛЬСКИХ ИД

— Не очень-то ты преуспел, хозяин! — безжалостно заявил Кастор. — В расследовании, где трое или четверо подозреваемых, твои методы явно не работают.

— И всё же, — возразил Аврелий, — я уверен, что на этот раз, чтобы найти убийцу, нам нужно прежде всего выяснить мотив. Кому выгодны убийства? Это самое главное, что мы пока не прояснили. Ведь даже не знаем, что общего у всех этих жертв.

— Лупий, Никомед, Глаук, Модест… — перечислил грек. — Посмотрим. Рабами были все, кроме Лупия, правда, он получил вольную в молодости, благодаря победе на арене. Грубый гладиатор, а все остальные были воспитанными юношами. В латрункули играли Глаук и Модест, но не Никомед и Лупий. Трое из них были стройными, курчавыми и светловолосыми. Лупий, напротив, был тучный, с длинными тёмными, лохматыми волосами. Что касается возраста, то Глауку было уже двадцать четыре года, а Модесту и Никомеду только по девятнадцать.

— А Лупию почти шестьдесят. Нет, не получается! — возразил сенатор. — Их никогда не видели вместе, они не были сверстниками, у всех были разные занятия. Короче, нет никакой связи между этими четырьмя людьми, кроме, может быть, неуловимого Скаполы, который, с другой стороны, мог оказаться в той бане случайно!

— Может быть, садовник был не единственным, кто знал их всех. Нам слишком мало известно о Теренции, например, поэтому нельзя исключить какую-то его связь в прошлом с истопником из Су-буры. Надо бы тебе разузнать это у прекрасной Ариониллы… — посоветовал грек.

— С каких это пор тебя интересуют пожилые матроны, Кастор? — пошутил патриций, глядя на усмехающегося вольноотпущенника.

— Патрон, это же настоящая загадка. Ни одного из убитых невозможно связать с другими.

— Что-то говорит мне, что, рассуждая логично, мы недалеко уйдём. Надо обратиться к психологии, влезть в шкуру убийцы, чтобы понять, по какому принципу он выбирает свои жертвы.

— Единственное общее, что их отличает, пол: все были мужчинами, — уточнил Кастор.

— Как и две трети населения города, — заметил Аврелий.

— Причиной убийства мог быть гомосексуализм, хозяин. Кроме Лупия, остальные были молодыми, ещё недостаточно зрелыми мужчинами, их отличала некоторая женственность, — заметил секретарь.

— Ты говоришь как грязный извращенец, готовый зарезать каждого, кто не отдастся тебе. А может, это была женщина, что скажешь? — возразил сенатор.

— Это немыслимо, хозяин. Трудно себе представить, чтобы кто-то отказывал женщине, если только она не слишком уродлива. Большинство мужчин не так уж и щепетильны, в отличие от одного моего знакомого привередливого патриция.

— Единственный мужеложец в этой истории Пупиллий, но вообще-то в деле могли быть замешаны и другие. Что нам известно, например, о личной жизни Марцелла Верания? — задумался Аврелий.

— Мало. Практически ничего, — согласился Кастор. — Если, конечно, она у него есть, личная жизнь. Готов поклясться, что он спит с книгами!

— Да, с книгами, — задумчиво повторил сенатор. — Жаль, что мне не удалось найти ни одного экземпляра памфлета Сотада, которого не оказалось у коллекционера. В библиотеке Августа нет! Даже у Азиния Поллиона нет. Очень хотелось бы почитать эту книгу.

— Пока будешь наслаждаться филологией, хозяин, убийца успеет прикончить всех нас! — вернул его с небес на землю Кастор.

— Ты пробовал последить за Арсакием? Этот старик выглядит очень подозрительно. Возможно, из-за своего роста или лысого черепа.

— Уже пытался, патрон. Его ареал довольно узок: дом, рынок, термы, обычно только в торговые дни.

— А что делает по вечерам, когда свободен? — пожелал узнать Аврелий.

Грек в смущении замялся:

— Не знаю… Я потерял его на какое-то время из виду, и он исчез.

Патриций в недоумении поднял бровь. До сих пор ещё никому не удавалось уйти от слежки Кастора.

— Парфяне известны своей необыкновенной хитростью, хозяин. Не случайно только они — и больше никто! — упорно противостоят Риму, — оправдался секретарь. — Послушай, я вот о чём подумал. Не последний ли это был торговый день, когда ты видел его в публичном доме? Вот и разгадка!

— Кроме одной маленькой детали: никто его там не знает! — возразил патриций. — Давай лучше разберёмся с Марцеллиной: следы от её обуви соответствуют тому отпечатку.

— Тогда нужно следить и за ней, но для этого нужна бы женщина, которую она никогда не ввдела. Я подумал о судомойке Сарпедония, хозяин… И раз уж мы заговорили об этом, мне интересно, почему тебе пришло в голову купить её. Среон всех наших красавиц она неуместна, словно капуста среди роз!

— Попробуй съесть розу, когда голоден! — посмеялся Аврелий, не поясняя больше ничего.

— Ну, по правде говоря, Парис тоже несколько удивился. Я слышал, какой позавчера даже назвал тебя извращенцем… Хотя как можно доверять этому пустомеле? Он говорил даже, что ты будто бы велел выпороть Делию.

Аврелий промолчал.

— Ты ведь не станешь уверять, что это так? — изумился вольноотпущенник, впервые посмотрев на человека, которого знал уже пятнадцать лет, как на совершенно чужого. — О боги Олимпа! Из всех гнусных сибаритов в этом мире, из всех презренных подлецов, из всех жалких негодяев ты самый…

— Хватит, наконец, Кастор! — прикрикнул патриций.

Но вольноотпущенник игнорировал приказ и неустрашимо продолжал:

— Да, ты можешь выпороть и меня, хозяин, но не сможешь запретить мне говорить то, что думаю! Она не захотела пустить тебя в свою постель, и теперь хочешь отплатить ей за это, да? Ох, какой же ты сукин сын!

Аврелий хотел было попросить старого друга выслушать его доводы, но оскорбление, нанесённое его августейшей родительнице, и откровенное презрение грека остановили его: как позволяет себе этот наглец так разговаривать с ним, с сенатором Публием Аврелией Стацием!

— Может, я ещё должен отчитываться перед тобой в своих решениях? — холодно возразил он.

— Конечно, нет. Твоя воля — закон, хозяин! — воскликнул Кастор, особенно выделив последнее слово.

«Чтоб ему провалиться в Тартар!» — выругался про себя патриций, когда секретарь вышел, хлопнув дверью.

В конце дня около сотни слуг собрались в служебном атриуме домуса в ожидании взбудоражившего всех необычного события.

— Неужели это правда? — спросил кто-то из рабов. — Сегодня вечером станут пороть Делию?

— Давно пора! — ответила Филида. — Эта ведьма заслужила и не такого!

Особое удовлетворение, просто откровенная радость была написана на лице торжествующей Туции.

— Сука! — злорадствовала она. — Так ей и надо!

— Ну вот, хоть посмотрим, как она сложена, — обрадовался дородный Самсон. — Ведь никому не показывает себя!

— Готова спорить, что хозяин-то уж рассмотрел её как следует… — зло намекнула Иберина.

Аврелий наблюдал из своей комнаты за Делией, которую силой, под насмешки слуг повлекли к колонне.

— Хозяин! — он услышал, что его зовёт Парис, и, выйдя в перистиль, столкнулся с мрачным Кастором, который посмотрел на него как на какое-то особенно гадкое насекомое.

— Я могу уйти или хозяин прикажет мне присутствовать? — спросил вольноотпущенник и, не дожидаясь ответа, отправился в свою комнату. Но патриций успел услышать, как он прошипел сквозь зубы: — Гнусный римский палач!

Аврелий едва не бросился за ним, но взял себя в руки и решил выйти в атриум. При его появлении все расступились по сторонам, пропуская его.

Слуга, обязанный следить за порядком в комнатах, поставил возле колонны кресло, и патриций неуверенно огляделся. Уловил злобную похоть во взглядах мужчин, не отводивших глаз от обнажённой спины Делии, увидел, с каким хищным удовольствием рассматривали женщины свою униженную товарку.

Возможно ли, чтобы его слуги, подобно мерзкому Зосимию из котельной, радовались, глядя, как бьют одного из них?

Может быть, в таком случае, казавшаяся столь доброй атмосфера в его доме — это всего лишь нарисованная ширма, ложная картина, за которой скрывается столько зависти, злобы и ненависти, что для избавления от них мало только обид и доносов, но требуется окровавленный клинок.

Кто из них, называвших себя друзьями Модеста, взял в руки нож? Полидор, Тимон, Иберина, замкнутый и загадочный Теренций или же незлобливый Фабеллий, женоподобный Азель, жадный Ортензий, могучий Самсон, прекрасная Нефер?

— Парис! — решительно приказал он, указывая на плётку.

— Я? — бледнея, пролепетал слабонервный управляющий, терявший сознание при виде одной только капли крови.

— А кто же ещё? Разве не ты управляешь слугами? — резко ответил Аврелий, решив взять реванш за принципиальность управляющего.

Сильно побледнев, Парис прикоснулся к плётке и тут же отдёрнул руку, словно обжёгся.

Управляющий не сделает больно девушке, решил Аврелий и ушел в библиотеку, оставив дверь распахнутой, — так Делия будет хотя бы избавлена от унижения в его присутствии.

Склонившись над книгой Посидония, которую передал ему Парис, он услышал удар плётки и ожидал, что раздастся крик боли или хотя бы стон, но не услышал ни звука.

Плётка опять свистнула в воздухе, и снова прозвучал лишь общий вздох присутствующих, последовавший за ударом.

Тут взгляд Аврелия упал на каталоговый номер свитка, и он вздрогнул: это был не тот том, который он нашёл в ларце несколькими днями ранее в комнате Делии, а следующий!

Он бросился к шкафу и нашёл тот, второй, том на месте. Выходит, девушка прочитала книгу и вернула, а значит, не была воровкой. Кто-то, видимо, хотел нарочно обвинить её в краже.

— Остановись! — крикнул он и, поспешив в атриум, успел схватить Париса за руку, прежде чем тот нанёс удар. — Уходите! Все!

Управляющий пошатнулся, схватился за живот и побежал в уборную. В полной тишине слуги расходились один за другим разочарованные: какое же это наказание, даже не удалось развлечься!

Оставшись один на один с рабыней, патриций подошёл к колонне и ударом стилуса рассёк верёвку, которой были связаны её руки.

Ему пришлось набраться мужества, прежде чем посметь взглянуть в лицо девушки, а когда он наконец решился, то не увидел на нём ничего, кроме невозмутимой маски равнодушия.

— Пойду, принесу тебе мазь, — смущённо пробормотал он и, вернувшись с флаконом оливкового масла, стал медленно обрабатывать им раны. Пальцы его касались красных рубцов на янтарного цвета коже, а рука невольно дрожала.

Делия не произнесла ни слова.

— Думаю, что я допустил ошибку, — сказал патриций. — Это ведь не ты украла ожерелье у Нефер?

— Поздновато спрашивать меня об этом, сенатор, — холодно ответила она. Потом собрала обрывки своей рваной туники и с высоко поднятой головой царственной походкой направилась прочь по коридору.

XXVII ЗА ШЕСТНАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО МАРТОВСКИХ КАЛЕНД

Аврелий долго откладывал эту встречу, но пришло время, когда, так или иначе, нужно было решиться.

Афродизия сидела за столом в кладовой. Коротко постриженные Азелем волосы от ежедневного применения льняного или кардамонового масла перестали быть тусклыми, а когда отрастут, она уложит их узлом на затылке и украсит серебряной цепочкой или нефритовой заколкой.

Патриций заметил, что она то и дело приглаживает волосы, очевидно, радуясь, что они стали чистыми и мягкими.

Женщина что-то негромко напевала. На столе перед ней лежали предметы из дорогого серебряного сервиза: чаши, бокалы, храмовая утварь с инкрустацией. Влажной тряпочкой Афродизия старательно натирала чашу, покрытую тёмной патиной, время от времени придирчиво её оглядывала. Если оставалась недовольна, принималась с новой силой чистить металл, пока он не начинал блестеть ещё ярче.

— Ты большая молодчина, — произнёс Аврелий, остановившись у неё за спиной.

Служанка замерла, и сердце её бешено застучало: она уже много раз представляла эту сцену в своём воображении и теперь, даже не смея поднять на хозяина глаза, встала и низко поклонилась ему:

— Господин… — с волнением прошептала она.

Только после этого она взглянула на него и вздрогнула, увидев гордого патриция, стоявшего перед ней. Невольный инстинктивный жест выдал нахлынувшее на неё горячее чувство, но она тут же сдержалась, осознав, какая пропасть их разделяет.

— В чём дело, Афродизия? — спокойно спросил он.

— Нет-нет, ничего… — произнесла она дрожащим голосом. — Ты просто похож на одного человека, которого я знала.

— Может, какой-нибудь мой родственник?

Она покачала головой:

— Это был раб.

— Познакомь меня с ним. Двойник может пригодиться.

— Я не знаю, куда он ушёл.

— Тогда неважно, — небрежно ответил патриций. — У меня есть для тебя работа. Хочу, чтобы ты несколько дней последила за одной женщиной, так, чтобы она не заметила тебя, а ты сообщала бы моему секретарю о каждом её движении. Как думаешь, сумеешь сделать это?

Афродизия молча кивнула, и Аврелий направился кдвери.

— Хозяин! — окликнула его служанка, преодолевая страх.

— Да?

— Тот раб, о котором я говорила… Мне очень хотелось бы поблагодарить его! — выпалила она одним духом и с новой силой принялась натирать серебро.

На форуме и взрослые, и дети любовались белыми хлопьями, которые кружили в воздухе, прежде чем растаять на брусчатке.

— Снег в Риме, почти в марте! — удивлялся какой-то мужчина, вытаращив глаза.

— Чудо, ниспосланное богами! — воскликнула женщина, с восторгом глядя на небо.

— Тоже мне чудо! — проворчал прохожий. — Если эта штука не перестанет сыпаться с неба, Тибр выйдет из берегов! И вы думаете, это беспокоит наших правителей? Они живут на холмах, а не на берегу реки! — завершил он, хмуро глядя на воду, уровень которой поднимался с каждым часом.

Накинув капюшон, Аврелий пересёк форум, направился к статуе Вертумна[79] на викус Тускус и вошёл в книжную лавку книготорговцев Созиев, где не сомневался застать Марцелла Верания, который проводил там каждое утро.

В лавке в этот день было необыкновенно много народу, словно весь Рим вдруг ощутил какую-то острую необходимость срочно заняться чтением. На самом деле снегопад вынуждал многих римлян искать какое-нибудь укрытие, а поскольку базилики в этот день были закрыты, оставались только термополиумы и книжные лавки.

Вот почему многие любопытные толпились возле книжных шкафов, рассеянно рассматривая свитки, спрашивая у продавцов книги, которые заведомо невозможно достать, и намереваясь избежать покупки из-за плохо обрезанных краёв, нескольких чуть помятых страниц или крохотного, незаметного пятнышка на футляре.

Аврелий протиснулся сквозь толпу, направляясь в мастерскую, где Марцелл Вераний склонился над одним из новых александрийских кодексов.

Коллекционер внимательно изучал качество чернил, толщину пергамента, характер почерка.

— Аве, Марцелл Вераний! — приветствовал его Аврелий. — Нашёл что-то?

— Ничего интересного, к сожалению, — посетовал Марцелл. — Зимой навигации нет, и восточные папирусы не доставляют сюда по суше. Придётся дожидаться хорошей погоды, чтобы порадоваться какой-нибудь новинке.

— Я заметил, обустройство новой мастерской переписчиков почти закончено. Наверное, скоро откроется?

— Да, и я как раз хотел спросить тебя, нельзя ли устроить чтение сказок Федра там, а не у тебя дома или в каком-нибудь общественном помещении. Это послужило бы рекламой книжной лавке.

— Отчего же нет? Я думал об августовском атенее[80], но идея устроить чтение по случаю открытия новой мастерской мне кажется очень хорошей.

— И я сделаю тебе скидку на аренду зала! — воскликнул библиофил, сам удивляясь своей щедрости. — Об угощении, разумеется, придётся позаботиться тебе. Поручи всё это Теренцию. Он уже готовил нечто подобное для Сатурния.

— Он действительно превосходный триклинарий, — согласился патриций.

— Вне всякого сомнения! И очень образованный человек. Вообще-то очень жаль, что он оказался в рабстве.

Аврелий насторожился:

— А что, разве он не всегда был рабом?

— Как, ты не знал? — удивился Марцелл. — Он был свободным греком, из очень хорошей семьи. И звали его Филиппом, до суда. Это Италик, купив его, поменял ему имя в честь знаменитого драматурга[81], которого очень любил.

— А за что его осудили? — спросил Аврелий, почувствовав, как мурашки побежали по спине.

— За убийство, разумеется, — ангельским тоном объяснил Вераний.

— Кастор! — громко позвал секретаря патриций, как только вернулся домой.

— Я тут, патрон. Ищешь плеть? А может, нужен хлыст, бич или сегодня предпочитаешь кнут? — с сарказмом поинтересовался грек.

— Да хватит уже! У меня есть кое-что для тебя интересное! — попытался задобрить его Аврелий, решив помириться со своим секретарём.

— Выходит, убийцей, на которого намекало письмо, мог быть Теренций, — заключил вольноотпущенник, выслушав новость.

— Да, — согласился патриций. — В юности Теренций убил из ревности важного афинянина, который соблазнил его жену. У него не было никаких доказательств измены, но его последнее слово произвело такое сильное впечатление на судей, что они заменили смертную казнь пожизненным рабством.

— Спорю, что он перерезал афинянину горло!

— Он задушил его голыми руками. Но это дела не меняет. Теренций два дня поджидал обидчика возле дома и хладнокровно расправился с ним, заранее всё рассчитав.

Кастор задрожал:

— И подумать только, что я сплю с ним в соседней комнате… Странно, что до сих пор жив!

— Это открытие проливает свет на всё дело: наконец-то у нас есть ревнивец, остаётся только найти женщину, из-за которой возник спор.

К тому же не думаю, что нужно далеко ходить, чтоб отыскать её. Скорее всего, это вдова Арионилла, которая обманула своего дорогого Теренция с Ни-комедом. И потом, если не ошибаюсь, в то же время, когда Фульвия выходила замуж за Италика, дочь Норбания убежала с каким-то купцом… Это могла быть одна и та же женщина!

— По возрасту не подходит, патрон. Как ни очаровательна Арионилла, ей всё-таки за тридцать пять, а Норбания была гораздо моложе. Так или иначе, чтобы выяснить всё наверняка, спросим у Скаполы теперь, когда он нашёлся.

— Ты не говорил об этом! — удивился патриций. — Где он сейчас?

— В казарме у ночных стражей. Его арестовали в тот вечер, когда он и пропал, но ему только сегодня удалось передать нам весточку о себе.

— Сейчас же идём к нему! — вскочил Аврелий и вызвал нубийцев.

Носильщики быстро спустились по викус Патри-циус, но у Аргилетума их ход замедлился. У форума Августа паланкин надолго остановился, а у викус Югариус окончательно застрял в дорожной пробке из нескончаемой очереди ручных тележек.

— Ничего не поделаешь, патрон. Тут не пройти!

— Вернёмся и поищем другую дорогу, — предложил Аврелий, нервничая.

— Назад? И как ты себе это представляешь? — поинтересовался Кастор, указывая на очередь, которая скопилась позади паланкина.

— О боги, какая огромная толпа! К счастью, ещё во времена Юлия Цезаря у властей хватило ума запретить гужевому транспорту проезд по городу в дневное время, иначе в Риме вообще невозможно было бы передвигаться, — посетовал Аврелий.

— Только и остаётся, что отправиться пешком, — предложил вольноотпущенник.

Сенатор согласился, хотя и без восторга. Второпях он накинул на себя первый же попавшийся плащ, короткий, без рукавов и не позаботился сменить мягкую домашнюю обувь на уличную.

И потому, как только вышел из паланкина, сразу же ступил в поток грязной воды, стекавшей по тротуару в люк. Когда они добрались до форума Олиториум, ноги у него были совершенно мокрыми и забрызганными грязью, а колени посинели от холода и еле сгибались, словно каменные.

Кастор же, привыкший передвигаться пешком, был гораздо лучше экипирован и уверенно шагал в своих кожаных сапогах, с коварным ехидством наблюдая за страданиями Аврелия.

«Уважающий хозяина слуга, конечно, предложил бы ему обменяться обувью», — подумал Аврелий, проклиная своё самолюбие, которое не позволяло приказать вольноотпущеннику немедленно отдать ему свои сапоги.

Они бегом преодолели мост Эмилия и вышли на викус Тиберина. Отсюда до казармы стражей порядка было уже недалеко.

Скаполу арестовали, очевидно, вскоре после того, как он вышел из дома Фульвии Ариониллы, находящегося в этом отдалённом квартале, где по ночам находили прибежище бродяги и преступники.

«Задержан за тяжкий вред, нанесённый общественному имуществу» так гласило обвинение. Садовник не получил разрешения связаться с защитником и только случайно, через какого-то нищего, которого отпустили тем утром, сумел передать в домус Публия Аврелия просьбу о помощи.

— Вот она, патрон! — воскликнул Кастор, указывая на казарму седьмой когорты стражи. Это подразделение охраны общественного порядка должно было следить не только за нарушителями ночного спокойствия, но и за пожарами, наносившими городу больше ущерба, чем варвары на границе страны.

Аврелий вошёл в казарму с уверенным и высокомерным видом патриция, не привыкшего, чтобы его где-то заставляли ждать.

— В очередь! — приказал охранник, преграждая ему путь, и только тогда сенатор заметил десятки ожидающих людей вокруг.

— Я — высокопоставленный магистрат! — громогласно объявил патриций.

— А я — Клавдий Цезарь собственной персоной! — передразнил его часовой, с презрением посмотрев на его испачканную обувь.

— Господин, который меня сопровождает, действительно Публий Аврелий Стаций, римский сенатор, — попытался вмешаться Кастор.

— Да, да, становись в очередь, сенатор грязных сапог, и не переживай, что опоздаешь в курию, — отмахнулся от него страж.

— Позволь, патрон? — сказал секретарь, доставая хозяйскую сумку из-под туники.

Пока пара монет перемещалась из рук в руки, Аврелий перешёл в начало очереди.

Вскоре они с Кастором оказались перед командиром когорты Цезилианом, человеком гораздо более осмотрительным, который не стал бы спешить выталкивать прочь докучливых посетителей, не удостоверившись прежде в их личности.

В Риме и в самом деле встречалось немало правительственных шпионов, имевших обыкновение смешиваться с простым народом с целью подловить на какой-нибудь ошибке простого служащего вроде него, не говоря уже о новой моде власть имущих переодеваться нищими.

Рассказывали ведь, что даже императрица Валерия Мессалина покидала иногда Палатинский дворец и навещала самые убогие трущобы.

Рубиновый перстень с печатью Аврелиев на указательном пальце в полной мере убедил его.

— Мерзавец! Так обойтись с благородным сенатором, другом нашего императора! — отругал Цезилиан стража, который заставил ждать могущественного магистрата и даже насмехался над ним.

Бедняга, поздно обнаруживший свой промах, чуть не дрожал от страха.

«Честному служаке, — думал он, — который каждый день рискует жизнью, гася пламя, укрощая пожары, ловя жестоких преступников, стоит только наступить на ногу какой-нибудь важной шишке, как уже на следующий день он может оказаться в глуши где-нибудь на Сардинии».

— Он всего лишь выполнял свой долг, — вступился за него Аврелий.

— В таком случае на этот раз обойдёмся без взыскания, — смягчился командир, желая во всём угодить важному гостю. — При веди-ка сюда этого Скаполу, да побыстрее! — приказал он стражу, который, облегчённо вздохнув, поспешил выполнить распоряжение.

— В чём конкретно его обвиняют? — спросил патриций.

— Нанесение ущерба общественной собственности и оскорбление одного из членов подразделения: твой раб был найден совершенно пьяным, когда обрезал острым секатором кусты в парке, который окружает здание августовской навмахии[82]. Задержанный стражем Муммием, он непочтительными словами отозвался о жене, матери и сестре названного охранника порядка, присовокупив также обидные суждения о сексуальных предпочтениях самого стража, — объяснил Цезилиан.

— Нельзя ли уладить вопрос с помощью штрафа?

— Что касается ущерба, то конечно. Остальное зависит от обиженного стража, если он не будет настаивать на судебном процессе…

Аврелий кивнул, несколько, правда, напрягшись.

С тех пор, как установилась императорская власть, лишённые возможности вести бурные политические дискуссии римляне, обожающие споры, отводили душу на полях юриспруденции и обращались в суд по малейшему поводу: кто обвинял соседа по дому в том, что тот пролил воду на его цветы на подоконнике, кто годами судился из-за полоски земли шириной в пару шагов, кто обвинял коллегу в растрате, обнаружив в кассе недостачу всего лишь в десять сестерциев.

Число дел было так велико, что суды не справлялись с ними, и для судебных заседаний пришлось даже приспособить две базилики, а в городе уже насчитывалось больше юристов, чем ремесленников и купцов, вместе взятых.

— Могу ли я поговорить со стражем? Может быть, он согласится отозвать иск? — примирительно предложил патриций.

— Он на службе. Найдёшь его на первом этаже.

Муммий производил впечатление человека, который чрезвычайно серьёзно относится к службе. В безупречно чистой тунике, поверх которой были надеты лёгкие кожаные латы, он с подозрением посмотрел на Аврелия.

«Вот ещё один, — подумал страж, — уверенный, что с помощью денег и связей в верхах можно поиметь всё, что захочешь! Сейчас я его проучу…»

— И разговоров быть не может! — решительно возразил он, когда сенатор предложил решить дело мирным путём.

— Боги олимпийские! Мой садовник всего лишь срезал несколько веток! — Аврелий попытался свести проблему на нет.

— Это дело принципа, — ожесточился Муммий.

— Послушай, я понимаю, что вас всего лишь семь тысяч в городе, где живёт полтора миллиона человек, и у вас очень много работы. Но при том, сколько трупов вылавливают каждое утро из Тибра, по-твоему, нужно быть таким непреклонным из-за бреда слегка подвыпившего садовника?

— Если не будут уважать власть в лице самого простого ночного стража, то потом так же легко перестанут уважать преторов[83], консулов[84], эдилов[85] и, наконец, самого Цезаря, — возразил Муммий, уверенный в своей правоте.

— Но я расследую сейчас четыре преступления! — вскипел патриций, теряя терпение. — Я разыскиваю жестокого убийцу, а ты сажаешь за решётку моего главного свидетеля только потому, что он позволил себе усомниться в непорочности твоей матери и сестры?

— Убийцу? — насторожился Муммий.

Расследование убийств было мечтой всей его жизни. Он надеялся, что на службе в когорте стражей общественного порядка будет заниматься важными и сложными преступлениями и сможет, благодаря своей сообразительности, предавать негодяев суду. Но вот уже много лет он только и занимался, что пожарами в инсулах да пьяными драками.

Аврелий, заметив его заинтересованность, подробно рассказал о деле.

— Как, неужели этого Коссуция ещё не нашли? — нахмурился страж, услышав описание игрока в кости, которого видели выходящим из дома Лупия.

— Мы уже давно его ищем, но он словно испарился, — признался патриций.

— Потому что вы дилетанты, а тут нужен настоящий профессионал! — заявил он с горящими от возбуждения глазами.

Через несколько минут Скапола был уже освобождён из тюрьмы, а Муммий, привлечённый к расследованию, отдавал своим людям приказы обшарить всю Субуру пядь за пядью.

XXVIII ЗА ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО МАРТОВСКИХ КАЛЕНД

Дня два спустя Аврелий пребывал в подавленном состоянии духа: столь желанный допрос Скаполы не дал никаких результатов. Садовник клялся, что ничего не знает о Лупии и отправился в баню Сарпедония только потому, что дешёвые термы, где он обычно бывал, закрылись на ремонт.

В тот вечер, когда его арестовали, он вышел из питомника Фульвии и задержался в таверне, где выпил, пожалуй, немного лишнего.

И потому, когда он увидел красивый, ещё не постриженный лавровый куст в общественном парке, ему захотелось подарить горожанам лучший образец искусства топиария.

Он только-только принялся за работу, усердно превращая бесформенный куст в стоящего на задних лапах льва, как вдруг какой-то страж остановил его без всякого почтения к его творческим порывам. Задетый за живое, Скапола переусердствовал с возражениями и попал в тюрьму.

Аврелий готов был поверить ему, особенно принимая во внимание его хромую ногу: вряд ли он мог так тихо войти в каморку, где содержались переписчики, чтобы Паконий ничего не услышал…

— Где ты прячешь сапоги со знаком на подошве, который мы ищем? Я уверен, что следы в огороде оставил ты. И в самом деле, они были разной глубины, как бывает, когда человек прихрамывает, — строго отчитал его патриций.

Садовник упрямо стоял на своём:

— У меня только одна пара сапог, кроме той, что ты купил мне. Спроси у других рабов!

Всё больше расстраиваясь, Аврелий был вынужден отступить: если Скапола говорит правду, придётся начинать поиски сначала. И взяться следует за Теренция, поскольку теперь он главный подозреваемый.

Снова допрашивать триклинария не имело никакого смысла. Этот человек был не из тех, на кого можно повлиять или легко запугать. Однако зная теперь его слабое место — ревность, — может быть, и удалось бы пробить брешь в его полнейшем равнодушии, найти какую-то трещинку и просочиться в неё, чтобы заставить его открыть свои секреты…

Бродя в размышлениях по коридорам домуса, Аврелий заметил полоску света под дверью старого Пакония, который не покладая рук писал под диктовку.

Человека, читавшего текст, не было видно, но, прислушавшись у двери, Аврелий понял, что это вовсе не Федр, потому что звонкий голос, читавший эротические стихи Проперция, был, бесспорно, женским.

Сенатор с любопытством заглянул в комнату и, к своему огромному удивлению, обнаружил там Делию, совершенно не похожую на себя — мягкую и спокойную.

— Quod si pretendens animo vestita cubaris… Если, упрямая, не снимешь одежду… — читала рабыня, полностью войдя в роль.

— …Scissa veste, meas experiere manus — сорву её и овладею тобой, — завершил строфу Аврелий, появляясь в комнате.

Девушка резко обернулась и, увидев его, покраснела до корней волос. Она тут же с недовольным видом поднялась, коротко поклонилась и быстро исчезла в атриуме.

«Значит, это правда, — подумал патриций. — Делия и Паконий друзья, возможно даже сообщники! И тогда в каморке старик вполне мог отдать ей нож…»

— Прости меня, хозяин, что попросил твою рабыню помочь, но Федр очень занят организацией публичных чтений и сейчас не может уделить мне время.

— Неважно, продолжай работать. Нет никакой спешки, — ответил Аврелий, кладя перед ним свиток, оставленный Делией.

Рука переписчика слегка задрожала, опуская перо в чернильницу, потом неуверенно замерла над страницей.

— Продолжай! — приказал Аврелий и растерялся, не понимая, отчего переписчик медлит.

Паконий поднял на него глаза, глядя, как всегда, куда-то чуть в сторону.

Охваченный сомнением, патриций посмотрел на исписанную переписчиком страницу: красивейшая каллиграфия, почти идеальная, но страница почему-то крепилась к столу какими-то шпильками… И зачем такому умелому переписчику чтец?

Аврелий нахмурился. То, что он заподозрил, было невероятно, но это можно легко проверить. Он тут же сочинил пару каких-то строк и продиктовал их переписчику, положив в то же время перед ним верный текст.

Старик уже хотел было доверчиво написать на папирусе продиктованный текст, но патриций осторожно отобрал у него перо.

— Подожди, — шепнул он и провёл рукой у него перед глазами. Веки Пакония чуть заметно дрогнули. И тогда Аврелий ласково тронул его седую голову.

— Ты слеп, Паконий, не так ли?

На ресницах переписчика показались слёзы.

— Не совсем, хозяин. Различаю свет и тень.

— И поэтому не видел убийцу.

— Мне приходилось скрывать мою слепоту, господин. Кому нужен слепой переписчик? Кто его купит? Тогда пришлось бы просить милостыню на улице. А я ведь всё ещё умею прекрасно писать, я делаю эту работу уже много лет, и мне не нужно видеть, чтобы ровно, не сбиваясь, писать строку за строкой! А в остальном я вполне обхожусь, хорошо хожу и даже почти не спотыкаюсь.

— А почему ты скрывал это от меня? Я показал бы тебя врачу.

— Боялся, что выставишь меня на продажу, — признался переписчик. — Когда ты спрашивал меня о смерти Глаука, я чуть не умер от стыда, я же понимал, что ты не веришь, будто я ничего не видел.

— Даже тени не видел? — спросил Аврелий.

— Нет, хозяин. Слышал только лёгкий шорох. Значит, убийца бил сзади, правой рукой, рассудил Аврелий, а не спереди, иначе Паконий уловил бы тёмную тень на фоне света, проникавшего в каморку.

— Делия знала о твоей беде, верно?

— Да, и Глаук тоже. Но не наказывай её, хозяин, она молчала, чтобы защитить меня. Теперь, однако, ты не захочешь больше, чтобы я продолжал писать.

— А ты в силах? Если нет, не беспокойся: можешь всё равно оставаться в моём доме и пользоваться уважением, какого заслуживаешь.

— Эта работа — вся моя жизнь, господин!

— Тогда продолжай. То, что ты сейчас создаёшь, будет самым лучшим изданием великого Проперция, какое только видел Рим! — воскликнул Аврелий, дружески похлопав его по плечу. — Я позабочусь о том, чтобы Делия продолжала диктовать тебе, — пообещал он, с восхищением подумав: даже ради того, чтобы снять с себя подозрение в убийстве, она не выдала секрет своего старого друга.

Но где она теперь, эта рабыня, убежавшая так, словно её преследовал по пятам сам Цербер?

Аврелий нашёл её в прачечной. Она стояла на верху приставной лестницы и доставала из ивовых корзин грязные полотенца, простыни, занавеси, приподняв для удобства тунику и обернув её вокруг талии, но, увидев хозяина, быстро спустила, прикрыв ноги.

— Продолжай диктовать. Отныне это будет твоя главная обязанность, — сказал Аврелий. — Я не знал, что Паконий слеп, — тихо добавил он.

— Ты много чего ещё не знаешь, Публий Аврелий Стаций, — сухо ответила Делия, спускаясь по лестнице.

Сенатор вздрогнул. Он пришёл к ней с намерением похвалить за помощь переписчику, чувствуя себя виноватым в том, что приписывал ей грязные дела, когда она всего лишь пыталась защитить друга. И в какой-то момент готов был даже извиниться и предложить ей что-то вроде перемирия во взаимной вражде. Но эта дерзкая рабыня ещё и читает ему мораль!

— Вот как! И чего же я не знаю? — спросил он с немалым раздражением.

— Себя самого, прежде всего.

От возмущения Аврелий стиснул зубы и, глядя на корзины с грязным бельём, подумал, не могла ли эта девушка спрятать в них окровавленную тунику Модеста.

— Ты когда-нибудь задавался вопросом, отчего с таким рвением ищешь убийцу своего слуги? О, понимаю, ты любил его, не сомневаюсь, но не в этом дело… Дело в том, что убийца сильно задел твою гордость, убив твоего раба. Ты точно так же возмутился бы, если бы подожгли твой дом или украли бы какую-нибудь статуэтку из твоей знаменитой коллекции. Ты не терпишь, когда кто-то бросает тебе вызов, что-то отнимает у тебя, покушаясь на сами устои домуса твоих предков. Не смерть этого бедняги не может стерпеть великий и могучий сенатор Стаций, а оскорбление, которое бросила ему в лицо служанка.

— Это не так! — вскипел от возмущения Аврелий. — Жизнь, на мой взгляд, не имеет цены. Модест был человеком!

— Принадлежавшим тебе! — безжалостно уточнила Делия.

— Я с уважением отношусь к своим рабам, — возразил патриций и сухо добавил: — И так же отнёсся к тебе, если помнишь.

— О, большое спасибо, благородный сенатор! — с иронией парировала Делия. — Но не обо мне ты позаботился. Что нужно мне лично, тебя нисколько не интересует. Ты самого себя хочешь проверить! Хочешь испытать свою эпикурейскую стойкость, показать, будто умеешь владеть собой и оставаться совершенно спокойным в любых обстоятельствах. И хотя притворяешься, будто обладаешь этой редкой добродетелью, мне всё-таки не кажется, что тебе удаётся успешно применять её на практике!

Аврелий и в самом деле почувствовал, как кровь ударила ему в голову, и он вышел из себя:

— Как смеешь ты давать мне уроки философии? Ты, вздорная служанка, от которой все стараются держаться подальше? — в гневе крикнул он ей.

Делия ответила ему в тон:

— Служанка? Да я свободнее тебя, хоть и ношу ошейник! Мне наплевать на твоё римское высокомерие, с каким ты привык покупать, подкупать и навязывать свою волю, на болтовню о власти и деньгах. Ты удивишься, узнав, что существуют вещи, которые не продаются: я, например!

— А кому ты нужна, кто захочет купить тебя? — ответил Аврелий, ещё больше распаляясь.

— Что я тебе говорила? Ты раб своего гнева, неспособный контролировать свои поступки! — с презрением посмеялась она над ним.

Патриций мрачно посмотрел на Делию, не зная, как быть — поцеловать её или немедленно задушить.

Выбор он сделал быстро.

— Ты права. Более того, думаю, что совершенно перестану бороться со своими плотскими инстинктами! — воскликнул он, привлекая её к себе.

Делия неожиданно уступила, как будто силы, с какими она держалась до сих пор, истощились.

— Иус оскули[86] предусмотрен законом! — с иронией произнёс сенатор. — Согласно этой древней традиции отец семейства имеет право целовать всех женщин своей фамилии в губы, чтобы проверить, нарушали ли они запрет пить вино! — добавил он и поцеловал её.

Когда же наконец он отпустил Делию, то заметил мелькнувшую на её лице плохо скрытую радость.

Сенатор повернулся и направился к выходу со словами:

— Не забывай ставить на место книги из моей библиотеки, когда берёшь их читать!

Стоя в перистиле, Аврелий и Кастор обменялись многозначительными взглядами.

— Ты готов?. — спросил патриций секретаря, с которым договорился разыграть небольшой спектакль специально для невозмутимого Теренция.

В просторном зале триклинарий обучал молодых слуг искусству накрывать на стол, точно так же, как учил и Модеста в тот день, когда его убили.

— Не так, Полидор, спина всегда должна быть прямой, и не наклоняйся так низко, иначе уронишь блюдо. А тебе, Тимон, нужно постричься. Слишком много волос на голове, сотрапезники рискуют обнаружить их в своей тарелке.

Он говорил спокойно, с бесконечным терпением исправляя неловкости новых триклинариев. Аврелий понаблюдал за ним и только теперь отметил, как легко тот себя чувствует с юношами.

Ведь Теренций, он же Филипп, — афинянин, а в Греции отношения между молодыми людьми и зрелыми мужчинами были не только допустимы, но даже приветствовались. Может, он напрасно отмёл эту версию — преступление на гомосексуальной почве.

В городе совершалось немало кровавых убийств, размышлял Аврелий. Жертвами, однако, почти всегда оказывались женщины: чаще всего проститутки или, во всяком случае, доступные для тех, кто хотел познакомиться с ними.

На этот раз все убитые, кроме Лупия, были весьма привлекательными молодыми людьми и рабами. Но столь ли большая разница между женщиной и рабом для римлянина старого склада, воспитанного в традициях предков?

Люди этого поколения считали, что и те, и другие лишены возможности выбирать, что это низшие создания, которых нужно просто подчинять своей воле. Не случайно слово «мужество» того же корня, что и «мужеложство», и многие из знаменитых римлян, признанные образцами праведности, во главе с тираноубийцей Брутом, не делали никакого различия между полами…

И всё же, решил Аврелий, что-то не сходится в этой логике. Такие греки, как Теренций, ценили женственных безбородых юношей, и их любовь не выдерживала появления первых волос на щеках избраника.

А Никомед, Глаук и Модест давно вышли из подросткового возраста, не говоря уже о Лупии, который подошёл, можно сказать, к порогу старости, и весьма трудно представить себе, чтобы какой-нибудь утончённый афинянин потерял голову из-за этого брутального мужчины, бывшего гладиатора…

К тому же, если послушать Пупиллия, Теренция гораздо больше привлекала красота Ариониллы, нежели женоподобных мужчин, и эта страстная любовная связь свидетельствовала если не о невиновности триклинария, то по крайней мере о его хорошем вкусе.

Поэтому версию об эфебах можно пока отложить. Надо обратить внимание на вдову, решил сенатор, собираясь действовать по продуманному плану.

Он встал у двери, открытой в триклиний, и подал Кастору знак начать спектакль.

— Здесь думаешь принять её, патрон? — спросил вольноотпущенник достаточно громко, чтобы его услышали в соседней комнате.

— Нет, мне нужно более спокойное, уединённое место. Фульвия Арионилла весьма дорожит своим добрым именем, — ответил патриций, а Кастор тем временем наблюдал за реакцией Теренция.

— А теперь что будем делать? — спросил секретарь, когда они отошли: флегматичный триклинарий даже глазом не моргнул.

— Это лишь пролог, продолжим спектакль сегодня ночью вместе с Парисом. А потом устроим самое настоящее представление, но для этого нужно без ведома Теренция залучить примадонну… Приготовь паланкин, я еду к Фульвии Арионилле!

— Хорошо, — сказал Кастор, уходя в сад. Возглас хозяина настиг его, когда он подошёл к мраморному бассейну.

— Стой! Не двигайся! — крикнул Аврелий, подбегая к Кастору, замершему с поднятой ногой.

Не говоря ни слова, Аврелий указал ему на след с завитушкой, оставленный на песке его сапогом.

— Боги Аида! — воскликнул потрясённый секретарь. — Выходит, Глаука убил я!

— Дай сюда скорее свои сапоги! — приказал сенатор, оба наклонились и стали внимательно рассматривать обувь, купленную у Сеттимия с отчётливым знаком посреди подошвы.

Аврелий надел сапог и наступил на песок: на нём отпечаталась только половина буквы С — там, куда пришлась вся тяжесть тела, а где её не было, следа не осталось.

— О Гермес, выходит, знаменитая завитушка — это всего лишь часть имени Сеттимия! Спорю, что в нашем доме такую обувь носит по меньшей мере пятьдесят человек! — захохотал Кастор.

— А во всём Риме ещё тысячи клиентов, которые покупали её у Сеттимия. Таким образом, мы лишаемся самой главной улики, — безутешно простонал Аврелий.

— Не падай духом, хозяин! — приободрил его грек. — У нас ещё остаётся Теренций. Вот увидишь, план сработает!

В тот вечер в одиннадцатом часу большой домус Аврелия собирался отойти ко сну.

Хозяин заперся в своём кабинете после окончания ужина, думая почитать при свете ароматных свечей, пока из растопленного воска не выпадут два или три воткнутых в него гвоздя и не отметят таким образом наступление ночи.

Некоторые слуги, прежде чем отправиться в свои комнаты, ещё медлили в перистиле, где на стенах горели факелы.

Рабыни уже все улеглись. В их комнатах имелись только ларец для одежды и кровати с тёплыми шерстяными матрасами, и девушки, укрывшись одеялами, тихонько шептались между собой.

Теренций тоже недавно ушёл в свою комнату — соседнюю с комнатой Кастора.

Усталый после долгого рабочего дня, он погасил лампу, как вдруг услышал своё имя, негромко произнесённое за стеной. Он поднялся и приложил к стене ухо. Он не ошибся — Кастор и Парис, доверенные вольноотпущенники хозяина, обсуждали то, что имело к нему самое прямое отношение.

— Похоже, Кастор, новый триклинарий скоро покинет нас…

— Говори тише, Парис. Он спит тут за стеной.

— Не беспокойся, он уже погасил свет. А это верно, что Арионилла готова выложить кругленькую сумму, чтобы купить его?

— Хозяину не нужны деньги. Ему нравится Фульвия, и поскольку он не нашёл другого способа завладеть ею…

— Не может быть!

— Короче, этот негодяй предложил обмен: она уступает ему, а он за это отдаёт ей Теренция.

— Какой гнусный шантаж! Бедная Фульвия, конечно, не согласилась!

— Да нет, согласилась! Похоже, она готова на что угодно ради него. Сенатор назначил ей встречу через два дня на закате на своей вилле на холме Яникул.

— Интересно, что сделал бы Теренций, если бы узнал об этом?

— Думаешь, стал бы возражать? Арионилла хочет освободить его, и он оказался бы не первым рабом, который обязан свободой влюблённой в него хозяйке.

— Ну, в таком случае ему, можно сказать, повезло!

Теренций отошёл от стены и сжал кулаки: он помешает этому любой ценой!

XXIX ЗА ТРИНАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО МАРТОВСКИХ КАЛЕНД

— Думаешь, такой осторожный человек, как наш триклинарий, попадётся в эту ловушку? — спросил наутро секретарь Аврелия.

— Если мы затронули нужную струну, то результат увидим очень скоро.

— Ив самом деле, проснувшись утром, он сразу же попросил управляющего отпустить его на несколько часов под предлогом, что хочет навестить больного друга. Ясно, что намеревался поговорить с Фульвией. Парис, естественно, отказал, сославшись на то, что нужно подготовить сегодняшние литературные чтения и он сможет уйти только по их окончании, уже на закате.

— Отлично придумано! — похвалил его Аврелий.

— Но будь осторожен, хозяин! Этот тип не шутит. Он уже убил одного человека, если не четверых или пятерых! — предупредил Кастор.

— Хозяин, у дверей стражи порядка! — прервал его встревоженный Парис, не понимая, что такого мог натворить его сумасбродный господин, чтобы они явились прямо к нему домой.

— Аве, сенатор Стаций, — воскликнул Муммий, энергично выбросив вперёд руку в традиционном римском воинском приветствии.

— Аве, — ответил ему Аврелий тем же, но не столь вдохновенным жестом.

— Я пришёл доложить тебе. Расследование ведётся усердно и даёт результаты. Я всегда говорю, что хороший страж, конечно, должен работать и головой, но прежде всего ногами, — сказал Муммий.

— И что же? — поторопил его, заинтересовавшись, Аврелий.

— В архивах я не нашёл ни одного нераскрытого убийства, похожего на те, о каких говорил ты. Были случаи, когда перерезали горло, но жертвами всегда бывали только женщины.

— Значит, убивать он стал недавно, — рассудил патриций. — Что же могло вызвать такой всплеск неистовства?

— И ещё вот что, — заговорил страж, сияя радостью. — Вчера мы арестовали некоего Коссуция, когда он играл в таверне Турония мечеными костями.

— Великолепно! — обрадовался Аврелий. Наконец-то он узнает, кто скрывается за этим именем!

— Вместе с двумя типами, которые помогали ему.

— Иду! — воскликнул Аврелий, и вскоре паланкин уже направлялся к казармам.

В казарме когорты стражей порядка в воинственной позе стояла хозяйка «Жёлтого Слона», скрестив руки на груди, и настойчиво требовала:

— Пусть его отправят в Мамертин[87], этого негодяя! Уже второй раз Туроний ловит его на мошенничестве!

Муммий прошёл мимо неё, не обращая внимания, и привёл Аврелия в подвал. Темница была переполнена. Тридцать или сорок человек сидели, словно в огромной пещере, в ожидании суда.

Целая толпа мелких преступников, сутенёров, карманников, пьяниц подняли головы им навстречу, каждый опасался, что могущественный магистрат пришёл именно за ним.

— Вот он! — сказал Муммий, указывая на светловолосого верзилу, который сидел у стены, обнимая колени руками, на которых бугрились могучие бицепсы.

Аврелий так удивился, что едва не утратил дар речи. Он-то был уверен, что загадочный игрок в кости связан с другими подозреваемыми, и надеялся, что теперь-то всё станет ясно.

Но верзила, сидевший в углу, оказался совершенно ему незнаком. Коссуций, выходит, действительно существовал, и никто из людей, обвиняемых в. других преступлениях, не брал себе чужое имя.

— А вот и его сообщники. Встать, сволочи! — приказал страж, щёлкнув хлыстом, и как только оба повиновались приказу, Аврелий узнал в них Зосимия и Нерия.

— Это ты был с истопником Лупием в тот вечер, когда его убили? — спросил Муммий дрожавшего верзилу, пока Аврелий разглядывал его из-за колонны.

— Лупием? Да я в жизни его не видел! — возмутился Коссуций.

— Бесполезно, патрон. Эти преступники покрывают друг друга, прекрасно зная, что в Субуре кто заговорит, рискует оказаться в Тибре, — заметил страж.

— Муммий, отведи этих двоих наверх и запри по отдельности. А я пока займусь вот этим, — сказал Аврелий, указывая на Зосимия, которого стражники сразу же поволокли за волосы в другую камеру.

Прежде чем войти туда, сенатор проследил, чтобы остальных увели наверх. Он посветил факелом в угол, где молодой истопник ползал по полу у стены, словно ища какую-нибудь щель, куда можно было бы спрятаться.

Свет факела слепил ему глаза, и он ввдел только силуэт вошедшего человека.

— Так что же тебе, Зосимий, известно об убийстве твоего старого хозяина?

Арестованный, который назвался Гаем, вздрогнул, удивившись, что стражу известно его настоящее имя.

— Ничего, благородный господин, совершенно ничего. Я всего лишь простой слуга!

— Да, слуга. А Коссуций и Нерий — вольноотпущенники, и по закону к ним нельзя применять пытки. Выходит, поскольку ты у нас единственный раб, нам не остаётся ничего другого, как применить их к тебе. Придумать обвинение, как ты понимаешь, нетрудно. У тебя нашли тысячу сестерциев, и они, конечно, украдены, — произнёс Аврелий, выходя на свет факела.

Зосимий обомлел: магистрат как две капли воды походил на того человека, которого он недавно избил до крови. Аврелий холодно посмотрел на него, и раб понял, что у него нет спасения.

— Нет, нет, не нужно меня пытать, я всё расскажу! Это Коссуций убил его! — сказал он, надеясь на снисхождение судей к нему как к свидетелю, готовому сотрудничать. — Я видел, как он вышел на улицу, и руки у него были в крови.

«Можно ли доверять такому поспешному признанию? Зосимий заявит всё что угодно, лишь бы избежать пытки», — подумал патриций, приподнимая дрожащего раба за тунику.

— Я тут ни при чём, магистрат, много друзей могут подтвердить это.

— Такие же, как ты, мошенники, готовые лгать за несколько ассов!

— Убийца — Коссуций, говорю тебе! — настаивал Зосимий. — Мы с приятелями весь вечер играли в кости на тротуаре напротив дома истопника и уверены, что никто больше не выходил оттуда!

— А эти окровавленные руки ты действительно видел собственными глазами? И вспомни, что делают с рабом, уличённым в лжесвидетельстве!

— По правде говоря, было очень темно, — признался наконец заключённый. — Скажи мне, в чём я должен признаться, что тебе нужно, и я сразу же поклянусь в этом перед всеми.

Аврелий смотрел на мерзкого негодяя и вдруг нестерпимо захотел врезать тому по физиономии. Уступить столь низкому искушению не отвечало бы эпикурейской морали, но уж точно доставило бы ему огромное удовольствие… Поэтому он лишь занёс крепко сжатый кулак.

Зосимий в испуге заорал и, ожидая неминуемого удара, прикрыл лицо.

Нет смысла пачкать руки, решил патриций. Зосимию и так немало достанется от стражей и ещё больше от Сарпедония, если ему возвратят этого раба.

Затем он поднялся на этаж выше, где Коссуций, находившийся под охраной Муммия, продолжал настаивать на своей невиновности, несмотря на учинённый ему допрос с пристрастием. Однако оказалось, что у этого светловолосого типа было алиби по крайней мере в случае двух убийств: это подтвердили сами охранники, которые как раз в то время упекли его за решётку за азартные игры.

Аврелий оставил разбираться с ним строгого стража порядка и направился в камеру, куда для допроса заперли Нерия.

Увидев его, вольноотпущенник отчаянно взмолился.

— Послушай меня, благородный сенатор! — воскликнул он, бросаясь на колени. — Клянусь тебе, я понятия не имею, что натворил Коссуций. Из моего дома пропала тысяча сестерциев, я подумал, что их украл Зосимий, поэтому и пошёл за ним в таверну «Жёлтый слон». Стражи отняли у него деньги, но не хотят вернуть их мне, не веря, что у такого бедняка, как я, могла быть такая сумма.

— Я верю тебе, — успокоил его патриций. Нерий вздрогнул, услышав его голос, и медленно поднял взгляд на человека, который возвышался над ним, грозный в своём могуществе.

— Так ты же Публий, верно? — с испугом проговорил он, узнавая его.

— Я — Публий Аврелий Стаций, магистрат, ведущий расследование убийства Лупия, — таким ледяным тоном произнёс патриций, что Нерий даже усомнился, не обознался ли он. — Твой напарник утверждает, будто видел, как Коссуций вышел вечером от истопника с окровавленными руками. Подтверждаешь ли это?

Вольноотпущенник заколебался. У Зосимы было алиби, а он, напротив, в тот вечер оставался один, потому что Кармиана пошла помочь Афродизии, которая должна была родить.

Если он сейчас скажет правду, то окажется единственным подозреваемым в убийстве, а стоит только подтвердить слова истопника, и он спасён.

— Да, — проговорил он, подавляя нерешительность. Ему невыносима была мысль, что он осуждает человека своей ложью, но Кармиана и ребёнок нуждались в нём. Что с ними будет, если он не вернётся домой?

— Поклянись маленьким Публием! — решительно потребовал Аврелий.

— Откуда ты знаешь… — заговорил Нерий, но тут же умолк в потрясении. — Боги небесные, да это же ты вернул мне его, иначе и быть не может! — вскричал он в сильнейшем волнении.

В тот момент ему неважно было, кто перед ним — жалкий раб или всемогущий сенатор: человек, спасший ему сына, имел право знать правду.

— Я солгал, — решительно заявил он. — Когда Коссуций вышел из комнаты Лупия, истопник был ещё жив. Я слышал, как он проклинал коварных богов, обвиняя их в своём проигрыше в кости.

Аврелий мрачно кивнул. Оставалось теперь последнее, самое тяжёлое объяснение.

— Иди, ты мне больше не нужен, — сказал он, с каким-то странным смущением избегая взгляда вольноотпущенника: патриций чувствовал себя неловко перед ним за то, что ел его хлеб, воспользовался его доверием, притворяясь, что тоже живёт в нищете, когда на самом деле его ожидали прекрасный дом, толпы слуг, ларцы, набитые ауреусами.

— Ты спас моего сына, избил Сарпедония, купил Афродизию. Конечно, ты можешь отрицать всё это, но я-то знаю, что это был ты! Да благословят тебя боги и сохранят под своим небесным покровительством тебя и ребёнка, который носит твоё имя! — воскликнул Нерий, обнимая его колени.

Тут и Аврелий не смог сдержать волнения. Наклонившись к лежащему перед ним вольноотпущеннику, он поднял его и обнял. И оба, рассмеявшись, похлопали друг друга по плечам.

— Ты хорошо отделал эту скотину! — похвалил Нерий. — Теперь несколько месяцев будет приходить в себя.

— А Публий — чудесный ребёнок! — воскликнул патриций, испытав счастье, какое бывает при встрече с настоящим другом. — Приводи его иногда в мой домус на Виминальском холме, мои рабыни будут счастливы побаловать его.

Мой домус, мои рабыни… Нерий, уже собиравшийся в очередной раз благодарно похлопать Аврелия по плечу, вдруг напрягся: это один из великих людей Рима, а он говорит с ним как с равным.

— Приду, если позволишь, благородный господин, — ответил он сдержанно, и Аврелий с горечью понял, что с этого момента Нерий будет для него только преданным, может быть, даже любимым клиентом… Но другом — уже никогда.

Закончив разговор с Нерием, патриций вернулся к Муммию и Цезилиану, которые ожидали его вместе с хозяйкой таверны.

— Освободите вольноотпущенника и верните ему деньги, которые нашли у Зосимия, — велел он. — Что касается преступления, никто из этих троих в нём не виновен. Дело Лупия нужно закрыть как преступление, совершённое неизвестным.

— Минутку! — энергично вмешалась хозяйка таверны. — Ты же не собираешься так просто отпустить этого мошенника Коссуция!

— Он будет обвинён в азартной игре, а Зосимию придётся ответить за воровство, — решил сенатор.

— А мои деньги? — возмутилась женщина.

— Конфискованы. И благодари богов Олимпа за то, что в Риме закон наказывает только игроков, а не держателей подпольных игорных домов, что было бы справедливо! — строго ответил Муммий.

— Вот те раз! Пусть этот негодяй только попробует снова появиться в моей таверне, я выставлю его вон пинками! Слово Норбании!

— Как ты сказала? — не веря своим ушам, воскликнул патриций. — Не дочь ли ты того Норбания, что убежала с каким-то фригийским купцом?

— Чёрта с два — с фригийским купцом! Туроний просто облапошил меня: я думала, что убегаю в Битинию[88] с каким-то восточным богачом, а путешествие окончилось в двух шагах от дома, где я оказалась со старым пьянчужкой-мужем. А во всём виноват этот обманщик Глаук. Туроний платил ему, чтобы тот вешал мне на уши сказки про его немыслимые богатства, и я попалась на эту удочку, как самая последняя дура! «У него даже слон есть», — хвастался Глаук, а на самом деле это оказалось всего лишь названием вонючей таверны!

— A позднее ты ещё встречала Глаука?

— Однажды заметила возле бань, так сразу понеслась за ним с ножом для разделки мяса. Если бы догнала, перерезала бы ему горло, этому мерзавцу! — вскипела Норбания.

Патриций вздрогнул и с грозным видом обратился к ней:

— Где ты была за три дня до январских ид? Может, на невольничьем рынке?

— Конечно, благородный сенатор! Где же мне ещё быть! — с издёвкой ответила женщина. — Ведь я как раз собиралась купить служанку, двух или трёх парикмахерш, да молодого раба, чтобы обмахивал меня веером из павлиньих перьев! — и она сопроводила свои слова неприличным жестом. — Где, по-твоему, я была, как не в «Жёлтом слоне», в этой дыре, где торчу каждый вечер, подавая разбавленное вино пьяным клиентам и давая им по рукам, когда пытаются меня лапать. Так что о рабах я могу только мечтать. Лучше бы осталась дома с отцом! — добавила Норбания с недовольной гримасой.

Десятки посетителей подтвердят, что в тот день она находилась в таверне, а не на рынке, вздохнул Аврелий, так что теперь и неуловимая дочка Норбания выбывала из числа подозреваемых.

Вскоре патриций покинул казарму, пожелав доблестному Муммию повышения по службе. И в самом деле, благодаря помощи стража, он многое узнал, даже если не совсем то, на что вначале рассчитывал.

Теперь он был уверен в том, что знает, кто убил Лупия.

XXX ЗА ДВЕНАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО МАРТОВСКИХ КАЛЕНД

В домусе Аврелия с волнением готовились к публичным чтениям, которые должны были состояться на следующий день. Рабы уже доставили пригласительные билеты всем самым важным персонам: риторам, грамматикам, учёным и завсегдатаям библиотек.

Самое красивое приглашение, старательно написанное Пакониём его лучшей каллиграфией, был доставлено даже на Палатинский холм.

— Хозяин! Хозяин!.. — буквально рвали Аврелия на части многочисленными просьбами вольноотпущенники.

Патриций пересёк перистиль, не обращая внимания на их призывы, и уединился в Своём кабинете, категорически приказав не беспокоить его. Потом позвонил в колокольчик и велел привести для разговора Афродизию.

Было уже почти темно, когда служанка вошла к нему. Небольшая комната освещалась лишь тусклым светильником на стене возле гермы Эпикура. Низко поклонившись, женщина молча остановилась в ожидании приказаний.

— Давай сыграем с тобой, Афродизия, в одну игру, — предложил Аврелий, гася лампаду. — Забудь эту комнату, отделанную мрамором, и представь себе тот грязный подвал. А потом притворись, будто говоришь с жалким рабом, а не с сенатором Стацием.

Женщина закрыла глаза и задрожала, ей хоте лось плакать, но слёз не было.

— Представь, что сейчас ты с тем Публием, — продолжал патриций, — и доверяешь ему, как доверяла прежде, когда была так откровенна с ним.

Рабыня кивнула, стоя по-прежнему молча и неподвижно: её давнишняя мечта стала явью. Боги, как же прекрасно жить среди всех этих изумительных вещей:

фрески на стенах, изображающие любовные истории богов, совсем как в храмах;

сад, сейчас голый, но весной зазеленеет вокруг мраморного бассейна и маленькой статуи Купидона;

мебель, инкрустированная ароматными породами деревьев;

драгоценные мозаичные полы, на которые страшно ступить;

мягкие ткани повсюду; витрины с разными чудесами; драгоценности;

водопровод; чистейшая одежда; белоснежные тоги;

и каждый день за обедом душистый, прямо из печи, хлеб.

— Публий слушает тебя, — продолжил Аврелий. — И ты рассказываешь ему о той ужасной ночи, когда должна была родить, уже зная, что твой хозяин убьёт ребёнка, как сделал это в первый раз.

Глаза Афродизии наполнились слезами.

— Начинаются схватки, Лупий пьян, а его приятель, который ходил каждый вечер пить и играть в кости, только что ушёл, — продолжает сенатор тихим голосом. — Схватки разрывают тебя изнутри, но ты не можешь родить ребёнка, обречённого на смерть. В кухне есть нож, Лупий храпит там, уронив голову на стол, и шея его оголена. Тебе надо действовать быстро, ведь ребёнок вот-вот родится. Ты поднимаешься по внутренней лестнице и со всей силы вонзаешь нож в горло Лупию. Кровь хлещет фонтаном, заливая твою тунику. Ты отшвыриваешь нож, бросаешься вниз, в подвал и кричишь. Кармиана находит тебя мечущейся от боли на полу, пытается помочь, но ничего не может поделать… Ребёнок рождается мёртвым, и твоя кровь смешивается с кровью человека, которого ты убила.

Рабыня заговорила медленно, с трудом сдерживая волнение:

— Это не спасло ребёнка, но я всё равно не жалею, что сделала это! Я не могла больше терпеть избиения Лупия, его пытки и отвратительную похоть. Но спокойствие длилось недолго. Всё то же повторилось с Сарпедонием. А потом, когда я окончательно смирилась с тем, что в моей жизни больше не будет ничего, кроме насилия и нищеты, боги Олимпа сотворили чудо — я оказалась в твоём доме. По ночам я внезапно просыпалась, спрашивая себя, не снится ли мне всё это, а по утрам удивлялась, что я всё ещё тут, а не в подвале в Субуре. Своими сморщенными руками я, как зачарованная, чистила твои кольца и тайком, опасаясь, что кто-нибудь увидит, примеряла их. Особенно понравилось мне золотое кольцо с кораллом, изображающее соединённые в рукопожатии ладони. Мне тоже кто-то протянул руку и вытащил из мрачного Тартара на светлый Олимп. Хочу, чтобы ты знал, каким счастьем было для меня каждое мгновение, проведённое здесь! И теперь нисколько не страшна ожидающая меня плаха, потому что в моей жизни было, наконец, и нечто прекрасное.

— Плаха? С чего бы вдруг? Раб Публий — единственный, кому известна правда, но никто не знает, куда он ушёл… А это твой дом, здесь ты в надёжном убежище, никто никогда не заберёт тебя отсюда, — спокойно произнёс Аврелий и зажёг светильник.

В этот миг словно блеснули нарисованные глаза Эпикура, и при свете огня растаяли призраки. В кабинете теперь снова находились могущественный римский сенатор и его рабыня.

Аврелий зачем-то повернулся спиной, и Афродизия вспомнила, как лечила эту спину, прикладывая украденный в таверне уксус к кровоточащим от ударов хлыста рубцам. Когда же он снова обернулся к ней, то держал в руках шкатулку.

— На память от Публия, — проговорил он и надел ей на палец золотое кольцо с кораллом, изображающее соединённые в рукопожатии ладони.

Потом сел за стол и притворился, будто читает.

Женщина, не поворачиваясь, отступила к дверям.

— Афродизия! — окликнул её хозяин. — Тут нужно вытереть пыль со стола. Впредь всегда следи за этим, — велел он и наклонился к бумаге, но она всё равно увидела, что он улыбается.

— Хорошо, хозяин! — и со слезами на глазах тоже улыбнулась ему.

XXXI ЗА ОДИННАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО МАРТОВСКИХ КАЛЕНД

На стене книжной лавки был приколот большой лист папируса с описанием программы литературного вечера.

— Никто не придёт! — причитал Федр, нервно расхаживая из угла в угол и поминутно хватаясь за голову.

— Да не волнуйся ты так! — успокоил его Аврелий. — Наберись терпения.

Молодой Друзий, сидевший в углу, выглядел раздражённым. Устраивая эти чтения, с ним даже ни о чём не посоветовались, а ведь настоящим издателем был он, а вовсе не самодовольный Марцелл.

— Похоже, мы принесли слишком много табуреток, — сокрушался тем временем Вераний, хватая патриция за тунику. — Считая вместе со скамьями и стульями в первых рядах, у нас по меньшей мере сто мест, а ты ведь знаешь, что интерес к такого рода вечерам давно поубавился и на них приходит всё меньше народу. Надо было выбрать помещение поменьше, тогда оно казалось бы более заполненным.

Марцеллина, наоборот, смотрела в будущее J с оптимизмом:

— Да нет, будет огромный успех, вот увидишь! Девушка была особенно хороша этим вечером — в красивой зелёной шерстяной накидке, которую ей одолжила одна из служанок Аврелия, и в коричневых сапожках всё того же Сеттимия, который снабжал обувью по отпускной цене всю фамилию.

— Я волнуюсь, сенатор! — улыбнулась она ему.

Патриций заметил, с каким лукавым кокетством смотрела она на него. В ожидании торжественного события её обычно потухшие глаза горели живейшим интересом. И возбуждал девушку, конечно, праздник, а не предстоящее чтение.

Однако брат, не понимавший этого, всё же пытался вовлечь её в разговор о книге. Отделавшись какой-то общей фразой, девушка попросила разрешения присоединиться к служанкам, чтобы помочь им разжечь ароматные сосновые шишки в жаровнях.

«Веранию уже давно следовало бы понять, — подумал Аврелий, — что его сестра никогда не сможет разбираться в литературе».

Патриций осмотрелся, и его внимание привлёк Теренций, руководивший многочисленной командой триклинариев. Как всегда безупречно выглядящий, слуга, казалось, был целиком поглощён работой, словно в мыслях у него было только одно — наполнить кувшины вином и разложить салфетки.

«Попадёт ли он в ловушку?» — задумался Аврелий, искоса наблюдая за ним и всё ещё с трудом веря, что у этого человека, внешне такого спокойного и положительного, на совести по крайней мере одно убийство, если не целая серия.

Пока же Теренций был занят исключительно подсчётом кубков, серебряных и керамических чаш: во время пира нужно особенно внимательно следить за ними, потому что всегда найдётся какой-нибудь хитрец, который, выпив вина, не поставит чашу на стол, а спрячет под своей туникой.

— Ты готов, Федр? — спросил сенатор, заглянув в подсобное помещение.

Уже три дня поэт питался только луком-пореем, чтобы тембр голоса сделался особенно бархатистым. Но сейчас, перед самым началом чтений, он опасался, что волнение сыграет с ним злую шутку и в самый нужный момент голос пропадёт.

Паконий сидел в первом ряду на стуле со спинкой — необычайная честь для раба. Сам Федр посадил его сюда, потому что именно слепой переписчик собственноручно изготовил первый экземпляр новой книги.

Аврелий со своей стороны охотно поддержал эту идею, с удовольствием представив, как какой-нибудь важной шишке придётся довольствоваться жалкой табуреткой, уступив место старому рабу.

— Идут, идут! — воскликнул Тимон, выглянув на улицу.

Начали сходиться приглашенные, причём их становилось всё больше. Гораздо больше, чем ожидалось! Можно было подумать, будто квиритов вдруг охватила какая-то неутолимая любовь к чтению сказок в стихах.

Если только, разумеется, дело было не в новости, что угощение готовит лучший кулинар, в Городе — главный повар сенатора Стация, тот самый Ортензий, от чьих деликатесов исходили слюнками самые требовательные гурманы.

Вскоре зал заполнился, а люди всё подходили и подходили, усаживались вдоль стен и даже на полу. Среди старательно выбритых лиц римлян Аврелий заметил длинную бороду.

«Выходит, даже чемпиона шашечной игры интересует поэзия», — с удивлением подумал Аврелий, узнав Юлия Кания.

Но в тот самый момент, когда Федр, страшно волнуясь, уже готов был выйти к публике, задние ряды вдруг в растерянности заволновались и уважительно расступились, пропуская небольшую процессию.

Маленькая девочка с чёрными как смоль кудрями, собранными в длинный конский хвост, шла по образовавшемуся проходу в сопровождении двух педагогов и нескольких нарядных служанок.

— Боги Олимпа, дочь императора! — едва не потерял сознание Федр.

— Приветствую тебя, Оттавия Клавдия! — улыбнулся патриций, выбросив вперед руку в традиционном римском приветствии. — Для нас большая честь видеть тебя здесь.

— Цезарь приносит извинения, сенатор Стаций, но государственные дела не позволяют ему приехать сюда. Федр — вольноотпущенник его семьи, и он надеется, что новая книга поэта будет хорошо встречена, — произнёс один из педагогов. — Маленькая Оттавия, однако, сама пожелала принять участие в этом вечере. Я как-то прочитал ей несколько сказок этого автора, и теперь она ждёт не дождётся, когда услышит остальные!

Публика притихла: в присутствии дочери Тиберия Клавдия Цезаря даже Марцелл не посмел открыть рот.

— Добро пожаловать в мою книжную лавку, благородная Оттавия! — раздался вдруг уверенный голос, особо выделивший слово «мою», и молодой Друзий Сатурний выступил вперёд, предложив маленькой августейшей гостье центральное место напротив чтеца.

Затем, поставив скамеечку под не достававшие до пола ножки девочки, юноша непринуждённо, как хозяин дома, расположился справа от неё. Аврелий занял место слева, и вечер начался.

Бурными аплодисментами завершились самые успешные в этом году литературные чтения. От-тавия, которой всё очень понравилось, пожелала, чтобы её познакомили с автором, и очень любезно сказала ему:

— Твои стихи прекрасны, дорогой Федр, особенно «Лиса и виноград»!

Глубоко взволнованный поэт дрожащими руками вручил ей первый экземпляр книги, записанный Паконием.

— Какие красивые буквы, словно рисунки… — заметила маленькая Оттавия, подходя к старому переписчику. — И это всё нарисовал ты? К сожалению, я ещё не умею читать!

Паконий не верил своим ушам, когда слышал эти слова, произнесённые наивным детским голоском. В детстве он только посмеялся бы, если бы ему сказали, что после долгой и однообразной рабской жизни, ни разу за все семьдесят лет не получившего похвалы за усердную и аккуратную работу, его, уже старого и слепого, будет благодарить дочь самого императора!

Сиятельную гостью быстро оттеснил от него Друзий. Исполненный гордости, он всячески старался развлечь её милыми шутками и угощал изысканными сладостями, приготовленными Ортензием.

Более прагматичный Вераний был в это время занят сбором сотен сыпавшихся на него заказов на книгу, а Марцеллина, должным образом поприветствовав царевну, сочла за лучшее удалиться и помочь триклинариям, опасаясь попасть впросак, если станет высказывать какие-то суждения, поскольку совсем не разбиралась в поэзии.

— Тебя интересуют сказки, Каний? — спросил Аврелий философа, который неторопливо прохаживался среди гостей.

— По правде говоря, нет. Но здесь собралась половина Рима, и я уверен, что где-то тут должен быть и он.

— Кто? — рассеянно спросил патриций.

— Мой противник, естественно, этот проклятый Маг, о котором мне никак не удаётся ничего узнать! — с беспокойством воскликнул Каний, оглядываясь, словно высматривая загадочного соперника.

Сенатор между тем не мог не заметить, что взгляд философа дольше и охотнее задерживался на красавце Тимоне, чем на возможных партнёрах по игре в латрункули.

— Ах, Публий Аврелий, как бы я хотела, чтобы такие праздники, как этот, устраивались почаще… — вздохнула Марцеллина Верания, бесцеремонно беря его под руку.

— Идём, дорогая, разве не видишь, что сенатор занят? — отвёл её в сторону брат, к великому облегчению патриция, которому этим вечером было о чём думать.

Приём подходил к концу и, проводив к выходу императорскую дочь Оттавию, Аврелий задержался на пороге, взглянув на небо: робкое зимнее солнце клонилось к закату.

«Ну что ж, пора!» — подумал он.

Бросив взгляд в подсобное помещение, сенатор отметил, что Теренций, получивший ранее разрешение Париса, уже ушёл. Аврелий быстро накинул плащ, кликнул нубийцев и велел им поспешить за Тибр.

Парк его виллы на холме Яникул был дик и запущен. Предыдущий её хозяин, преуспевающий делец, имел неосторожность пересечь в своих начинаниях дорогу Валерии Мессалине и её могущественному союзнику министру Нарциссу. Очень скоро оказавшись на бобах, он вынужден был распродать по дешёвке всю свою собственность, которая пополнила и без того огромное состояние императорского вольноотпущенника, а сам теперь выживал, торгуя жареным люпином в лавке напротив амфитеатра Статилия Тавра[89].

Аврелию удалось, не навлекая на себя гнев министра, заполучить эту живописную виллу в своё владение, воспользовавшись остроумной идеей Кастора. Зная вошедшее в поговорку суеверие Нарцисса, секретарь распустил слух о будто бы наводнявших виллу тенях осуждённых, которые были когда-то захоронены там без монеты во рту для Харона, перевозчика через реку Стикс в царство мёртвых.

Из-за этих россказней цена на дом упала, и Нарцисс охотно уступил недвижимость Аврелию, удивляясь впоследствии, что не замечает на его лице губительных следов бессонных ночей и мучительных кошмаров.

Таким образом, это роскошное загородное поместье стало собственностью Аврелия, но ремонт в нём ещё не закончился. Плющ и другие вьющиеся растения заполонили аллеи, а дикие животные нашли прибежище в неухоженном лесу, радуясь, что в этом городе оказалось хоть одно приличное место, где мастера фигурной стрижки деревьев ещё не изуродовали унылыми геометрическими формами роскошный беспорядок природы.

Сенатору, по правде говоря, вилла нравилась и в таком виде. Ему было достаточно и нескольких комнат, для того чтобы при желании там уединиться или провести время с какой-нибудь матроной, чей муж возмутился бы менее тайными встречами.

Nisi caste, saltim caute! — если не хочешь вести себя целомудренно, то делай это по крайней мере незаметно, как утверждала одна из самых мудрых латинских поговорок.

Место это, вдали от шумных многолюдных улиц, исключительно подходило для любовных встреч с женщинами, которые дорожат своей репутацией, и по той же причине могло послужить прекрасной ловушкой для возможных ревнивых любовников.

Аврелий уверенно вошёл в дом.

Матрона ожидала его в небольшой гостиной в красных тонах, где рабы ещё накануне разместили несколько горящих жаровен, добавив в угли высушенные лепестки роз, которые сенатор выписывал из далёкой Армении.

— Аве, Фульвия Арионилла! — приветствовал её патриций, прикидывая, не прячется ли где-нибудь в тени Теренций, пришедший раньше и уже готовый убить его.

— Аве, сенатор! — ответила Фульвия, не проявляя, однако, той подчеркнутой независимости, с какой приняла его у себя дома. Теперь она находилась на чужой территории и, согласившись прийти сюда, полностью отдала себя в руки Аврелия, если конечно, не смогла прежде пообщаться со своим любовником.

«Это исключено, — решил патриций. — Парис день и ночь не спускал с него глаз, чтобы убедиться, что он никому не отправлял никаких посланий».

— Готова поклясться, что такому мужчине, как ты, нет надобности прибегать к шантажу, чтобы заполучить женщину, — холодно заявила прекрасная матрона.

Аврелий оценил похвалу, а обиду проглотил: надо было потянуть время в ожидании Теренция.

— Ты всегда добиваешься того, чего хочешь? — лукаво поинтересовалась она.

— Почти всегда, — поправил её патриций, соображая, появится ли, наконец, триклинарий, или его план, несмотря на все старания, провалился. Может быть, ревнивец ждал более подходящего момента для нападения, когда внимание сенатора будет целиком занято прелестями прекрасной вдовы…

Аврелий подошёл к Фульвии и решительным движением распустил узел её ароматных волос. Гладкая и блестящая копна мгновенно растеклась по плечам, подобно тёмной воде, внезапно прорывающей плотину.

Патриций запустил в волосы руку, наслаждаясь их шелковистой мягкостью и в то же время поглядывая в большое зеркало, которое велел поместить напротив единственной двери в комнату, но не видел в нём даже тени.

По мере того, как тянулось время, Аврелий начал думать, что у триклинария действительно есть какой-то заболевший друг, к которому тот направился и потому ещё долго не появится здесь.

Плащ Фульвии был уже сброшен на пол, изящная тонкая шея выглядывала из туники, и патриций поцеловал её, невольно раздражаясь, что приходится всё время отвлекаться на зеркало. Что за глупая идея пришла ему в голову — портить такой великолепный вечер, устраивая ловушку убийце!

Фульвия, со своей стороны не проявляя никакого негодования, казалось, делала хорошую мину при плохой игре и нисколько не противилась ласкам Аврелия.

«Нет, теперь уже Теренций не появится», — убедил себя Аврелий и повёл женщину к широкому ложу, последний раз взглянув в зеркало.

И тут он увидел его в дверях. Лицо оставалось в тени, но в свете крохотного огонька блеснуло лезвие кинжала. Аврелий осторожно опустил женщину на постель и притворился, будто наклоняется к ней, не теряя, однако, бдительности.

Выждав, когда трикалинарий приблизился к нему сзади, он, резко обернувшись, схватил руку с оружием, отвёл её в сторону и нанёс Теренцию в шею удар, которому много лет назад его научнл один восточный старец.

Но Теренций оказался не таким неуклюжим, как Сарпедоний, и легко отклонился. Сказалась юность, проведённая в спортивных палестрах, — он сохранил гибкость, хотя уже давно вёл малоподвижный образ жизни.

Когда же Аврелий, вывернув руку, отнял у него нож, триклинарий принял грозную боевую стойку, готовый схватиться врукопашную.

Фульвия между тем закричала, стараясь прикрыться.

«Удивительно, почему женщины даже в самые критические моменты всегда ищут, чем бы прикрыться», — невольно подумал Аврелий, и тут Теренций бросился на него.

— А я думал, ты специлист по удушению. Филипп Афинский! — рассмеялся патриций, отскакивая на середину комнаты и уклоняясь от его ударов.

— Я убью тебя, как и того типа! — прошипел раб.

— Как Глаука, Никомеда и Модеста? — уточнил Аврелий.

Он решил, что одолеть Теренция для него не составит труда. Ослеплённый ревностью, триклинарий утратил своё неизменное самообладание и вряд ли устоит в схватке с противником, который полностью владеет собой. Именно на это и рассчитывал патриций, стараясь довести его до отчаяния!

— Зачем ты зарезал троих слуг? Может, наша прекрасная Фульвия им тоже назначала свидание? — спросил он, наверняка зная, что это неправда: подобная женщина никогда не опустилась бы до такого простодушного глупил, как Модест, или такого плута, как Глаук.

— Я ничего не знаю об этих убийствах. Я хочу убить тебя, сенатор!

— Ладно, ты же прекрасно понимаешь, что Фульвия согласилась встретиться со мной только для того, чтобы выкупить тебя! — ответил Аврелий, в глубине души надеясь, что ему удастся заставить противника раскрыть что-то ещё.

— А ты захотел воспользоваться её чувством ко мне, чтобы вынудить уступить твоему непристойному желанию! — в гневе прорычал Теренций.

— К счастью, ты вовремя появился! — заметил патриций, стараясь направить разговор в более спокойное русло. — Давай поговорим как разумные люди. В сущности, ничего ведь не произошло.

— Но ты хотел изнасиловать её! — возмутился триклинарий, и Аврелий не стал возражать, хотя и счёл это определение некоторым преувеличением.

Так, перебрасываясь взаимными обвинениями, они продолжали пытаться нащупать слабое место в защите друг друга, то делая неожиданные выпады, то отклоняясь. В конце концов хладнокровие Аврелия оказалось сильнее слепого гнева, который затуманивал сознание противника, и патриций сумел взять верх, уложив Теренция на лопатки.

— А теперь, Филипп Афинский, ты объяснишь мне, за что убил Глаука и других несчастных! — потребовал он, выкручивая ему руку.

— Это не он! Не он! — вскричала Фульвия. — Клянусь тебе, что в ту ночь, когда убили Никомеда, он был со мной. Он ни на минуту не покидал мою постель!

— И в тот день, когда умер Модест, тоже? — усомнился сенатор.

— Да! Он приходил ко мне каждый день, ещё когда был жив мой муж! — в отчаянии призналась она. — Когда умер Италик, я попыталась выкупить Теренция, но издатель не уступил его. Потом был аукцион, и ты торговался за него с Пупиллием. Я не смогла больше повышать цену и предложила всё, что у меня было, лишь бы только он остался со мной!

— Это же раб, — с презрительной ухмылкой произнёс Аврелий.

— Я освободила бы его, прежде чем выйти за него замуж! И потом, он вовсе не раб. По происхождению он из очень знатной семьи. Его предки были государственными деятелями в Элладе ещё тогда, когда твои были всего лишь бандитами на большой дороге, которых собрал Ромул! — заявила Фульвия в уверенности, что это язвительное замечание ранит высокомерного римского патриция.

«А Глаук? В этом случае у Теренция нет никакого алиби! — рассуждал сенатор, подводя, однако, уже некоторый итог. — Арионилла не стала бы лгать, чтобы прикрыть жестокого убийцу. Её любовь к триклинарию, какой бы страстной ни была, всё же не позволила бы закрыть на это глаза».

— Это бесполезно, всё кончено, Фульвия! — воскликнул Теренций. — Мы всё потеряли — нашу надежду и мечту никогда не разлучаться.

— Нет! — горячо возразила она. — Если тебя осудят, я разделю твою судьбу!

— Не слушай, сенатор. Ты хотел её. Вот, теперь она твоя. Защити её от всех и от самой себя тоже, когда я буду распят на кресте! — высокопарно произнёс Теренций.

— Хватит болтать глупости! — вскипел Аврелий и возвёл глаза к небу, чтобы не видеть этого душещипательного спектакля. — И теперь, если вы кончили разыгрывать драму про любовь и смерть, я хотел бы поставить точку в этой истории. Итак, ты утверждаешь, что никого не убивал? — спросил он, отпуская Теренция.

— Много лет назад, в Афинах…

— Знаю, но это дело прошлое, — отрезал патриций. — Что же касается других убийств, то у меня есть только утверждение твоей любовницы и ничего больше.

— Пупиллий видел, как я пришёл к Фульвии вечером в день смерти Модеста. И Скапола был рядом со мной, когда убили Глаука, — возразил слуга.

Пока Фульвия и Теренций в слезах обнимались, патриций продолжал размышлять.

«Если они действительно ни в чём не виноваты, тогда осталось совсем мало подозреваемых: какой-то мужчина, снедаемый ревностью, подобно мрачному триклинарию, или неведомый жестокий извращенец. Или же… — но Аврелий всё ещё с трудом верил в это, — какая-то женщина, готовая на всё, лишь бы не утратить свою честь. Не обязательно римская гражданка. Однако если бы коренная римлянка, на которую покусился раб, защищаясь, убила его, то суд предложил бы воздвигнуть ей памятник, а не осудил бы.

И потом, по словам проститутки Зои, женщина, которую любил Никомед, не была свободной. Этой рабыней, следовательно, может быть даже Туция, но невозможно представить, чтобы эта корыстная блондинка ударом ножа защищала свою честь, ту самую, которую так легко готова уступить любому в обмен на даже незначительную выгоду! Остаётся только одно имя, которое труднее всего произнести, несмотря на то что оно больше всего подходит для этой роли, — Делия».

И только когда влюблённые обернулись к нему, Аврелий понял, что произнёс его вслух.

XXXII ЗА ДЕСЯТЬ ДНЕЙ ДО МАРТОВСКИХ КАЛЕНД

На следующее утро Кастор последовал за Делией в атриум, выбрав удобный момент, чтобы поговорить с ней наедине.

«Девушка нуждается в поддержке, — решил вольноотпущенник, — её не следует оставлять одну в борьбе с противником, который намного сильнее неё».

— Ты молодец, дорогая, просто молодец… — шепнул он, незаметно подходя сзади. — Ты ведёшь себя очень достойно: заставила его испытывать угрызения совести из-за этой истории с поркой и позволила себе — ты, рабыня! — хлопнуть дверью перед носом человека, привыкшего, что к его ногам падают самые прекрасные матроны Рима!

Девушка нахмурилась и растерялась: этот александриец как-то странно смотрит на происходящее.

— Сейчас самый удобный момент, чтобы нанести ему решительный удар, — продолжал вольноотпущенник, — никто не знает его лучше меня, а я уверяю тебя, что он готов. Если только правильно бросишь кости, сможешь получить всё что захочешь: деньги, привилегии, даже свободу, к которой так стремишься. Но не слишком тяни кота за хвост, иначе рискуешь перестараться! Послушай своего друга Кастора, и в следующий раз упади в его объятия!

Делия слегка улыбнулась и покачала головой.

— Боги Олимпа, так что же тогда тебе нужно? — возмутился грек. — Ты никогда не найдёшь хозяина лучше!

— Мне не нужны хозяева, — попыталась объяснить девушка.

— Да брось ты! Вот посмотри на меня. Когда я был рабом, мне жилось отлично, я пользовался теми же благами, что и сейчас, и при этом мало за что отвечал… С другой стороны, после стольких лет дружбы я не мог отказать Аврелию в удовольствии освободить меня!

— Но я не ты, — решила закончить разговор Делия. — Так или иначе, спасибо за совет.

«Упряма как ослица, — вздохнул Кастор, — подумать только, всего несколько хитроумных шагов, и удалось бы в очередной раз провести хозяина! Но, похоже, она не горит желанием участвовать в интригах, поэтому придётся позаботиться об этом самому… Придумать подходящее решение».

— Делия начинает мне нравиться, патрон, — сказал он Аврелию вскоре после этого разговора. — И я совершенно уверен, что она не имеет никакого отношения к убийствам.

— Возможно, — согласился сенатор. — И всё же за ними должна стоять женщина. Не обязательно как исполнительница, а, скажем так, в качестве спускового крючка, который заставляет действовать убийцу.

— Кстати, ты заметил, с каким вниманием отнеслась Марцеллина к Тимону во время литературных чтений? Она даже погладила его по голове!

— А волосы у него светлые и слегка курчавые, как у Глаука, Модеста и Никомеда! — воскликнул патриций. — Вот тебе ещё нечто общее у всех трёх жертв. Теперь, когда из списка исключён Лулий, уже легче разобраться: все трое убитых достаточно похожи.

— Ты думаешь, что сестру Верания привлекает определённый тип мужчин… — предположил грек.

— Да, возможно, она более опрометчива, чем мы предполагаем, или так наивна, что не замечает своего собственного провоцирующего поведения. И кто-то из близких чувствует себя обязанным защитить её, — предположил патриций.

— Но ты же не станешь утверждать, будто Марцелл Вераний убил трёх человек ради защиты доброго имени семьи!

— Нет, ни один римлянин не стал бы убивать соблазнителя своей сестры. Самое большее, он привлёк бы его к суду, чтобы вытряхнуть из него как можно больше денег в виде компенсации. Прошли уже времена Виргинии[90], когда отцы закалывали дочерей ради спасения чести. Сегодня порядочный квирит должен уметь носить рога с благовоспитанным равнодушием.

— Ну, если это говоришь ты… — поверил ему на слово Кастор, вспомнив, как хозяин во время бракоразводного процесса с Фламинией намеренно устроил так, чтобы истории об изменах его жены превратились в увлекательные сплетни, гулявшие по гостиным.

— Это, однако, больше применимо к зрелому человеку, уже достаточно циничному, — уточнил Аврелий. — Очень возможно, юноша будет реагировать более непосредственно.

— Ты имеешь в виду Друзия? В самом деле, в нём немало гордости и злобы, как показали его обвинения в адрес Марцелла, а также упорство, с каким он требует поскорее оформить брак. Спорю, что жених уже получил от невесты кое-какой аванс!

— Не думаю, — возразил Аврелий. — Одно дело переспать с уступчивой рабыней, и другое дело — со свободной римлянкой, старше него по возрасту и находящейся под защитой брата. Будущий супруг весьма отличается от наших жертв: гладкие волосы, тщедушный, характер отнюдь не Покладистый, а скорее строптивый… И потом, по правде говоря, мне кажется, он сам тоже немногого ждёт от невесты. На последних литературных чтениях он, похоже, был единственным, кто позаботился развлечь дочь императора. Так что это не робкий юноша, а скорее рано созревший карьерист, который стремится приобрести милость власть имущих…

— А если он всё же пытался овладеть Марцел-линой и обнаружил, что она уже вовсе не невинна?

— То это стало бы смертельным оскорблением для самолюбивого мальчика… Ладно, пожалуй, мы нашли возможную причину! — воскликнул Аврелий.

— Теперь тебе остаётся только найти подход к девушке и ожидать Друзия, который явится перерезать тебе горло, — ехидно заметил вольноотпущенник.

— Мне? Я не вижу себя в этой роли. Ты куда больше подходишь! — пошутил хозяин.

— Я не могу снова подвести Друзия после истории с Туцией, — ловко вывернулся секретарь.

— Туция — рабыня, а рабыня не может отказать.

— Но кое-кто это делает, — заметил Кастор, проворачивая нож в ране.

Аврелий промолчал, стараясь в очередной раз не думать о мучивших его подозрениях. Женщина, способная сказать «нет» всемогущему хозяину, решилась бы отмыть кровью оскорбление от простого раба?

Слишком много оказалось деталей, которые вынуждали его усомниться в служанке. У неё не было алиби ни в одном случае. К тому же, работая в прачечной, она легко могла удалить следы крови Модеста со своей одежды.

Наконец, она единственная, на кого не стал бы доносить Паконий, и она умела играть в латрункули.

— Но почему тут должна быть замешана женщина, хозяин? А мужеложец тебя не устраивает?

— У нас есть только Пупиллий… Но я уже не подозреваю его. Есть также Юлий Каний.

Я не вадел в его доме ни одной женщины. Чемпион любит окружать себя красивыми слугами, ходит на невольничий рынок любоваться сирийцами, и его лучший ученик известен своим пристрастием ко взрослым мужчинам, — размышлял Аврелий, решивший проверить все возможные варианты. — Надо присматривать и за ним, не только за Друзием и Марцеллиной. И усиль слежку за Арсакием, я уверен, что старик что-то скрывает.

XXXIII ЗА ДЕВЯТЬ ДНЕЙ ДО МАРТОВСКИХ КАЛЕНД

На другой день сенатор спал очень долго. И как только проснулся, по привычке протянул руку к столику, где всегда оставлял свой перстень с печатью. Но, не нащупав его, резко поднялся, окончательно прогнав сон.

«Наверное, перстень просто упал ночью», — подумал он и, наклонившись, стал искать его на полу. Но занятие это прервали какие-то громкие голоса в атриуме.

— Что происходит? — спросил он Кастора, выглянув в перистиль.

— Говорю тебе, здесь его нет! — кричал Парис. — Никто из этого дома не стал бы встречаться с такими девками, как ты!

— Но он же сказал, что живёт на викус Патри — циус! — возразил визгливый женский голос, и Публий Аврелий узнал Зою.

Он отступил за штору, продолжая наблюдать за Парисом, который пытался вытолкать женщину за дверь. Всклокоченные волосы придавали ей сходство со страшной Горгоной.

Пока она прорывалась в перистиль, тёмная накидка, какую обычно носят проститутки, сползла с плеч, явив целомудренному управляющему пышные округлости, едва ли не упиравшиеся в него.

Если учесть, что при этом Зоя ещё и всё время яростно лупила своего противника, то легко представить себе, как забавно этот спектакль выглядел со стороны.

— Парис, веди себя прилично! — комментировал Кастор, потешаясь над своим всегдашним соперником, попавшим в нелепое и смешное положение.

Аврелия так развеселило происходящее, что он позволил себе вмешаться, только когда понял, что управляющий вот-вот будет окончательно повержен.

— Хозяин, эта женщина… — простонал Парис.

— Вот, это же он! — обрадовалась торжествующая проститутка.

Управляющий, потрясённый до глубины души, во все глаза смотрел на Аврелия.

«Как сильно изменились вкусы нашего господина, — с горечью думал он. — Прежде ему было не угодить — все женщины казались недостаточно красивыми, а теперь связывается с дурнушками из бань и дешёвыми проститутками из лупана-рия».

— О Геракл, так ты в самом деле сенатор? — присвистнув, воскликнула Зоя. — Ну и домик у тебя, скажу я! Да тут весь форум Августа уместится! Послушай, не угостишь ли чем-нибудь? Выпить хочется.

Патриций усадил её в таблинуме и хлопнул в ладоши, вызывая Филлиду, которая тотчас появилась с кувшином лёгкого вина.

— Вот это да! Ты даже не представляешь, сколько могла бы заработать для тебя эта девушка в каком-нибудь публичном доме! — толкнула его локтем Зоя, профессиональным взглядом окинув красивую рабыню. — Хочешь, поговорю с хозяйкой?

— Она не продаётся, — коротко отрезал Аврелий. — Зачем пришла? Есть новости о лысом старике?

— Вчера он околачивался в переулке, но к нам не зашёл, а скрылся за дверью в соседнем доме. Готова поклясться, он не наш клиент!

Аврелий припомнил, как выглядит переулок, где расположен лупанарий. Вполне возможно, что Арсакий вышел именно из соседнего дома, когда патриций увидел его на улице.

— Молодец! Постаралась! — поблагодарил он, протянул двадцать сестерциев и добавил: — Подожди, не уходи, мне нужен твой совет. — Он вдруг подумал, что, пожалуй, никто лучше проститутки не годится для того, чтобы пролить свет на преступление сексуального характера. — В своём деле ты повидала всякое, и тебе встречались, конечно, мужчины, которые получают удовольствие от насилия. Как ты узнаёшь, когда игра заканчивается и становится опасной?

Зоя думала, что давно уже утратила способность краснеть, но при словах патриция, впервые за много лет, залилась краской.

— Ну… С некоторыми клиентами нужно обращаться очень грубо, чтобы возбудить их. Другие, наоборот, любят бить девушек, но хозяйка не позволяет этого делать. Для таких есть специальные дома, — стала объяснять она, спрашивая себя, к какой же категории отнести этого странного магистрата, который, заперевшись в комнате, оплатил её услуги, хотя всего лишь задал несколько вопросов. — В таком случае проститутка должна, самое главное, изображать страх, потому что именно это возбуждает мужчин такого типа…

«На телах жертв, — размышлял Аврелий, — не обнаружено никаких следов насилия, только перерезанное горло. Убийца, следовательно, не получал никакого удовольствия ни от того, что сеет страх, ни от того, что медленно пытает жертву».

— Потом бывают ещё такие, кому нравится смотреть, как женщина и мужчина совокупляются, — со знанием дела продолжала Зоя.

«Гипотеза о любителе подглядывать не рассматривалась, — рассудил сенатор, — поскольку на тунике Модеста нашлись следы спермы, но неизвестно, кому она принадлежала. Может быть, убийца убивал молодых людей, пока те были в беспомощном состоянии, чтобы потом наслаждаться видом окровавленных мёртвых тел?»

— Как-то раз один ненормальный приставил мне нож к горлу. У него ничего не получалось, и он винил в этом меня… — рассказывала Зоя.

«Может быть, это какой-то импотент, которого грызла зависть к другим мужчинам? — предположил Аврелий и невольно подумал о Марцелле. — Если убийца действительно таков, то отыскать его в огромном городе будет непросто: внешне вполне нормального, но подверженного периодическим и непредсказуемым приступам безумия. Только найдя пружину, которая приводит в действие эту настоятельную потребность убивать, можно выманить его из норы».

— Парис, проводи даму, — приказал он, добавив к первоначальному вознаграждению еще десяток монет.

— Какую даму? А, понял… — вздохнул управляющий и скривился, откровенно выражая тем самым своё неодобрение.

— Пришли нубийцев и Кастора. Наверное, сейчас самый под ходящий случай прищучить Арса-кия, — спокойно продолжал сенатор.

Вернувшись в свою комнату, он опять принялся искать перстень и вскоре нашёл его под кроватью.

XXXIV ЗА ВОСЕМЬ ДНЕЙ ДО МАРТОВСКИХ КАЛЕНД

— Ты был прав, патрон, — сказал Кастор, вернувшись с задания. — Арсакий появился в переулке Корто в одиннадцатом часу и сразу же юркнул в соседнюю с лупанарием дверь. Воспользовавшись дракой, которая, на мою удачу, началась рядом, я проник за ним… И угадай, что я там обнаружил?

— Не тяни резину! — вскочил патриций.

— Кружок, тайное общество. Их было там восемь человек, — выложил секретарь.

«Подпольная секта, из тех, что каждый день появляются в Риме, как грибы, — размышлял сенатор — непристойные обряды, кровавые церемонии, ритуальные убийства… Или же это заговор против Клавдия, чтобы заменить его на марионетку, послушно выполняющую волю олигархов-республиканцев, которые, находясь в тени, готовят мятеж, чтобы вернуть себе утраченные привилегии?»

— Есть жертвы? — спросил Аврелий, нахмурившись. Если это заговор, то повстанцы могли захватить заложников. Если же это религиозные фанатики, то могло произойти что-то и похуже…

— Какие жертвы? Не понимаю, — вытаращил глаза вольноотпущенник.

— Боги, так что же они там делали? Можешь объяснить, наконец?

— Играли в латрункули, хозяин. Четыре пары сражались друг с другом!

Патриций обессиленно рухнул в кресло. Он было решил, что довёл-таки своё расследование до триумфального конца, обнаружив виновников этой серии убийств среди членов тайного братства, что вершили свои кровавые дела, движимые ненавистью к людям и всему миру в целом.

— Отчего так расстроился, патрон? Разве ты не искал какого-то игрока в латрункули? Вот и получай! Мы привели его тебе прямо домой! — добавил Кастор, давая знак нубийцам ввести Арсакия.

— Оставь нас одних, — приказал Аврелий, готовясь выслушать оправдания скелетообразного привратника. — Ну, чего ждёшь? — резко обратился он к греку, вида, что тот не уходит.

— Пришлось раскошелиться, патрон: нубийцы веда не могли столько времени пробыть в лупанарии и не воспользоваться его услугами…

Патриций, ворча, открыл кошелёк, отсчитал монеты, после чего обратился к стоящему перед ним с печальным видом слуге Марцелла.

— Значит, ты любитель играть в латрункули и для этого ходишь тайком в какое-то секретное место, — строго заговорил сенатор, намереваясь напугать его.

На старика это, похоже, не произвело впечатления. Очень высокого роста, он держался прямо, сжимая края чёрного плаща костлявыми крючковатыми пальцами, походившими на когти ястреба.

— Я не сделал ничего плохого, — ответил Арсакий таким мрачным голосом, что казалось, тот исходит из потустороннего мира.

Аврелий посмотрел на шашки, отобранные у него Кастором: грубо вырезанные из дерева, безо всяких украшающих их бороздок, старые и потёртые.

— Где ты был в тот день, когда твой хозяин и его сестра отправились на невольничий рынок?

— Я весь день стирал, а потом чинил плащ госпожи. Помню, как хозяин вернулся очень сердитый — злился, что переписчика убили раньше, чем успели оформить продажу.

«Типично для этого скряги Марцелла», — отметил про себя сенатор.

— А что ты делал накануне февральских календ? — спросил он, имея в виду тот несчастный день, когда Модест, весело насвистывая, вышел из дома и больше не вернулся.

— Это был конец нундин, поэтому я проводил молодого хозяина к учителю греческого языка, — спокойно ответил старик. — Нет, теперь припоминаю: урок был отменён, у меня оказался свободный день, и я отправился, как всегда, играть.

Значит, Друзий тоже был ничем не занят в этот день, заметил патриций.

— А когда умер Никомед?

Арсакий нахмурился.

— Ты говоришь о слуге вдовы, которого нашли с перерезанным горлом? Я был тогда в имении за городом, навещал больную мать хозяина. Вот уже девять лет, как она живёт одна, с тех пор, как Вераний увёз сестру с собой в город. Доходов у семьи очень мало, поэтому Марцелл решил продать всех рабов, и с тех пор, когда старой госпоже требовалась какая-то помощь, её оказывал я.

«Наверное, старик и в самом деле ни в чём не виноват, — подумал Аврелий, произнеся несколько вежливых оправданий за не слишком деликатное с ним обращение. — И всё же, если дело обстоит именно так, зачем эта таинственность и осторожность? Что за загадочный притон, где всего лишь играют в латрункули?»

— Когда мне приходилось терпеть жестокое обращение, господин, я находил свободу в этой игре, — старик словно прочитал его мысли. — Двадцать лет тому назад меня взяли в плен. И с тех пор пришлось пережить всякое. Германцев вы терпите, потому что они дикие и можно оправдывать их завоевание тем, что якобы хотите цивилизовать их. А на нашей земле существовали великие государства ещё задолго до того, как был основан ваш город. Вам никогда не удавалось покорить нас, мы — ваше наказание, ваша заноза. Мощь Рима заканчивается у наших границ. Поэтому всякий раз, когда кого-то из нас, парфян, захватывают в плен, он дорого расплачивается за это.

Публий Аврелий кивнул. Все римские императоры, начиная с Цезаря и Марка Антония, надеялись превзойти Александра, распространяя господство Рима на бескрайние земли древнего персидского царства.

Кровавая цена, заплаченная за эти упорные попытки, была очень высока, и многие военачальники стали свидетелями того, как на плоскогорьях Востока рушились их мечты о славе. А порой обрывались и их собственные жизни, как случилось, например, со знаменитым Крассом, чья отрубленная голова служила царю Ороду в качестве реквизита при постановке «Вакханок» Эврипида…

— На родине моя семья была очень состоятельной, — продолжал Арсакий. Наши караваны часто отправлялись в «землю шёлка», путь до которой занимал не меньше четырёх лет. А какие праздники мы устраивали, когда купцы возвращались! Я был богат и наделён властью, но война положила всему конец…

Патриций сочувственно кивнул. Он не любил войну, хотя, как и многие из его круга, имел опыт воинской службы. И он снова наденет шлем и доспехи, если Рим попросит об этом. Но всё же Аврелий гораздо больше желал мира с соседями — это позволило бы ему познакомиться с мудрецами сказочной страны, откуда были родом розы, шахматы и наука о звёздах…

— Маги! — воскликнул он, внезапно догадавшись. — Так называли халдейских астрономов, и загадочный Маг — это ты!

— Да, — признался Арсакий. — Я не хотел раскрывать себя, потому что Юлий Каний ни за что не согласился бы играть с чужеземцем, да еще и рабом. Я очень люблю эту игру. Когда меня заключили в тюрьму, я не захотел смириться и долгими часами придумывал сложнейшие планы побега, которые так и не удалось осуществить. Потом, со временем, я перенёс свои планы на шашечную доску, и моя свобода превратилась в свободу шашек, которым нужно добраться до цели и не умереть. С детства я очень ловко разгадывал всякие загадки и головоломки, и римские латрункули мне хорошо знакомы. Я принялся изучать разные тактики в этой игре, используя трюки, усвоенные на родине. Игра стала для меня наваждением, смыслом жизни: я мечтал, что когда-нибудь унижу за шашечной доской тот самый Рим, который победил меня на поле битвы. Это должно было случиться вчера, но…

— Ты же не станешь отказываться от этого вызова!

— Я бы наверняка проиграл. Эта облава, это насилие показали мне, что я всего лишь старый упрямый раб. Каний — великий философ и осыплет меня насмешками.

— Ты ошибаешься, — возразил Аврелий, который, зная спесь чемпиона, сразу же встал на сторону Арсакия.

— Представляю, как будет смеяться этот богатый бездельник, когда моя шашечная доска сломается во время игры! — добавил парфянин. — У меня была доска лучше, но потом я потерял одну шашку и решил использовать другую из этого набора, чтобы вызвать моего противника.

Аврелий насторожился. Неторопливо достал из небольшого шкафчика шашку, которую нашёл возле Глаука, и показал рабу.

— Посмотри внимательно. Не эту ли ты потерял?

— Да, точно такая. Старинная шашка с тремя красными полосками, как и те, что я посылал Ка-нию. Хотя не могу поклясться, что это именно моя. Их много похожих!

— Послушай, Арсакий, припомни, когда именно ты заметил пропажу?

— Не знаю точно, патрон. Наверное, месяца два назад или даже раньше. У меня была дурная привычка носить шашки в плаще, наверное, одна и выпала по дороге.

«Месяца два назад, — подумал Аврелий. — Следовательно, незадолго до того, как был убит переписчик». Эта новая ниточка, похоже, вела в дом брата и сестры Вераниев. С другой стороны, тот же Каний имел доступ к шашкам Арсакия, не говоря уже о его учениках. И, может быть, шашка была всего лишь очередной ложной уликой, которая может только запутать дело, вроде той завитушки на отпечатке подошвы.

— Можно мне идти? — спросил Арсакий.

— Подожди! — задержал его Аврелий. — Юлий будет сражаться в первом туре на своей драгоценной инкрустированной доске, не так ли? Так вот, во втором туре, когда настанет твой черед выбирать поле, предложим ему кое-что получше! — сказал он и вышел.

Вскоре он вернулся, неся из зала, где хранилась его коллекция произведений искусства, свёрток из серого шёлка. Когда он развернул его, на столе оказалась необыкновенной красоты шашечная доска, какую ещё никто в городе не видел.

— Она принадлежала Митридату[91], властелину Понтийского царства. Лукулл привёз её в Рим вместе с другими военными трофеями, а я купил на аукционе, когда наследники распродавали имущество умершего полководца.

— Золото и лазурит, священные камни Востока… — пробормотал Арсакий, ласково коснувшись доски.

— Играй на этой доске, она принесёт тебе удачу!

— Я боюсь испортить её, — заколебался раб, но его глубоко сидящие глаза загорелись от радости.

— Держать такую вещь под замком — всё равно что требовать целомудрия от красивой женщины, — улыбнулся патриций, решительно вручая ему поистине царский подарок.

XXXV ЗА СЕМЬ ДНЕЙ ДО МАРТОВСКИХ КАЛЕНД

На следующее утро Аврелий и Кастор обсуждали результаты наблюдения за Марцеллиной, которые сообщила Афродизия.

— Итак, если я правильно понял, сестра Верания каждый день ходит в термы и почти всегда одна, что довольно необычно для девушки из хорошей семьи… — заметил патриций.

— В доме Верания нет гипокауста, а ей ведь нужно где-то мыться зимой. Обычно она бывает в очень дешёвых женских банях.

— Что ещё узнала Афродизия?

Девушка часто общается с другими посетителями, особенно со служанками, с которыми чувствует себя свободнее. Так вот, если послушать этих её подруг, Марцеллина отнюдь не лишена сексуального опыта…

— Возможно, это просто бахвальство, чтобы выглядеть не хуже рабынь, у которых отношения нередко начинаются очень рано.

— Или же у неё когда-то были отношения с несколькими молодыми людьми, которых мы знаем: с Глауком, Никомедом и Модестом, например. Жаль, что все они мертвы и нельзя расспросить их. Так или иначе, есть другая интересная деталь: как ты и предполагал, законный жених не пользуется вниманием девушки, она считает его почти ребёнком и всегда энергично отвергает его намёки…

— Значит, наше предположение построено не на пустом месте. Друзий — юноша возбудимый, выросший в тени отца, который не трудился скрывать от него свои отношения с Туцией. Не случайно, едва представился случай, сын поспешил занять его место. И в результате… Эй, что происходит?

Из служебного атриума доносились возгласы, взрывы смеха, веселый гомон. Выйдя в перистиль, Аврелий оказался среди слуг, которые с восторгом несли на плечах Арсакия.

— Юлий Каний повержен! У Рима новый чемпион! — радостно объяснил Парис, присутствовавший при игре.

Соперники сражались, что называется, до последней капли крови. Во время первой партии, которая велась за столом философа, мастер выиграл, разгромив всю защиту Мага под насмешки учеников.

Во второй партии, когда доску выбрал парфянин, в комнате собралось очень много народу, и все зашептались, когда увидели, как старик достал из потрёпанной сумки сокровище царя Митридата.

Во время игры Юлий не раз оказывался в затруднительной ситуации, уступив инициативу, и едва свёл партию в ничью. Ещё более волнующей оказалась последняя игра. Почти сразу после неё начала Арсакий заблокировал шашки противника серией смелых атак и завершил игру неожиданным для всех победоносным ходом.

Канию ничего не оставалось, как склонить голову перед простым парфянином, рабом могущественного Рима.

— Сегодня Город, властелин мира, чествует своего пленника как победителя, пусть даже в настольной игре! — говорил тем временем Арсакий слугам. — А теперь позвольте, я поблагодарю вашего хозяина.

— Иди сюда, выпьем за победу! — пригласил его Аврелий в кабинет.

— Господин, это твой лазурит помог мне, — сказал Арсакий, с поклоном протягивая ему доску.

Патриций посмотрел на изысканно украшенные шашки Митридата, шедевр инкрустации, — тончайшие золотые нити пронизывали тёмную поверхность лазурита, заставляя камень поблёскивать, словно крохотные коварные глаза.

— Мне как-то не хочется снова отправлять под замок это произведение искусства. Такие вещи должны принадлежать только великим игрокам. Держи, — сказал Аврелий, — она твоя!

— Господин, чтобы заплатить тебе за эту красоту, мне не хватило бы и двадцати лет работы…. — отказался старик.

— Но ведь ровно столько времени у тебя ушло, чтобы подготовиться к этой партии, — ответил Аврелий. — Продав эту доску, сможешь купить себе свободу и спокойно жить на старости лет.

— Я никогда не смогу этого сделать! — ответил Арсакий. — Позволь отблагодарить тебя единственной ценностью, какая у меня есть. Покажу тебе ход, с помощью которого я победил Кания. Это знаменитый «удар змеи», мудрецы моей земли передают его из поколения в поколение. Но ты должен пообещать мне, что используешь его только единожды в игре с противником, которого сочтёшь достойным себя.

— Клянусь тебе великим Рампсинитом[92], которому разрешено было покинуть Аид после того, как он выиграл партию в кости! — смеясь, ответил Аврелий, и они полонились друг другу над драгоценной доской.

Несколькими часами позже, следуя указаниям Афродизии, патриций побывал в трёх разных банях, и в одной из них, в скромном здании на викус Киприус, которую посещали главным образом лавочницы, служанки и швеи, нашёл, наконец, Марцеллину.

Небольшое заведение предлагало бассейн и для мужчин, так что сюда приходили целыми семьями. Здесь царила дружелюбная атмосфера, потому что тут бывали только местные жители, все более или менее знавшие друг друга.

Прибытие патриция в паланкине, со свитой из служанок и банщиков, стало сенсацией. По тому, как перешёптывались постоянные посетители бани, можно было предположить, что это необычное событие ещё долгие недели будет оставаться главным предметом обсуждения и сплетен.

Слуги в красивейших греческих хитонах — не кто иные, как Тимон и Полидор, — превратились в банщиков благодаря своей привлекательной внешности.

Аврелий специально взял их с собой, решив оставить наедине с Марцеллиной в надежде, что в подобной обстановке, когда обходятся без этикета, девушка проявит наконец свой истинный характер.

А наблюдать за ней будет Нефер — благодаря своему опыту и проницательности, она легко улавливает едва заметные, но исключительно важные сигналы, исходящие от женщины, и подмечает тысячи деталей, недоступных поверхностному мужскому взгляду.

Как и ожидалось, сестра Верания охотно приняла предложение воспользоваться массажисткой и банщиками, пока сенатор занимался другим неотложным делом.

Он быстрым шагом направился по улице, ведущей на форум, к базилике Эмилии. Здесь, на виа Сакра, он ещё раньше приметил в витрине одной из многочисленных ювелирных лавок пару серёжек. Желая загладить свою вину перед Арионил-лой, патриций как раз собрался приобрести их, когда услышал за спиной нестройный хор жалобных голосов и стук по булыжной мостовой множества ручных тележек.

Он едва успел отскочить в сторону, чтобы уберечься от людского потока, хлынувшего по улице.

Тибр, как все и опасались, вышел из берегов, затопив даже вторые этажи домов, стоящих на берегу, и масса людей, оставшихся без жилья, высыпала на улицы и площади, таща нехитрый скарб, спасённый от потопа.

Многие уже потеряли от этой беды всё, что имели. Другие, которым пришлось срочно покинуть первые этажи инсул, по возращении найдут их разрушенными водой и ограбленными мародёрами.

— Сенатор Стаций! — ухватил его один из этих несчастных. — Вот уже десять лет, как я твой клиент. У меня жена и трое детей, ты ведь не можешь бросить меня в таком положении! Наверняка в твоём доме найдётся какая-нибудь пустая комнатка, где мы могли бы провести несколько дней, пока не спадёт вода.

Патриций, хотя был и не в восторге от мысли, что по его дому станут разгуливать чужие люди, не смог отказать в просьбе.

Хорошо, что годом ранее он благоразумно надстроил дом, где жили слуги, так что у него имелось несколько запасных комнат.

«Будет теперь на пять слуг больше, — подумал он, — велика ли разница».

Так, проявив великодушие и готовность помочь, он вошёл в свой красивый патрицианский дом в сопровождении семьи бедняков, пострадавших от наводнения. Однако тут же остановился в недоумении.

Атриум заполняли мешки, узлы, одеяла, скатерти и разного рода утварь. Вокруг имплювия[93] не осталось ни пяди свободного мозаичного пола. Всё было завалено вещами, между которыми бродила толпа растрёпанных женщин и плачущих детей.

Сенатор стоял за колонной, молча наблюдая эту ошеломляющую картину, пока не увидел Париса, который пытался пробраться к нему сквозь толчею.

— Ради всех богов! Что делают здесь все эти люди?

— Это всё твои клиенты, которые жили на берегу Тибра, хозяин. Они остались без дома и пришли к тебе за помощью, — объяснил растерянный управляющий.

— Боги Олимпа! Мы ведь не можем принять их всех! — в смятении застонал сенатор, заметив краем глаза, как опрокинулся его любимый столик из оникса, который задел какой-то верзила, а драгоценная коринфская дароносица с алтаря ларов опасно зашаталась под перекрёстным огнём детей, сделавших её мишенью для стрельбы орехами.

Учтиво покашляв, в разговор вмешался Кастор. — Позволишь дать совет, патрон? Твоя резиденция на холме Яникул достаточно просторна, чтобы приютить всех этих бездомных. Проблема легко решилась бы, если бы ты отказался на время от встреч с дамами, опасающимися за свою репутацию.

— Пусть отправляются на Яникул, — смирившись, вздохнул Аврелий. Ремонтом виллы он всерьёз займётся потом, когда вся эта толпа покинет её.

Управляющий взял на себя эту сложную операцию. Очень скоро под его авторитетным руководством шумная толпа была сосчитана, разделена на группы и отправлена по назначению.

Двумя часами позже в опустевшем атриуме осталось лишь человек десять. Зато вместе с толпой исчезли все шерстяные подушки, а с алтаря пропало несколько керамических блюд, на которые возлагались приношения богам.

Парис пытался избавиться от тех, кто ещё задерживался, подавая им вещи и решительно выпроваживая из дома.

— Осторожно! — крикнул маленький мальчик, когда управляющий нечаянно уронил какую-то старую коробку. Слишком поздно: многочисленные шашки рассыпалась по полу, к великому отчаянию их законного владельца.

— Мои латрункули, как теперь собрать их? — огорчился ребёнок.

— Купи себе другие, — вмешался Аврелий, протягивая ему монету.

— Новые будут не такие! — живо возразил мальчик. — Видишь, на моих три красных полоски, а у тех, что продаются, только одна, широкая!

— Где ты их взял? — вдруг пожелал узнать сенатор, опустившись на колени и подобрав несколько шашек, совершенно таких же, как та, что была у Глаука.

— Мой дядя получил их в подарок от своего патрона много лет назад.

— А не знаешь ли случайно, чьим клиентом был твой дядя? — спросил патриций.

— Юлия Кания! — с гордостью ответил безусый игрок.

Тем временем Парис призвал в атриум целую армию слуг, вооружённых губками, сосудами с пеплом и опилками, чтобы заставить истоптанный пол снова засверкать.

Ущерб был нанесён значительный, чудом уцелел только столик из оникса, слишком тяжёлый, чтобы унести его.

— Мы спасли восточный ковёр, спешно свернув его, но подушки и шторы теперь придётся выбросить, — с грустью произнёс Парис, который заботился о красоте домуса больше, чем хозяин.

— В наших ларях достаточно разных тканей, и я не огорчусь, если увижу что-то новое, — утешил его Аврелий. — Замени всё и больше не думай об этом. Нефер вернулась из бани?

— Да, патрон, сейчас пришлю её к тебе.

Несколько минут спустя, лёжа на мягком триклинии в библиотеке, патриций выслушивал доклад своей доверенной рабыни.

— Марцеллина показалась мне приятной и совершенно бесхитростной женщиной, — уверенно сообщила египтянка. — Она была счастлива, что ей сделали массаж, поскольку не может себе позволить ни его, ни занятия в гимнастическом зале, ни даже парикмахершу. Волосы у неё и в самом деле окрашены неравномерно, так бывает, когда человек сам делает это.

— Отлично, Нефер, ты очень наблюдательна! — похвалил хозяин.

— Она хорошо сложена, — продолжала служанка, — но склонна к полноте. Любит прихорашиваться, хотя для серьёзной заботы о себе у неё мало возможностей. Ноги гладкие, без волос. Ногти на руках и ногах старательно отшлифованы, губы аккуратно накрашены. Очень обрадовалась при виде кремов, румян и украшений. Мне даже пришлось пообещать, что проколю ей уши, чтобы она смогла носить серьги.

— Она разделась в присутствии слуг? — спросил Аврелий, переходя к главному. Банщики получили приказ удалиться из комнаты для массажа, только если их попросят об этом.

— Совершенно спокойно. Надо ли говорить, что Тимон и Полидор буквально пожирали её глазами! С другой стороны, многие матроны, которые смущаются, если какому-нибудь мужчине будет видна их пятка, как ни в чём не бывало обнажаются перед слугами.

Ничего странного, вздохнул сенатор: с детства привыкнув к присутствию множества молчаливых рабов, римляне относились к ним как к мебели, обстановке, а не как к живым людям.

А у них, у этих мужчин, тем не менее имелись глаза, чтобы видеть, голова, чтобы думать, и организм, который реагировал на женскую наготу точно так же, как у свободных мужчин.

Поэтому какой-нибудь особенно впечатлительный раб, вроде Глаука, мог легко принять неосторожный жест за знак внимания или поощрение. Вряд ли он отважился бы на решительный шаг, если бы не явное заигрывание, потому что знал — одного только слова хозяйки достаточно, чтобы отправить его в соляные копи.

Именно эта проблема и мучила патриция: такие граждане, как Вераний, Друзий, Марцеллина или даже сама Фульвия располагали целым букетом законов, чтобы уберечься от невоздержанности какого-нибудь раба. А раб, напротив, мог защитить себя только точным ударом острого ножа.

— А что ты скажешь о Делии? — спросил вдруг патриций.

Нефер поморщилась:

— Её нисколько не волнует, как она выглядит. Вечно лохматая, грызёт ногти и не пользуется никакими кремами или румянами. Двигается без всякой лёгкости, а эта её кожа цвета утиных яиц просто ужасна.

Аврелий огорчился. Вот, значит, какой видят другие смуглую кожу Делии, чистые, не накрашенные глаза и эту кошачью грацию, которая так нравится ему.

— Всё свободное время проводит за чтением в своей комнатке и никого не желает видеть. Тимон пытался приударить за ней, так получил царапину во всю щёку, — добавила служанка.

— Никаких предпочтений, никакой склонности к кому-либо? — настаивал патриций.

— Я могла бы поклясться, что некоторая склонность у неё есть, но не к рабу, — сердито произнесла египтянка. Заметив хмурый взгляд массажистки, Аврелий предпочёл не углубляться в этот вопрос.

Отпустив Нефер, патриций вызвал секретаря.

— Я работал как мул, хозяин, и не напрасно! Можешь смело вычёркивать Теренция из перечня подозреваемых. Скапола уверен, что ни разу не упускал его из виду на невольничьем рынке. И Арионилла, конечно, не лгала, что он был у неё в постели, когда совершались другие убийства!

Аврелий посмотрел на вольноотпущенника испытующим взглядом: откуда Кастору известно, что именно говорила ему Фульвия?

— Я что, по-твоему, похож на человека, который способен оставить хозяина одного, когда он собирается на встречу с опасным преступником? — признался наконец египтянин. — Я тоже был тогда на вилле, держа обнажённый меч наготове, чтобы в любую минуту вмешаться.

— Ты же не нянька мне, Кастор! — рассердился Аврелий.

— А еще я побеседовал с одним из слуг Кания, — продолжал грек, желая задобрить его. — Ты был прав. У философа есть свои любимчики, и он даже не пытается скрывать это. Однако неизвестно, где он был в день смерти Модеста. Так что у нас есть новый подозреваемый, не считая Марцелла, Марцеллины и Друзия.

— Ты забываешь Делию и Туцию, — уточнил патриций.

— Исключи и эту последнюю, патрон. Две служанки клянутся, что видели её в бане в тот вечер. И потом, ты можешь себе представить, чтобы Туция перерезала горло? Скорее уж она подсыплет в суп яд!

— А Вераний? — поинтересовался сенатор, задумавшись.

— Я изучил его жизнь во всех подробностях, но тщетно: он не бывает у куртизанок, не ходит в лупанарий, и если вдруг и начинает ухаживать за какой-нибудь матроной, то для того лишь, чтобы выманить у неё редкую рукопись.

— А может, коллекционер использует сестру как зеркальце для ловли жаворонков[94], завлекая в свои сети красивых юношей и совращая их? — предположил Аврелий. — Все жертвы были весьма привлекательными молодыми людьми, и ты сам говорил, что Глауком часто интересовались мужчины определённого типа. О Никомеде мы это знаем наверняка, а что касается Модеста, хотя у него и не было таких наклонностей, он часто получал непристойные предложения…

Кастор молчал, не очень убеждённый.

— Как, например, тебе такая тактика, — продолжал сенатор. — Сначала на сцене появляется подосланная Веранием Марцеллина, которая своими прелестями завлекает заранее выбранного юношу. Тот уговаривает её назначить свидание и с надеждой спешит на него, не сомневаясь, что будет иметь дело с девушкой. Но в самый последний момент вдруг обнаруживает перед собой её брата. Если соглашается на его требования — то хорошо, а нет — его убивают!

— Вздор! Ему незачем затевать такую канитель, когда он запросто может купить себе любого раба!

— Пожалуй, — согласился Аврелий. — И уж тем более это справедливо, если речь идёт о Кании.

— Так или иначе, насколько я понял, наш коллекционер рукописей мужчинам уделяет ничуть не больше внимания, чем женщинам.

— Может быть, мы во всём ошибаемся, Кастор. Мы исходим из того, что эти преступления кому-то выгодны, предполагаем, что убийцей движут какие-то веские мотивы. Но это если мы имеем дело с нормальным человеком. А если тот, кого мы ищем, — безумец, маньяк, который следует какой-то своей особой логике? Тогда, чтобы сорвать с него маску, нам надо научиться думать как он, влезть в его шкуру. Наличие этой шашки, например, могло что-то означать для искажённого ума: угрозу, пожалуй, предупреждение или же подпись мстителя.

— Если только это не окажется простым совпадением, патрон. На самом деле безумный убийца может скрываться за внешностью совершенно нормального человека. Представляешь, сегодня утром, когда Азель подравнивал мне бородку, меня вдруг всего передёрнуло от страха, когда я увидел, как он подносит к моей шее острую бритву. А вдруг это он, подумал я, да так и сорвался со скамейки, опрокинув таз с водой. Я отказался иметь с ним дело, и, если в ближайшее время мы не найдём преступника, кончится тем, что у меня отрастёт борода, как у козла.

— Бритва… Почему раньше мне это не приходило в голову? — с волнением произнёс Аврелий. — Оружие, каким действовал убийца, это, скорее всего, именно бритва или ланцет: ножом невозможно сделать такой тонкий разрез!

— Давай посмотрим, кто пользуется бритвой, — предложил Кастор. — Марцелл носит бородку, но готов спорить, что сам подстригает её ножницами, ради экономии. Друзий ждёт совершеннолетия, чтобы надеть мужскую тогу, и для этого ему ещё нужно сбрить первый пушок над губой, чтобы отнести на алтарь богов. Каний, как настоящий философ, не бреется. У Пакония длинная белая борода, как у того сенатора, которого галлы Бренна приняли за статую[95]. Эти четверо, следовательно, вне подозрений. Теренций всегда так тщательно выбрит, что можно подумать, будто делает это дважды в день, но у него железное алиби. Значит, нужно искать где-то в другом месте. Остаётся старый Арсакий, у которого щёки гладкие, как яйцо.

— Как и у целого миллиона жителей этого города. Ты прекрасно знаешь, что римляне уже не одно столетие удаляют растительность с лица, за исключением философов и некоторых чудаков, — уточнил Аврелий, выразительно посмотрев на бородку своего секретаря, которая пока ещё была аккуратной. — Кроме того, никто не держит бритву дома, ведь бриться самому практически невозможно, поэтому все обращаются к брадобрею…

— Убийца, между прочим, может жить в одном доме с чьим-то личным брадобреем, — предположил Кастор, сделавшись вдруг очень серьёзным. — В городе почти две тысячи таких дому-сов, как наш, и в каждом живёт по сотне человек. Но не могут же все эти домусы быть связаны с убийцами. Только один из них можно принять во внимание — дом Юлия Кания.

— Нет, ещё один, — мрачно возразил Аврелий. — Наш.

Кастор задумчиво посмотрел на него:

— Хозяин, а если сумасшедший действительно среди нас?

Тут появился Парис, выглядевший особенно виноватым.

— Прости меня, патрон, во всей этой суматохе я совсем забыл сказать тебе, что приходил куратор из библиотеки Азиния Поллиона. Он хотел узнать, понравилась ли тебе книга, которую ты взял недавно.

— Странно, вот уже несколько месяцев как я ничего не брал там!

— На самом деле, хозяин, у меня сложилось впечатление, что этот человек просто искал предлог, чтобы увидеться с одной нашей рабыней. Он даже вначале спросил не тебя, а именно её — рабыню, которую, как он сказал, ты посылаешь за свитками.

— Это, разумеется, Делия! — вскипел Аврелий. — Выходит, ей мало было брать книги из шкафов, она ещё и заказывает их от моего имени в публичной библиотеке!

— Да, патрон, куратор удивился, что не видел её с самых февральских календ.

— Это тот самый день, когда пропал Модест! А библиотека открывается только после полудня! — воскликнул патриций. Вот, значит, где была Делия вдень преступления. Конечно, она молчала, чтобы прикрыть свой обман. Аврелий внезапно почувствовал облегчение. Раздражение из-за новой выходки рабыни как рукой сняло от радости, что он может наконец вычеркнуть её имя из числа подозреваемых.

— Позови Азеля! — приказал он Парису, с трудом сдерживая улыбку.

Вскоре появился, как всегда, щеголевато выглядящий брадобрей, который, явно нервничая, сразу обратился к Аврелию:

— Ты не мог бы отправить молодого Агатония служить куда-нибудь в другое место, патрон? Ганимед очень ревнует и без конца устраивает мне сцены.

Аврелий вздохнул. Не только его брадобрей, но и многие строгие римляне выбирали теперь в качестве любовников несносных, избалованных мальчиков, предпочитая их женщинам, которые, обретя значительную свободу, исполнились всевозможных претензий.

Строгие римляне, привыкшие утверждать свою мужественность в отношениях с целым роем послушных и доступных женщин, не всегда могли ужиться с матронами совершенно нового типа и находили более лёгким и приятным общение с каким-нибудь уступчивым восточным слугой.

— Я подумаю, смогу ли удовлетворить твою просьбу, — ответил патриций, — а пока вели Делии вымыть твои инструменты.

Теперь уже не сомневаясь в её невиновности, Аврелий решил, что пришла пора проверить наконец, действительно ли она стоик, или использовала это как прикрытие для того, чтобы водить за нос окружающих мужчин и в первую очередь своего столь мало ею уважаемого хозяина.

Рабыня склонилась над тазиком с бритвой в руке, вытирая её тряпкой.

Аврелий молча вошёл и закрыл дверь. Остановившись у неё за спиной, заметил, как она крепко сжала бритву, когда он привлёк её к себе, обняв сзади за талию. На секунду сенатор задумался, не слишком ли рискует: успеет он увернуться, когда, повернув девушку лицом к себе, подставит лезвию открытое горло?

Делия вся натянулась как струна, затем глубоко вздохнула и повернулась к нему. Привлекая её к себе, патриций услышал, как бешено стучит его сердце в тревожном ожидании удара.

Делия разжала руку и выронила бритву. Аврелий почувствовал, как мгновенно спало напряжение, облегчённо перевёл дух и, наклонившись, поднял её.

— Почему ты не воспользовалась ею? — спросил он.

— Твоя жизнь не принадлежит мне, как моя не принадлежит тебе, — ответила Делия.

Лоб её покрывали капельки пота.

— Однако ты хотела сделать это, — твёрдо сказал патриций.

— Да, — призналась она.

Аврелий опустил взгляд. Он понимал, что не страх убить, не боязнь наказания удержали её от намерения, но только глубокое убеждение, что это было бы несправедливо: располагать можно только тем, чем владеешь, — собственной жизнью, но не чужой.

Как же они похожи, он и эта женщина, в своём неутолимом желании освободиться от человеческих слабостей! Пути, которые они выбрали, чтобы идти к этой недостижимой цели, различны.

Она выбрала тяжкий путь стоиков, он — более лёгкий путь эпикурейцев, видевших в счастье единственный смысл существования…

Оба тем не менее оставались один на один со своим выбором и не имели никакого свода законов, к которому можно было бы обратиться, не знали никакого великодушного бога, который, спустившись с небес, объяснил бы им раз и навсегда, что в этом мире хорошо и что плохо.

— Прости меня, — сказал он, и эти слова фальшиво прозвучали в гордых устах патриция.

Делия заслуживала его уважения и имела право жить, как считала нужным. Он никогда больше не станет беспокоить её.

Аврелий повернулся и хотел было уйти.

— Постой! — воскликнула она. — Ты ведь игрок, не так ли? Только заядлый игрок мог решиться на такой поступок. Предлагаю сыграть.

— И что будет твоей ставкой? — спросил Аврелий, старательно изображая равнодушие, какого на самом деле вовсе не испытывал.

— Я — рабыня, и мне нечего поставить на кон, кроме как саму себя, — ответила служанка глухим голосом.

— Выбирай игру, — согласился патриций, скрывая волнение.

— Латрункули, разумеется, — сказала она, убирая с вспотевшего лба прядь волос. — Выиграю — даёшь мне свободу.

Для Аврелия эта партия оказалась самой долгой и трудной в его жизни. Делия действовала хитро, расчётливо, азартно. Она играла лучше него, и уже с первых ходов патриций понял, что не одолеет её.

Постепенно его невыгодное положение становилось всё очевиднее, и Аврелий почувствовал, как в нём растёт искушение прибегнуть к тому ходу, который показал ему Маг, новый чемпион Рима. «Это было бы нечестно и подло», — думал он, поглядывая на изящную линию сосредоточенно сжатых губ Делии, но ему так хотелось обладать ею, и это был единственный способ добиться своего.

Послав к чёрту все угрызения совести, он сделал решительный ход.

Во взгляде Делии мелькнула хитрая искорка, когда она медленно переставила свою шашку, глядя на противника с какой-то странной улыбкой.

Аврелий с трудом поверил своим глазам. Девушка с готовностью ответила на «удар змеёй», словно предвидела его с самого начала.

Партия теперь уже наверняка проиграна. Однако именно с этого момента игра Делии вдруг необъяснимым образом сделалась неуверенной, менее живой и решительной, как если бы его партнёрша истощила все свои ресурсы.

Тревожно нахмурившись, она с трудом пыталась сосредоточить внимание, сдерживая нервную дрожь: должно быть, мысль о долгожданной свободе так переполнила её разум, что ходы стали необдуманными и слабыми.

Охваченная паникой, Делия начала делать ошибку за ошибкой, пока не пришла к неизбежному поражению.

— Я проиграла. Судьба решила за меня, — сказала она, наконец смирившись.

Патриций почувствовал себя жалким червем. Делия боролась за то, чего желала больше всего на свете, а он опустился до того, что выиграл нечестным путём только для того, чтобы удовлетворить свой каприз.

— Не считается, я сжульничал! — признался он в порыве откровенности. Рабыня посмотрела на него с изумлением, — потом медленно поднялась и, не сказав ни слова, ушла.

Аврелий внезапно ощутил себя усталым и опустошённым: игра с Делией закончилась. Закончилась навсегда. Теперь нужно думать о поиске убийцы.

— Приведите сюда Теренция, — приказал он, с раздражением отодвигая доску.

В ожидании, пока хозяин решит его судьбу, триклинарий сидел под замком в своей комнате-, без всякой надежды на благополучный исход после такого вопиющего случая, как нападение с ножом на римского магистрата.

Он не впервые обратил оружие против человека. Но в Афинах им руководила гордость, и он хладнокровно шёл к своей цели. На холме Яникул, напротив, он думал только о Фульвии, которая готова была ради его любви отдаться шантажисту. Он поспешил туда, чтобы предотвратить это, и успел, но какой теперь в этом смысл? Впереди его ожидали пытки и, возможно, казнь, и у Фульвии не останется никого, кто защитил бы её.

Теренций вошёл в кабинет с гордо поднятой головой, без всякого смирения и покорности глядя на патриция, сидящего за столом. Ему показалось, будто он снова оказался в афинском суде, как и много лет назад: ему противостояло то же властное высокомерие, то же внутреннее убеждение, что более знатная персона может брать всё, что пожелает.

Десять лет рабства сильно изменили его, и теперь он был счастлив, что не похож на человека, в чьих руках была сейчас его судьба. Он не доставит ему удовольствия видеть, как его умоляют, просят о пощаде: Аврелий был хозяином его жизни, но не его чести и достоинства.

— Приговор, я полагаю, — холодно произнёс он, когда сенатор протянул ему свёрнутый в трубочку папирус.

Как отец семейства, патриций не нуждался ни в каком суде, он имел полное право сам вершить судьбы своих рабов.

Аврелий кивнул.

— Смертная казнь? — равнодушным тоном спросил Теренций.

— Читай.

С неестественным спокойствием раб Теренций, в прошлом Филипп из Афин, развернул свёрток:

Публий Аврелий Стаций приветствует Фульвию Ариониллу.

Мне известно, что ты собираешься выйти замуж. Прими в качестве свадебного подарка подателя этого письма. Прилагаю документ о дарении.

Теренций не шелохнулся, хотя голова у него пошла кругом.

— Господин… — еле слышно произнёс он.

Хозяин, который мог отправить его на смерть, отдавал его Фульвии… А он ведь пытался убить его!

— Что? — спросил патриций, не глядя на него.

— Я знаю, к кому пошёл Никомед в тот вечер, — произнёс раб. — Я не хотел говорить тебе, но теперь должен. Он доверился мне и просил совета, потому что его ситуация была очень похожей на мою: он любил свободную женщину.

— Марцеллину Веранию, — заключил сенатор, не проявляя никакого удивления.

— Ты уже знал об этом? — поразился триклинарий.

— Но не был уверен. Так или иначе, спасибо.

— Филипп из Афин благодарит тебя, господин, — с чувством ответил Теренций и, с исключительным почтением отвесив поклон, удалился…

XXXVI ЗА ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО МАРТОВСКИХ КАЛЕНД

Было ещё раннее утро, когда Кастор ворвался в спальню хозяина.

— Проснись, патрон! Тимон получил записку от незнакомой женщины! Она назначает ему свидание завтра в конце дня у храма Юноны на Авентинском холме!

Отбросив одеяло, Аврелий вскочил с кровати, плеснул на лицо воды из таза и в сильном возбуждении зашагал по кабинету. Храм находился недалеко от Тригеминских ворот, у Сервиевой стены. А ведь Модеста тоже увлекли за городскую ограду, где и убили.

— Думаешь, записку прислала Марцеллина? — спросил Кастор. — Но ведь проститутка тебе ясно сказала, что женщина, которую любил Никомед, не была свободной…

— Возможно, имелось в виду, что женщина обручена, — ответил Аврелий. — Это она, я уверен. Марцелл ина совсем недавно познакомилась с Ти-моном на литературных чтениях, потом ещё раз видела его в бане, и он во многом похож на предыдущих жертв. Так или иначе, завтра мы сможем убедиться в этом. Приготовимся к охоте, а Тимон послужит приманкой!

Сенатор, однако, не учёл боязливость триклинария, обладавшего отнюдь не героическим складом характера.

— Ни за что на свете! — категорически отказался тот. — Я совершенно не намерен окончить жизнь так же, как Модест!

— Мы будем рядом и сразу вмешаемся, — попытался убедить его Аврелий, но ни уговоры, ни обещание щедрого вознаграждения, ни даже угрозы не заставили слугу изменить решение.

— Трус! — с презрением бросил ему Кастор. — Отказываешься отомстить за своего друга!

— Пойми, — оправдывался Тимон. — Модест мёртв, и я не могу вытащить его из Эреба[96], даже согласившись играть роль червяка на удочке. Если бы я любил рисковать жизнью, я стал бы гладиатором, а не триклинарием. А на Авентинский холм отправляйся сам, если ты такой смелый!

— В самом деле, мы ведь не можем упустить такой случай, Кастор! — ухватился Аврелий за этот совет.

— Какая досада, патрон, что я ношу бороду! При всём желании, как бы ни старался, не смогу сойти за Тимона, — хитро вывернулся вольноотпущенник.

— Что ж, значит, как всегда, действовать придётся мне, — проворчал Аврелий.

— Возможно, моё напоминание покажется неделикатным, но тебе уже сорок два года, вдвое больше, чем нашему юноше. И хотя ты делаешь всё, чтобы сохранять форму, кое-кто всё же может уловить разницу, — мудро заметил грек.

— В это время будет уже почти темно, и в такую погоду все ходят накинув на голову капюшон. Марцеллина попадёт в сети, вот увидишь!

— Если сначала не полоснёт тебе по горлу!

— Опасность представляет не она, а тот человек, который, возможно, действует за её спиной. Ну а ты с нубийцами будешь рядом, готовый ко всему.

— Ты хочешь сказать, мы будем спокойно ждать, пока кто-то нападёт на тебя с острой бритвой? — возразил Кастор, энергично качая головой. — Это ужасный риск, патрон!

— Меня прикроет Самсон! — сказал Аврелий, указывая на могучего раба, которого он приобрёл недавно как опытного массажиста, но потом временно понизил до носильщика по причине его недостаточно утончённых манер. Не желая слишком унижать раба, Аврелий использовал его иногда в качестве телохранителя, роль которого вполне соответствовала и его весовой категории, и характеру. — Положись на меня, хозяин! — заверил его великан, с гордостью похлопав себя по груди.

— Только прошу: никому ни слова о нашей затее! — приказал Аврелий. — Ещё не исключено, что преступник находится здесь, среди нас…

Грозный отряд двинулся в путь задолго до назначенного времени, чтобы успеть подготовить засаду в лесу. Храм находился на вершине холма недалеко от места, где в октябре проводилось ежегодное жертвоприношение богу Марсу.

С высоты холма внизу, по ту сторону стены, видны были викус Порта Тригемина и Тибр. Маловероятно, что возможный противник попытался бы скрыться в том направлении, но Аврелий на всякий случай оставил там двух нубийцев, затаившихся внутри широкой амбразуры, служившей некогда позицией для стрельбы лучников.

Кастор с двумя другими носильщиками спрятался в рощице, окружавшей храм, а Самсон, укрывшись в густом кустарнике, наблюдал за тропинкой, что вела вниз.

В девятом часу патриций устроился у храмовой ограды и надвинул на лицо капюшон. Он был почти уверен, что убийца следил за всеми прежними встречами Марцеллины, прежде чем напасть. Поэтому следовало сразу отвести девушку ближе к стене, чтобы выманить убийцу из своего укрытия, а тогда уже помощники Аврелия окружат его, и он не сможет ускользнуть.

Низко склонив голову, опасаясь быть узнанным, Аврелий неподвижно стоял, весь сотрясаемый нервной дрожью. Прошло совсем немного времени с тех пор, как он пришёл сюда, но из-за беспокойства и напряжения ожидание казалось ему бесконечным.

Вдруг он почувствовал, что кто-то коснулся его спины.

«Началось!» — решил он, и уже занёс было руку, чтобы схватить Марцеллину, как тут же остановился: перед ним стоял саркастически улыбающийся Кастор.

— Мы здесь уже полчаса, хозяин, и никого не видно! — пожаловался он.

За ним подоспели носильщики, которые дыханием согревали замерзшие руки.

— Ничего не поделаешь, придётся возвращаться, — разочарованно вздохнул патриций.

— А где Самсон, он разве не с вами? — обратился Кастор к нубийцам, с беспокойством оглядываясь.

— О боги! — вскричал Аврелий и бросился туда, где оставил великана.

Они нашли могучего раба среди зарослей вечнозелёного кустарника. Он лежал на боку, а на его плаще рядом с шеей виднелся длинный разрез. Все десять человек в один голос вскричали от ужаса.

— Ох, как больно! Моя голова… — застонал великан, приходя в себя. Потом поднялся, потрогал себя — всё ли цело — и нащупал огромную шишку на затылке.

Аврелий, успокоившись, поспешил осмотреть близлежащие кусты: нет ли там опять шашки от латрункули, но обнаружил на влажной земле лишь несколько отпечатков обуви разной величины, всё с той же завитушкой «С», торговым знаком Сеттимия. Самые большие следы оставил, конечно, Самсон, а другие, поменьше, следовательно, принадлежали убийце.

Пока сенатор осматривал их, Кастор присел рядом.

— Ты прав, это мужские следы, — заметил он, — ни у одной женщины, даже у Марцеллины, хотя она и весьма крупной комплекции, не может быть такой широкой ступни.

Аврелий поднялся и в раздражении стал бранить Самсона.

— Ты ведь должен был защищать меня, не так ли? Ничего себе телохранитель! Преступник мог запросто напасть на меня и совершенно спокойно перерезать мне горло! — отчитывал он его, пригрозив напоследок отправить незадачливого стража в котельную к Сарпедонию.

— Если ты жив, так только потому, что нападавший вовремя узнал тебя, — вмешался Кастор. — Благодари богов, что выглядишь на все свои сорок два года.

— Ты опять об этом… — проворчал недовольный сенатор.

Но всё оказалось несколько сложнее, чем они предполагали. Когда они вернулись домой, Парис сообщил неожиданную новость: только что приходил Вераний за своей сестрой Марцеллиной, которая практически весь день провела в домусе сенатора на Виминальском холме, потому что Нефер прокалывала ей уши.

Выходит, совершенно исключено, что Марцеллина собиралась прийти на Авентинский холм, но теперь возникал вопрос — кто же тогда написал записку, адресованную Тимону?

Так Аврелий вычеркнул из возможных преступников последнюю женщину. Теперь оставались только три имени: Каний, Друзий и Марцелл.

XXXVII ЗА ТРИ ДНЯ ДО МАРТОВСКИХ КАЛЕНД

Когда Аврелий подошёл к дверям дома философа, то очень удивился, не услышав за ними оживлённого гомона, какой обычно там царил.

— Господину нездоровится, — сказал раб-привратник, — и он никого не принимает.

Но его слова тут же опроверг беспокойный голос хозяина:

— Кто там? Кто-то из моих учеников?

— Публий Аврелий Стаций, — доложил раб, проводя сенатора в таблинум, где Каний лежал на горе подушек, с тоской глядя на свою знаменитую доску для игры в латрункули.

— Ты один? — удивился сенатор.

— Как видишь! Хватило немногого, чтобы все прихлебатели разбежались: одна проигранная партия, один отказ на Палатинском холме, и вокруг тебя тут же возникает пустота… Уходи, Публий Аврелий. Не стоит тебе показываться здесь, у меня, когда я в немилости.

Патриций улыбнулся, опускаясь на стул со спинкой:

— Прекрасно, значит, мы можем наконец поговорить без этого стада дураков.

— А, хочешь повести настоящий разговор, достойный аристократа, который не желает смешиваться с толпой подхалимов! Однако рано или поздно и тебе придётся перед кем-то склониться, Аврелий.

— Разве что перед красивой женщиной! — пошутил патриций.

— Завидую тебе, благородный Стаций. Ты ни в ком не нуждаешься! А посмотри, до чего дошёл я! Притворяюсь, будто болен, не желая никого видеть, потому что моё самолюбие уязвлено. Этот проклятый Маг лишил меня сна и покоя. Это оказался раб, представляешь? Он открыто заявил об этом при всех, как только выиграл последнюю партию. Представляешь физиономию Вибенны!

— Я как-то не очень обращал внимание на физиономию Вибенны, не говоря уже о его заднице, пошутил патриций, и эта грубость в адрес двуличного ученика, похоже, понравилась Канию.

— Согласен, партию выиграл раб, — продолжал Аврелий, — но отчего же так расстраиваться? Ты же стоик и всегда утверждал, что рабы такие же люди, как и все остальные.

— Увы, сенатор, я ведь ещё и римский гражданин, привыкший побеждать, и любое поражение наносит мне глубочайшую травму.

— Да, Гераклея, Канны, Тевтобургский лес[97]. Каждый раз, когда наши легионы отступали, казалось, должен был рухнуть Олимп!

Римляне и в самом деле всё умели делать, кроме одного — терпеть поражение. Несколько столетий назад, разогнанные слонами Пирра, позднее они снова едва не поддались панике в сражении с Ганнибалом, и лишь фальшивые предсказания священнослужителей спасли их от отчаяния.

Тот же Август так переживал поражение, нанесённое ему Арминием, что даже на смертном одре сокрушался о потерянных Варом легионах.

— Никогда больше не буду играть, — мрачно заявил философ.

— Это было бы глупо. Пирр слишком рано посчитал себя победителем, а Карфаген в конце концов был разрушен. Да и легионы, которые Вар потерял при Тевтобурге, в конце концов возродились, — заметил патриций.

— Хозяин, лекарь принёс тебе укрепляющий настой, — объявил в этот момент Аристид, любимый слуга философа, пропуская вперёд тощего бородатого человека, в котором Аврелий сразу узнал Базилия Галикарнасского, самого опасного конкурента Иппаркия в Риме.

— Прими этот настой немедленно или погубишь своё здоровье! — изрекло медицинское светило, внимательно осматривая веки пациента. — Я специалист по болезням желудка и уверяю тебя, что эти спазмы сами не пройдут, если не принять меры.

«Сатурний, — вспомнил Аврелий, — тоже говорил перед смертью о спазмах в желудке».

— Жаль, что мой друг издатель не посоветовался с тобой! — с огорчением воскликнул патриций.

— Ты имеешь в виду Сатурния с улицы Аргилетум? Так он советовался, но под большим секретом, потому что всем всегда говорил, что не верит лекарям.

Аврелий так и вскочил со стула:

— И ты, выходит, что-то знаешь о его странной болезни!

— Редкой, но не странной. Думаю, что не нарушу этим врачебную тайну теперь, когда его уже нет в живых, если скажу, что, посетив его в первый раз, сразу же понял, что ему уже невозможно помочь. Мне пришлось прямо сказать ему, что от недуга, каким он страдает, нет лекарства и что это лишь вопрос времени…

«Выходит, Сатурний знал, что обречён, — подумал патриций, — и не было никакого яда, никакого умысла в его смерти. А учёный Иппаркий смог точно поставить этот сложный диагноз, даже не видя больного».

— Да, Базилий! Поражение подкосило меня, а известие о том, то Клавдий не намерен предоставить пенсии моим клиентам, совсем отняло волю к жизни, — жаловался тем временем Каний. — А Маг наверняка смеётся сейчас за моей спиной!

Сенатору уже расхотелось тратить время на сочувствие философу, и он встал, собираясь прощаться.

— Послушай, Юлий, а помнишь, когда-то ты подарил одному своему клиенту доску для игры в латрункули и шашки с тремя красными полосками? — напоследок спросил он.

— Помню, — признался Каний. — Такие шашки уже очень давно не делают.

— А у кого-нибудь они ещё есть?

— Не думаю. Их вырезал один старый мастер, который давно умер. Шашка, которую принёс Маг, кстати, была именно такой. А почему это тебя интересует?

— Где ты был вчера днём? — неожиданно спросил патриций.

— Здесь, с Аристидом, естественно, — удивившись, ответил Каний. Аврелий поднял бровь: любовник Юлия, бесспорно, подтвердит любое слово хозяина.

— A накануне февральских ид?

— Это что же такое, Стаций, допрос? — возмутился философ. — Я не обязан отвечать тебе. Если только не предъявишь ордер на это из сената.

— У меня нет никакого ордера, Каний, но если откажешься сотрудничать, я начну расследование загадочных смертей некоторых твоих слуг. Все были молоды и красивы, как твой эфеб, и ктомуже играли в латрункули, есть о чём призадуматься, тебе не кажется? Ты только что говорил, что твоё положение на Палатинском холме уже не такое прочное. Красавец Аристид очень предан тебе, но ведь он всего лишь раб, его могут арестовать и пытать. Не думаю, что его нежная кожа долго выдержит удары плетью. К тому же, если ты действительно не имеешь никакого отношения к этому делу, разве не лучше ответить мне?

— Как хочешь. Так или иначе, всё равно скоро об этом узнают все. В тот день я отправился к Нарциссу во дворец, чтобы поддержать просьбы моих клиентов. И этот наглый деревенщина заставил меня три часа ждать в приёмной.

«Министр самого императора… Алиби железное, — пришлось признать Аврелию. — Удаляем, значит, Из списка и Юлия Кания!»

— Представь, какое это унижение! Я — римский гражданин из хорошей семьи, доведён до того, что вынужден упрашивать чванливого бывшего раба, у которого на щеке ещё не остыл след от «пощёчины освобождения»[98]! И мало того, я так и не смог ничего добиться, поэтому клиенты и ученики разбежались, бросив меня. И даже не с кем сыграть в латрункули, — в полнейшем унынии закончил философ.

— Хозяин, к тебе гость, — объявил в этот момент раб-привратник.

— Как он представился? — с надеждой спросил Каний.

— Никак, господин, но велел передать тебе вот это, — сказал раб, показывая шашку с тремя красными полосками.

Арсакий с достоинством вошёл в таблинум, одетый, как всегда, в свой поношенный и много раз штопанный плащ.

— Я узнал, что ты скучаешь. Если хочешь сыграть, Маг в твоём распоряжении, — сказал старик, извлекая из складок плаща доску царя Митридата.

Глаза Юлия Кания тотчас вспыхнули, он улыбнулся и, отбросив одеяло, начал расставлять шашки.

Несколько часов спустя сенатор сидел в таблинуме напротив молодого Друзия.

— Не требуется никакого расследования, — в который раз повторял он, нетерпеливо постукивая заострённым пером. — Твой отец не был убит, он сильно болел, и, видимо, очень давно.

— Я бы знал об этом! — возразил юноша.

— Я тоже так считаю, — ответил Аврелий, сомневаясь, что сын действительно мог быть не в курсе состояния здоровья отца.

— Мне кажется, ты просто не хочешь разобраться в этом. Придётся через маленькую Отта-вию просить аудиенции у Мессалины. Вместо того, чтобы помочь, убеждаешь меня, будто Марцелл Вераний не проедает моё наследство, — рассердился молодой человек.

— По словам моего управляющего, финансовое положение твоей семьи было критическим ещё задолго до смерти отца. Вот почему он и пообещал тебя Марцеллине.

— Это ложь! Вераний отнял у меня дом, рабов и книжную лавку, позволяет себе командовать мною, словно я ребёнок! — воскликнул Друзий, сильно побледнев.

— А кто же ты ещё? — с презрением возразил Аврелий.

Молодой человек, задавшийся целью получить всё и сразу, явно обладал чрезмерными амбициями, и если три простых раба как-то помешали бы его планам, он не стал бы долго раздумывать…

В семнадцать лет не всегда понимают, что какой-то поступок может оказаться непоправимым.

— Я — взрослый человек, и этот обманщик Марцелл скоро убедится в этом! — крикнул взбешённый Друзий, и глаза его сверкнули ядовитой злобой.

— Смотри не переоцени себя, — предупредил Аврелий. — Марцеллина — не Туция, ты должен был бы уже понять это!

— Что ты хочешь этим сказать? — с волнением спросил юноша.

Откуда Стаций мог знать, что Марцеллина до сих пор отвергает все его попытки добиться близости?

— Не слишком огорчайся, может, оно для тебя и к лучшему, у тех, кому она дарит свою любовь, век недолог, — с горечью заметил Аврелий.

Друзий покраснел, явно обидевшись.

— Думай о своих словах, Публий Аврелий! Ты говоришь о будущей жене римского гражданина!

— Твой отец подписал договор о приданом полтора года назад. С тех пор трое рабов, у которых была близость с твоей невестой, погибли — им перерезали горло. И один из них направлялся к ней в тот вечер, когда был убит.

— Не понимаю, к чему ты клонишь, рассказывая весь этот бред! — помрачнел юноша, стараясь всё же выдавить из себя улыбку. — Не станешь ведь ты утверждать, будто Марцеллина убила всех этих рабов!

— Не она, но кто-то из её близкого окружения, кому очень не нравится её поведение.

— Мой шурин? — спросил огорошенный Друзий. — Я знаю, что он мошенник и подлый жулик, но никогда не подумал бы, что он способен на такое. Впрочем, невозможно угадать, что у человека на душе…

— Но я намекал не на него, а на тебя, дорогой Друзий, — спокойно уточнил патриций.

— Надеюсь, ты говоришь это не всерьёз, сенатор! Когда умер Никомед, мне не было ещё и шестнадцати лет! — решительно возразил юноша.

— А, значит, ты знаешь о нём! — улыбнулся Аврелий, притворившись, будто удивляется. — И конечно, о Глауке и Модесте тоже. Меня поражает, как такой гордый человек, как ты, всё время закрывал глаза на измены своей невесты, хотя она и всячески ограждала тебя от знакомства с ними.

— Хватит! — вскричал юноша, вставая.

— А может, вовсе и не закрывал глаза, юный Друзий? — насмешливо продолжал Аврелий. — Ты ведь мог расторгнуть брачный договор в любой момент, обвинив Марцеллину в измене. Однако потом тебе пришлось бы изображать гордость с пустым кошельком. Но достаточно продержаться до свадьбы, потом подсунуть ей какого-нибудь привлекательного слугу и подождать, когда дурёха попадётся на эту удочку. А обманутому мужу, заставшему жену на месте преступления, суд даёт право оставить себе приданое. Хотя в таком случае следовало бы потянуть со скандалом, чтобы выглядеть ничего не ведающим. Ты, конечно, слышал историю про того хитреца, который задумал провернуть подобное дело, но судьям стало известно, что он прекрасно знал, на что идёт, беря в жёны распутную женщину! Как же ты планировал ухитриться не упустить денежки и при этом сохранить в тайне неразборчивость в связях своей невесты, мой невероятно изворотливый Друзий? Может, убивая одного за другим любовников, чтобы никто не узнал о её похождениях?

— Я не хочу больше выслушивать твои оскорбления, Аврелий! — взорвался юноша. — Ты циник, извращенец, дегенерат и по себе судишь о других! — вскричал он с искажённым от гнева лицом и выбежал вон.

— Не перегнул ли ты палку? — в смущении спросил Кастор, слышавший весь разговор из соседней комнаты. — Ведь это ещё мальчик.

— А также наш главный подозреваемый. Арсакий сказал, что потерял одну шашку из своего набора как раз накануне смерти Глаука, а в Риме таких шашек очень немного. Друзий Сатурний, возможно, взял её из его комплекта.

— Но это мог сделать и Марцелл тоже!

— Мальчик этот очень непрост, намного хитрее, чем его шурин. Готов поклясться, что он знал о болезни отца, но скрывал это в надежде со временем подать в суд и завладеть семейным наследством Верания.

— Ничего себе! — удивился грек.

— Мало того, этот сукин сын, скорее всего, попытается сделать так, чтобы Марцеллина забеременела, а потом срочно женится на ней. Ведь если её приключения станут всем известны, он рискует потерять приданое.

— Твой разговор, конечно, подстегнёт его… Ты никогда не упускаешь случая поиграть чужими жизнями, верно, хозяин? И даже собственной, судя по сцене с бритвой!

— А ты откуда знаешь? — не на шутку рассердился Аврелий.

— Я стоял за шторой в кладовке, патрон. Когда ты велел Азелю принести бритву, я понял, что ты собрался совершить очередную глупость, и подумал, что должен защитить тебя.

— Хватит шпионить за мной, Кастор! — гневно вскричал патриций. — Возможно ли, что каждый раз, когда я остаюсь с женщиной наедине, ты непременно прячешься где-то поблизости? Я запрещаю тебе, понял? Запрещаю самым категорическим образом вмешиваться в мою личную жизнь!

— Жизнь римского патриция публична, патрон. Можешь прятаться от взглядов толпы и, возможно, даже от глаз божественного Цезаря, но тебе не укрыться от своих же рабов, — напомнил ему секретарь.

— Выходит, ты в курсе того, что сказала Делия? — спросил Аврелий, смирившись. — Думаешь, она говорила искренне?

— Уверен, хозяин. У меня есть свои основания утверждать это. Я просмотрел всё бельё в тот день, когда был убит Модест, и не нашёл никакого грязного или мокрого женского белья. Но убийца всё же должен был испачкаться в крови, — признался вольноотпущенник.

— Почему ты не сказал мне этого раньше, осёл! — завопил патриций, охваченный гневом.

— Это не убедило бы тебя, патрон, ты слишком упрям, — ответил грек, как человек, который после пятнадцати лет жизни бок о бок с хозяином хорошо изучил его. — Делия тут совершенно ни при чём. Друзий же, напротив, у меня вызывает некоторые сомнения.

— Иппаркий утверждает, что у Модеста незадолго до смерти был сексуальный контакт. Зная кротость бедного юноши, можно исключить, что женщина была против, отсюда ясно, что Марцеллина постаралась его сооблазнить, и кое-кому, брату или жениху, это не понравилось. Из них больше всего подозрения вызывает Друзий. А Вераний, на самом деле, проявляет немало терпения по отношению к сестре, и не похоже, чтобы ревновал её;

— Вы оба ошибаетесь! — прозвучал вдруг чей-то голос. — Юный Сатурний не имеет никакого отношения к преступлениям. Это у Верания был отличный повод убивать!

Аврелий и Кастор одновременно повернулись к отодвинутой шторе, из-за которой появилось лицо Туции, на этот раз без её обычной слащавой улыбочки.

— Ах, гадкая шпионка, подслушивала! — разозлился Кастор.

Аврелий остановил его. Девушка, конечно, не из тех, кому можно доверять, но иногда даже среди потоков злословия можно выловить крупицы истины.

Туция уселась на стул, выпрямив спину, с таким выражением на лице, что было ясно — она решила, чего бы это ей ни стоило, выложить наконец всё, что знает.

— В ту ночь, когда скончался Сатурний, Марцеллина была вместе с братом у нас на вилле, — начала служанка. — Шёл сильный дождь, и я пошла закрыть окна, как вдруг услышала какие-то подозрительные звуки, доносившиеся из комнаты Глаука. Я постучала, но никто не ответил. Я была уверена, что там кто-то есть. И в самом деле, когда я чисто случайно задержалась в коридоре…

— Вернее, специально задержалась, чтобы посмотреть, кто выйдет… — пояснил её слова секретарь.

— …отуда вышла женщина, закутанная в покрывало, — закончила рабыня.

— Это могла быть Делия, — возразил Аврелий.

— Будь так, я с радостью сообщила бы тебе об этом, хозяин, — возразила Туция. — У женщины, которую я не успела толком разглядеть при свете молний, была совсем другая походка.

— Так что ты поспешила предупредить Друзия, — завершил Кастор.

— Нет, он ничего не знает про эту историю, — бесстыдно солгала служанка, выгораживая молодого человека, оставшегося для неё последней надеждой.

— Какое отношение имеет ко всему этому Вераний? — пожелал узнать патриций.

— Позднее, — продолжала рассказывать Туция, — у Марцеллины случился нервный срыв, — все решили, что из-за смерти издателя… Я же сомневалась в этом, полагая, что это как-то связано с её отношениями с Глауком. Я видела, как брат стал успокаивать её.

— Ты подглядывала в замочную скважину! — негодуя, воскликнул Кастор. — От тебя нигде не укроешься, даже в уборной!

— Признаюсь, подсмотрела. Они крепко обнимались, и она плакала на груди у Верания, а он пытался утешить её. Но уверяю вас, его ласки были совсем не братские. Они держались так, словно давно уже были любовниками.

— Глупости! — рассердился вольноотпущенник. — Не станешь ведь ты уверять, будто Вераний влюблён в свою сестру?

— Осторожней, Туция, — предостерёг Аврелий. — Я уже не раз ловил тебя на лжи, и уверен, что это ты спрятала в комнате Делии украденное ожерелье. Если узнаю, что всё это выдумки, то ты навсегда отправишься в переулок Косто, в лупа-нарий, где будет очень трудно соблазнять молодых людей, подающих прекрасные надежды!

Рабыня не испугалась:

— Я просто поделилась, с тобой тем, что сама видела, хозяин, меня же никто не просил этого делать. Знаю, что во многом виновата, и, надеюсь, этим рассказом я загладила мою вину.

— Это наверняка клевета уязвлённой женщины, хозяин! — воскликнул Кастор, когда рабыня вышла. — Туция всё это выдумала, чтобы отвлечь Друзия от красавицы невесты и вернуть его в свою постель. В этом доме ей удалось подняться только до секретаря, — и, поскольку речь идёт о твоём покорном слуге, это не так уж плохо! — но она все ещё надеется вернуться в старое гнёздышко, где будет располагать большими возможностями.

— Сомневаюсь, что она врёт. Она ведь знает, что это не сойдёт ей с рук.

— Обвинение слишком серьёзное, патрон, и нисколько меня не убеждает!

Аврелий не ответил. Он думал об Афродизии, о зверствах Лупия, о том, как юноши из хороших семейств ежедневно насилуют своих служанок, которые говорят с ними на родном латинском языке и в венах которых нередко течёт кровь их же собственных хозяев.

— Кровосмешение — весьма тяжкое преступление! — продолжал настаивать александриец. — Тем не менее весьма распространённое. Калигула спал со всеми тремя своими сёстрами и со своей матерью Агриппиной, желая подражать Зевсу Олимпийскому.

— Да, и когда бедная Друзилла умерла, этот безумец, уверенный, будто ему суждено бессмертие, почувствовал себя очень плохо, поняв однажды, что не может воскресить её! Хозяин, ты ведь не можешь приравнивать всех к ненормальному, который назначил сенатором своего коня!

— А ты думаешь, тип, который способен хладнокровно перерезать горло трём мужчинам, совершенно нормальный? — возразил патриций.

И, подумав, добавил:

— Так или иначе, Калигула не единственный дурной пример: тот же Домиций Энобар, первый муж Агриппины, так же поступал со своей сестрой Лепидой, не говоря уже о том, что во времена Ливии подобный скандал разразился даже среди девственниц-весталок.

— Почему же в таком случае Туция не пошла на шантаж, чтобы помешать Марцеллу продать её? — спросил вольноотпущенник.

— Возможно, она пробовала это сделать, и он только рассмеялся ей в лицо: слова рабыни против слов римского гражданина — пустой звук. А представь себе, вдруг Туция права. Вспомни о равнодушии Верания к женщинам, о его замечаниях по поводу красоты сестры, о некоторых чересчур заботливых жестах по отношению к ней, о том, как часто он обращает на неё самодовольные, властные взгляды.

— Взгляды: — тоже мне, нашёл доказательство! — рассердился вольноотпущенник. — Тебе следовало бы поискать что-нибудь посущественнее, хозяин!

— Памфлет! — воскликнул Аврелий, хлопая себя по лбу. — Сочинение о браке Птоломея и Арсином, которого, как уверяет Марцелл, у него нет. Это история кровосмешения. Эти двое были братом и сестрой! В Египте союз единокровных людей был в порядке вещей, но Сотадтак не считал и осудил брак именно в этой своей книге! И Софокл, один из любимых авторов Верания, тоже пишет о кровосмешении!

— Всё равно не верю, хозяин. Марцеллина была бы против. Я не к тому, что она — образец добродетели, просто девушка с нормальными запросами, которая ценит молодых, красивых мужчин…

— Психика у неё ещё не такая зрелая, как тело, и брат — это её единственная настоящая опора. Речь ведь идёт об одинокой девушке, выросшей вдали от матери, без кормилицы, даже без преданных рабынь, с которыми можно поделиться проблемами.

Припоминаю сейчас, что Арсакий рассказывал, как все слуги были проданы именно тогда, когда сестра Верания переехала в Рим, — начал что-то подозревать Кастор.

— Возможно, это произошло как раз тогда, когда братское чувство Верания превратилось совсем в иное. Вот он и освобождается от всех слуг, оставляя при себе только старого раба, для которого существуют на свете одни лишь латрункули и которому нет никакого дела до чужих секретов.

— Вераний на самом деле мог легко обнаружить место свиданий Марцеллины. Он покупает обувь Сеттимия, всегда носит тёмный плащ, на котором пятна крови могут спокойно сойти за капли дождя, — допустил вольноотпущенник.

— Когда был убит Глаук, как раз была гроза, как и в тот день, когда умер Модест, — припомнил Аврелий. — И у нашего библиофила нет никакого алиби ни в одном из убийств.

— У Друзия Сатурния тоже нет, если уж на то пошло, — возразил секретарь.

— Так кто же из них двоих? — спросил Аврелий. — Сначала я поставил на юношу, но после того, что рассказала Туция, передумал.

— Давай посмотрим, как могли развиваться события: Марцелл годами живёт, деля своё внимание между драгоценными кодексами и сестрой, к которой он болезненно привязан. Потом девочка вырастает, и только боги Эреба знают, что происходит за стенами этого дома. Думаешь, он изнасиловал её? — спросил Кастор, мирясь с новой версией.

— Не думаю. Марцеллина была ещё ребёнком, и любовного шантажа оказалось, наверное, вполне достаточно, чтобы она уступила желаниям брата.

— Несколько лет спустя Вераний вынужден был в силу социальных условностей обручить Марцеллину, и он специально выбирает очень юного мальчика, чтобы как можно дольше тянуть со свадьбой. В какой-то момент, однако, она обнаруживает, что на свете существуют и другие мужчины — молодые, красивые, покладистые, к тому же не имеющие над ней никакой власти, не то что вездесущий брат, — рассудил грек.

— В самом деле, рабы эти относятся к ней с уважением, тогда как Вераний, хоть и любит её, уважения не проявляет, потому что ценит в людях только интеллект. А Марцеллине явно не хватает внимания, это простая девушка, которой хочется только одного — развлечений… — продолжал сенатор.

— И она развлекается по-своему, совращая одного за другим привлекательных юношей из тех домов, где удаётся побывать. Марцеллина хороша собой, доступна и вдобавок свободна — римская гражданка! Всё это вместе вызывает огромную гордость у рабов, на которых она обращает внимание, — согласился вольноотпущенник.

— Глаук, ловкий хитрец, рассчитывал, что она выкупит его. Никомед, напротив, по уши влюбился. Ну а Модест отправился на встречу с ней, ожидая, что сама Афродита откроет ему двери Олимпа! — вспомнил Аврелий. — А Марцелл Вераний, обучивший сестру запретным играм, становится жутко ревнивым, вплоть до того, что убивает каждого, кто приближается к ней…

— Нет, хозяин, не сходится, — покачал головой Кастор. — Допустим, девушка умолчала про свою кровосмесительную связь… но она же не станет просто смотреть, как её брат одного за другим убивает её воздыхателей! К тому же, патрон, ты сам отметил, как мало Вераний печётся о репутации Марцеллины. Обычно девушки на выданье не могут ходить в бани без сопровождения, они проводят целые дни в обществе жениха, а не какого-нибудь сенатора, известного своей дурной репутацией…

— Минутку! Помнишь, мы предположили, что Вераний использует сестру как зеркало для ловли жаворонка, чтобы находить себе любовников. А что, если он настолько развращён, что намеренно толкает сестру в объятия других мужчин только для того, чтобы смотреть потом, как она совокупляется с ними? В тот день, когда я был в его доме, он ведь притворился, будто не заметил, что я вот-вот поцелую её…

— Тогда зачем убивать? — растерялся грек.

— Может быть, для Верания Марцеллина слишком важна, чтобы рисковать её потерей, а с любовниками сестры можно расправиться и потом, когда она использует их. Извращённая форма наказания, которая бьёт по мужчинам, но и по ней ведь тоже, потому что она оказывается повязана круговой порукой, из сетей которой не в силах вырваться.

— Марцеллина, выходит, должна быть соучастницей?

— Я предпочитаю думать, что она не совсем понимает, что происходит, — понадеялся сенатор.

— Всё это очень странно, но правдоподобно, — согласился Кастор, почти убеждённый. — Маниакальное желание Верания убивать, похоже, со временем усиливается. Никомед убит после длительного романа с девушкой, Глаук успел повидаться с ней лишь несколько раз, а для Модеста и единственная встреча оказалась фатальной.

— О боги! Единственная встреча! А ведь Друзий наверняка отправился к ней сейчас, намереваясь во что бы то ни стало овладеть ею. Надо срочно задержать его, иначе будет поздно! — вскричал Аврелий и бросился на улицу.

Дверь дома на викус Фламиния была закрыта. Стучали долго, но напрасно. Возможно, Арсакий был ещё занят игрой в латрункули с Юлием Кани-ем или же, будучи глухим, не слышал стука.

Тогда где же они? Конечно, нашли какое-нибудь убежище вдали от неусыпных глаз Верания, но в этом квартале не было никаких тайных мест, где они могли бы укрыться.

— Портики Веспасиана! — воскликнул Аврелий, вспомнив вдруг, что стены внутри них испещрены граффити влюблённых, желавших увековечить свои встречи.

Спустя некоторое время Аврелий и Кастор уже обходили все ближайшие портики, осматривая самые укромные уголки, порой нарушая уединение молодых людей, но Друзия и Марцеллины не было и следа.

— Осторожно, патрон, — вдруг негромко предупредил Кастор, затаскивая патриция в укрытие и указывая на большую карту империи, перед которой спиной к ним стояла внушительная фигура в чёрном плаще с торчащими из него костяными палочками, на которые обычно наворачивают папирус.

— Это он, никакого сомнения! — сказал Кастор. — Кто ещё может нести под мышкой так много свитков. К счастью, мы пришли вовремя, ясно, что он ещё ничего не знает. Задержим его сразу, прежде чем успеет напасть на молодых. Если он и правда сумасшедший, то на этот раз непременно схватит Друзия за горло, даже не задумываясь.

Аврелий и его секретарь стали осторожно приближаться к маньяку сзади, готовые схватить его. Но этого не понадобилось, потому что коллекционер, неожиданно обернувшись, узнал их и сразу же двинулся навстречу, склонившись под тяжестью свитков.

— Привет, Марцелл Вераний, — остановился перед ним Аврелий, преграждая дорогу.

— А, сенатор! Как хорошо, что встретил тебя. Помоги, пожалуйста, донести эту тяжесть! — попросил библиофил, протягивая патрицию самый тяжёлый пергамент.

Беря его в руки, Аврелий почувствовал, что они леденеют.

— А ну-ка, сделай это ещё раз! — глухим голосом приказал он, возвращая свиток коллекционеру!

Марцелл, удивившись, снова протянул ему свиток, в недоумении глядя на него.

— Боги небесные, я никогда не замечал, что ты левша! — вскричал патриций, чувствуя, каку него подкашиваются ноги.

— Какие же мы идиоты! Значит, это был Друзий! — воскликнул Кастор, вытаращив глаза. — И Марцеллина сейчас с ним!

— Моя сестра! — ужаснулся Вераний и, уронив свитки, бросился к дому.

— Друзий, открой, мы знаем, что ты здесь! — в один голос закричали все трое, тщетно пытаясь взломать дверь.

— В обход, быстро! — скомандовал Аврелий, бросившись во двор.

Бритва… обувь Сеттимия… шашки Арсакия… урок греческого языка… гроза… курчавые волосы… Всё же было так очевидно! Как он мог быть таким глупым?

В один миг Аврелий оказался у стены, окружавшей дом, и, встав на плечи Кастора, одним махом преодолел её, а Марцелл в то же время пытался повторить его манёвр, толкая в спину несчастного левантийца.

Аврелий спрыгнул во двор и осмотрелся. Дом, темневший в поздних зимних сумерках, выглядел пустым.

«То самое вечернее время, — с волнением подумал он, когда действовал убийца. Он всегда имел при себе оружие, мог взять шашки от латрункули и должен был знать о слепоте Пакония, чтобы осмелиться нанести удар в его присутствии».

Патриций прошёл дальше во двор, куда выходили давно пустующие комнаты слуг, и осмотрел их все одну за другой.

В мрачных конурах валялись остовы старых сломанных кроватей, покрытые плесенью рваные тюфяки с торчащей из них соломой.

И тут он почти случайно заметил среди свёрнутых одеял на старом соломенном матрасе какое-то светлое пятно и, присмотревшись, понял, что это чья-то нога.

«Опоздали», — решил Аврелий, чувствуя, как мурашки пробегают по коже, но решительно стянул одеяло, обнажив бесчувственное тело.

Но еще мгновением раньше тончайший слух патриция уловил шорох одежды и лёгкое дуновение дыхания — тихое, едва заметное, но все равно достаточное для того, чтобы он успел вовремя среагировать и отпрянуть.

Бритва рассекла воздух возле самого его горла, задев мочку. В тот же момент Вераний, появившись в дверях, вскричал, бросаясь вперед:

— Не делай этого, Марцеллина!

Она, однако, в ярости от того, что не смогла ударить Аврелия, бросилась к юноше, лежавшему без чувств.

Стремясь остановить сестру, Вераний кинулся к ней, и лезвие, движимое сокрушительной силой безумия, со всего размаху вонзилось в него.

— Марцелл! — в ужасе закричала женщина и, вытаращив глаза и отшвырнув бритву, смотрела, как из глубокой раны в груди брата хлещет кровь, заливая всё тело.

— Это я виноват! — произнёс он, подняв окровавленные руки и желая заключить её в объятия. — Я слишком любил тебя, больше, чем дозволено: с того вечера на исходе дня, когда ты, ещё подросток, бросилась в мои объятия, испугавшись грозы, и я забыл, что ты моя сестра… Но теперь всё будет иначе… Когда меня не будет, ты сможешь избавиться от этого наваждения…

— Я хотела убить тебя за то, что ты сделал со мной! — выкрикнула она. — Я ненавидела тебя и всё равно не могла не любить! Ты был для меня всем — отцом, братом, супругом! И тогда вместо тебя я убивала их!

— Я закрывал глаза, прячась от правды, Марцеллина. Уже на невольничьем рынке, глядя на тело переписчика, я стал сомневаться… Я заметил, как ты внезапно пропала, возбуждённая, а потом вскоре появилась с затуманенным, отсутствующим взглядом. Я вспомнил, в каком состоянии ты была в тот вечер на вилле Сатурния после того, как расправилась с Глауком. Я старался гнать дурные мысли, но в то же время пытался запутать сенатора, чтобы он не заподозрил тебя, и, затерявшись среди его клиентов, передал ему записку, в которой обвинял Теренция. Но этого оказалось недостаточно, чтобы он прекратил расследование. И только после убийства флейтиста я убедился в твоей виновности. Я знал, что юноша потерял много крови, и в тот вечер, когда он погиб, я нашёл твой выстиранный плащ, вывешенный на просушку. Только тогда я понял, во что превратил тебя, и ужаснулся… А ведь когда-то тешил себя иллюзией, будто ты счастлива, что нам двоим больше никто не нужен… Теперь мне хотелось защитить тебя ещё больше, чем прежде. Я освободился бы под каким-нибудь предлогом от договора с Друзием, увёз бы далеко и начал лечить без твоего-ведома. И мы оставались бы вместе, как в старые добрые времена, когда я носил тебя на плечах… Но сначала мне нужно было спасти тебя от обвинения в убийстве. Когда ты рассказала, что встретила в термах сенатора, я заподозрил, что он уже напал на твой след. И решил тогда, что если совершу точно такое же убийство, а ты будешь в это время среди людей, которые подтвердят твоё алиби, тогда больше никто не заподозрит тебя. И я послал приглашение Тимону на свидание как раз в тот день, когда ты отправилась в дом Аврелия. Я видел, как ты посматривала на этого раба, и понимал, что он может стать следующим. Когда же вместо него я увидел сенатора, то понял, что это ловушка, но мне всё равно надо было действовать, и я решил убить великана-телохранителя, чтобы это послужило убедительным доказательством твоей невиновности. Я ударил его сзади, но у меня не хватило смелости перерезать ему горло. Я совершенно не способен на такое, ты же знаешь. Поэтому я только порезал его капюшон, чтобы оставить какой-то след о себе.

— Не умирай, Марцелл, что я буду делать без тебя? — заплакала девушка.

— Сенатор… — с трудом произнёс её брат. Теперь кровь текла из раны слабее. — Возьми ключ от ларца. Там документ, скреплённый моей печатью. Это признание, в котором я заявляю, что убил всех этих людей. Марцеллина не должна расплачиваться за мои ошибки. Отвезёшь сестру в деревню к нашей матери, у которой я отнял её много лет назад, чтобы она была только моей. Когда меня не станет, она превратится в нормальную женщину. Обещай, что сделаешь это, прошу тебя…

Патриций колебался. Он поклялся наказать убийцу, совершившего эти чудовищные преступления. Но кто же это в действительности?

— Аврелий… — еле слышно прохрипел Марцелл и умолк.

Патриций отвернулся, чтобы не мешать последнему объятию брата и сестры.

Ещё мгновение, и Вераний испустил дух, уставившись невидящими глазами на распростёртую на его бездыханном теле Марцеллину.

— Друзий мёртв? — деловито поинтересовался подоспевший Кастор.

— Нет. Он без сознания. Марцеллина оглушила его и собиралась перерезать горло, но тут как раз появился я. И в ту же минуту она ударила бритвой Верания. Но ведь в каком-то смысле убийцей действительно был он. Кровосмесительный акт в таком раннем возрасте, когда она была ещё ребёнком, оставил в её душе неизгладимый след. Её привлекали мужчины, походившие на брата, однако не нынешнего, а прежнего. Помнишь, мы пытались представить, каким был Вераний десять лет назад? Стройный, светловолосый, кудрявый, с мягкими, спокойными манерами. Таких мужчин, похожих на него, она и завлекала к себе в постель. Убийства совершались в сумерках, во время грозы, как и тогда, когда она впервые испытала насилие. Именно гроза становилась спусковым крючком её безумия, когда, убивая своих любовников, девушка мстила единственному человеку, которого слишком любила, чтобы убить.

— Точно так же, позанимавшись сейчас любовью с Друзием, она собиралась расправиться и с ним, — заметил глубоко взволнованный Кастор. — Выходит, ты ужасно рисковал тогда у неё дома. Если бы не вернулся Вераний… А сейчас, когда спешил сюда, ты уже знал, что это она убийца? Как ты догадался?

— Когда понял, что Вераний левша, я подумал о бритве. Марцеллина всегда была хорошо выбрита, но делала это не в термах. Гораздо проще брить себе ноги, чем бороду, и девушка делала это сама, дома, как сама и окрашивала волосы. И потом я вспомнил, что в тот день, когда на невольничьем рынке проходил аукцион, Арсакию пришлось чинить её плащ. У них в доме имелось всего три плаща. Поэтому, чтобы отправиться на рынок, ей пришлось взять плащ слуги, в котором он прятал латрункули. Даже аукционист отметил, какой тот был ветхий и грязный. Глаук сидел в цепях, и Марцеллине хватило мгновения, чтобы зарезать его. Он сам, кстати, сказал ей, что Паконий слеп. А шашка, должно быть, выпала из плаща Арсакия.

— Но почему надо было убивать его именно тогда и среди стольких людей?

— Глаук должен был умереть. Марцеллина хотела убить его ещё на вилле Сатурния, но тогда помешала Туция, у неё случился нервный срыв, и брат пытался успокоить её.

— Не понимаю, — нахмурился вольноотпущенник.

— Начала она с Никомеда. До этого момента брат и сестра жили спокойно, полагая, что их запретная любовь никому не причиняет вреда, а значит, незачем и волноваться. Марцелл даже пытался найти ей оправдание, выискивая в исторической и художественной литературе прецеденты таких союзов. Возможно, она подружилась с рабом именно потому, что он был мужеложцем, или потому, что стала искать других отношений, которые заменили бы невыносимую более связь с братом. Друзий со своим бесстрастным эгоизмом не мог, конечно, заполнить такую огромную эмоциональную брешь. Некоторое время всё шло хорошо, пока однажды вечером, в грозу, мозг больной женщины не охватило безумие. Она убила Никомеда сразу, как только они разомкнули объятия и, если бы не помешала Туция, то же самое сделала бы и с Глауком. Марцеллина не могла смириться с тем, что он жив. Но Глаука продавали, и, оказавшись где-то в чужом доме, он стал бы для неё недоступен. Здесь, на невольничьем рынке, была последняя возможность убить его.

— Выходит, она и Модеста подцепила случайно, только для того, чтобы убить? — содрогнулся вольноотпущенник.

— Не думаю, — возразил Аврелий. — Она вполне способна испытывать нормальные человеческие чувства, и мужчины привлекали её, но когда оказывалась в ситуации, вызывавшей в памяти драматический опыт, сам акт любви в её сознании соединялся со смертью. Марцеллина чувствовала мучительную потребность убивать мужчин, с которыми у неё была близость. Думаю, это было настолько сильнее неё, что она не могла себя контролировать. И при этом никогда не придумывала никаких уловок, чтобы избежать разоблачения, пустить по ложному следу, кроме разве того случая, когда забрала свои волосы из мешочка Никомеда. Именно это и сбило меня с толку. Я искал человека ловкого и осмотрительного, умевшего прятать следы своих преступлений. Но в этом смысле она была сама простота и наивность.

— И что же мы будем делать теперь? — спросил вольноотпущенник. — Она же не отвечала за свои действия…

— Я поклялся, что накажу убийцу Модеста.

— Verba volant[99], хозяин. А признание настоящего виновника лежит в ларце Верания, — заметил Кастор.

— Бешеная собака нисколько не виновата в том, что смертельно кусает, и её всё равно убивают, — возразил патриций. — Марцелл Вераний говорил, что его сестра может исцелиться, но можно ли верить этому?

— Не знаю, — мрачно ответил слуга.

И тут вдруг Марцеллина запела — затянула печальную и монотонную колыбельную, возможно, ту самую, какую в детстве, укладывая её спать, напевал Вераний.

Убийца нисколько не выглядела виноватой и словно не понимала, что эти двое мужчин решают сейчас её судьбу.

Теперь, когда был мёртв брат, ставший причиной её безумия, в глазах, смотревших на труп, что лежал у её ног, угас последний луч разума.

Патриций и его слуга переглянулись. Им всё стало понятно.

— Отвезёшь девушку к матери, поручаю это тебе, — с невозмутимым видом произнёс Аврелий.

И в это самое мгновение, приходя в себя, что-то пробормотал Друзий.

— Что случилось? — спросил он, открыв затуманенные глаза.

— Ты утратил приданое и обрёл жизнь, — с презрением произнёс Аврелий и отвернулся от него.

XXXVIII ЗА ПЯТЬ ДНЕЙ ДО МАРТОВСКИХ ИД

Друзий, уже без детской буллы на шее, в белой мужской тоге, надетой накануне, сидел напротив Аврелия.

Теперь они встретились в другой ипостаси — не как подросток и мужчина, а как двое взрослых, свободных римских граждан. В Риме независимость обреталась только со смертью самого старшего члена семьи, поэтому случалось, что человек и в пятьдесят лет должен был во всём подчиняться воле всемогущего отца семейства. И наоборот: оказавшись сиротой, юноша сразу же после совершеннолетия мог распоряжаться своей жизнью и своим состоянием.

— Я хотел бы купить Туцию, — сказал юноша, явно стараясь подражать неторопливой, слегка небрежной манере Аврелия.

— Можно договориться об условиях, — ответил сенатор в том же тоне, с любопытством наблюдая за Друзием Сатурнием, изо всех сил старавшимся походить на взрослого, опытного мужчину.

Сам Аврелий надел мужскую тогу, когда ему исполнилось только шестнадцать лет. Он помнил церемонию в Капитолийском храме, куда пришёл возложить на алтарь первый сбритый пушок. Его мать, уехавшая в путешествие со своим пятым мужем, отсутствовала, но прислала письмо с поздравлениями.

Тогда, выйдя из храма в белой тоге, молодой патриций прошёл между двумя рядами приветствовавших его слуг: теперь он был отцом семейства, и все эти люди зависели от него, от его решений, его желаний. Каждое из них становилось приказом, каждый каприз должен был немедленно исполняться. И ошибки теперь будут только его, и никто не снимет ответственности за них.

Для юноши, который сидел перед ним, тоже всё будет именно так, хотя управлять ему придётся не бескрайними латифундиями, а всего лишь небольшой книжной лавкой.

Хозяин своих поступков, он мог теперь предпринять всё что угодно, но первое, что решил сделать, это выкупить рабыню, благодаря которой стал мужчиной: Друзий спешил взрослеть.

— Какие у тебя планы? — спросил патриций.

— Поишу жену, — ответил юноша, даже не вспомнив о Марцеллине.

Он никогда не любил её, заключил Аврелий. А ведь возможно, что, если бы кто-то понял и полюбил Марцеллину, помог бы ей, то, скорее всего, она не сошла бы с ума…

— Наверное, вокруг немало красивых девушек, которых ты уже приметил, — сказал сенатор. — Рядом с твоей мастерской переписчиков живёт одна очень милая особа, которая обещает стать прекрасной женой. К тому же она явно неравнодушна к тебе.

— А, Домиция… — недовольно произнёс Друзий, как бы досадуя, что приходится задерживаться на чём-то, совершенно ему не интересном. — Сенатор, скажу откровенно. Мне нужна не красивая жена, а богатая. Есть тут одна вдова, в нашем квартале, — холодно уточнил он, — которая унаследовала кое-что от своего первого мужа…

Да, мальчик быстро взрослеет, даже слишком быстро, и Туция рядом не повредит ему. Более того — она-то как раз лучше всего сможет оценить его хитрость и цинизм.

А прелестная Домиция найдёт себе жениха получше этого юного карьериста. Он позаботится о ней и в тот день, когда Друзий женится на вдове, даст девушке богатое приданое.

— Завтра пришлю тебе твою рабыню, — пообещал Аврелий, прощаясь.

Как только Друзий ушёл, он вызвал Туцию.

— Ты просила продать тебя, когда вся эта история закончится. Время пришло, — объявил он ей.

— Я была очень сердита, патрон. И говорила несерьёзно. Мне хорошо здесь, — заволновалась служанка.

— Это Друзий Сатурний хочет купить тебя, — уточнил сенатор.

Туция засветилась от радости. Выходит, ещё не всё потеряно!

— Завтра же покинешь мой дом и отправишься к своему новому хозяину. Постарайся, если сможешь, не устраивать дурных шуток с совой или с тем зелёным порошком, с которым управляешься так легко. Вале! — попрощался патриций, и она, счастливая, низко кланяясь, попятилась к двери.

Манипулировать Друзием будет просто, уже можно представить себе, что хорошего и что плохого случится в этом новом доме.

Уже на пороге Туция остановилась и прошептала:

— Хозяин…

— Что? — рассеянно спросил он.

— Мне жаль, что всё так получилось, — хитро подмигнула она, и только сейчас её улыбка впервые показалась Аврелию искренней.

«Удачи тебе, юный Друзий, она понадобится тебе», — подумал сенатор, когда служанка убежала.

НАКАНУНЕ МАРТОВСКИХ ИД

— Должен сообщить тебе плохую новость, хозяин, — сказал Кастор, вернувшись через два дня. — Произошёл несчастный случай. В горах скопилось много снега, мы продвигались с большим трудом. В самом опасном месте повозка перевернулась и упала под откос…

Аврелий едва заметно сжал губы и даже не моргнул.

— И Марцеллина мертва, — помолчав, заключил он.

— Да, патрон. Трагическая смерть брата окончательно лишила её рассудка. В дороге она набросилась на Тимона с куском ржавого железа. Мы едва успели остановить её.

— Кто был возницей?

— Полидор, патрон. А Тимон сидел рядом с ним на козлах.

— Лучшие друзья несчастного Модеста… А где находился ты, Кастор?

— Следовал за ними верхом.

— Проверил потом ступицы колёс?

— Нет, хозяин, а зачем?

Аврелий мрачно кивнул.

— Это больше никому не нужно, — сказал он и швырнул в угол признание Марцелла. Потом опёрся локтями о стол и закрыл лицо руками.

— Всё закончилось, патрон, — подошёл к нему Кастор, — и не так уж плохо, по правде говоря. Сегодня приехали Нерий и Кармиана, твои новые клиенты, хотят показать своего мальчика Афродизии.

— В Риме, однако, ещё сколько угодно разных лупиев исарпедониев.

— Но ты ведь не можешь изменить мир, хозяин, и даже если бы мог, то вряд ли взялся бы за такое дело, потому что это означало бы потерять всё, что любишь — свой дом, своих слуг, своих женщин, всё, чем гордишься.

— Это верно, — согласился Аврелий. — Я высмеиваю хвалёные добродетели моих сограждан, но всё равно остаюсь римлянином и во зле, и в добре.

— А римляне — хозяева мира, — добавил грек, улыбаясь.

— Теперь я, по крайней мере, знаю, что испытываешь, когда находишься по другую сторону…

— Нет, патрон, не знаешь! Ты ведь играл роль. Раб Публий прекрасно понимал, что в любую минуту может прекратить этот спектакль и вновь стать могущественным сенатором Стацием. Для всех остальных это совсем не так: никто из них не может изменить свою судьбу простым волевым решением, — уточнил Кастор. — Но скажу тебе в утешение, что ты самый порядочный римлянин из всех, кого я когда-либо знал… И вот, держи мой ауреус, который я проиграл.

— Но ведь это я проиграл! Я же провёл там всего несколько дней!

— Нет, хозяин. Ты выиграл. Неужели ты в самом деле думаешь, будто в противном случае я согласился бы расстаться с ауреусом? — широко улыбнулся секретарь. — Да, кстати… С тебя причитаются пятьдесят сестерциев на возмещение дорожных расходов. И ещё пятьдесят как награда за риск в горах, — закончил он, ловко пряча монеты.

— Патрон… — в эту минуту в комнату вошёл Парис. — Слуги просят у тебя разрешения отправиться в храм Фемиды, богини справедливости, чтобы исполнить обет, который мы дали.

— Я с вами. Нам всем очень нужно стать более справедливыми, — добавил Аврелий.

— Что касается денег, которые мы собрали и которые ты не хочешь принимать… Богиня может разгневаться, если оставить их себе.

— Парис, но ведь это все ваши сбережения! — возразил Аврелий.

— Ах, патрон, патрон! Когда же ты научишься, наконец, считать? При том жалованье, какое ты нам платишь, эта сумма ведь сущая мелочь, — благодушно заговорил управляющий. — Мы решили, что с ней делать. Рабы сенатора Стация живут в довольстве, в то время как столько людей страдает от голода и холода. Мы отправим эти деньги на благое дело: подарим их маленькому Публию из Субуры.

Ошеломлённый, Аврелий согласился. Но что за странная ситуация, когда рабы оказывают благодеяние свободным римским гражданам?

— Я узнал, что ты собираешься освободить Делию, хозяин, — добавил Парис. — Мудрое решение, потому что эта женщина не может жить у нас, она слишком не похожа на других.

— Освободить Делию? И не подумаю! — удивившись, ответил Аврелий.

— Мне передали документ об освобождении с твоей печатью… — возразил Парис, не зная, что и думать.

Сенатор схватил бумагу и прочитал. По мере того, как взгляд скользил по строчкам, его лицо мрачнело и наливалось гневом. Он вспомнил то утро, когда не мог найти свой перстень.

Вне себя от ярости Аврелий порвал папирус в клочья.

— Скажи секретарю, что если он ещё раз посмеет использовать мою печать, то отправится в серные копи! — сказал он и швырнул в управляющего обрывки бумаги.

— А ещё пришло приглашение на брачную церемонию от Фульвии Ариониллы, — решил поскорее сменить тему напуганный Парис.

— Непременно приду, — ответил патриций.

«Одно дело любовник, и совсем другое — муж, — решил он про себя, — кто знает, может быть, со временем, осуществив заветную мечту и пресытившись спокойным супружеством, прелестная матрона оглянется вокруг в поисках какого-нибудь развлечения».

— Приготовь отрез шёлка и отправь в подарок. И ещё, Парис… Как зовут того сирийского мальчика, к которому так ревнует Ганимед?

— Агатоний, патрон.

— Его тоже отправь в подарок. Пупиллий оценит его должным образом, — улыбнулся Аврелий, глядя на растерявшегося управляющего.

XL МАРТОВСКИЕ ИДЫ

Патриций и рабыня стояли напротив друг друга, настроенные весьма решительно.

— Послушай меня как следует, Делия. Ты молода и одинока в этом мире. Здесь у тебя есть крыша над головой и друзья, которые защитят. За стенами этого дома огромный город, где ты — никто: женщина без имени, без семьи, без денег, но с безграничной гордостью, которую любому захочется растоптать. Минимум доброй воли, и ты могла бы спокойно жить тут…

Девушка покачала головой.

— Боги бессмертные, но почему? Многие свободные римские граждане готовы соревноваться, чтобы стать моими слугами!

— Но не я.

— Когда мои служанки выходят на улицу, матроны завидуют их нарядам и украшениям. Тебе кажется, эти девушки несчастны? Работа у них лёгкая, сколько угодно свободного времени, чтобы наряжаться, развлекаться и сплетничать…

— …а некоторые, если повезёт, могут даже иногда иметь честь разделить с хозяином его постель… — с иронией добавила Делия.

— А что тут такого? Они молоды, красивы…

— Они рабыни!

— Множество женщин, римских гражданок, становятся рабынями из-за голода и нужды, оттого, что вынуждены терпеть куда больше неприятностей, чем выпадает на долю моих слуг!

— Ho ты сам предпочёл бы покончить с собой, чем оказаться в тюрьме. А, ну да, для тебя же действуют в жизни другие правила, ты ведь римский патриций! — с сарказмом произнесла девушка.

— Значит, предпочитаешь оказаться на улице, под дождём, даже без плаща, и стать жертвой первого же встречного негодяя…

Делия молчала. Аврелий в гневе сжал кулаки. Потом неожиданно отошёл к небольшому столику и начал что-то сердито и торопливо писать.

Девушка не шелохнулась, глядя куда-то вдаль.

Аврелий отложил стило, посыпал папирус тонким песком, чтобы подсушить чернила, капнул на лист расплавленным воском и приложил к нему свой рубиновый перстень, который носил на указательном пальце. Потом взволнованным жестом свернул папирус в трубочку и достал из ларца тяжёлую сумку.

Подойдя к девушке, сенатор сухо произнёс:

— Последний раз спрашиваю: хочешь жить в моём доме?

— Нет, лучше продай меня, — решительно ответила она.

— Как хочешь, — ответил Аврелий.

Он отдал ей свиток, сумку и поднял руку. Звонкая пощёчина эхом прозвучала в комнате.

Девушка схватилась за щёку, подавив гневное восклицание, и посмотрела на патриция с негодованием, как человек, которому нанесли незаслуженную обиду.

— Знаешь, что это означает? — спросил Аврелий.

Девушка недоверчиво посмотрела на папирус и взвесила звякнувшую содержимым сумку: согласно древнему обычаю хозяин…

— Это «пощёчина освобождения», Делия, — объяснил он, снимая с неё ошейник. — Здесь документ о твоём освобождении из рабства и деньги. Побереги их, чтобы не оказаться в лупанарии. Можешь уйти прямо сейчас, если хочешь, или утром, когда прекратится дождь.

Делия в ошеломлении взглянула на свиток: документ об освобождении, свобода!

— Уйду завтра утром, — тихо произнесла она.

— А теперь исчезни, не желаю тебя больше видеть! — отворачиваясь, закончил беседу сенатор. Он стоял, склонившись к столу, уперевшись в него кулаками, в ожидании, пока девушка удалится. И вдруг почувствовал, как её мягкие, тёплые руки, нежно скользнув под тунику, обняли его сзади и стали ласкать.

Аврелий вспыхнул гневом.

— Я не нуждаюсь ни в какой благодарности! — холодно отрезал он.

— Даже за твою честность? Наверное, очень удивился, что «змеиный удар» не принёс тебе желаемого результата? — поинтересовалась Делия.

— Откуда ты знаешь, как называется этот ход? — спросил поражённый Аврелий.

— Эту тактику разработал Барбатий после длительной секретной переписки с одним старым мастером этой игры. Он не научил этому ходу больше никого из своих учеников…

— Но в таком случае…

— Я буду откровенна с тобой, сенатор. Постарайся понять. Хоть ты и хозяин, я не могла уступить тебе или намеренно поддаться, — призналась Делия. — Это был вопрос принципа. Я мечтала о свободе и всеми силами старалась выиграть, но во время партии мне пришло в голову, что в случае моего поражения барьер, стоящий между нами, падёт… Поэтому мне одновременно хотелось и выиграть, и проиграть. Это отвлекало моё внимание, и в результате вышло так, как вышло. «Это судьба», — решила я, но ты вдруг неожиданно отказался от плодов победы…

Аврелий слушал в изумлении, не зная, как реагировать.

— Однако теперь, когда я свободна, я имею право делать всё, что захочу. И это как раз то, чего мне больше всего хотелось с той минуты, как я вошла в твой дом, — сказала Делия, коснувшись его шеи влажными губами.

— Боги небесные! — вскричал потрясённый Аврелий, закрыв лицо руками.

Улыбка Делии тотчас погасла. Она отпрянула и шагнула к двери, сжав губы и злясь на саму себя.

Напрасно она не послушала Кастора! Он ведь предупреждал, что не стоит слишком тянуть. А теперь уже поздно. Она не нужна Аврелию, он не желает даже смотреть на неё…

Но тут вдруг, счастливо рассмеявшись, сенатор решительно бросился к ней, стиснул в объятиях и… Поцелуй был долгий и страстный.