Кому выгодно? [сборник]

Жена Публия Аврелия Стация РИМ, 799 ГОД AB URBE CONDITA (46 ГОД НОВОЙ ЭРЫ), ВЕСНА

— Аврелий, Аврелий, случилось ужасное! — вскричала Помпония, врываясь в ванную как раз в тот ответственный момент, когда Азель нацелился своей острейшей бритвой на то место возле уха, где заканчиваются волосы на висках.

Рука брадобрея едва заметно дрогнула, но этого хватило, чтобы на щеке Аврелия появилась крошечная капелька крови.

Финикиец уронил бритву и схватился за голову: как он, лучший брадобрей Рима, мог допустить такое!

— Ну-ну, Азель, не будем делать из этого трагедию! — утешил его сенатор. — Множество моих сограждан ежедневно получают гораздо худшие порезы от пьяниц-брадобреев, которые размахивают своей бритвой, словно гладиаторы мечами. — Аврелий жестом отпустил раба, чтобы спокойно выслушать подругу, регулярные визиты которой всегда приносили вести о каких-нибудь чрезвычайных проишествиях.

В этот раз матрона явно была потрясена не на шутку. Настолько, что Кастор, секретарь Аврелия, счёл нужным вмешаться и предложить ей сердечные капли.

— Ты сказала «что-то ужасное»? — рассеянно переспросил сенатор.

«Должно быть, Домитилла поведала ей какую-нибудь необычную сплетню, — подумал Аврелий, — или, может быть, одна из подруг посмела скопировать её причёску…»

— Регилина, маленькая Регилина, дочь Регила Тетрика… — начала Помпония. — Боги! Как мне сказать тебе об этом?

— Она умерла? — нахмурился патриций.

— Хуже… То есть я хотела сказать — лучше. Нет, не лучше, вот — ни хуже, ни лучше… Короче, её изнасиловали!

Аврелий побледнел: подобное нередко случалось в Субуре, но тут речь шла о девушке, которой нет ещё и двадцати лет, из хорошей семьи. Она была воспитана в необычайной строгости и давно обручена с сыном Эмилия Темина, лучшего друга её отца. Кто мог совершить подобное? И как это ему удалось? Регилина, разумеется, никогда не гуляла одна в кварталах, пользующихся дурной славой.

— Она шла со служанкой в женские термы на викус Стаблариус, — продолжала матрона. — Знаешь, это не очень близко от её дома — она живёт на викус Аскулис, за цирком Фламиния, но и не настолько далеко, чтобы ехать в паланкине…

— Это довольно пустынная улица, кроме тех дней, когда в цирке бывают гонки колесниц, — заметил патриций.

— В самом деле, в это время там никого не было, — подтвердила Помпония. — И вдруг девушки услышали, что их кто-то догоняет. Это оказались двое мужчин, которые внезапно схватили их, набросили на головы мешки и потащили в рощицу у храма Венеры Победительницы, что рядом с театром Помпея. И обеих изнасиловали, избивая до крови, чтобы не звали на помощь!

Аврелий разволновался: изнасилование… Ужасное событие для молодой девушки, которое может оставить неизгладимые следы!

— Но это ещё не всё, худшее впереди! — всхлипнула подруга. — Избитая и изнасилованная девушка… Ты, наверное, думаешь, что близкие поспешили помочь ей, утешить, отнеслись с сочувствием и теплом…

— А разве не так? — удивился сенатор.

Помпония с огорчением покачала головой:

— Отец заперся в таблинуме, страдая от стыда, а она вот уже десять дней сидит в своей комнате и боится нос высунуть оттуда. Вдобавок будущий свёкор Эмилий Гемин, узнав о случившемся, поспешил сразу же расторгнуть обручение.

— Какой позор! — возмутился Аврелий.

— И сделал это совершенно законно, однако. Ты же знаешь, что, согласно обычаю, женщина, испытавшая насилие, считается осквернённой.

— Это предрассудки времён Тарквиния Кол-латина! — воскликнул сенатор. — В наше время матроны меняют в среднем по четыре-пять мужей каждая, не считая любовников, среди которых могут быть и рабы, и вольноотпущенники, и даже гладиаторы!

— Ты имеешь в виду аристократов, Аврелий. Высшее общество гораздо снисходительнее, отличается свободой нравов и не знает предрассудков. Но в Риме есть люди, которые продолжают исповедовать старые взгляды, и закон на их стороне. К сожалению, Эмилий Гемин имеет полное право отказаться от свадьбы. И что ещё хуже, отец девушки согласен с ним, поддерживает это решение и теперь относится к дочери как к падшей женщине… Аврелий, ты должен помочь ей!

— О Геракл! Но я-то что могу сделать? — развёл руками патриций.

— Прежде всего, найди насильников! — воскликнула Помпония так, словно попросила его сделать самое простое, что только можно было придумать.

— Если хочешь, патрон, я осмотрю место происшествия, — тут же предложил Кастор. — Может быть, кто-то что-то видел…

— Хорошо, — ответил Аврелий. — Всё может быть полезно.

— Это преступление, за которое наказывают ссылкой и конфискацией половины имущества, — напомнила Помпония?

— И всё же его очень трудно доказать, — заметил сенатор, не скрывая своего пессимизма.

— Поговори с Регилом Тетриком, объясни ему, что нельзя обращаться с бедняжкой как с прокажённой! И попробуй убедить Эмилия Гемина, отца Кая, не отказываться от обручения, — посоветовала матрона.

— Было бы интересно узнать побольше о женихе. Можешь что-нибудь рассказать о нём? — спросил Аврелий;

— Кай Эмилий Гемин, двадцати лет, очень ранимый, с деликатными манерами, добрый, послушный, мягкий… даже слишком. Если понимаешь, о чём я. Никогда не противоречит отцу, даже если имеет на то право.

— Слабак, короче! — заключил сенатор, поморщившись.

— Похоже, случившееся привело его в отчаяние. Он искренне любит Регилину, но, видимо, ему не хватает воли что-либо предпринять…

— Мне нужно знать всё об обеих семьях: подробную историю их отношений, состояние, родственников, — сказал сенатор матроне. — А ты, Кастор, обойди квартал шаг за шагом и поищи возможных свидетелей, в то время как Помпония займётся опросом служанок.

— Кстати, по поводу служанок, патрон. Мы забыли, что пострадали обе женщины. Служанке досталось так же, как хозяйке, — напомнил Кастор.

— Это верно, — согласился сенатор. — Мы так привыкли считать рабынь доступными, что изнасилование их даже не считаем преступлением.

— По правде говоря, последствия для служанки менее тяжёлые. В сущности, это ведь был просто ещё один мужчина, кроме тех, кто обычно пользуется ею. Я имею в виду хозяина, управляющего, всех других мужчин в доме и бог знает скольких ещё, — с огорчением произнесла Помпония. — На деле, однако, эта несчастная мучается точно так же, как Регилина, с той разницей, что никто и не думает ей сочувствовать и помогать…

Сенатор, похоже, на минуту задумался.

— Если происшествие было случайным актом насилия, а виновные — просто несколько пьяных бродяг, проходивших поблизости, то нам никогда не удастся их найти. Но предположим, что нападение было задумано заранее. Если кто-то обиженный, отвергнутый или как-то оскорблённый рассердился на служанку…. Может, преследовал её и увидел, куда она пошла с хозяйкой… Когда никого рядом не было, он решил отомстить ей, а Регилине досталось просто заодно.

— В городе орудует несколько банд молодых парней, которые развлекаются, нападая на беззащитных женщин. На этот раз, однако, насильников было только двое, — заметил Кастор.

— Двое — слишком мало. Именно это меня и смущает. Преступники, о которых ты говоришь, действуют довольно большими группами, чтобы помогать друг другу в случае чего, — покачал головой Аврелий. — Мне нужно поговорить с Реги-линой. Как ты думаешь, Помпония, это возможно?

— Посмотрю, что удастся сделать, — пообещала матрона, обрадовавшись, что её старый друг заинтересовался.

Девушка сидела в углу комнаты, сложив руки на коленях. Её погасший, устремлённый в одну точку взгляд омрачал её безусловную красоту, а светлые волосы свисали на лоб, словно она давно не причёсывала их. На щеке темнел огромный синяк — явная примета того, что с ней случилось.

Прочие следы насилия — значительно худшие — снаружи оставались незаметными.

— Что ты хочешь от меня, сенатор? — спросила она со смирением, которое нисколько не понравилось Аврелию, который считал, что удача всегда на стороне отважных, а не тех, кто покорно сдаётся.

— Расскажи мне всё в мельчайших подробностях. Попытаюсь найти и наказать виновных этого злодеяния.

— А что толку? Это мне не поможет. Я навсегда погублена.

— Тебе нет ещё и двадцати лет, Регилина. У тебя вся жизнь впереди, — возразил сенатор.

— Какая жизнь? Отец даже видеть не хочет, а жениха заставили отказаться от меня, как будто это я виновата в том, что случилось.

— Мир сегодня уже не такой, как прежде, найдёшь другого мужа…

— Ну да, какого-нибудь плебея, который согласится взять меня как бракованный товар в обмен на хорошее приданое. Мой отец не собирается давать мне его, я больше не нужна ему как предмет торга в его амбициозных проектах, поэтому нет смысла вкладывать в меня деньги… И подумать только, я была так рада, что выйду замуж за Кая Эмилия…

— Он любит тебя?

— Очень. И ему неважно, что со мной случилось…

— Так что же всё-таки произошло?

— Я ничего не успела разглядеть. Внезапно оказалась в темноте с мешком на голове и почувствовала, как мне связывают руки. Пинками заставили куда-то идти, бросили на траву… А потом мне было больно, очень больно…

— Ты боролась, защищалась? — спросил Аврелий, затаив дыхание, — эта деталь стала бы крайне важной, если бы дело дошло до суда.

— Я слишком испугалась, — призналась девушка, — я не думала в тот момент ни о своей репутации, ни о чести римской гражданки. Я молчала и думала только о том, чтобы остаться в живых.

— Ты вела себя совершенно правильно, потому что, если бы сопротивлялась, тебя могли бы убить, — объяснил патриций, хотя прекрасно знал, что в суде поведение Регилины воспримут как попустительство с её стороны.

— Ты так думаешь, а вот другие… Все говорят, что если девушка оказалась в такой беде, значит, она так или иначе сама её накликала!

— Нет ничего, что бы ты могла сообщить мне, чтобы помочь найти того, кто напал на тебя? Совершенно никаких подробностей? Запах, вкус, какое-то тактильное ощущение, просто впечатление?

— Прежде чем меня повалили на траву, я ощутила странный запах, вроде бы мяты. Думаю, этот человек ростом был намного выше меня, потому что с мешком на голове мне трудно было дышать, а его плечо сильно давило на лицо… Нет, больше ничего не помню, мне жаль…

— Могу я поговорить с твоей служанкой?

— С Бальзаминой? Поговори, но повторяю, что это бесполезно, моя судьба уже решена. Я подобна драгоценной амфоре, которую, разбив однажды, уже никогда не сделаешь целой, как бы ни склеивал, — опустив голову, сказала молодая девушка.

— Если ты сама в первую очередь будешь чувствовать себя униженной, то и другие тотчас начнут так же относиться к тебе! — упрекнул её Аврелий.

— Осуждают меня, а между собой ухмыляются, подталкивая друг друга локтем, мол, вдруг мне это понравилось, — с горечью добавила Регилина.

— Ну и пусть! Тебе же не в чем упрекнуть себя! Не в чем! — воскликнул Аврелий, но понял, что его не слышат.

Он ещё некоторое время смотрел на неё, маленькую, тоненькую, дрожащую, потом повернулся и вышел, не добавив больше ничего.

— Твоя хозяйка пережила тяжёлое потрясение и ничего не может сообщить о том, как это произошло. Может быть, ты расскажешь мне что-нибудь? — обратился сенатор к Бальзамине.

— Почему бы и не рассказать? На рабыню некоторые вещи производят меньше впечатления. Мы с детства привыкли к насилию, — с сарказмом ответила девушка, глядя на сенатора с открытой неприязнью. — Ты стал бы заниматься этим делом, если бы жертвой была только я?

Аврелий промолчал, задетый за живое.

— Ну конечно, я всё могу припомнить лучше, чем хозяйка, и это не удивительно. Мне очень рано пришлось избавиться от своей обидчивости, с того раза, когда мой первый хозяин завалил меня в комнате прислуги, — продолжала Бальзамина. — А теперь ты просишь помочь найти преступника, который испортил бедную Регилину. Но скажи мне сначала, сенатор, сколько рабынь перебывало в твоей постели? И всегда ли ты спрашивал их согласия?

Аврелий не ответил, промолчал, но, когда заговорил снова, голос его звучал твёрдо и уверенно:

— Две женщины разного социального статуса были похищены, избиты и изнасилованы. Кто-то считает, что в таких случаях действует закон сильнейшего, то есть всегда прав тот, кто сильнее.

Я же пытаюсь найти виновных и призвать их к ответу. Хочешь помочь мне?

Служанка немного поколебалась, снедаемая противоречивыми чувствами, даже не пытаясь скрыть свою горечь, а потом с трудом решилась излить наболевшее.

— Мой был толстый, очень толстый. И вызывал отвращение, — медленно начала она, не поднимая глаз. — У него были толстые губы и по крайней мере двухдневная щетина, которая оставила царапины у меня на груди. От него жутко воняло, наверное, были гнилые зубы. Я чувствовала эту вонь даже в мешке. Руки мозолистые, грубые, со сломанными ногтями, как у человека, который занимается тяжёлой физической работой. Он весь был какой-то склизкий и мокрый. Ему стоило немало труда делать своё дело, и не похоже, чтобы оно доставляло ему удовольствие…

«Эта девушка — прекрасный свидетель, — с восхищением отметил Аврелий, — наблюдательная, точная, умная. Жаль только, что её слова, как рабыни, мало чего стоят…»

— Спасибо. Надеюсь, что найду способ рано или поздно выразить тебе мою признательность, — сказал Аврелий и вышел, не предложив ей, как обычно, денег в награду, посчитав, что в этой ситуации они могут обидеть её.

Спустя некоторое время он отправился в дом Эмилиев, где была назначена встреча с несостоявшимся супругом.

Кай Эмилий Гемин был молодым человеком приятной наружности, с тонкими, правильными чертами лица и изогнутыми в каком-то неопределённом выражении губами, что сразу говорило о недостатке воли.

— Итак, ты согласен, чтобы твоя будущая супруга заплатила за чужую вину? — прямо задал вопрос сенатор, даже не думая скрывать своё презрение.

— Не я решаю это, а мой отец, — осторожно возразил юноша. — Я люблю Регилину и готов жениться на ней, но он…

— Молодец! — съязвил Аврелий. — Когда взрослые приказывают, сопляки повинуются не споря!

— Согласно обычаю, право выбрать мне жену принадлежит отцу семейства, — мягко попытался защититься юноша.

— Верно! Кому интересно, будет жена тебе верной или наставит рога? Будет с тобой в радости и в горе или же поменяет на первого встречного. Важно, чтобы была девственницей и, самое главное, чтобы имела хорошее приданое! — взорвался патриций.

— Я ничего не могу поделать. Мой отец уже ведёт переговоры с Сервианием о его второй дочери…

— Я знаком с нею. Поздравляю, Кай Эмилий Гемин, может быть, получишь удовольствие быть первым, но уж, конечно, не последним, — зло рассмеялся Аврелий и оставил юношу оплакивать свою печальную судьбу.

Сидя в таблинуме своего домуса на Виминальском холме, сенатор выслушивал сообщения Кастора и Помпонии.

— Я слышал, моя дорогая, что Регил Тетрик недавно пережил какие-то финансовые потери…

— Да, и немалые. Теперь уже его нельзя считать обладателем огромных средств, как несколько лет назад. Он по уши в долгах, — сообщила матрона.

— Его дочь тем не менее была обручена ещё с детства, и договор об этом имеет практически ту же силу, как и брачный, — заметил Аврелий. — А теперь она вовлечена в это судебное дело об изнасиловании.

— Нет, — возразила Помпония, — Регил Тетрик вовсе не собирается устраивать публичный процесс: он предпочитает отправить дочь в деревню и забыть о её существовании. Но мы не можем позволить ему этого, Аврелий!

— Поговорю с ним в надежде, что удастся убедить…

— Это будет нелёгкое предприятие, друг мой. Тетрик и слышать не желает никаких доводов.

— Но я всё же попробую. Сообщи ему о моём визите, Кастор. Буду у него во второй половине дай!

— Если дело обстоит так, патрон, то боюсь, он не захочет принять тебя, — смущённо проговорил секретарь.

— Помпония сказала нам, что Регилу срочно нужны деньги? Так вот я предложу ему продать мне Бальзамину, даже если придётся отдать за неё столько золота, сколько она весит!

Тетрик долго слушал сенатора, кивая головой. Он охотно согласился продать служанку, но когда речь зашла о дочери, сразу же замкнулся.

— Она не виновата, но факт остаётся фактом.

— И, по-твоему, это причина, чтобы обращаться с нею как с прокажённой?

— Она осквернена и навсегда утратила свою честь!

— Честь быть человеком — неважно, мужчиной или женщиной — пребывает в сердце, в душе и уж, конечно, не между ног! — гневно вскричал Аврелий.

— Правильно говоришь, но у тебя нет дочери на выданье! — оправдался его собеседник. — А где я теперь найду человека, готового взять Регилину с её довольно скромным приданым и испорченной репутацией? Конечно, немало найдётся жуликов, готовых закрыть один глаз, лишь бы породниться с таким древним родом, как мой, но я не собираюсь смешивать мою кровь с подобными людьми. У меня ещё две дочери, которые сумеют дать мне достойных наследников нашей фамилии!

— А эта бедная девушка будет томиться вдали от близких, без всякой надежды иметь семью? Ты ретроград, Регил Тетрик, цепляющийся за глупые пережитки! — бросил ему обвинение сенатор.

— Ты ничего не добьёшься, пытаясь обидеть меня, Публий Аврелий Стаций. Я всё решил.

— Не торопись, надо поискать другой выход из положения…

— Вот как? И кто, по-твоему, будет искать его? Ты, может быть? — рассмеялся Тетрик.

Аврелий почувствовал, как кровь ударила ему в голову.

— Конечно! — воскликнул он и только потом понял, что сказал.

— Ты это всерьёз говоришь? — раскрыл рот от удивления Тетрик.

— Я вижу, у тебя высокие требования к будущему зятю. Тебя устроит сенатор, чьи предки восходят к Марцию? Состояние в миллион сестерциев, земли по всему полуострову, торговый флот и сотня кредитных контор по всей империи, по-твоему, имеют достаточный вес, чтобы отдать мне руку своей дочери? Если целишься выше, то попробуй договориться лично с божественным Клавдием. А нет, так составь договор об обручении, подпиши его, и я тотчас заберу Регилину к себе домой!

— О, ты шутишь или сошёл с ума, Публий Аврелий, — дрогнувшим голосом проговорил Тетрик.

— Поставь печать! — потребовал разъярённый сенатор.

Минуту спустя с документом в руках он направился в комнату Регилины.

Девушка лежала на кровати, с влажной тканевой салфеткой на глазах. Возле неё сидела Бальзамина и обмахивала её веером из павлиньих перьев.

— Собирай вещи! — приказал Аврелий рабыне. — И своей хозяйки тоже. Забираю вас обеих!

Регилина приподнялась на кровати, сдвигая салфетку на лоб:

— Я слишком плохо себя чувствую, сенатор…

— Глупости! Бальзамина, накрась ей губы и одень понаряднее. Я хочу, чтобы она вышла отсюда с гордо поднятой головой!

— Но я не… — попробовала возразить Регилина.

— Молчи! Ты должна слушаться меня. Я — твой муж! — заявил ей патриций.

Женщины в недоумении переглянулись.

— Или, во всяком случае, буду им, как только фламин[100] Юпитера увидит это! — пояснил он, показывая договор, подписанный Тетриком.

Регилина, прочитав бумагу, упала на кровать без чувств.

Вернувшись домой, сенатор направился на служебную половину.

— Собери всех девушек, Нефер! — приказал он своей египетской массажистке, потом пододвинул плетёное кресло поближе к имплувию в атриуме и, скрестив ноги, уселся поудобнее.

— Вот и мы, патрон! — закричали рабыни, вихрем разноцветных одежд вылетая из всех уголков дома.

— Слышали новость? — спросил патриций.

— Да, хозяин! — сразу отозвалось голосов тридцать, и на стольких же лицах появилась глухая решительная враждебность.

— Похоже, Регилина станет моей женой, поэтому прошу уважать её, не строить ей козни и не злословить у неё спиной, — продолжал сенатор.

— Как ты мог подумать… — начала Нефер, которая обычно выражала общее мнение.

— Знаю я вас, мои дорогие, — прервал её хозяин. — Уверен, что ты, Филлида, уже постаралась гладильным прессом испортить ей одежду, а ты, Иберина, ослабила звенья ожерелья, чтобы она теряла жемчужины по дороге.

— Патрон… — тихо попыталась заговорить египтянка.

— Что касается тебя, Нефер, не смей делать ей больно, когда будешь массировать. А ты, Гайя, не сожги ей волосы, когда станешь завивать их. Я мог бы продолжать, но думаю, что выразился достаточно ясно, не так ли, девушки? — спросил сенатор, но взгляды, которыми обменивались служанки, отнюдь не убедили его в этом, поэтому он продолжил более твёрдым тоном: — Возможно, я недостаточно хорошо объяснил. Регилина точно такая же женщина, как и вы. Дома над ней насмехались и издевались… Хотя она ничуть не виновата в том, что была избита и изнасилована, как, кстати, и её служанка. — Рабыни молчали, некоторые слегка покраснели, словно устыдились того, что подумал о них хозяин. — Тот, кто совершил это преступление, — продолжал патриций, — был уверен, что женщина, с которой так поступили, погибла навсегда, потому что не сможет подняться и идти дальше с гордо поднятой головой. Относиться к Регилине или её служанке без уважения означало бы оправдывать насильника и позволить ему достичь своей цели.

Рабыни снова переглянулись, на этот раз одобрительно кивая.

— Мы будем верно служить ей, хозяин, — сказала Нефер от имени всех.

— Хорошо, а теперь идите, — отпустил их сенатор, и рабыни разошлись по своим комнатам. Одна из них, однако, задержалась. Аврелий поднял глаза и увидел Бальзамину, стоящую рядом.

— Послушав, как ты на всё это смотришь, я решила отдать тебе одну вещь, патрон, — сказала она, доставая из туники кусок ткани. — Держи, это клок одежды одного из насильников, который мне удалось оторвать. Я оставила его у себя и никому не показывала, потому что закону нет дела до изнасилования служанки, но я надеялась рано или поздно отыскать обидчика, чтобы его убили мои друзья из Субуры… Возьми и используй, как считаешь нужным.

— Наконец-то улика! — обрадовался сенатор, хватая ткань. — Постой, я ещё хочу кое о чём расспросить тебя, — сказал он, останавливая девушку. — Не знаешь ли кого-то, кто настолько зол на тебя, чтобы совершить такое нападение?

— Нет, патрон. Для рабыни всегда лучше притворяться, будто питаешь ко всем живейшую симпатию, даже если это не всегда так.

— Понимаю… Тогда ещё вот что: дорога, по которой вы с хозяйкой ходили в термы, всегда была одна и та же?

— Да, конечно.

— И всегда в одно и то же время?

— Да, но в тот день мы вышли немного раньше.

— Что-что? — насторожился Аврелий.

— Юный Кай навестил в тот день Регилину, но быстро ушёл, потому что его ждал дядя, и для встречи с ним ему нужно было вернуться домой за каким-то пакетом, чтобы передать ему. Он надеялся сделать всё это быстро и к вечеру вернуться, так он сказал хозяйке. И тогда она решила сразу же пойти в термы, чтобы к его возвращению уже быть дома.

Аврелий задумчиво слушал её: а что, если нападение планировалось не на рабыню, а на хозяйку?

— И Кай вернулся?

— Да. Он ждал целых два часа, а когда увидел невесту в том состоянии… Он был потрясён, плакал не меньше, чем мы.

«Молодец Кай, поддержал девушку в трудную минуту!» — подумал Аврелий, положил кусок ткани в ларец и кивком отпустил служанку.

— Думаешь подать в отставку, Кастор? Ты всегда грозил, что уедешь в Киликию[101], если я женюсь…

— Ну, пока эта женщина ещё тебе не жена… — уклонился от ответа вольноотпущенник, поглаживая остроконечную бородку.

— Она станет ею через неделю.

— В таком случае я пока ещё к твоим услугам.

— Тогда найди мне человека, который мог носить вот это, — сказал Аврелий и показал ему кусок ткани, который дала Бальзамина.

— Тонкая, отличного качества ткань, — оценил секретарь, — господская вещь, которая плохо вяжется с подозрительным толстяком, которого тебе описала служанка. Ты уверен, что она говорит правду? Может, её подкупили, чтобы она помогла напасть на хозяйку?

— У меня нет выбора. Приходится верить.

— Патрон, невозможно перерыть гардеробы во всём Риме, — возразил александриец. — Скажи хотя бы, с чего начинать!

— С дома бывшего жениха Регилины, — приказал хозяин.

Она не спала, когда он вошёл в её комнату, лежала, как всегда, свернувшись калачиком, словно раненое животное.

— Так не годится, Регилина. Жена сенатора Стация не прячется, как воровка.

— Зачем я тебе, ты ведь даже не знаешь меня… Заступиться за меня должен был Кай!

— Пока жив его отец, он ничего не может сделать.

— Боюсь, он даже не пытался… Но сейчас я не собираюсь больше думать о нём. Я бесконечно благодарна тебе, сенатор.

— Публий, — поправил её патриций.

— Обещаю, что буду тебе хорошей женой, повинуясь во всём, — всхлипывая, поклялась девушка и села на кровати.

— Начни с того, что утри слёзы. Не хочешь ведь, чтобы я провёл брачную ночь с плачущей женщиной, не так ли?

— Публий, мы… Мы ещё не поженились! — с изумлением возразила она.

— А это важно? — спросил сенатор.

— Нет, не настолько… Но я… Тебе не понять, ты не представляешь, что со мной сделали…

— Не представляю, но могу помочь тебе забыть об этом, — сказал Аврелий, нежно прикасаясь к её щеке.

— Мне страшно… — еле слышно прошептала Регилина, закрывая лицо руками.

— Если не преодолеешь страх сейчас, то уже никогда не избавишься от него. Я сделаю только то, чего захочешь ты… — постарался успокоить Регилину сенатор и, обняв, бережно уложил на постель.

— Есть новости? — спросил на другой день Публий Аврелий своего верного секретаря.

— Да, патрон. Похоже, я нашёл толстяка.

— Кастор, ты неоценим! — воскликнул патриций, вскакивая со стула.

— Э нет, хозяин! Будь это так, мои услуги нельзя было бы оценить в сестерциях, а я надеюсь на добрых пятьдесят за эту работу! — поправил его секретарь.

— Считай, что они уже в твоей сумке! — пообещал Аврелий.

— Ты словно угадал, когда отправил меня в дом Эмилиев, патрон. Поскольку я появился там под ложной и при этом опасной личиной имперского сборщика налогов, то воспользовался этим, чтобы заглянуть всюду, куда только возможно, и перезнакомился со всеми слугами. Описание, которое тебе дала Бальзамина, полностью соответствует некоему Ларду, рабочему в домусе и телохранителю хозяина. Кроме того, тебе интересно будет узнать, что одна зеленщица с викус Стаблариус видела на дороге двух подозрительных типов как раз за несколько мгновений до того, как они напали на девушек. Один определённо очень толстый, а другой с орлиным носом.

— Эмилий Гемин, отец Кая, очень высокого роста, и нос у него как у пернатого хищника! — вспомнил Аврелий.

— К тому же, по словам его кондитера, он очень любит сладости с мятой, и, словно этого мало, в его доме среди вещей, которые отложены в стирку, благодаря лености одной бездельницы-рабыни… нашлась туника с оторванным краем!

— И неужели ткань точно такая, как на куске, что я дал тебе? — радостно воскликнул Аврелий. — О Зевс, великий и всемогущий, это слишком прекрасно, чтобы быть правдой!

Кастор широко улыбнулся.

— Кай Эмилий был у дяди, когда напали на женщин, — продолжал сенатор, — а известно ли, где в это время находился его отец?

— Нет, патрон. Он утверждает, что в тот день прогуливался по городу, но его никто не видел… И надо же, какое совпадение, в сопровождении именно своего толстяка-телохранителя!

— Теперь я понимаю, что случилось. Эта свинья, Эмилий Гемин, изнасиловал будущую невестку, чтобы иметь законное основание расторгнуть договор об обручении, который его больше не устраивал. Какая низкая подлость!

— Не больше, чем низость, которую допустили в отношении дочери Сеяна, изнасилованной перед исполнением смертного приговора, потому что римский закон запрещает казнить девственницу, — вспомнил секретарь. — Так или иначе, Эмилий Гемин — действительно грязная личность. Он уверен, что никто не станет искать преступника в хорошем обществе, и даже не потрудился скрыть улики.

— Улик всё равно в суде будет недостаточно: одно дело знать, кто преступник, и другое дело добиться его осуждения, — сказал Аврелий.

— Неужели это ничтожество сможет выкрутиться? — возмутился Кастор.

— Подожди. Он ведь рассчитывал на то, что её разорившийся отец настолько в плену своих предрассудков, что не решится открыто заявить о насилии над его дочерью. А теперь, напротив, ему придётся иметь дело со мной, и я призову его к ответу за изнасилование жены сенатора!

— Да, к тому же богатого и могущественного. Да ещё и настолько упрямого, что он готов задействовать всё своё влияние и финансовые ресурсы, чтобы погубить его, — закончил вольноотпущенник. — Но какими доказательствами мы располагаем? Слов Бальзамины будет недостаточно, и слов зеленщицы тоже.

— Я хорошо понимаю это, и всё же… Скажи-ка мне, Кастор, что бы ты сделал, как завзятый рыбак, если бы нашёл ручей, полный форели, как раз в тот день, когда оставил дома удочку? — спросил патриций.

— Ну, постарался бы изготовить её подручными средствами, — ответил секретарь.

— Совершенно верно, и такое средство у нас есть. Это Регилина. Надо всего лишь убедить её, что, стремясь к достижению доброй цели, иногда бывает необходимо сказать немного неправды…

— Отлично, хозяин! С удовольствием отмечаю, что ты умнеешь и делаешь большие успехи в обуздании своей врождённой римской честности! Не хотел бы я оказаться в шкуре Эмилия Гемина в ближайшие месяцы… — продолжал Кастор с хитринкой в глазах. — Однако меня мучает один любопытный вопрос: ты-то что выигрываешь во всей этой истории?

Патриций хотел было ответить, как вдруг рядом внезапно материализовалась Помпония и обрушила на них всю свою щедрую горячность.

— Я узнала сейчас, что ты спас эту бедняжку, взяв её в жёны! Ты великий человек, Аврелий! — с волнением воскликнула матрона и наградила патриция крепким поцелуем, оставив на его щеке от печаток красной помады.

Сенатор с улыбкой выразительно посмотрел на Кастора, словно отвечая на его вопрос.

— Патрон, ты совсем сошёл с ума! — вздохнул секретарь, смутившись.

Стоя перед столом Эмилия Гемина, сенатор развернул последний свиток.

— Итак, здесь всё: обвинение в изнасиловании; требование отправить в вечное изгнание и конфисковать имущество; отчёт охраны, взявшей на осмотр твою одежду; а также идентичный кусок ткани, вырванный из неё Бальзаминой; донесение зеленщицы, которая видела тебя в переулке и которая вчера пряталась среди твоих клиентов, чтобы опознать тебя. И, наконец, свидетельство десятерых прохожих, римских граждан в трёх поколениях, которые видели тебя на викус Стаблариус в то время, когда было совершено преступление.

— Сколько ты им заплатил, благородный сенатор? — с сарказмом поинтересовался Эмилий Гемин.

— Ох, немало, но я могу себе это позволить, — не стал вдаваться в подробности Публий Аврелий Стаций. — Мои люди обшарили весь город в поисках свидетелей. Думаю, они ещё найдут их среди безработных. Хочу воспроизвести твои передвижения в городе мгновение за мгновением, Эмилий Гемин, с тем чтобы окончательно пригвоздить тебя, когда окажешься перед судьями!

— Тетрик никогда не согласится на процесс, который опозорит его!

— Тетрик — нет, а я соглашусь, — ответил сенатор.

— Но согласно закону отцу принадлежит вся власть над Регилиной. Только он может призвать меня в суд!

— При бракосочетании «кум ману»[102] все права переходят мужу, — с ангельской улыбкой уточнил Аврелий.

— Но Регилина не замужем!

— Будет замужем через несколько дней. Я женюсь на ней, а мне не страшен никакой скандал.

— Весь Рим будет смеяться над тобой, узнав, что кто-то обладал твоей женой до тебя. Ты не можешь позволить себе такого, сенатор, — усмехнулся Гемин.

— Риму будет известно только одно — что меня нельзя обижать безнаказанно! И никто не захочет смеяться надо мной, когда увидит, как навесят императорские печати на дверь твоего дома, как выставят на аукцион твою мебель и за ошейник потащат на невольничий рынок твоих рабов. Что касается твоего сына… после суда ему немного останется растрачивать, но он, говорят, силён в арифметике, так что я мог бы взять его служащим в одну из моих лавок…

— У тебя нет достаточных доказательств, чтобы осудить меня!

— У меня есть самое убедительное доказательство — свидетельство жертвы. Регилина узнала тебя!

— Этого не может быть!

— Напрасно ты так уверен в этом. В мешке, который надел ей на голову, была дыра…

— Она врёт! Мои слова против её, слова отца семейства против утверждения какой-то женщины!

— Жены римского сенатора, однако! Мы в равном положении, тебе не кажется?

— Но если я обвиню тебя в лжесвидетельстве, тебя могут изгнать из сената!

— Однако мои торговые суда продолжат бороздить Средиземное море, гарантируя мне приличный доход. К тому же без этих скучных заседаний в курии у меня нашлось бы время заняться, наконец, изучением философии.

— Ты ставишь всё своё богатство и своё высочайшее социальное положение против меня, Аврелий, бессовестно используя ложь и обман!

— Как же недостойно я поступаю, верно? Почти так же, как тот, кто изнасиловал беззащитную девушку, унизив и запугав её, — холодно возразил патриций.

— Но если Регилина не станет твоей женой, то план не сработает, — рассудил Гемин, хитро взглянув на него. — А я мог бы вернуться к старому договору, который был подписан с Тетри-ком, и заставить моего сына жениться на Реги-лине.

— Как, ты готов признать невесткой изнасилованную женщину? — сенатор притворился, будто удивляется. — Ах, прости, я и забыл, что вся эта история осталась бы в семье!

— Мы серьёзные люди, Публий Аврелий, и понимаем, что ты не собираешься жениться. Расторгни твой договор, а я предложу Тетрику возобновить прежний с моим сыном.

— Чтобы ты мог сколько угодно насиловать Регилину, едва она окажется под твоей крышей?

— Я собирался отвести им новый дом…

— Позови Кая, посмотрим, что скажет он.

— Его нет, он покинул меня, — сказал Эмилий, явно обеспокоенный.

— Давно пора было! — заметил Аврелий. — Смирись, не думаю, что он вернётся после того, что ты сделал!

— Мой сын ничего не знает! — воскликнул Эмилий, тем самым невольно признавшись в содеянном.

— Я постараюсь оповестить его как можно скорее, — пообещал патриций, не скрывая сарказма.

— Нет! — простонал отец Кая. — Я перестану для него существовать…

— Дашь ему полное законное освобождение от своей власти, предоставишь дом и доход, а также одобришь его свадьбу с Регилиной, отказавашись претендовать на приданое, — властно потребовал Аврелий.

— Если сделаю, как говоришь, то заберёшь заявление из суда? — помрачнев, спросил Эмилий.

— Посмотрим. Пока же советую тебе не покидать дом, если мои люди застанут тебя где-нибудь одного, тогда… — пригрозил сенатор, уходя и ничего больше не пообещав.

Тем же вечером к Аврелию явились трое рабов и бросили к его ногам какого-то человека, скрывавшего лицо под большим капюшоном.

Великанского телосложения раб, возглавлявший группу, упирался в плечо незнакомца остриём своего меча. Такая предосторожность, по правде говоря, была совершенно излишней, поскольку тот не делал никаких попыток к бегству.

«Самсон явно перестарался», — подумал Аврелий. Тем более что тот уже отвёл душу, пару часов назад расправившись с Лардом. Выскочил из-за колонны, надел ему на голову мешок и отдубасил как следует на глазах у Бальзамины…

— Патрон, мы поймали этого непрошеного гостя, когда он перелезал через забор в наш огород!

— Я ждал тебя, Кай Эмилий, — сказал патриций.

Удивившись, юноша открыл лицо и проговорил:

— Я хотел ещё раз увидеть её…

— Я ошибаюсь или ты говоришь о моей жене? — спросил Аврелий, стараясь изобразить хмурый взгляд.

— Ты ещё не женился на ней! — возразил Кай.

— Ну, как сказать… — вырвалось у сенатора, и его тут же испепелил взглядом Кастор.

— Я с детства люблю её. Отец может лишить меня наследства, но не помешает быть с ней!

— Это похвально, что сообщаешь о своих планах законному супругу твоей возлюбленной. Может быть, просишь у меня разрешения на прелюбодеяние?

— Оставь её мне, сенатор! — взмолился юноша. — Я уже высказал всё своему отцу и намерен стоять на своём. А Сервианию я только что бросил в лицо всё, что думаю о браке с его второй дочерью…

— И он спокойно выслушал тебя? — с недоверием спросил патриций, который знал Сервиания как человека довольно вспыльчивого.

— Нет! Он заставил слуг держать меня и избил до полусмерти! — признался юноша и с какой-то новой для него гордой твёрдостью в голосе показал синяки.

Аврелий улыбнулся. Пожалуй, мальчик ещё легко отделался…

— Кай Эмилий, неужели ты сделал это? — раздался восхищённый возглас.

В дверях стояла Регилина, которая смотрела на юношу как на божественного Юлия, с триумфом вернувшегося после завоевания Галлии.

— Иди ко мне, Регилина, будем жить вместе, в изгнании и нищете… У меня нет больше ничего, но какое это имеет значение! Главное — любовь…

— Не возражаешь, если решение примет она? Ты хорош собой, не спорю. Но у моих латифундий тоже есть своя привлекательность! — проговорил патриций, стараясь сохранить серьёзность.

Регилина посмотрела на сенатора, нахмурившись.

Обернулась к Каю.

Потом снова к Аврелию.

— Остановись, дорогая, а то у тебя закружится голова, — посоветовал сенатор.

— Подумай как следует! Хозяину уже за сорок, а Кай молод и силён, — нашёптывал ей в это время Кастор, пытаясь предотвратить неожиданную свадьбу, которая вынудила бы его уехать в Киликию.

Девушка глубоко вздохнула и с умилением ответила:

— Я дала своё обручальное кольцо Аврелию и не собираюсь изменять ему. И потом, теперь уже слишком поздно.

— Неправда! — вскричал юноша.

— О да! Вчера ночью… — произнесла Регилина. Секретарь в отчаянии кусал себе руки. Если он не вмешается…

— Боги Олимпа, землетрясение! — завопил он во всё горло, стараясь как можно сильнее раскачать шкаф за своей спиной.

Когда все повалились на пол в поисках укрытия под мебелью, Аврелий шепнул Регилине:

— Смотри, девушка, скажешь ещё хоть слово о вчерашней ночи, и даже я не женюсь на тебе…

— Всё в порядке, ложная тревога! — объяснил Кастор, выбираясь из-под стола.

— Слава богу! — воскликнул патриций. — А теперь отведите этого отважного юношу в комнату для гостей. Я не хотел бы, чтобы в своём героическом порыве он что-нибудь натворил. — Потом взял за руку свою невесту и отвёл в сторону. — Ты всё ещё любишь Кая? — спросил он на пороге.

— Разве я могу? Я ведь твоя жена… — ответила она с явным смущением.

— Пока ещё нет. С согласия обеих сторон договор обручения может быть отменён в любой момент:

— Но мы с тобой… мы же… — пролепетала она в растерянности.

— А это важно? — поинтересовался Аврелий и, не слыша ответа, продолжал: — Это значит, что, жертвуя собой, я возвращаю тебе свободу. Если интересно, добавлю, что Эмилий Гемин составляет новый документ, в котором принимает тебя как невестку без всякого приданого. Естественно, мы сделаем так, чтобы твой отец выделил вам кое-что, и ты сможешь пользоваться некоторой независимостью.

— О Публий Аврелий, ты чудо! — воскликнула она со слезами на глазах.

— Никаких благодарностей! Я уже получил своё вознаграждение, — снова улыбнулся сенатор, заставив её покраснеть. — Если хочешь поговорить с Каем, иди. Можешь сделать это через дверь.

— А ты не откроешь её? — удивилась Регилина.

— Конечно, нет! До совершения церемонии бракосочетания неприлично оставлять жениха и невесту наедине! — притворился возмущённым сенатор. — И потом, можно уж хотя бы раз в жизни дождаться брачной ночи!

— Судно в Киликию отходит завтра, хозяин. Что мне делать? Ехать? — прервал его секретарь.

— В следующий раз, Кастор! — ответил Аврелий, глядя, как Регилина поспешила к Каю.