Консервативный вызов русской культуры - Белый лик

Публикация отрывков из "Бесконечного тупика" и статей вызвала со стороны советской интеллигенции поток оскорблений. Даже вполне невинное название книги вызвало злобную ругань: "Бесконечный тупик" (кстати, посвященный автором памяти умершего отца) советский литературный критик Немзер назвал "Колхозный еврей" и "Вислоухий лопух", а критикесса Н.Иванова заявила, что это эвфемизм женских половых органов. Сама по себе травля в печати не произвела на Г. серьезного впечатления - по обстоятельствам жизненного опыта он чрезвычайно устойчив ко всякого рода оскорблениям и обидам. Однако постепенно выяснилось, что контролирующая книжный рынок советская интеллигенция сознательно отказывается публиковать его книгу, так как видит в Г. опасного социального конкурента ("лидера молодого поколения"). Ввиду этого с начала 1994 года Г. вообще прекратил какие-либо контакты с российской общественностью и решил издавать все свои произведения самостоятельно - методом самиздата. Двусмысленная ситуация вокруг имени Г. сложилась в значительной степени потому что для него творчество не обладает самостоятельной значимостью, а является серией адаптивных текстов, позволяющих, как ему кажется, вести индивидуалистическое существование в стране, где индивидуалистический тип поведения подвергается остракизму. Для Г. интеллектуальная деятельность представляет личный интерес, но ему совершенно не нужны оппоненты и тем более читатели, совершенно не нужен какой-либо законченный результат его мыслительной деятельности. Все его произведения написаны для социальной реализации и не имеют самостоятельного значения. Для Г. сама публикация есть ошибка, попытка диалога - ошибка еще большая. К своим оппонентам он относится как к опасным невеждам, вроде чеховского "злоумышленника" - ведь полемизируя с его взглядами, они разрушают тем самым орудие социальной защиты личности, принимая пеструю расцветку маскировочного халата за эпатаж художественной нормы. В сущности, Г. не является ни писателем, ни философом. Если для подлинного писателя или мыслителя творчество есть экстатический момент, жизненная кульминация, то для Г. это - жизненная ошибка, результат компромисса и унизительной "траты себя". Кстати, поэтому нелепы фобии советской интеллигенции по поводу социального лидерства Г. У него не только отсутствует тип социального поведения литератора, но и просто-напросто нет каких-либо реальных знакомств в среде советских писателей или философов. При таком мировосприятии трудно говорить о какой-либо связной философской концепции. Достаточно условно философские взгляды Г. можно определить как "трагический рационализм". Для его жизненного опыта все проявления иррационального происходили в виде первобытной русско-советской глупости, глупости смертоносной и к тому же уродливой. Если можно говорить о притягательности религиозного или литературного иррационализма, то атеистический иррационализм советского государства нелеп абсолютно. У него нет даже зацепки "социальной детерминации", ибо это отказ от разума не ради красоты или веры, а ради самого разума: то есть нигилизм абсолютный, следовательно - вульгарный. На фоне этого разум эстетичен уже сам по себе. Но разум также абстрактен, потому что за свою жизнь Г. не видел реально ни одного действительно умного человека. Разум силен, но слаб его носитель, никогда не выдерживающий божественной задачи. "Разум велик, человек - слаб". Самое элементарное и самое безнадежное проявление этого - смертность конкретной личности. Свое произведение Г. посвятил отцу - слабому и униженному русскому разуму, замечательному русскому народу, но народу интеллектуально обиженному, наказанному за какие-то метафизические проступки. Быть может - за врожденный артистизм и чувство слова, быть может - за самовлюбленную безответственность, а быть может - просто "ни за что". Жизненная философия Г. - это не "истина" и даже не "поиск истины", а "мудрая ошибка". И высший тип этой мудрой ошибки, которой он, к сожалению, в жизни никогда не совершал,- "любовь". Любовь есть безумная переоценка личности другого (чужого) человека, искупаемая этим другим человеком. Если любящее сердце считает другого единственным, а тот в свою очередь считает таковым любящего, то взаимное наложение ошибок превращается в истину. В сущности, доведенный до отчаяния хаосом русской бытовой жизни, Г. всю жизнь мечтал только об одном - о спокойной семейной жизни с любящей женой и детьми. Ирония в том, что, пока он боролся за уютный мир частной жизни, в психике и в самом составе души произошли такие изменения, что именно этот абсолютно враждебный мир анонимного коллективистского хамства и стал родным, или, по крайней мере, относительно понятным, привычным, СПОДРУЧНЫМ. Г. пережил трагедию одиночества так глубоко, что навсегда остался наедине с самим собой в замкнутом пространстве сюжета.

"Октябрь - что это? Полный крах, или есть в последующих событиях какой-то смысл, пусть темный, но смысл? Может быть, есть. Может быть, хотели из России сделать процветающую Францию с отличным пищеварением и давно выжранным червями мозгом. Потеряли и мозг, и тело разрушили язвы, но остался человек, пускай кости и череп человека, но человека. А не полусущества-полумеханизма...

И кто-то, я знаю, плачет, любит... А во Франции не могут даже задаться подобным вопросом. Некому. И может быть, это страшнее. Самый страшный недуг - дебил со счастливой улыбкой и прозрачными глазами. Франция развитое общество. И оно живет своей сложной жизнью - там есть идея. Чужая. И живут французы для чужого. Мудрого, может, даже гуманного и рачительного хозяина, но... чужого. А русские не захотели. С кровью, с мясом выдрали, потеряли все, почти все, разрушили и уничтожили национальные святыни, но сохранили большее. Россия еще поднимется... Как бы то ни было. Сейчас ясно одно: Россия единственная страна мира, где господство над историей не удалось. По крайней мере - "не завершилось"..."

Из "Бесконечного тупика"

Дмитрия Галковского

ДВОРЯНИН ИЗ БАРАКА

Примечания к книге

Дмитрия Галковского

"Бесконечный тупик"

1. Примечание к с. 321.

"А кто ведь я? - Дворянин из барака. Конечно, это и привело к совершенно ненормальным видам взаимодействия с действительностью. В кривом зеркале элитарного гонора..."

Дмитрий Галковский написал свою книгу "Бесконечный тупик". Написал с гонором русского дворянина, но, будучи дитем барака, скрыл, а вернее, прикрыл свой гонор, во-первых, формой якобы "философского романа", во-вторых, приписав свои мысли, гипотезы, рассуждения, сверхсмелые выводы якобы своему литературному герою Одинокову...

2. Примечание к с. 416.

"Вообще, если уж приводить параллели, то по темпераменту, по душевным склонностям из всех русских философов я ближе всего к Алексею Степановичу Хомякову. Но, хе-хе, с одной небольшой поправочкой, Хомяков - русский помещик. Я - советский мещанин..."

Вот потому-то, что Галковский по натуре советский мещанин, он и взял себе двойное прикрытие. Ибо, если честно, какой это роман? Это развернутая система доказательств состояния русского духа, русской нации, русской нации, русской идеи. Пусть чертовски субъективная, но чертовски талантливая. И выстраивает эту систему никакой не литературный герой Одиноков, а русский писатель и философ Дмитрий Галковский. Впрочем, он мог бы прикрыться еще одним литературным приемом. Мол, нашел в урне или прислали по почте самотеком в журнал "Наш современник", где Галковский одно время работал, и вот подобрал никому не нужную рукопись какого-то Одинокова и предложил читателю. Все эти приемы, на самом деле,- мещанина, а не дворянина, но, в конце концов, какое нам, читателям, до этого дело? Тем более, осторожность мещанина уже помогла Галковскому. Критики из демпрессы, "оправдывая" Галковского, все обвинения в ксенофобии, антисемитизме, черносотенстве предъявляли его герою, с которым якобы сам автор далеко не согласен. Да и автор подпустил туману, заявляя о крайней противоречивости суждений своего героя и о сложном к нему отношении. Галковский, как Галилей, отказался от собственного открытия. Зачем ему прямота Джордано Бруно? Зачем ему костер инквизиции?

3. Примечание к с. 686.

"Сама эта книга - сон, ничто. Она брошена в небытие и растворится там тысячестраничным морозным туманом... Вот и книга эта... В чем ее удача? - В неудаче. В ненужности. В такой ненужности, что даже сама констатация этой ненужности уже не нужна..."

Этакая безделушка, постмодернистская забава, выпущенная на деньги спонсора из "Панинтера" для развлечения скучающей публики. Его - Дмитрия Галковского - и приняла демократическая тусовка как талантливого провокатора, как младшего брата Смердякова, как парадоксалиста. Даже Мария Розанова увидела в нем нечто близкое еще одному парадоксалисту - своему покойному мужу Андрею Синявскому, тоже прикрывавшемуся от публики Абрамом Терцем... Он - скандалист, он - "крокодил", он - чистый художник, высмеивающий все народы и религии без разбора. Этакий русский Салман Рушди...

Может быть, в нем и есть что-то от Салмана Рушди, но те, кого он подвергает беспощадному анализу, прилюдно, вслух, приговаривать Галковского к смерти не будут, скорее постараются причислить к своим сторонникам, включить в число пересмешников-иронистов... Только так можно объяснить тот невероятный факт, что за книгу "Бесконечный тупик" Дмитрию Галковскому присудили Антибукера-97, премию, оплачиваемую Борисом Березовским. Насмешкой премию назвать нельзя. Считать, что присудили не читая,- глупо, не те люди. Значит, разглядели в морозном тумане нечто такое, что надобно смикшировать. На двойное прикрытие Дмитрия Галковского его же оппоненты надели еще более основательное третье прикрытие. Чтобы тот читатель, о котором мечтает сам Галковский, до "Бесконечного тупика" и не добрался, споткнувшись об Антибукера, о преграду тусовок и светских скандалов...

Не вижу в Галковском ни провокатора, ни скандалиста, ни парадоксалиста. Тем более и сам Дмитрий Галковский в ответ на присуждение ему Антибукера пишет, обосновывая отказ от премии: "Присуждавшие мне премию... совершенно искренне считают "Бесконечный тупик" безнравственным, "скандальным" произведением. Я считаю подобную точку зрения чудовищной. Этический смысл моей книги заключается в мучительной попытке восстановления естественных духовных ценностей... Удалось ли мне это или нет - это другой вопрос, но назвать "Бесконечный тупик" безнравственным произведением могут только люди, считающие "Дон Кихота" злой пародией на рыцарские романы, а "Собачье сердце" - издевательством над животными..."

4. Примечание к с. 1.

"Национальность - это и есть "бесконечный тупик".

К с. 2.

"А Розанов дал Домострой ХХ века. Правда, ему было неинтересно его развивать - чувствовал ненужность. Тогда. А вот я подниму. Мне нужно было высветить реальность новой сказкой, новой актуализацией русского мифа..."

К с. 102.

"Вообще, нужен опыт овладения национальной идеей. Она очень сильна и на неподготовленные натуры может воздействовать разрушительно... Для адаптации русской идее нужна преемственность не в действии, а в миросозерцании... Вот почему эта книга полубессознательно построена как цепь повторов, постоянных "забвений" и "воспоминаний"..."

К с. 104.

"Эта книга - мучительная попытка пробиться к людям..."

Я незнаком с Дмитрием Галковским и никогда его не видел. Я найду в его книге массу ненужных оговорок, мнимых или выдуманных противоречий. Я догадываюсь о его сложном характере, о его осознанном одиночестве, откуда и фамилия придуманного героя книги "Одиноков"... Но мне, да и другим читателям, нет до этого дела. Мне важен текст. Важна первая за многие десятилетия попытка серьезного овладения русской национальной идеей. Пусть бы только не одни лишь враги книги, но и друзья не утопили главную правду книги в спорах о Ленине и Набокове, Чехове и Розанове, Блоке и Маяковском. Не сверяли ее с документами и бытовыми фактами. Что мне за дело до стилистической зависимости Галковского от Розанова? Ну, а написал бы он те же самые размышления в стилистике Хомякова или Чаадаева, Лескова или Солженицына,- уверен, мне они были бы столь же интересны. Демтусовка высоко оценила саму подачу материала, и она по-своему права. Конечно, это прием постмодернистский. Конечно, книгу интересно читать и не вдумываясь в текст, как игровую прозу, прогуливаясь с автором вдоль эпох, вдоль книжных полок с классиками, небрежно роняя тома Соловьева, да еще и попирая их ногами. Куда до такой игры Виктору Пелевину и даже Виктору Ерофееву? Устроим еще одни поминки по советской философии, по советской литературе, по советскому укладу. Так, именно так и прочитали "Бесконечный тупик" рецензенты "Нового мира", "Независимой газеты", "Литературки"... Может быть, это блестящий продуманный ход самого Галковского? Но попробуйте прочитать все 686 страниц "Бесконечного тупика" внимательно и не спеша, шаг за шагом,- и вы увидите, что нет никакого шарахания, что нет никакой игры, что нет никакого Одинокова, а есть представление молодого талантливого русского писателя и философа о русской идее, о прошлом и будущем России, о ее врагах и недоброжелателях. Дмитрий Галковский осознанно ставит на русскость. И побеждает. Никакой российскости. Никакого космополитизма. Что такое русский? Почему русский боится своей русскости? С кем веками взаимодействует русский? Есть ли выход из нынешнего кризиса? Галковский любит сложность, и не будем ему пенять за это, но есть искушение составить "цитатник" по Галковскому, путеводитель по Галковскому. Не приукрашивая, не выпрямляя, идти по сердцевине книги и преподнести читателю сборничек страниц на сто. То-то будет откровение для постмодернистов и демократических плюралистов. И уже если спорить, то с этой сердцевиной книги...

5. Примечание к с. 657.

"Моя борьба против литературы в самой литературной стране мира, в самом литературном обществе смехотворна..."

К с. 652.

"Ненужность и даже вредность "Бесконечного тупика". Через 25 лет все изменится само собой, без "гениев", без "Одиноковых". Миф Ленина широк, и второе: зачем раздражать писателей?"

Это и есть дополнительные раздражители "Бесконечного тупика". Сами по себе интересны и размышления о Ленине, и размышления о классической русской литературе. Более того, и та и другая тема - не сходят со страниц нашей сегодняшней прессы. А в трактовке блестящего литератора заведомо представляют несомненную ценность. При всем неприятии Ленина видишь значимость его образа, загадочность и даже, как утверждает сам Галковский, "что-то божественное". О роли классической русской литературы в истории России, о некоем несопоставлении художественного величия и явной негосударственности писали и Василий Розанов, и Иван Солоневич. Нечто схожее с рассуждениями Галковского читатель обнаружит в "Письме русской учительницы" Геннадия Шиманова. Если столь разные литераторы в столь разные времена пишут об одном и том же - значит, сама проблема есть, как бы она ни трактовалась. И опять же, расчленяя "Бесконечный тупик", как делал сам Солженицын, изымая "Ленина в Цюрихе" из громады текста "Красного колеса", или Набоков, выделяя в "Даре " как бы отдельной книгой повествование о Чернышевском, или Пастернак, публикуя, давая отдельную жизнь "Стихам из романа "Доктор Живаго", можно и нам выделить "Лениниану" Галковского или его спор с литературой... Кажется, что суть "Бесконечного тупика" останется такой же. Сердцевина не будет тронута. Это еще один слой морозного тумана. Еще один шифр. Когда все в книге говорится самым открытым текстом, но заворачивается в мифы, как в пеленки.

6. Примечание к с. 653.

"Я хочу избавиться от образа отца, убить его... Убить отца - значит, самому стать отцом. Победа над идеей отца означает овладение ей".

К с. 537.

"Отец подарил мне трагедию... Смерть - вершина его жизни".

К с. 532.

"О чем эта книга? Об отце... Сама эта тема - "отец и сын" банальнейшая, затертая до дыр... Отец был бабочкой, ерундой... мучительным поиском нужного слова... Мой слабый разум видит, что что-то со мной все эти годы происходило и это каким-то непостижимым образом связано с отцом. Во мне есть мысль отца, идея отца... Следовательно, он жив".

Бесконечны в книге воспоминания об отце, наплывы об отце. Сразу, конечно, вспоминается "Я пил из черепа отца" Юрия Кузнецова - одинаков метафорический подход. А если без метафор и прочего сюрреализма, то понятен постоянный возврат к отцу, который умер, когда Галковский был еще ребенком и крайне в нем нуждался. Безотцовщина, брошенность, беззащитность, а отсюда еще шаг к одиночеству, к озлобленности, к детской затравленности. И некому помочь. И злость на отца, и бескрайняя тяга к отцу, каким бы он ни был. А отсюда и вся книга "Бесконечный тупик" посвящается Отцу с большой буквы. Думаю, это одиночество и обострило восприятие Дмитрия Галковского. Кто он такой? В семье? В мире? В своем народе? В каком народе? Что такое он как русский, и что такое русские? Увы, в спокойной и стабильной русской семье о русскости не говорят и не думают. Она как бы подразумевается. Она как бы вечна. Опасность проблемы чувствуют люди, окруженные проблемами. Поэтому тема Отца и тема русскости в книге постоянно пересекаются. Ее уже не отделишь. Она не в нагрузку и не в качестве еще одной завесы. Вдруг Галковский становится банально сентиментален, даже слезлив. "Через дымку я шагну к отцу, и ничто уже не будет разделять нас. Я обниму его, прижмусь к колючей щеке, и он ласково улыбнется, тоже обнимет. А потом я скажу: "Никому мы, пап, не нужны..." И мы пойдем рука об руку..."

У меня отец ушел из жизни не так давно, но мне и в моем возрасте страшно не хватает его. Пусть немощного, пусть больного, но за которым его большая жизнь, его эпоха, его лагеря и войны, его доброта и русскость, его украинские песни, а за ним и весь его украинско-русский род... А его проблемы - это, как в "Тупике", сразу и глобальные проблемы страны, сразу и первый БАМ, и голод тридцатого года. Коллективизация тогда - и отторжение ридной неньки Украины теперь. Всегда - род, семья - это и национальная идея.

7. Примечание к с. 98.

"Во мне, как и в любом русском, проигрывается русская история".

Вот и книга "Бесконечный тупик", при всем рациональном построении ее, даст нам еще конспект русской истории, написанный пробуждающимся русским сознанием. И исторические противоречия в книге связаны с противоречиями в самом Галковском. Он отвергает любую советскость, с которой он соотносит и все разрушения ельцинского режима, и все причуды демократической прессы. И все нападки на него самого. Но стоит ли даже личные поражения переносить на всех окружающих? Стоит ли запираться в этакой русской башне из слоновой кости, признавая русским лишь самого себя? Стоит ли выводить себя из идеологичности, лишь подыгрывая тем, кто и так не в восторге от "Бесконечного тупика"? Русское личностное начало существовало во все времени и во все эпохи. Наши беды и поражения - тоже часть нашей общей русскости. Не стоит замыкать всю русскость на себя. Не стоит каждый раз русскую историю начинать с нуля. Не было никакого нуля - все, что было в истории России, все - наше.

Для Дмитрия Галковского даже поддержавший его, оказавший ему максимальную помощь Вадим Кожинов - всего лишь "советский литературный чиновник". Более того - "литературный чиновник, обладающий реальной властью". И прорываться к Кожинову почему-то Галковскому пришлось с помощью сложнейших интриг. Прямо как к Брежневу на прием. Я-то думаю, что чувство одиночества и заброшенности мешает молодому писателю шире оглядеться по сторонам. Скажем, когда я в своей статье сравнил отказ Галковского от премии Антибукера с отказом Юрия Бондарева от ордена из рук Ельцина - это и есть определение не идеологичности, не советскости или антисовесткости поступка, а определение личностного русского начала. И так было в любую эпоху.

А амбиции единственного владельца русскости спишем на молодость. Каждое поколение хочет считать себя первым. Тот же Вадим Кожинов не менее амбициозно начинает отсчитывать становление русского патриотизма в советское время лишь с себя и своего поколения. Когда он в духе нынешнего Галковского пишет, что "в хрущевские времена" "русской патриотической интеллигенции... попросту не было", что лишь с "русского клуба" второй половины 60-х годов, куда входили Кожинов и его смелые друзья, началась патриотическая и православная идеология, то мне хочется спросить: а что, не было русских патриотов в годы войны? Что, в послевоенное время никто в церкви не ходил? Разве не русская идея определяла творчество Корина, Шолохова, Леонова, Свиридова, Твардовского, Пришвина, Сергеева-Ценского? Даже в самые глухие годы русскость не умирала. "Дух дышит, где хочет". Тем более - русский дух.

Если для Вадима Кожинова не существовало "русской патриотической интеллигенции" в хрущевские времена, то для птенца, взлетевшего из-под его крыла, как бы не существовало русскости и в подвижнике Кожинове, столько сил отдавшем молодым русским талантам. Но это уже об издержках книги...

8. Примечание к с. 6.

"Конечно, "Преступление и наказание" возникло не на пустом месте. У Достоевского было славянофильское окружение... Но все это "русская Голландия". Не эти люди определяли судьбу России..."

И на самом деле, со времен князя Курбского, со времен Лжедмитрия и так далее, утыкаясь в декабризм, столь любимый шестидесятниками, оседлавшими советский Политиздат со своими "пламенными революционерами", в народовольчество вплоть до октября 1917 года, судьбу России как в университетах, так и в чиновничестве, как в литературных журналах, так и в аристократических салонах,- определяли нигилисты, еретики, революционеры, люди, порывающие с русскостью. Вся наша элита вечно смотрела на Запад. Галковский лишь показывает на многочисленных примерах, как подрывалось государство. "Революция и тайная полиция вместе, бок о бок все развивались и распускались... все сближались и переплетались, так что в начале века образовалась единая паутина..." Но не так ли сближались и переплетались диссидентство и пятое управление КГБ, возглавляемое Бобковым? А разве нам сегодня незнаком вой интеллигентов по поводу любой неудачи самого государства? Что японская война 1905 года, что чеченская война 1995 года, что поддержка восставших поляков, что поражение в Крымской войне либерально-демократическим кланом приветствовался любой удар по русской государственности. Так было, есть и будет... Но как же мы при постоянных поражениях наверху, при господстве "пораженчества" существуем более тысячелетия?

9. Примечание к с. 126.

"Даже такая ерунда, как Хлестаков, способен к абсолютному творчеству, способен к созданию мирового поля мифа... Откуда что берется. Абсолютно творческая нация. Где даже полная бездарность - "созидает".

К с. 175.

"Русский народ очень сложный, нервный. Даже простой крестьянин, рабочий сложен, запутан. Непредсказуем".

Вот этот русский хаос, русское творческое начало и не дает нам часто сосредоточиться. Не хватает бездарной пунктуальности, неукоснительного исполнения, простого ремесленничества. Вот и потребовалась немецкая династия, чтобы придать форму русскому бриллианту. Потребовался грузин Сталин, чтобы упорядочить революционный хаос, ввести русский поток в державное русло. Сегодняшнюю апологетизацию Сталина уже ничем не остановить. Грязи было вылито столько, что добавить уже нечего и некому. А крушение государственности для всех таково, что в головах вчерашних антисталинистов возникает требование максимального порядка. Отменяя советскость по сути, в атмосфере безбрежной воли Дмитрий Галковский проповедует сталинизм. Что противопоставляет он беспределу разрешения? Пропитываясь мыслями Розанова, далее Галковский развивает его возможное утверждение. "Он мог бы и так сказать сейчас: какой год был самым счастливым за последние сто лет русской истории? Страшно вымолвить, но 1837-1887-1897-1907-1917-1927-1937 - это все вниз. А 1937-1947-1957-1967-1977 - вверх. 37-й - это год смерти революционного поколения. Свиньи упали в пропасть. 1947 - это уже частичное искупление позора русско-японской войны, это отказ от уничтожения русской церкви... 1967-1977 - это отказ от еврейской фронды при разрастании процесса демократизации вширь, в самую толщу народа..."

А что же, по Галковскому, делать с нашими писателями, с нашей интеллигенцией? Пусть служат государству. Как служили Сталину. "Русская государственная мысль прохлопала ушами нашу литературу. Она отнеслась к ней слишком серьезно, слишком благоговейно... А "цыпленки тоже хочут жить". И пошли на содержание к евреям, к масонам и иностранным разведчикам. А вызвали бы их в известный момент в известное учреждение: так, мол, и так, Лев Николаевич, мы вам, русскому дворянину и офицеру, хотим доверить выполнение важного и ответственного задания... И вышел бы "Хаджи Мурат" без "позорных страниц"... И этот же крик отчаяния у Толстого, ключ ко всему его поведению. И не только его, а и всех талантливых русских, не знающих, куда этот талант несчастный сдать... Их забыли. И в результате громадное историческое значение при полной неподготовленности к этому, полном отсутствии политического смысла и воспитания. И в результате - крах"...

Вот так и сегодня. Представьте, что полностью изменилась бы государственная политика, побежали бы талантливые русские в "Знамя", в "Октябрь", на радио "Свобода"? Если бы не Сорос, а государственный и национальный капитал подкармливал национально осмысленную литературу - всех остальных и запрещать не нужно. Сами разбегутся. Какое бы наверху ни было государство, но пока русский народ составляет большинство, пока на низовых уровнях сидит, пусть и колониальная, но русская же администрация, русская идея просочится во все уровни, и тут уже не так важна семантика, какими словами прикрывается эта идея, хоть и социалистическими. Галковский не признает русских националистов старшего поколения - и Бог с ним, пусть идет дальше, но, принимая русский народ, он же сам и убеждает принимать его целиком, по-розановски, "до социализма". "Любите русского до самого социализма, "вместе с ним", и любите его "до него", глубже него. Принимайте русского, какой он есть, целиком..."

Не случайно так проникновенно пишет Галковский о необходимости инквизиции для христианства. Значит, и нам для осуществления национальной идеи потребуется подобный институт. Как иначе разобраться с Курбскими и Чернышевскими, нигилистами и масонами? Даже заблуждения Галковского - на почве его государственничества. Вот таким странным образом независимый одиночка Галковский при внимательном рассмотрении становится сверхгосударственником. Впрочем, как и все русские - негосударственники вроде бы. С неизбежностью в русских бараках появляются дворяне, а далее, уже отвергая почву барака, они из бараков выстраивают новый Четвертый Рим. И здесь уже начинается нешуточная борьба "дворян из барака" с "левым народцем".

10. Примечание к с. 142.

"У всякого народа есть "левый народец". Таков закон природы. И где вы видели ученых без шарлатанов, писателей без порнографов и графоманов? В любой стране, в любой философской культуре есть свои левые... Но вот когда произведения второстепенного интеллектуального хулигана становятся краеугольным камнем культуры целого народа, и великого народа..."

К с. 282.

"Шекспиристы - это логическое развитие темы паясничания и хулиганства. То, что Набоков назвал тягой к кривой музычке и стишкам".

К с. 316.

"Блок и Маяковский... Собственно, и тот и другой погибли от неорганичного развития русского общества... в эпоху декаданса, уже абсолютной личностной свободы (и хаоса)..."

К с. 383.

"За них (евреев) напишут все русские - чего они хотят и что им нужно (В. Розанов)". "Это первая стадия литературного маразма. Вторая уже после революции началась. Русских убрали и стали писать сами. Это корень квадратный. Третья стадия (сейчас): евреизированные русские - ...шефы. А руссифицированные евреи (трифоновы, аксеновы) - писатели. Они за шефов пишут. Это корень кубический".

И на самом деле, кто сегодня пишет за шефов всей страны? За Лебедя Радзиховский, за Ельцина - Юмашев... Кто формулирует русскую государственную идеологию? Чубайс. Кто формирует русский Пен-клуб? Русские уже и писать как бы не умеют. Так постепенно левый народец занял несвойственное себе положение. Зачем? До каких пор будет продолжаться столь неорганичное развитие русского общества? Когда закончится тяга к кривой музычке? Кто-то обратит внимание на совпадение этих положений Галковского с "Русофобией" Шафаревича. С его мыслью о "малом народе". Но у Галковского интересно то, что его не столь интересует сам этот "левый народец" и не сама кривая музычка, а следование этим идеям русского общества. Любой народ, любая культура в "Бесконечном тупике" рассматриваются сквозь призму русской национальной идеи. Кто-то где-то живет, какие народы и зачем Галковского не интересует. Пусть живут. На земле всем места хватит. Но кто-то живет в русском обществе и оказывает влияние на него... Какое влияние? Это не ксенофобия, не шовинизм, не отрицание чужого - это форма национального самосохранения. Ко мне в квартиру зашел гость - как он себя ведет, не мешает ли хозяину? У любого гостеприимства есть своя мера. Как формы чисто русского национального искусства на протяжении всей книги Дмитрий Галковский внимательно разбирает, анализирует творчество Владимира Набокова, Антона Чехова и Василия Розанова. Это сами по себе интереснейшие исследования по поэтике и психологии их творчества. Но они еще и близки душе самого автора. Он как бы примеряет их на себя. Входит в их роль. Он видит в себе и Чехова, и Набокова, и Розанова. Гоголь и Пушкин - как вершины, помимо себя, здесь уже нет личного интереса. Достоевский - высшая ступень для Галковского. Это уже восхищение его подвигом. С Маяковским интереснейший спор. Из современников - обращение только к Солженицыну. Для пояснения развития русского сознания в ХХ веке.

11. Примечание к с. 322.

"Русские относятся к жизни слишком серьезно. И русские, и евреи - это трагические, эсхатологические народы. Евреи трагедию делают бытом, опошляют. А русские быт превращают в трагедию".

К с. 293.

"Пока евреи были евреями, им ничего не грозило. Но они "любили" чужое стадо и захотели стать его пастырями. Без знания народа, без знания искусства управления им".

К с. 243.

"Революцию делали не выродки, а действительно наиболее умные и талантливые представители еврейской нации".

К с. 186.

"Революция носила расовый характер. Периферийная местечковая культура внезапно оказалась в центре духовной жизни государства".

К с. 166.

"Делается следующая подтасовка: советская интеллигенция противопоставляется советской власти. На самом деле отношения были другие: русский народ и еврейские верхи, которые в свою очередь делились не мещан, интеллигенцию и власть предержащую (грубо говоря, русская деревня и еврейский город)".

К с. 84.

"Для семита ускользнувший зверь - тупое ничтожество... Сделали засаду в дубовой роще, а он взял и проспал весь день. Русский... сам превращается в "злое животное", непредсказуемое. Русские как будто и выдуманы для издевательства над евреями".

К с. 174.

"Еврейская нетерпеливость переплелась с русской мечтательностью... Оставили бы русских в покое, не надо было связываться. Теперь они навечно связались с русской историей. Теперь не убегут. Троцкого и в Мексике топором достали. Влез в русскую историю - не вылезешь. У нас вход - рупь, выход - два. Тут судьба. Монголы влезли - и русские в Урге, влезли поляки и русские в Варшаве... И везде приносят с собой хаос... Русский сложен, ох, сложен. Таким народом управлять необычайно трудно. Сами русские себя отлично понимали и всегда наверх нерусских дурачков пропихивали".

К с. 195.

"Не учли одного: "не служить же русскому солдату и мужику евреям". Нужно было низшее звено из туземных кадров. Они и уничтожили колониальную администрацию".

К с. 222.

"Как у арабских нефтяных шейхов, среди победившего доблестного еврейства пошла мода на белых любовниц "из бывших"... потомки от этих браков - единственная выжившая внутри страны часть русской элиты... Однако "самотеком" на периферии выросла элита в этническом отношении русская, но гораздо менее культурная. Это, так сказать, русская местечковая культура. Ситуация злорадно обернулась".

Еврейский вопрос, за долгие годы впервые так скрупулезно разбираемый в книге Дмитрия Галковского, не несет в себе ни русофобии, ни антисемитизма. Это анализ того, что происходит, когда два достаточно разных народа входят в столь тесное взаимодействие. Галковского не интересует ни Израиль, ни американские евреи, его интересует исключительно "русский вопрос". Но в истории ХХ века "русский вопрос" и "еврейский вопрос" неразделимы, а значит, объективному исследователю с неизбежностью надо проследить их взаимодействие. Нет плохих и хороших народов - есть другие народы. Проблему эту достаточно серьезно разбирали на протяжении столетия и Гершензон, и Лев Гумилев, и Агурский, и Шафаревич... Можно, конечно, всех обвинять в предвзятости, можно видеть во всех действиях злонамеренность. А если примитивное биологическое непонимание? Вполне искренне Бабель писал: "Древние иконы окружали беспечное мое сердце холодом мертвенных своих страстей, и я едва спасся от них..." Но, справедливо полагает Галковский: "Кто знает, может быть, и русские чего-то не понимают в Шагале. Даже наверняка". Или, опять же обращаясь к литературе, можно заметить в "хармсовском смаковании Петровых, Ивановых, Комаровых и Петраковых - просто ненависть к русским фамилиям. Такая же, как у Михаила Булгакова к фамилиям еврейским..." В этом развитии русской темы у Бабеля, еврейской у Чехова видишь и вечное различие столь разных народов, и естественное непонимание, и зависимость друг от друга. "Мандельштам обманками обвит, как бинтами человек-невидимка. Центр пуст... Это какое-то постоянно корректируемое косоглазие... Для Мандельштама характерны еврейская ясность, четкость, деловитость. Он в очень незначительной степени был подвержен поэтической риторике и с негодованием писал о "болотных испарениях русской критики"... Такое отношение к литературе свойственно и другому трезвому иудею - Иосифу Бродскому".

В литературе Галковский ищет ключ к восприятию народами друг друга. Талантливая литература - неизбежно искренна и выдает то, что в быту можно и зашифровать, и сгладить, затемнить. Для вдумчивого читателя политики и дипломаты, даже военные, всегда более загадочны, чем писатели. Более непредсказуемы. Они - в мундире, под которым достаточно глубоко скрываются истинная позиция, истинная цель. У писателей - все в творчестве. Все прочитывается... И только когда сознательно не хотят читать ясно текст, предпочитая выдумывать за автора подтексты, тогда и возникают "загадки" писателя. Скажем, "загадка" Чехова. Или "загадка" самого Галковского. Многим не понравился Чехов Галковского именно потому, что не хотели видеть "такого" Чехова. А по Галковскому, "Чехов, пожалуй, самый русский писатель - писатель не только без "немецко-турецкой экзотики", но и совершенно русский по своему происхождению... Всю жизнь Чехов органически ненавидел греков, евреев и украинцев, хотя был слишком хитер и учен жизнью, чтобы заявлять об этом открыто... Это был естественный бунт против издевательской избыточности инородческого элемента в чеховской жизни". Галковский относится к Чехову как к чему-то чрезвычайно близкому ему самому. Он его воспринимает не как пророка, подобно Достоевскому, не как мыслителя, а как несчастного русского человека, с таким же нерастраченным комплексом отца, с таким же одиночеством. С такой же тоской и неудовлетворенностью. Это "русский в великой русской Масонии".

12. Примечание к с. 480.

"На процессе Гершуни (один из зловещих террористов.- В.Б.) присутствовал великий князь Андрей Владимирович. Верный масонской дисциплине, он ходатайствовал (и небезуспешно) о сохранении преступнику жизни".

К с. 205.

"В отношении к масонам постоянно совершают две ошибки: либо относятся... исключительно серьезно... либо изображают их группой чудаков-альтруистов... Трудно понять одну черту в масонстве. А именно - его ИРОНИЧНОСТЬ... В иронии громадная сила масонства, позволяющая ему вплестись в жизнь индивидуального "я" так просто, так незаметно. Почти полное отсутствие обязательств, но душа перевивается стальной проволокой... Мирочувствование масонской культуры почти гениально и, может быть, даже более, чем христианство, соответствует индивидуальному существованию".

В этом притягательность масонства для русской интеллигенции, вечно пытающейся вырваться за пределы русской соборности, русского коллективизма. Русскому человеку вообще свойственно чувствовать себя русским именно - в народе, русскость - понятие не столько индивидуальное, сколько общинное. В этом и разгадка быстрого исчезновения русской диаспоры в любой инородческой среде, в любой эмиграции. Еврей и в чужом народе сотни лет будет нести свое еврейство, даже в одиночку. То же самое - ирландец, даже поляк. Потому и запрещают политикам России ли, Советского Союза делать ставку на русскость. Только Сталин в годы войны не побоялся и - победил. А сегодня и Зюганов, и Черномырдин, и тем более Явлинский или Чубайс - боятся провозгласить русскость страны. Не превосходство русских над другими, не унижение других, а естественное развитие своего же народа... А в одиночку русский уже и не чувствует себя вполне русским, он по-женски прилипает к другим нациям, ассимилируется, растворяется. Ему нужна - общность. Вот вечное противоречие между русским народом и русской интеллигенцией, чего нет у других народов. Интеллигента тянет в индивидуализм, тут-то и годится приманка - масонство. Тут и ломаются души русских интеллигентов. Вспомним Пьера Безухова... В этом, может быть,- и водораздел нынешний между народной патриотической интеллигенцией и прозападнической омасоненной...

13. Примечание к с. 203.

"Русскому с евреем спорить нельзя, итог однозначен. В общении всегда русский несерьезен. От этого уступчив... Поэтому я никогда серьезно с евреями не разговариваю и вообще никогда их всерьез не принимаю".

К с. 444.

"Сейчас уже можно что-то противопоставить еврейской элите. Евреи по-прежнему... в интеллектуальном отношении превосходят русских, но уже не настолько, чтобы был невозможен сам диалог. В сфере идей физическая сила, грубая ругань значат очень мало. Необходим духовный разгром. Сколько ни называй Шестова евреем и, следовательно, человеком, чуждым русской культуре, от этого ничего не изменится. А вот написать книгу, где доказывается... "апофеоз беспочвенности", и доказать, что это противоречие выявляет совершенно нерусский характер его философии, и что при этом... тема-то русская, мелодия-то... русская,- то Шестов будет осмыслен русским логосом и из врага превратится в мальчика на побегушках... Сейчас борьба все же возможна... Небезуспешна".

Это очень важное утверждение. За это утверждение и за те усилия, которые Галковский и ребята его поколения, ребята, прошедшие не только МГУ, но часто и Оксфорды, и Кембриджи, ребята, лишенные комплексов неполноценности перед западным миром, за усилия по утверждению национального русского духа, по разработке национальной идеологии,- за все это я готов им даже простить перечеркивание всех наших десятилетий борьбы. Убить отца - это значит овладеть его идеей. Пусть они делают вид, что нас в природе не существовало. Главное - чтобы они победили. А значит - мы все победили. "Я пью из черепа отца за правду на земле..." Нет, неслучаен этот мистический образ Юрия Кузнецова. Пронесли, значит, все мы: и журналы "Наш современник", и "Молодая гвардия", и книги Лобанова и Кожинова, картины Корина и Глазунова, музыка Свиридова и Гаврилина, и неслышная работа таких, как Феликс Кузнецов и Валерий Ганичев, вся русская партия, от членов Политбюро до лагерников Бородина и Осипова,- пронесли русскую идею через самые запретные годы. Ну и что, что иногда в уродливом виде, ну и что? Что скатанное в яйцо пришло время - и раскатать еог можно во всю державную ширь. Хватило бы сил у молодых!

Пока еще сам "Бесконечный тупик" - закатан в яйцо. Пока и Дмитрий Галковский в наше свободное время шифруется не менее тщательно, чем мы шифровались. Пока еще - и в нынешнее время. И в нынешней литературе - не им держится национальная идея. И как бы ни восхищался я искренне сердцевиной книги, а опасность есть - не загонят ли его в интернетовскую резервацию, в виртуальный тупик, не сделают ли этнографической погремушкой для колониальной администрации? Да и рядом с ним пустовато как-то. Не слышно шума городского, не слышно молодецкого свиста. Ну повстречался ему такой же одинокий и амбициозный Сергей Волков, а дальше что? Да и долго ли продержится их союз? Если для одного - Волкова в России ничего русского уже не осталось, все русское - лишь в эмиграции, все идеалы и национальные ценности у потомков белой волны, то для другого - Галковского (я, объехавший почти все центры белой эмиграции, с ним полностью солидарен) русская эмиграция оказалась бессильной стать оплотом русской идеи, да и просто русскости. Внуки Столыпина уже не знают русского языка, русские церкви повсеместно переходят на языки стран, где они расположены: немецкий, французский, английский. В отличие от еврейской русскоязычной газеты "Новое русское слово", выходящей большим тиражом и распространяемой в русско-еврейской диаспоре всего мира, русские национальные газеты влачат самое убогое существование: от "Русской жизни" в Сан-Франциско до "Нашей страны" в Буэнос-Айресе. Как только кончилась финансовая подпитка западными спецслужбами, в чем откровенно признался Владимир Максимов, так и закрылись все русские книжные магазины, все русские центры, исчез НТС. Оказалось, что вся эмигрантская активность держалась усилиями западных стран. Об этом сейчас пишет Григорий Климов, об этом говорил мне Олег Красовский. Красивая мечта книжного мальчика Сергея Волкова не соответствует действительности Дворянин из барака Дмитрий Галковский оказался точнее: "Даже русская эмиграция не в силах ее (проблему сохранения русской идеологии.- В.Б.) решить. Она оставила интересный материал, наметила новые подходы, но проиграла и погибла. Высшая причина ее уничтожения - поражение духовное. Евреи доказали: она жить не должна... Ну и что же оставалось? Это как колдун. Умри! - человек умирает... у него отняты смысл жизни, слово, энергия... так же гибнут просвещеннейшие и цивилизованнейшие люди. И не только люди, но и страны, народы. Ведь России в начале века сказали - умри. Но у русского ума ...есть некоторые особенности. И этих особенностей хватит по крайней мере на то, чтобы господствовать (духовно, что неизмеримо сложнее) в своей стране..." Прекрасные слова. Верные слова. Эмиграция, воспеваемая Волковым, давно умерла, а Россия жива и жить будет! И книга Дмитрия Галковского - тому доказательство.

14. Примечание к с. 533.

"Такой народ вправе гордиться собой, такой народ жил не зря, без такого народа в мировой истории будет ничего не понятно. И перед каждой мыслящей личностью такого народа теперь неизбежно стоит и будет стоять всегда дилемма глубочайшего метафизического уровня. Такой народ отныне обладает высочайшей ответственностью перед всем человечеством".

К с. 577.

"Только громадное усилие догадаться о сверхключе, и все - власть абсолютная. Шарик - наш, русский. Только усилие. Ну же, ведь догадывание, ощущение неощутимого - это же русская черта..."

К с. 599.

"И знаете, России теперь будет страшно везти... Возник высочайший духовный центр, который будет все спасать в нашей русской жизни, все искуплять, устраивать... Мудрое, сверхсознательное начало нации. Все же будут недоумевать: где же их ПРОГРАММА, где та "умная книжка", по которой живет Россия?.."

Интересно, как сознательно переворачивают, перевирают идею книги наши демократизаторы, с которыми не стесняется общаться Галковский. (Помните: но ничего всерьез!) Дмитрий Быков, например, убежден, или делает вид, что убежден, будто "Бесконечный тупик" - "круглая", замкнутая книга, "в которой любое суждение опровергается. В этом смысле она похожа на Россию: что ни скажи, все верно". ...Иными словами - абсурдная Россия, абсурдная книга. Может быть, Быков в "Общей газете" какую-то другую книгу читал? Пусть он мне укажет то место, где опровергаются суждения о масонах, о нигилистах или о разрушительном влиянии евреев в русской истории ХХ века. Да, в книге много горьких слов о русских, но - исходя из собственной русскости и из мечты о скорейшем возрождении. А с подобными абсурдистами, утверждающими относительность любых ценностей в России, Галковский тоже знает, как поступать: "Да, были масоны. Через 50 лет после революции "мы уже знаем". Говорится это в серьезных исторических трудах. Тут противник серьезный. Это вам не какие-нибудь золотушные "немецко-фашистские захватчики". Тут опыт столетий. И борьба должна вестись по-настоящему. Месть тоже должна быть рассчитана вперед на века. Скажем (как историческая иллюстрация), в 1905 году всех милюковых и гессенов аккуратно вырезать по седьмое колено. А потом, лет через 50, ...хе-хе, "посмертно реабилитировать". Да, были и ошибки, перегибы... Милюков был и неплохим историком, даже книжку издать его. С комментариями. Тут с заглушками, с заглушками надо... Тут главное всегда иметь в виду, что это не есть люди. Шути, услуживай... а в критический момент проводок какой-нибудь в автомобиле подрезать... "Благословить вас в ад далекий сойдет стопами легкими Россия". Тут важно не перебарщивать только, не срываться, не суетиться. Пускай не я, пускай внуки, правнуки. А я так всю жизнь и прошучу-продружу... Ненависть должна быть глубоко запрятана, как самое святое"... Интересно, добрались ли до этих строк Дмитрий Быков или Андрей Немзер? Не стало страшно? И где бы тот Быков нашел тем строчкам опровержение? По-моему, так еще более страшные подтверждения есть.

15. Примечание последнее, уже не к книге, а к письму Галковского в "Независимую газету" №2, от 14 января 1998 г.

"Хочу, чтобы будущие поколения интеллигентов могли зарабатывать на жизнь своим трудом, а не выклянчивать подачки у их же грабящих бесчисленных покровителей и благодетелей. И я уверен, что рано или поздно так будет... Впереди предстоит длительная и упорная борьба за подлинное возрождение России".

А для этого никак не получится отсидеться в раковине собственного одиночества. Ничуть не сливаясь с массами, да и никогда в России никакой уравниловки не было, как бы и кто бы ни призывал, такой уж мы народ. Не китайцы и не немцы, в каждом свой чертик, из каждого прет свой художник, но и в одиночку не перебороть - даже Достоевскому. Значит, какую-то частичку себя самого надо ежедневно отдавать на общее русское дело, на эту самую борьбу за подлинное возрождение России. Тут, ей-Богу, пригодится и "советский литературный чиновник Вадим Кожинов", и "замшелая чиновничья газета "Завтра". В серьезном бою не бывает лишних. Вперед, дворянин из барака!