Корабль. Консархия

Всякий раз, когда ему становилось одиноко, бывший рисовальщик комиксов, а ныне голографический дизайнер Слободан Савин отправлялся на Корабль. В сущности, там прошла вся его жизнь, потому что кроме чувства одиночества, на Корабль его приводила работа.

Скажем сразу, что здесь речь не идет о каком-то плавательном средстве — детальное описание оставим на потом — ведь Слободан Савин живет в 2039 году, в континентальном городе, хотя через него протекает самая крупная река этого региона, водные ресурсы которого всегда были более чем скромными и к тому же значительно сократились с годами. Те небольшие речки, которые там наличествовали, каждое особенно жаркое лето, а именно такие случались все чаще в последние десятилетия, во многих местах пересыхали до дна, обнажая русло, покрытое слоистым, потрескавшимся илом и самым неожиданным хламом.

Из почти или полностью высохшей воды вдруг показывались всевозможные предметы, брошенные в этом месте или выше по течению реки, толстые наносы пластиковых бутылок, старые, насквозь проржавевшие стиральные машины с едва сохранившейся эмалью, сброшенные годы назад с берега реки во время зимнего или весеннего паводка. Летом же эти потаенные речные склады выставляли напоказ свои большей частью расхожие, но порой крайне необычные собрания всякого рода отходов, которые сбросили в воду где-то выше по течению и которые долго несла река, тащила по своему руслу, бороздя ил речного дна и в конце концов закапывая в нем свой груз.

В голографическом многомерном комиксе, который Слободан Савин назвал «Авгиев дом», населенные пункты были расставлены вдоль текущих вод именно для того, чтобы те могли унести — собственно, весьма недалеко — нечистоты, которые всегда, с течением времени все изобильнее производили и деревня, и город. Слободан Савин создавал свой комикс по своему собственному замыслу и для души, а не, как обычно, по заказу. Эскизы Савин выполнял классическим способом, рисуя вручную в электронном блоке, предполагая в дальнейшем подвергнуть их многомерной обработке с помощью программных модулей в своей мультимедийной студии…

Он и сам не понимал, почему его привлекала тема отходов. Иногда ему казалось, что это было настолько же следствием депрессии, в которой он тонул все эти долгие годы после развода с Мией, сколь и проявлением скрытой и частично противоестественной страсти, вроде, скажем, желания поучаствовать в безумной эротической игре, или стремления разглядывать уродливые либо пугающие образы; такие подспудные хотения иногда долго тлеют и овладевают человеком без видимых причин и поводов, по какому-то неожиданному велению подсознания. В любом случае, отмеченные на гидрографической карте и крайне загрязненные, и чуть более чистые реки, за изменением состояния которых Савин следил, просматривая большие базы видеоданных, старые, наивные и технически слабые документальные передачи эры аналогового телевидения, а также ролики из более поздних, профессионально сделанных, но фейковых по интонации пропагандистских кампаний времен предконсархистских программ по экологическому мониторингу воды, земли и воздуха, были для него своеобразными зеркалами населенных пунктов, а также следствием привычек и, что еще важнее, даже психологических свойств людей, которые в них жили; потому что реки открытым, да и скрытым течением уносят, катят и влекут своими водами все то, что люди в этих окрестностях готовы быстро, безрассудно и даже бесчувственно отринуть и выбросить.

Таким образом, в реках его сугубо континентальной страны — если вообще так можно назвать конкретную социально-экономическую общность, в которой Савин и его сограждане живут сегодня, в 2039 году — эти наносы из мусора появлялись в самых неожиданных местах, где только могли найти незанятое пространство и куда их то уносили по своему капризу водные потоки в переполненных весенних руслах, то обнажало обильное испарение воды в летнее пекло. С тех пор как когда-то, уже в давние времена, реки стали пересыхать, в них стали расти наслоения мусора, загрязняя воду, что в странных графических образах, — не понимая, как мы уже сказали, зачем он вообще это делал, — усердно запечатлевал Слободан Савин с помощью своего тонкого и гибкого мультимедийного блока. Савин никогда с ним не расставался и вытаскивал его из внутренних карманов зимних пальто и осенних курток или, сложенный втрое, из задних карманов летних штанов. И наполнял его своими бесчисленными заметками, зарисовками, фотографиями, идеями и фантазиями…

Здесь следует сказать, что Слободан Савин — личность чуткая, лирическая и сентиментальная, и что его как-то странно волновали объекты старины: ветхие или заброшенные дома, старые улицы и кварталы, привлекали написанные старомодным почерком пожелтевшие документы с большими выцветшими оттисками печатей, черно-белые фотографии, найденные в антикварных магазинах, вышедшие из употребления предметы, которые вдруг попадали ему в руки. Для него все эти вещи продолжали заключать в себе былую ценность, они казались ему брошенными или отвергнутыми воспоминаниями о каких-то давних временах и уже ушедших людях, идеях, страстях, стремлениях… Короче говоря: в выброшенных предметах Слободан Савин не только как художник, но и как человек с явным ресентиментом к настоящему, искал историю, дух и, прежде всего, отвергнутые ценности прошлого.

Мокрый, пузатый и совершенно голый Славен Паканский стоял перед огромным окном своей просторной ванной, обозревая зимнюю идиллию, раскинувшуюся перед ним за стеклянной стеной, пейзаж с засыпанной снегом хижиной в горах и запорошенные ели и сосны в густом лесу, на которые умиротворяюще и нескончаемо падали крупные хлопья снега. Помещение, в котором он расхаживал в чем мать родила, кроме приятного тепла и тонкого аромата солей от паров, поднимающихся над большим бассейном-ванной, было еще наполнено нежными звуками классической рождественской музыки. Время от времени в раскинувшемся за стеклом лесу — всегда из-за одного и того же куста — появлялась лань, за ней белый заяц, которые быстрыми прыжками испуганно пересекали тропинку, ведущую к высоким горам вдалеке, и исчезали в густой чаще альпийского бора… И так много раз, пока это бесконечное повторение не надоедало Паканскому, и он не выключал музыку, убирая ролик с названием: «Зимняя идиллия в Швейцарских Альпах» со скринсейвера огромного монитора, который теперь стал зеркалом, занимающим целую стену огромной ванной комнаты.

Затем Славен Паканский начинал вытирать мокрое свежевыбритое лицо мягким тяжелым полотенцем. По старинному обычаю, унаследованному от отца, он наливал одеколон на ладонь и шлепал себя по гладкой коже лица, шипя ртом от легкой, приятной боли, причиняемой спиртом; этот ритуал всегда сопровождал окончание процесса бритья, хотя о нем ничего не говорилось в инструкции к беспроводному лазерному аппарату для бритья нового поколения, который недавно купила ему жена во время последнего похода по магазинам в зоне беспошлинной торговли эмирата Дамаска и Вавилона.

Вглядевшись в живые темные глаза, круглое лицо, тонкие черные усики, Паканский с удовлетворением констатировал, что у него нет ни морщин, ни обвисшего подбородка, как у большинства его весьма одряхлевших и поседевших сверстников. В отличие от него, они не придают особого значения эго-дизайну, который предлагают многочисленные салоны красоты, не используют омолаживающие препараты, даже средства для волос с антипероксидным действием, вообще-то чрезвычайно простые в применении, которые можно купить в любом плюри-маркете, и безо всякой необходимости демонстрируют седину в волосах, бровях и бороде, следуя генетическим алгоритмам и моделям, доставшимся им по наследству от отцов и дедов. Витально пересаженные волосы у Паканского прекрасно приживаются, их регулярно подстригают и отбеливают в соответствии с планом на каждом пятнадцатом фолликуле, что придает ему необходимую естественность, свежесть и мужскую зрелость, а также внешний вид, который, несмотря на все процедуры, должен соответствовать его шестидесяти одному году.

Приятный голос электронного секретаря застает Татьяну Урову в глубоком раздумье, не поменять ли лак для ногтей, и перед старой-престарой дилеммой: не отказаться ли от буквы «а» на конце своей фамилии, то есть от феминитива, что несомненно подчеркнуло бы ее сущность как женщины нового времени. В современной языковой практике это применяется уже давно, несмотря на настоятельные указания Директив по защите гигиены местного языка, регламентировавших грамматику, лексику и орфографию разговорной речи.

Самый распространенный разговорный язык, в письменной форме которого теперь, кстати, используется почти исключительно латиница, на жаргоне называется «англомак». Он образован на основе родного языка с надстройками технических терминов, абстрактных понятий и всяких модных словечек и выражений из общеанглийского языка, в его британской, американской и отчасти австралийской ипостасях. Согласно неписаным правилам англомака, который является лингва-франка нескольких консархий в ближних регионах, а также следуя нормам сленга новых поколений, бытовая лингвистика использует синтаксис и лексику, характерные для общеанглийского языка. Таким образом, вопреки Директивам, употребительны такие слова, как: аутлук, эмаунт, инволвинг, юзернейм, пауэрбук; органайзер, таймер, интерком, тюнер, тонер, скан, пук, пин, спин, фейк, ресет, контент, пет, сет, нет, майндсет…

Невзирая на предписания Директив, женщины этого региона все чаще пользовались мужской формой своих фамилий. Это формально недопустимое, но становящееся все более распространенным нарушение языкового правила изменения фамилий по родам, неофициально считалось эгалитарным достижением, делающим физических лиц женского пола более равным мужчинам, а точнее, своеобразной ономастической декларацией свободы духа, избегающей обозначения принадлежности и «диктатуры генитива», как это называлось уже в течение некоторого времени. Короче говоря, употребление фамилий женщин в мужской форме в нынешней ситуации представляет собой своего рода общетерпимую и незначительную женскую ересь. Строгие нормы, действующие во всех областях человеческой деятельности, слабее всего применялись в сфере языка, разговорным и, следовательно, наиболее частым названием которого было и оставалось — бытовой, а лингвистически официальным и значительно реже употребляемым — этнодонский…

«Требуемый намбер не респондирует! Телефонная коннекция не акцептирована», — объявил автоматически сгенерированный голос программно синтезированного лика рыжеволосой видеофонной секретарши.

Немного разочарованная этим сообщением, настроенным на использование англомака, Татьяна подумала, что он, скорее всего, еще спит, особенно после последней ночи, в течение которой он, хотя и старше ее на девятнадцать лет, занимался любовью до изнеможения (ее), так что она, далеко за полночь, оставила его лежать на (его) кровати, а сама вернулась домой, обессиленная и взволнованная, как юная девушка, и не могла заснуть до первых часов дня, который — впервые за многие годы, как ей казалось, наступал с теплом и надеждой, наползая на улицы, башни, памятники и мосты Консархии… когда ее незаметно и очень ненадолго сморил сон.

Утром она проснулась, открыв глаза, как всегда, уже под третий из пяти шепотов первой степени громкости компьютерного будильника, запрограммированного на четыре уровня пробуждения. К своему удивлению, она чувствовала себя полной энергии и — этого не случалось уже давно — была в неожиданно хорошем настроении, из-за чего в то утро каждая деталь ее однообразной жизни казалась ей обновленной: комната стала светлее и солнечней, жужжание фруктового блендера не вызывало головную боль, она ощущала его как живой ритм, который заставлял ее найти на плеере песню, подходящую под быстрый темп, и оживленно пританцовывать все то время, пока она, задумчивая и улыбающаяся, пила взбитое содержимое.

Тем утром на декоративных растениях у себя в гостиной она обнаружила бутоны цветов и только что проклюнувшиеся листья, чего не замечала уже много лет.

— Ого! — сказала она себе, приятно удивленная: Откуда взялось в голове это прошедшее время?

У Слободана Савина не было проблем с прошедшим временем. Несмотря на то, что он взял за основу мифическую историю, он был полон решимости — вопреки официальной эстетике консархийского оптимизма — создать голограмму по образцам упраздненного особым указом «декадентского искусства» предконсархийских времен. Таким образом, вместо Авгиевых конюшен из классического мифа о подвигах Геракла Савин действовал, основываясь на унылой фотогеничности русла и дна пересохшей реки из консархической современности. В его голографической базе данных были тысячи снимков мертвых рек новой эпохи.

Как и в реальности, в его голографическом комиксе фигурировал всевозможный хлам времени: бюсты забытых воинов, всяческих народных героев, а еще и глав предыдущего государства, включая двух президентов, местного и союзного, руководителя старой федеративной республики, барельефы, пьедесталы и мемориальные доски, посвященные так называемым историческим личностям, срок годности которых истекал при смене правящей партии, затем ржавые груды автоматического оружия, некоторые даже с забытым невыстреленным патроном внутри, затупившиеся клинки афганского и сирийского происхождения, изъеденные временем штыки, пряжки от ремней с разной маркировкой, бинокли с треснутыми стеклами и снаряды, оставшиеся от совсем уже забытых войн… выброшенные в реки вместе со всяким барахлом, которое стихийно копилось по подвалам и чердакам старых домов, а потом выбрасывалось в воду; сломанные автоматы Калашникова, на рукоятках которых можно было разглядеть вырезанные воинственные символы: свастики, пятиконечные звезды, кресты, двуглавые или двухвостые звери; а еще ненужные предметы гражданского обихода: старые швейные машинки «Зингер», керосинки с заплесневелыми фитилями и стеклышками, мутными от набравшейся внутрь воды, старинные чугунные утюги с зубцами на крышке, куда когда-то насыпали раскаленные угли, которые, наполовину зарывшись в ил, были похожи на железных крокодилов, утюги поновее со сгнившими электрическими проводами, треснувшие зеркала и осколки давно разбитых стекол, старые чернильницы с тяжелыми деревянными крышками, ручки с ржавыми перьями, воткнувшиеся в дно реки, школьные доски из деревенских школ с ободранными углами; за ними снова выброшенные военные арсеналы: неразорвавшиеся ручные гранаты, сгнившие древки, на которых уже невозможно было распознать принадлежность совершенно выцветших и разодранных в клочья знамен, и всякие другие предметы, утратившие ценность — изъеденные, раскрошившиеся, проржавевшие и почти полностью уничтоженные от воздействия воды, которая текла над ними и через них в течение многих лет, а также и от действия химикатов, тайно сбрасываемых в воду по ночам, и конечно от солнца, воздействию ярких лучей которого, по мере снижения с годами уровня воды, подвергались эти поломанные и обветшалые следы прежней жизни, личных и коллективных потребностей, жестоких страстей, восторгов и заблуждений…

Тогда из-под густых и грязных водных завес, из переменчивых укрытий в глубине все более нечистых рек, может быть, демистифицирующе и потому вызывая некоторую грусть, появились и представились бы взору образы, предметы, знаки, акронимы, сокращения, символы, одним словом, воспоминания, краткосрочные или долгосрочные, ложные или реальные ценности, оставшиеся от прошлого, погребенные в иле на дне пересыхающих или уже совсем высохших рек.

Эмилиан Контев сделал множество видеозвонков из своего офиса, надеясь, что они окажутся для него спасительными. После того, как результат каждого из этих звонков — в первый раз в его жизни — оказался таким же жестоким, как удар о бетонную стену, к нему пришла мысль, темная и тяжелая, как будущее: покончить со своими страданиями, сейчас, раз и навсегда.

Отчаяние охватывало его все больше и больше. В отличие от того, что волновало его прежде, теперь ему были безразличны даже подозрения, что кто-то постоянно следит за его бесполезными разговорами с отечественными и зарубежными финансистами и что, вероятно, и в этот момент таинственный соглядатай наблюдает за агонией последних — если фильм скоро прервется — мгновений его жизни.

С недавнего времени для него — как теперь совершенно понятно читателю — вопросом жизни и смерти стал успешный исход его попыток получить кредиты и тем самым пусть и не полностью, но хотя бы частично; и пусть и не навсегда, но хотя бы на время закрыть огромные прорехи в акционерном капитале на консархийской бирже. Катастрофическое состояние биржи привело к тому, что ему стали с серьезными угрозами названивать сначала некоторые крупные акционеры, поздно сообразившие, что происходит, а потом и сам Консарх, который вчера в ультимативной форме приказал в двадцать четыре часа вернуть фондовые активы на биржу.

Так, собственно, и начался финал его драмы: сперва лихорадочные звонки финансистам из европейской внебиржевой зоны, в гражданские и клерикальные банки и, наконец, отчаянные переговоры с финансовыми фондами из каспийского, индокитайского и австралийско-папуасского регионов, которые, будто сговорившись, один за другим отказывали ему… К его ужасу ему заблокировали и его собственные счета, которые он тайно открыл на нескольких других биржах, так что кто-то, очевидно, точно знал реквизиты его счетов и сменил логины, пароли, шифры и пин-коды — из него делали жертву, усердно и целенаправленно подталкивая его к пропасти… После этих попыток, а также после ряда неумолимых отказов на его самые скромные просьбы, даже со стороны партнеров, которые были ему обязаны за оказанные им финансовые услуги, Эмилиан Контев — президент консархийской фондовой биржи — обрел твердую уверенность в том, что все они были предварительно предупреждены и подготовлены к отказу даже в ответ на его предложения, которые варьировались от обещаний впредь обращаться к финансистам за более скромными заимствованиями до обещаний значительного повышения процентных ставок по предыдущим займам; а еще в том, что этот неизвестный и циничный персонаж, который продолжает следить за его финансовыми активами, возможно, даже постоянно наблюдает за ним самим; что этот ядовитый аноним действует быстрее его и что он коммуницирует с финансистами, делая ходы, как минимум на шаг впереди него…

Славен Паканский рассматривает себя в зеркало, не шевеля ни одним мускулом, не меняя апатичного выражения полного лица, покоящегося на твердом подбородке, второй пока едва заметен, особенно когда он свежевыбрит, и только собирается решить, что выглядит вполне удовлетворительно, как слышит доносящийся снаружи неотвратимый подобно судьбе взволнованный голос жены:

— Ну, ты чего, вообще не собираешься оттуда вылезать!? Тебе уже обзвонились по поводу фортелей, которые выкидывает твой собственный биржарх, а ты там намываешься, как будто ничего не случилось.

Он не счел нужным ей ответить.

София, мадам Паканская, все равно продолжала стоять за дверью и не переставая орала мужу:

— Сам выходит в последний момент и, ясно дело, тотально мокрый. А я после получаюсь виноватой, что его стрессуют енти евонные мортальные мигрени!

Паканский и ухом не повел, даже услышав запрещенные, да еще и неправильно произносимые слова, которые она постоянно использовала вместе с другими из списка, приложенного к Директивам по защите гигиены местного языка, под которыми стоит его подпись. Он только был не вполне уверен, что входя сюда, запер за собой дверь.

Ванная комната — его интимное царство, которое он — не как раньше — теперь не хочет делить ни с кем, особенно с ней. Это единственное помещение, где ему спокойно в этом доме, стоящем на вершине горы, под которой, как ковер с мелкими повторяющимися узорами шоссе, внизу, буквально у него под ногами, раскинулся город, разделенный на два берега извивающейся рекой, ни начала, ни конца которой не было видно, во всяком случае отсюда. Там, внизу — город, утыканный высотными домами, глубокий геометрический горельеф, в углублениях которого находится асфальт улиц — раскинулся в вытянутой низине, окаймленной высокими горами вдали. Город все еще кажется единым целым, хотя внимательный наблюдатель даже издалека заметит линии разграничения, отделяющие его от соседних автономных консархий.

У Эмилиана Контева ощущение, что за ним наблюдают, все усиливалось, и понятно, что у него не было времени анализировать, реальный ли это факт или частичная, а то и полная паранойя с его стороны…

Однако загадочный соглядатай, следящий за деловой деятельностью, да и за частной жизнью Эмилиана Контева, действительно существовал; речь шла о сущности, анонимно инкорпорированной в информационные сети, иначе говоря — об электронном невидимом коммуникаторе, непрерывно следящем за отчаянными попытками консархического биржарха получить финансовую поддержку для огромной и дубиозной акционной массы, за которую отвечал Контев.

Наблюдатель, который действовал с хладнокровной точностью хирурга (пора познакомить читателя с ним поближе) с характерным тиком — периодическим подергиванием глаза — следил за происходящим на экране. Но этот в общем-то незначительный недостаток не мешал анониму точно предугадывать последующие ходы и звонки своей жертвы и всегда быть на шаг впереди, кликая на коммуникационные коды, выводя их на экран из большой базы данных, молниеносно контактируя с теми самыми лицами, с которыми некоторое время спустя попытается связаться Эмилиан Контев. Это влиятельные магнаты и руководители финансовых институтов, полем деятельности которых является управление долговой массой, а через нее и акционерной собственностью консархий, доминионов, а также некоторых других экономико-территориальных гигаструктур, которые когда-то назывались государствами.

Этот анонимный персонаж, которого его собеседники на другом конце провода даже не знали, подавал информацию в точной, холодной и потому действенной манере, указывая им, что телефонный разговор, который вскоре состоится у них с Биржархом консархии Корабля и Прибрежья, будет иметь нелегитимный характер, представляя собой опасную попытку отобрать у них акционерные ценности, которые, несмотря на заверения, никогда не только не принесут им обещанного дохода, но даже элементарно не будут им возвращены. На этом всякая коммуникация прекращалась.

И вот, столкнувшись с внезапно охватившим его ощущением полного бессилия, сидя в кресле в своем кабинете на последнем этаже здания консархийской биржи и уставившись в разверзшуюся перед ним пропасть, Эмилиан Контев, второй человек в консархии и первый по финансам в сообществе акционеров — принимает роковое решение.

Тут его разумом совершенно неожиданно овладевает мысль о том, что же после его ухода будет с ценными бумагами, которые он кропотливо и конечно крайне осторожно, транш за траншем, в течение нескольких последних месяцев переводил на собственные счета на других биржах. За мгновение его охватывает и почти душит мучительное понимание того, что он, создатель этой пещеры с драгоценностями, никогда больше не будет наслаждаться теми огромными числами чистой и абстрактной стоимости акций, которые он с таким трудом собирал для себя и ни для кого другого, впрочем, еще и потому, что больше у него никого не было; и вот он, полный жалости к самому себе, с усилием отталкивает эти тягостные и трагические помыслы, от которых у него ком в горле и текущие градом слезы.

В прекрасном настроении, в каком она проснулась тем утром, Татьяна подходит к главному входу в свой офис, кладет ладонь на сканер, удостоверяет личность с помощью папиллярной идентификации, потом направляется в ту часть гигаструктуры Корабля, где располагаются его руководящие органы, не говоря ни слова, минует охранников, поднимается в отдельном лифте Верховного Кабинета и еще раз пройдя верификацию, только сейчас приблизив свой глаз к объективу камеры высокого разрешения для сличения рисунка радужной оболочки, наконец оказывается в своей обычной рабочей среде. Сегодня она даже забывает заказать наркофе или нарколу, которые все обычно употребляют по утрам как энергетик, для поднятия тонуса, и которые после давней легализации и выхода на рынок не только легких, но и рафинированных наркотиков, сейчас бьют все рекорды по продажам и по количеству потребителей этих напитков. Однако, вспомнив про свой офисный ритуал, она чувствует, что сегодня утром ежедневный стимулирующий чудесным образом напиток ей вообще не нужен. Другими словами, голова у нее снова занята мыслями о нем, ее новом любовнике, бета-самце Слободане Савине.

Ладно, скажи ради бога, что ты в нем нашла? Хороший любовник? Окей. Хотя были любовники и получше его, настоящие альфы. Тело? Намечается животик, и вообще никак не идеал ухоженного мужского торса. Возраст? Ну, он намного старше ее! Руки? Может быть. Наверное, его руки, ведь никто еще не ласкал ее так, как он… Но все же — продолжала она анализировать своего нового партнера — этого недостаточно для определения источника той энергии, которая наполняет ее и заставляет постоянно думать о нем. А что же тогда? Уж точно не его физический аутлук, над которым сегодня все работают, вот почему консархическая элита выглядит феш и фит, софистицированной и дефинитивно эго-дизайнерской, такой ухоженной, холеной, тренированной, фенированной и тонированной…

Напомним, что дом Славена Паканского, расположенный под вершиной горы и возвышающийся над вытянутой долиной, где расстелился город, надежно скрыт от взглядов снизу защитной стеной из пышной зелени спереди и высокими, ветвящимися и, следовательно, тенистыми вечнозелеными деревьями, которые растут высоко над домом на заднем дворе, оставляя много пространства между собой и крышей, тем не менее защищают дом от нежелательных взглядов и сверху, с вершины горы, даже с воздуха, от камер дронов и электронного наблюдения со всевозможных воздухоплавательных аппаратов…

К просторному одноэтажному дому консарха Славена Паканского, знаменитого владельца когда-то мульти, а ныне панфармацевтической компании «Колегнар», кроме асфальтированного подъездного шоссе цвета горной зелени, ведет еще и небольшая частная левитационная бесканатная дорога, трассу которой в нагорных зарослях обозначают скрытые от постороннего взгляда лазерные точки и дорожки. Имеется с десяток кабинок разного размера, которые — когда чета Паканских, а также дежурные офицеры и обслуживающий персонал находятся в резиденции — руководство охраны переводит в транспортное депо, находящееся на довольно большой высоте. Охрану объекта набирают из проверенных членов консархической гвардии. По желанию и, конечно же, под наблюдением и контролем компьютерного центра Резиденции Паканского, левитирующие кабины бесканатной дороги — снабженные несколькими сиденьями, которые, независимо от уклона поверхности под ними, сохраняют идеально горизонтальное положение — могут вращаться вокруг своей оси, менять позиции обзора и спускаться к нужной и заранее запрограммированной транспортной точке в городе, обычно к первой станции у подножия, а при желании садиться в любом другом пункте как на улицах города, так и на взлетно-посадочных площадках, расположенных на крышах особо охраняемых зданий и сооружений, начиная с объекта на Корабле и заканчивая плоскими крышами трех Триумфальных ворот, посвященных нынешнему и двум предыдущим консархам.

Готовясь к своему последнему пути, Эмилиан Контев подумал, что ему, вероятно, следует написать прощальное письмо.

— Но кому? — спрашивает он себя сразу же после этого: ведь у него нет ни жены, ни тем более детей. Лишь какие-то родственники, со временем один за другим отказавшиеся от попыток контактов после тщетных усилий связаться с ним, которые некоторые из них предпринимали, чтобы, ясное дело, попросить об услуге, на что у него не было ни времени, ни желания.

Таким образом, в итоге Эмилиан Контев полностью отбрасывает мысль о каких-либо предсмертных обращениях: письменных, аудио, видео, голографических…

Он медленно встает, идет в кладовку при ванной и среди всяких химикатов для уборки находит пластиковый пузырек с ядом от грызунов и мелких насекомых. Он держит его в руке и теперь уже задумчивый и лишенный всяких эмоций, даже отчаяния, думает о том, какую смерть ему могла бы уготовить эта маленькая бутылочка с яркой этикеткой, полной предупреждений о высокой токсичности и с неброским логотипом известной местной компании «Колегнар».

Со всей номенклатурой меняющихся спецэффектов мультимедийный комикс выглядит многообещающе. И что самое главное, Слободану Савину он нравится каким-то особенным и, в этом он признается только самому себе, свободным и еретическим образом, поскольку дух его голографо-комикса противоположен господствующей стилистической матрице, предписанной указами еще времен автономного доминиона, который формально объединял несколько ближайших консархий; и которому принадлежит эта часть некогда целого, ныне разделенного города.

Эта ценностная матрица предусматривает обязательное украшательство, намеренно выстроенную иллюзию, нечто нереально прекрасное, которое, как отмечается в ряде указов, «должно всесторонне захлестывать радостью субъекты и объекты консархии»; проистекая как из виртуального мира всевозможных электронных носителей, так и из пространственной организации города, полной признаков помпезной и — хоть это и звучит противоречиво — оптимистической разукрашенности, среды, перенасыщенной неоклассическими зданиями с тимпанами, антаблеманами и фризами, сооружениями в форме пирамид, окруженными колоннадами, напоминающими Савину бесполезные сахарные украшения на несъедобном свадебном торте; а тут еще и корабли на суше, гигантские колеса обозрения; памятники с тусклым бронзовым блеском и другие, в сияющей позолоте, скульптуры классических мифологических героев или символические изваяния, которые ничего не символизируют, не означают, даже не представляют ничего, кроме желания заказчиков, чтобы их слепили и понатыкали везде, где только можно, украсив реальность по своей воле и вкусам, выраженным в виде претенциозных и жалких фантазий на всевозможные темы и в формах, привезенных из разных мест и в основном вываленных на центральное пространство бывшей столицы, некогда центра доминиона, а теперь всего лишь города консархии, вдоль течения его неповоротливой реки.

Однако суровые законы действительности противостояли этой сказке из театральных декораций, которая неизменно напоминала Слободану Савину сцены из «Тригана», старого научно-фантастического комикса на гибридную классически-футуристическую тему, основанную, прежде всего, на иконографии древних имперских городов. Из глубины перспективы, словно из-за недостроенных театральных декораций, изображавших претенциозные, чрезмерно разукрашенные здания, словно с самой сцены аутентичного города, выглядывали объекты, относящиеся то к модернистическому предыдущему веку, то к восточному прошлому многовековой давности. Этот противоречивый образ, стремительно, всего за несколько лет возникший у него на глазах, создавал у Слободана Савина впечатление, что консархия живет в неком второсортном комиксе, иногда же ее образ ассоциировался у него с каким-то абсурдным кукольным театром в неудачно выстроенных декорациях европеоидного неоклассического, византийско-эклектичного и ретро-украшательского типа с неопределенной идентичностью, которая неизвестно почему называлась барочной. Эта мешанина строений в кричаще помпезном стиле, которого Савин не переваривал, в сущности была идеологическим опознавательным знаком бывшего неоантичного Доминиона Аксий, официальное название которого теперь, два десятилетия спустя, гласило — Консархия Корабля и Прибрежья.

Еще большее неприятие и брезгливость вызывала у него натужная таинственность, окружавшая эти постройки. Даже некоторые его коллеги, урбанисты, архитекторы и скульпторы, активно участвовавшие в нагромождении зданий, развязок с круговым движением на необустроенных площадях и в возведении бесчисленных памятников и скульптур, рисовали диаграммы с тайными знаками и символами. Еще в предконсархический период ходили слухи, что эти сооружения построены в соответствии с древними оккультными концепциями и мистическими доктринами, которым некоторые тайно приписывали мощное магическое воздействие, считая их гигантскими амулетами: от египетского Анха, через Око Гора, вплоть до Пантеона римского императора Октавиана Августа, которые вместе должны были сосредоточить в себе невиданную мощь и обеспечить маленькому государству магическую защиту и процветание…

Вместо этого, иронизирует Савин, разглядывая разукрашенные здания, государство свелось к совокупности доминионов, вскоре превратившихся в консархии, которыми с помощью биржевых инструментов управляет небольшая часть крупных акционеров, прежних собственников предконсархической эпохи или наследники их высоких ценностей, выраженных в акциях…

Глаза наблюдателя следят за каждым движением жертвы. Ему кажется, что ее размышления затягиваются, так что в какой-то момент наблюдатель, прищурясь, даже начинает машинально постукивать пальцем по поверхности стола, ожидая развязки совершенно неопределенной ситуации.

Эмилиан Контев безвольно ставит пузырек на стол. По выражению его лица, на котором резко выделяются темные круги под глазами, видно, что у него нет сил покончить с собой.

Заметив это, тайный соглядатай отводит взгляд от консархийского биржарха, нервно отворачивается и смотрит в окно, теперь уже широко раскрытыми глазами…

Из него открывается вид на, как ему кажется, всю реальность суженного пространства, теперь называемого консархией… Вдалеке, в глубине правого берега, за перенасыщенным фоном эклектичной застройки, из-за которой выглядывают вершины старых минаретов и импозантная башня с часами, выстроенная из тесаного камня и красного кирпича, простирается консархия Дарданский доминион Аллаха с унаследованным им скопищем ориентальных религиозных и светских построек: мечети, гробницы, башни с часами, постоялые дворы и восточные бани, некоторым из которых было по шесть столетий; часть построек когда-то превратили в музеи и картинные галереи, но теперь экспонаты оттуда убрали вследствие строгого запрета на изображение живых существ, возведенного в ранг основополагающего правила в Конституции Дарданского доминиона Аллаха — и используют по прежнему назначению. И в этом крае время повернуло вспять, только в другую эпоху.

Ниже по течению, на том же берегу реки, находилась Правохристианская Деспотия, просторы которой украшали большие и маленькие церкви, здания были правильной формы, а улицы широкими со свободными парковками, наследие первой постмодернистской концепции города второй половины прошлого века, выше по течению располагался Лево-либеральный доминион, все это были части тройной структуры некогда единого города.

Местные относятся к консархиям, как к паркам развлечений или историческим тематическим паркам. Кажется, что все эти люди живут в своем прошлом, но на самом деле в нематериальной, анонимной акционерной реальности… И полностью в настоящем. Они даже говорят в настоящем времени, потому что о прошлом говорить им не положено. Да и о настоящем тоже, за исключением того, что объявлено новым сегодняшним! Ну, а будущее — это всего лишь продолжение сегодняшнего.

Внезапно вопль отчаяния привлек внимание Эмилиана Контева, заставив повернуться к экрану. Вернее, нечленораздельный крик. Это последний крик Эмилиана Контева, который в мгновение ока хватает бутылку и выливает все ее содержимое себе в глотку.

Далее следует образ финальной агонии биржарха, результат поглощения яда для грызунов и мелких насекомых из пластиковой бутылочки с логотипом локальной фармацевтико-биотехнологической компании «Колегнар».

Химикаты действуют эффективно, и Контев, с надувшимися венами на шее, красным, а затем синим лицом, с драматически выпученными глазами и пеной, неудержимо бьющей изо рта, вскоре яростно корчится на полу, мучимый невыносимой болью и спазмами в желудке.

Слободан Савин с трудом просыпается после бурно проведенной ночи. Несмотря на это, его переполняет чувство удовлетворения. Он вспоминает, что после занятий любовью с Татьяной и после их затянувшегося расставания, когда она наконец ушла, буквально вырвав потное тело из его объятий, он встает, надевает тонкую домашнюю рубашку, и до рассвета работает над новым многомерным заказом, самым сложным проектом, за который он когда-либо брался, а затем, почувствовав, что у него кружится голова из-за низкого давления, от которого хронически страдает, он встает, открывает дверь своей мультимедийной лаборатории и пытается позвать сына:

— Ю… — едва может сказать он, потом откашливается, сглатывает и только тогда выкрикивает его полное имя — Юго!

— Опять куда-то свинтил, — говорит себе Савин, не дождавшись ответа, и вспоминает, что вчера вечером Юго рано ушел в свою комнату, устав от выполнения голографического заказа. Над ним сын работал весь день, и казалось, что он собирается сразу лечь спать. Савин оставил его отдыхать, а сам пошел к себе в кабинет, пока у входной двери ни появилась Татьяна, и с ее приходом он забыл обо всем, включая Юго.

И вот теперь, проснувшись, он понимает, что парень куда-то смылся — только он сам знает куда! — как обычно, не сказавшись перед уходом. Готовясь позвонить ему, чтобы просто узнать, как он и где он, Савин улыбнулся, потому что ему пришло в голову, что имя Юго идеально подходит сыну.

Когда люди впервые его слышали, они обычно спрашивали, что это за имя, поскольку оно было довольно необычным в антропономастике консорциума. Детей мужского пола в предконсорциумный период преимущественно называли Даниилом, Лукой, Матвеем и Марком. Потом стали называть их новыми и экономными модификациями античных имен: Тем (от Теменуса), Пер (от Пердики), а еще Перс(ей), Ари(стотель), Ами(нта), Эври(пид), а девочек Эври(дика), Иппо(ния) или Арси(ноя). Хотя все эти имена были архаичными и языческими, без христианских святых-покровителей, они давно уже стали приемлемыми, так что их в дальнейшем, немного стыдясь, внесли в церковный реестр и синодальным решением им назначили день в церковном календаре, так называемый День предшественников Христа, который праздновался 29 февраля високосного года. Независимая Православная Униатская Церковь массово крестила детей такими именами и в другие дни… Из этого неохристианизированного, но вообще-то древнего языческого ономастикона, как сразу заметит внимательный читатель, было взято и официальное имя первого человека этого консархата, основной титул которого звучал так: Тройной господин Каран Великий, Консарх корабельно-прибрежный, за которым следовали производные звания Президент Консорциума; Дорогой председатель; Уважаемый Приор. А недавно появилось новое обращение с привкусом великодержавности — Принцепс консорциумский…

Так что, когда Слободана Савина спрашивали, что означает имя его сына, он отвечал: «Юго? Ну, Юго — как морской ветер». Но вообще-то он назвал сына Юго в честь своего отца. А его отца звали Югослав, в честь старого, всеми забытого многонационального государства, основой которого была общественная собственность (всех и никого) и которое в своей разнообразной географии включало в себя обширные низменности, половину Адриатического моря, живописное побережье, вершины Альп и Динарского нагорья, латиницу и кириллицу, родственные языки, носившие названия наций, и множество языков меньшинств различного происхождения, на которых говорили, преподавали, использовали в средствах массовой информации, литературе и искусстве. И отец Слободана Савина был убежден, что именно из-за этого богатого синкретизма и его преимуществ эта страна развалилась под грузом навязанного ей этнофилетизма в самом конце прошлого века…

Тогда, думает Слободан Савин, родилось немало Югославов, названных в честь страны. Когда это большое государство распалось, и вместе с ним исчезла причина появления тезок его отца, большинство из них стали называться просто Славами, сократив имя до последнего слога. Его отец вопреки всему до конца оставался Югославом. Когда у него родился сын, Слободан хотел назвать его в честь отца. Эна была против. Сказала, что имя слишком длинное и, главное — бессмысленное. Тогда он определился с первыми двумя слогами имени, которое, похоже, тем временем потеряло былое значение, но не смысл. Эна не возражала. Таким образом, имя их сына получило название теплого ветра, дующего на Адриатике. Возможно, именно потому, что все трое жили в глубоко континентальном, не имеющем выхода к морю анклаве.

На самом деле, ей нравится и то, что он говорит, и то, как он это говорит. Вообще Татьяне Уровой нравится слушать Слободана, и когда он ей что-нибудь говорит и особенно когда он ей что-нибудь шепчет — причем так, что создается впечатление — что только ей, и никому больше. Шепчет такое, чего она никогда не слышала, а если и слышала, то это было давно в ее сорокадвухлетнем, страшно быстром, максимально и многосторонне занятом и постоянно стремящемся вверх ходе жизни, особенно той ее части, в которой она упорно делает карьеру…

То есть когда-то давно, во время ее первых, еще не вполне определенных влюбленностей мужская речь ласкала ее так же, как теперь, когда она стоит на самом пороге среднего возраста…

Она его любит.

Уже?!

После нескольких встреч, двух вечерних прогулок по старым улочкам, утопающим в длинных тенях конского каштана, оставшегося от другого времени — «и пространства!» — говорил ей он — которых она совсем не знала; и после всего лишь одной ночи, проведенной с ним?!

Ерунда. Это все только потому, что она хочет его…

«А в чем тут разница?» — пронеслась у нее в голове третья мысль, но уже в следующий момент Татьяна резко прервала ее и вынужденно вернулась к реальности своих рабочих будней.

По пространству ее кабинета вновь разнесся сгенерированный компьютером спокойный женский голос, на этот раз возвещающий об официальном визите высокопоставленного лица.

Со временем у Слободана Савина развилось чувство, что в негативной утопии, которая как назло сформировалась у него в голове в процессе погружения в вымышленную гармонизированную окружающую среду, города и сёла, изначально стоявшие на берегах более или менее чистых водотоков, все более и более превращались в горы отходов, а некоторые становились похожими на переполненные помойки и грязные занавоженные деревенские конюшни, отчего у Слободана Савина возникло почти навязчивюе ощущение, что не только их, но и его повседневную жизнь переполняет весь этот мусор; как в известной истории из мифа о Геракле, которую именно по этой причине он использовал в своем комиксе. Слободан Савин не стал переносить этот комикс в античность, наоборот он спроектировал его так, чтобы, переведя его в голографическую форму, приблизить к настоящему. В нем, в своем комиксе, он сам, подобно мифическому Гераклу, станет героической личностью, совершит подвиг и направит воды рек (добавив, говорит он себе, еще несколько!) в грязные, запущенные и дурно пахнущие пространства, чтобы они унесли и убрали все нечистоты, всю гниль, весь отвратительный мусор, который столько десятилетий собирался, накапливался и верховодил повсюду.

Он только не знал, как то же самое сделать с грязью, накопившейся в нем самом, и не только в нем, но и во многих, кто, как и он сам, чувствовал себя испачканным наплывом старой мерзости, принесенной сюда водами новых времен…

Плюс ко всему, ему приходится это скрывать. Подобную голографию сочли бы опасным произволом и нарушением принципа неизменяемости мироустройства, решение по которому принималось Советом финансового сообщества, а может быть, даже самим Консархом. Поэтому он должен держать эти идеи в тайне ради себя и ради своего сына, которому он обязан обеспечить будущее, работая по заказам компаний и таких людей, как его бывший школьный приятель Славен Паканский, который из одного из многочисленных магнатов, чьи отделы пиара, рекламы, брендинга, маркетинга и экономической пропаганды, инвестиций, промоций, спонсорства и меценатства все больше превалировали в локальных мультимедиа — тем временем превратился в ключевую фигуру доминирующего консорциума. Этот его консорциум по всеобщим законам окружающего континента стал формировать и навязывать потребителю иллюзорное восприятие своей продукции, предназначенной для создания того, что экономическая пропаганда и корпоративный пиар называли дизайном гармонично устроенной жизни.

— Большинству только кажется, что оно живет такой жизнью, — часто думал Слободан Савин, и на лице его играла ироническая улыбка, за которой скрывалась другая мысль:

«А я на этом зарабатываю!»

Поэтому Слободан Савин был удивлен очередным мультимедийным заказом, поступившим от его бывшего одноклассника Славена Паканского.

В нем чудесным образом функционировала новая, до сих пор совершенно нежелательная матрица.

Резиденция Паканского расположена на некогда доступной, а ныне запретной для прохода густо заросшей горной возвышенности. На территории имеется большой двор с декоративным фонтаном перед входом и бассейном в форме небольшого естественного озерца с подогреваемой, а при необходимости и подсаливаемой водой, расположенного на засеянной травой лужайке на заднем дворе, переходящем в ухоженный парк, за которым следят садовники, и заканчиваясь у невидимого мощного лазерного защитного ограждения виллы, на котором часто поджариваются белки, летучие мыши и лисицы, чьи маленькие мохнатые тушки на следующий день педантично собирают охранники, а потом увозят в цеха по производству кожи, меха и столярного клея фирмы «Колегнар».

В резиденции консарха — опишем ее подетальнее, чтобы у читателя сложилось более четкое представление о ней — перед домом, французский парк, за ним — английский парк с прудом, который называется понд, и в котором плавают красные и желтые японские золотые рыбки с шелковистыми струящимися длинными хвостами и плавниками.

В основном здании находится дом, в котором живут Славен и его жена София Паканская. А в соседних еле заметных зданиях поменьше, понятное дело, работники разных еще менее заметных служб.

За резиденцией же не было ничего, кроме редеющего по мере подъема в гору соснового бора, внезапно заканчивающегося на границе, за которой начиналась голая горная вершина. На самом верху этой скалы, освобожденной от леса опор линий электропередач и телекоммуникационных вышек с зарослями кабелей и антенн, которыми за предыдущие десятилетия заставили всю гору, теперь высился только огромный светящийся крест, объявленный запретной зоной, высоченный и размашистый, со ржавеющей конструкцией, неработающим лифтом и смотровой площадкой, на которой уже многие годы гнездились орлы.

Так что когда Слободана Савина спрашивали насчет имени его сына, он переводил разговор на что-нибудь другое, потому что все темы, которые касались его сына, долгое время были для него слишком трудными. В основном после неожиданного и резкого переезда жены в один из центральноевропеальных консорциумов, причем с его ассистентом из Академии многомерного дизайна. Слободан Савин ничего не замечал, даже когда интрижка превратилась в любовную связь, вплоть до ее отъезда, поразившего его, как гром среди ясного неба; все, что он должен был заподозрить, она наконец объяснила ему сама в короткой видеозаписи, переданной через домашнюю аудио-видео секретаршу. Савин немедленно удалил эту запись, не желая, чтобы кто-то, кроме него, ее услышал, особенно Юго… Он не назвал ему причину ее ухода, готовый взять на себя его молчаливый протест.

За семь лет, прошедших с ее ухода, Эна несколько раз пыталась связаться с ним, но он прерывал видеозвонок, как только видел ее на экране своего коммуникатора («она все еще красива», — невольно констатировал он, хотя сразу замечал следы прошедших лет у нее на лице), оставляя без ответа ее голос, напрасно повторявший: «Алло, Слободан!.. Бобби! Ты меня слышишь?», а потом выключал и звук, поскольку его уже не интересовало то, что она хотела бы ему сказать. Да и что она могла ему сообщить? Что у нее проблема, что ее бросил молодой любовник, что постоянной работы там нет… Ничего хорошего она уж точно ему не скажет. Да и когда она звонила ему, чтобы сообщить добрые новости? Ну, кроме того, когда она забеременела Юго… Эна была его первой любовью, отсюда и его колоссальное разочарование в жизни. После кризиса, вызванного ее неожиданным уходом, он просто хотел ее забыть насовсем. У него было несколько романов, но отношения оказывались либо поверхностными, либо совершенно безумными.

Но теперь, спустя столько времени, с ним происходило что-то новое и, может быть, значительное…

Татьяна Урова привычно составляет план исполнения своих обязанностей, в первую очередь начиная с внешнего антуража: она считает, что для этого визита ей необходимо надеть закрытые туфли на невысоком, максимум среднем каблуке, то есть такие, какие она всегда ненавидела, но ношение которых является протокольным требованием для предстоящего официального приема второй категории, одним словом, столь же нелюбимой, как и большей части ее служебных обязанностей. Она встает и прохаживается среди тяжеловесной обстановки кабинета, выполненной в духе Нового ампира.

Этот стиль, хотя он и называется так, на самом деле совсем не нов, потому что появился уже четверть века назад, принесенный широкой волной консерватизма нового века, захлестнувшей все европеальное политическое пространство, включая и эту их полуинтегрированную часть. Татьяна Урова писала магистерскую диссертацию по этой теме и знала, что она создавалась как локальное, как говорили раньше, национальное, а как говорят сегодня, домицильное явление именно на просторах этого Консорциума и по требованию ее основателей, торгово-политических предшественников Консархата и их постпартийной корпоративной Организации.

Соответствующие куски магистерской диссертации, в написании которой ей щедро помогал один из ее прежних любовников, часто приходят ей на ум, особенно при выполнении служебных обязанностей. Она не только запомнила его слова, но и внесла их в свой труд: «новую реальность, за короткое время создающую повышенную плотность застройки городской среды, отличает насыщенный стилистический гибрид построек и городской пластики с интенсивным использованием памятников, бюстов и скульптурных композиций из бронзы и мрамора, что ведет к появлению новой пластики, а впоследствии и имперской декоративности и витиеватой орнаментики, служащих основанием для создания эстетических эталонов, входящих ныне в новые парадигмы».

Если бы кто-нибудь спросил ее, нравится ли это ей, она бы решительно дала утвердительный ответ. Этот стиль был частью ее юности, ее жизни, в конечном счете, частью ее самой… То, что раньше подвергалось подрывными элементами доконсархического общества критике как безвкусица, дешевка, халтура и китч, теперь стало новым ампиром, а при изучении архитектуры, скульптуры, живописи, дизайна и эстетики преподают новую скульптурную статическую и кинетическую пластику, и вместе с ней — идеологию счастья и распространения оптимизма, пропагандистского укрепления самооценки и самодостаточности коллектива консорциума.

«Консорциум, — повторяет про себя Урова отрывки из своей высокооцененной магистерской диссертации, — проявляет себя как сообщество, которое, подобно акционерным товариществам, соответствующим образом удовлетворяет потребности населения сообщества; но при этом таким образом еще непрерывно совершенствует как характер, так и модель нового социального и политического устройства, что преобразует прежнее единое парламентское государство — и без того склонное к разобщению, взаимному отчуждению и парцелляции по партийной принадлежности — сначала в рыхлую конфедерацию, которая затем разделяется на автохтонные локальные консорциумы, вскоре самоопределяющиеся в качестве консархий».

Все это детально зафиксировано в электронных хрониках местных СМИ, а после разделения и развала глобальной коммуникационной сети — и в некоторых европеальных и субъевропеальных сетях.

В их случае это был Консорциум Корабля и Прибрежья, в котором, как и в других, имелся Сенат из нескольких сенаторов в качестве коллективного представительного органа и Исполнительный совет фондовой биржи человек из десяти, возглавляемый Биржархом. Все до единого члены обоих органов, выбираемые из числа акционерной элиты, утверждались первым лицом сообщества — Консархом. Понятно, что стиль формирования, а также стиль управления сообществом сплавились в своего рода амальгаму, достигли «слитной и неразрывной гармонии, результата абсолютной, коллективной и анонимной собственности, находящей свое отражение на едином рынке акций», как отмечалось в преамбуле Электронной Конституции Консархии. Эта амальгама, в представлении интеллектуальной элиты консархии, была частью доктрины нового принципа организации деятельности, представлявшего собой административно-деловой субъект консархии. Это не означает, что доктрина неизменна:

«Консархия по своей сути антидогматична» — указано в первой статье Конституции. Ст. 2: «Благодаря своему легитимному электронному характеру эта статья, как и любое другое положение Конституции, могут, по предложению Консарха, быть изменены в рабочем порядке».

София Паканская лениво раздумывает, не спуститься ли ей в левитационной кабине к подножию, а потом к большому Торгово-деловому центру Корабля. Она планирует поглядеть на товары в магазинах на первом и подземных этажах Корабля, обойти торговые точки компании «Колегнар» и познакомиться с новинками, вышедшими из ее лабораторий. Она особенно оживляется, когда ей приходит на ум, что заодно, а может быть, и главным образом, ей представится возможность проследить за передвижениями своего мужа Славена Паканского.

И вот, когда она еще раздумывает, спускаться в консархатский город или нет, на стене появляется надпись, продублированная голосом, который сообщает ей о видеозвонке от Антона Полякова. Сначала она хмурится, потому что звонок отвлекает ее от ревнивых мыслей, относящихся к Славену, а также от еще не до конца оформившихся планов повседневных дел на сегодня, но, когда у нее перед глазами появляется лицо молодого человека с правильными чертами лица и вообще с безупречной внешностью, к тому же претендента на замещение только что открывшейся вакансии на место Президента консархийской биржи, настроение у Софии Паканской меняется. В том числе и потому, что должность Президента биржи — это завидная, не привлекающая лишнего внимания, и высокая должность.

Этот молодой человек лет тридцати с небольшим, всегда безупречно одетый и ухоженный, кроме приятной внешности, несомненного ума и нескрываемого желания сделать карьеру, в ее глазах обладает еще и дополнительной привлекательностью, хотя она сама не знает почему. Он старательно руководит службой по борьбе с финансовыми преступлениями консархийской Гвардии, и именно ему принадлежит честь раскрытия преступлений бывшего первого лица консархийской биржи, вывод средств со счетов акционеров которой мог бы подорвать платежеспособность, ввергнуть в кризис и даже привести к распаду Консархии Корабля и Прибрежья с прямым финансовым крахом нескольких ее ключевых фирм и бизнес-консорциумов. Благодаря этой заслуге, по мнению части акционерной элиты, особенно владельцев золотых акций упомянутых компаний, само существование которых находилось под угрозой, Поляков теперь мог претендовать на занятие именно этого ныне освободившегося высокого поста в обществе…

С другой стороны, она воспринимает Антона Полякова с его всегда старательно уложенной прической и якобы небрежно, а на деле тщательно зачесанным назад чубчиком и периодически перекрашиваемыми в разные цвета прядями, как романтическую и мечтательную, но одновременно и дотошную эстетическую натуру, скрываемую за рациональным профессионализмом и карьерными амбициями, которыми он так и лучится. Но иметь карьерные амбиции в консархической этике не преступление, боже упаси. Напротив, это высокоценимое свойство, условие продвижения, эффективность которого давно и однозначно признано мировым управленческим опытом, а теперь и местным корпоративизмом…

И именно сейчас, когда у него налаживаются отношения, которые могут придать новый смысл его уже давно порушенной жизни, вот она снова, его жена, ушедшая семь лет назад без предупреждения, не сказав ни слова, словно начиная все с чистого листа, уже бог знает в который раз за последнее время, пытается восстановить с ним связь. Об этом, думает Савин, не может быть и речи. Особенно теперь, когда в его жизни появилась Татьяна. Он познакомился с Татьяной Уровой всего две недели назад на приеме в новом бизнес-центре компьютерных систем, куда она приехала вместе с Консархом в составе его технической команды, а он выступал там в роли клиента, профессионально интересующегося электронными инновациями.

Если бы он мог, Слободан Савин нажал бы кнопку «Delete», имея в виду всю свою предыдущую жизнь с Эной, но личные воспоминания, как он прекрасно понимал, нельзя стереть так же легко, как коллективные, в которые периодически вносят изменения, подвергая рутинным и проблемным апдейтам, как программное обеспечение для компьютера, не функционирующее, поскольку операционная система, под которую оно было разработано, давно вышла из употребления. Он бы с радостью изменил свои коды вызова, но политика Европеального Союза в отношении Сообществ Третьего круга, к которым причислялись штук сто самоуправляющихся ассоциаций, включая его нативный консорциум Корабля и Прибрежья, заключалась в том, что доступ к каждому человеку должен быть свободным, а о злоупотреблениях при пользовании средствами коммуникации следует сообщать властям, чтобы те принимали меры по наказанию виновных. Но он не собирался закладывать свою жену. Только никогда не брал трубку (вернее, нажимал кнопку «Reject») в качестве постоянно возобновляемого, но недостаточного наказания за грех перед Юго… и перед ним.

Он был убежден, что откуда-то оттуда, из одного из старых сообществ Первого круга европеальных консархий (его не интересовало, из какого именно), она иногда звонит Юго и поддерживает с ним какие-никакие, но отношения, но в это общение сына с матерью он вмешиваться не хотел. Когда он слышал, как Юго приглушенным голосом называет ее имя, говоря по своему карманному аудио-видео коммуникатору, и как после этого быстро закрывается у себя в комнате в их квартире, расположенной на тридцать пятом этаже одной из многоэтажек Прибрежья, Слободан Савин сознавал, что сын переживает из-за распада семьи даже сильнее, чем он сам, и что его замкнутый, но в то же время склонный к авантюрам и риску и даже азартный характер — из-за которого Юго только теперь с трудом освобождается от затянувшегося тинейджерства — во многом является следствием этого распада.

С другой стороны, Юго не сказал ему ни слова о ее все более частых и настойчивых звонках, сознавая, что на ней, на его матери, лежит ответственность за разрушение брака и своей, но в то же время и его семьи.

Вернемся теперь к Татьяне Уровой и к тому, как она готовится к приему в высшем консархическом кабинете: в данный момент на ней неофициальный яркий наряд из блузки без рукавов, короткой юбки и босоножек с фиолетовыми ремешками, из-под которых выглядывают голые ухоженные пальцы с покрытыми лиловым лаком ногтями. Урова с воодушевлением расхаживает по просторному Личному кабинету Консарха. Убранство кабинета дышит атмосферой сдержанной роскоши, характерной строгими официальными формами, позолотой и лепниной, в отличие от переполняющей Татьяну прозрачности и легкости, которые она этим утром не только ощущает, но еще и демонстрирует с помощью короткой и узкой юбки, облегающей ее роскошные формы и подчеркивающей длину и стройность ног, все это вместе Татьяна с удовлетворением оглядывает перед зеркалом в раме из тесного множества декоративных элементов, покрытых виртуальной неоампирной позолотой. Ее официальный гардероб, разумеется, соответствует, причем безупречно, строгому дресс-коду Личного кабинета Президента Консорциума Корабля и Прибрежья. Будучи личным секретарем высшей официальной персоны сообщества, Урова подчиняется строжайшим правилам, касающимся ее одежды и внешнего вида, но при этом обладает привилегией иметь доступ к новейшим конфекционным технологиям, включая одежду из самоизменяющегося полиэстра последнего поколения, позволяющего обычные жакет и юбку, взятые в качестве основы, именно благодаря уникальным свойствам материала и, конечно же, с учетом нюансов работы, при желании перемоделировать в различных вариантах в зависимости от потребностей клиента и момента.

Сразу после получения сигнала о начале консархического рабочего приема второй степени она садится за большой стол, и сгенерированный теплый мужской голос электронного секретаря объявляет о прибытии «Его Высокоблаженства, гиперепископа Консорциума Корабля и Прибрежья и символической Озерной епархии, Двойного господина Каллистрата», как гласит официальный титул гостя. Гиперепископ был предстоятелем главной религиозной организации этого Консорциума — Независимой ортодоксальноуниатской церкви или сокращенно НОУЦ, в Синод которой входит еще около тридцати архиереев самостоятельных епархий децентрализованной церкви.

Татьяна выключает экран с данными из подробного досье на НОУЦ и, как она это делает всегда, старается перед приемом освежить в памяти самые важные данные: значит, так, Церковная организация занимает важное место в Консархии. По заранее определенному порядку тридцать архиереев Синода избирали, вернее, утверждали своего общего для всех гиперепископа. После униатской акцессии прежней непризнанной, этнофилетической и автокефальной церкви к Римской вселенской или католической церкви, гиперепископ получил признанное традиционное право носить византийскую камилавку епископского фиолетового цвета и официально пребывать в этом, Центральном консархате клерикальной организации НОУЦ. Другими словами, официальной резиденцией мультиконсархического гиперепископа является епархия Корабля и Прибрежья, на территории которой год за годом возникают новые храмы, в которых НОУЦ получает доход, как от выполнения ритуалов, традиционно называемых святыми таинствами, так и от продажи электронных лайтеров для светодиодных свечей, которые горят по таймеру в зависимости от оплаты и потом гаснут, пока другой прихожанин не зажжет их вышеупомянутым электронным лайтером, запрограммированным на одно или несколько использований… НОУЦ также фиксирует положительное финансовое воздействие и от сдачи в аренду иконных планшетов, на которых покупается место для временного размещения ликов местных или предпочитаемых заказчиком святых, а в притворах церквей подобные экраны арендуются для размещения так называемых портретов благотворителей, то есть тех, кто в размере, определенном в соответствии с точным прейскурантом пожертвований, помогает духовной жизни объединенной клерикальной организации НОУЦ.

Униатская церковная организация также получает доход от владения более чем двадцатью монастырско-гостиничными комплексами, от игры на консархийской фондовой бирже, от трех небольших локальных банков и одного крупного филиала римско-католического банка, от ряда торговых точек и объектов недвижимости, включая выгодно расположенные в центре всех епархий здания соборов, которыми духовно и финансово управляют местные архиереи, и от двух десятков крематориев, ставших хорошими источниками доходов, поскольку значительное число старых кладбищ в различных поселениях оказались разделенными, и часть их территории теперь относится к другим консархиям, что создает много административных проблем для семей умерших, выражающих желание или давших обет похоронить покойников в семейных могилах на старых кладбищах. Так что кремация стала считаться наиболее подходящим способом обращения с земными останками умершего в условиях недостатка свободного пространства и земельных участков на раздробленных и страдающих от чересполосицы территориях консархий. Кремациям отдавалось предпочтение, несмотря на то, что они способствовали дополнительному загрязнению и без того контаминированного воздуха везде, где действовали кремационные установки, дымившие похлеще заводских труб. Замена фильтров тех и других легла бы дополнительным бременем на финансы не только промышленности, но и церкви, поэтому один из постулатов церкви, высказываемый весьма твердо, хотя и не вполне гласно, состоит в том, что в воздухе над консархиями происходит блаженная уния, при которой частицы наших упокоившихся братьев и сестер воссоединяются, таким образом продолжая жить, с розами ветров над городами и кроме того с дыханием живых… что вызывает у Татьяны страшное отвращение. Есть многое, о чем она, будучи профессионалом, никогда никому не говорила.

И пока электронная секретарша центрального терминала с приятным, технически безупречным голосом и дикцией возвещает полное официальное титулование гостя, Татьяна Урова — на экране, находящимся в электронном слое закрытой двустворчатой двери кабинета — замечает, как Его Высокоблаженство, готовясь к предстоящему приему и стоя перед дистанционно открываемым входом в кабинет, несколько раз нервно нажимает на бриллиантовый крест на передней части своего цилиндрического первосвященнического головного убора, при этом камилавка, только что бывшая рабочего, черного цвета, стала меняться, окрашиваясь в официальный фиолетовый и придавая выражение торжественности и достоинства возбужденному до этого лицу, обрамленному очень коротко подстриженной, строго моделированной бородкой.

Одновременно и Татьяна Урова, тоже готовясь к предстоящей встрече, протянула руку, прикоснувшись ко второй пуговице на поясе юбки, быстро ослабила ее по ширине, дотронувшись до третьей, спустила юбку ниже колен, и, продолжая трансформацию, поменяла разноцветный узор на депрессивный темно-синий цвет. Нажав на каблуки сандалий, Татьяна Урова со скоростью 1024 Мбит/с трансмутировала их в темно-синие классические туфли с закрытым носком, с сожалением наблюдая, как ухоженные пальцы ног с безупречно отполированными ногтями скрываются сначала под виртуальными чулками, имитирующими нейлоновую текстуру на ногах, в действительности так и оставшихся голыми. После этого она закрывает смелое декольте костюма, подтянув вверх потайную эластичную вставку под вырезом куда-то выше горла, приведя свой внешний вид в соответствие с требованиями протокола при официальном приеме священнослужителей.

Лишь проконтролировав свой протокольный образ, выпрямившись и соединив ладони чуть ниже диафрагмы, Татьяна Урова готовится произнести вербальный код, с помощью которого компьютер открывает двойные электронные двери кабинета. У входа в кабинет находятся голографические экраны, проецирующие картинку высокого разрешения с изображением тяжелых распашных дверей из темного тонированного орехового дерева. Потом она произносит код, основанный на, как на первый взгляд кажется, случайно продублированном первом слове:

— Входите, входите, Высокочтимый…

Продолжение зависит от конкретного гостя, в данном случае она говорит:

…Блаженнейший Монсиньор, какая честь для нашего высокого учреждения!

Славен Паканский, одетый в темный френч, застегнутый на все пуговицы до горла, читает список претендентов на должность нового президента консархийской фондовой биржи. Вычеркивает несколько имен, сузив список до пяти кандидатов на пост биржарха, потом выключает коммуникатор, в сопровождении первого дворецкого резиденции направляется к бесканатнику и входит в свою кабину, чтобы перенестись в центральное здание консархии на Корабле.

Слободан Савин нехотя вылез из постели, вялый, как рыба, долго пролежавшая на берегу, и как был, в трусах и серых спортивных носках, которые он по всей видимости натянул на замерзшие стопы ночью, хотя теперь не мог вспомнить, когда и как это случилось, сел на край кровати, чувствуя, как одеревенел каждый мускул на спине и ногах. Поворачивая голову медленными круговыми движениями и прислушиваясь к тихому похрустыванию шейных позвонков, он в тысячный раз сказал себе, что ему следует купить кровать с массажером и прикроватную тумбочку с предустановленным кофе-функционалом, чтобы не вышло так, что однажды утром он, так же не выспавшись, потащится на кухню к старой кофемашине, зацепится за что-нибудь и свернет себе шею. Но до этого руки у него никогда не доходили, потому что, когда начинался новый день, все время тратилось на работу и знакомство с новейшим оборудованием и программным обеспечением для многомерного дизайна, каковые он постоянно обновлял и совершенствовал, вкладывая почти все средства, полученные за заказы, которые он выполнял в своей частной студии… Если бы не страстная увлеченность новыми техниками многомерности, за семь лет одиночества, он, оказавшийся в замкнутом круге между работой и неожиданно опустевшим домом, или двинулся бы умом, или подсел на наркотики, или свалился в депрессию. А так Савин превратился в специалиста высшего уровня, заявив о себе как о мультимедийном арт-дизайнере, известном далеко за пределами Консорциума.

Короче говоря: несмотря на все неурядицы и тяготы в его шестидесятиоднолетней жизни, в то утро Слободан Савин впервые за долгое время проснулся почти совершенно счастливым.

Двойная дверь-экран виртуально распахнулась створками внутрь (хотя в реальности она раздвижная и когда открывается, две половинки разъезжаются в разные стороны), и перед Татьяной Уровой, весь облик которой являет пример скромного, но достойного дизайна, предстает величественное и в то же время тщательно ухоженное лицо высшего церковного иерарха, на котором на мгновение появляется тень сдержанной официальной улыбки.

— Как поживаете, уважаемая госпожа секретарь? — приветствовал ее первосвященник, одним движением сложив архипастырский жезл, подобно антенне убирающийся в навершие, которое теперь становилось своего рода маленьким скипетром, и решив при обращении к ней использовать эпитет и название ее должности, чтобы не произносить ее сомнительную фамилию; это замешательство при каждой встрече создавало для него известный дискомфорт, поэтому он сразу же перешел к главному вопросу — надеюсь, мне удастся, хотя я и пришел несколько раньше условленного времени, повидаться с нашим дорогим Консархом?

— Ваше Высоблаженство, для Вас доступ к нашему Консарху всегда открыт, — смиренным тоном, который должен был обозначить уважение к духовному сану гостя, проговорила Урова, лишь на мгновение пытливо заглянув в сияющие глаза первосвященника.

— Странно, — думает Татьяна Урова, — почему я никогда не выносила этого надутого сноба, — и потом, тоже мысленно, заключает, что чувство, очевидно, взаимно.

У нее уже большой опыт протокольного общения, и она, опустив взгляд до некоторого, не слишком низкого уровня, спокойно добавляет:

— …Но, к сожалению, не сейчас. Наш уважаемый Консарх приносит извинения, но срочные и неотложные дела неожиданно помешали ему прийти сегодня утром в кабинет. Он надеется, что вы примете его извинения с полным пониманием.

— Ну конечно, — откашливается священник, который не может скрыть разочарования из-за того, что визит оказался бесполезным, но в то же время решает быть практичным, — надеюсь, что упомянутая неотложная занятость нашего Консарха связана со скорым открытием нового кафедрального храма, расположенного на самом верхнем уровне именно этого величественного урбанистического комплекса, — говорит Гиперепископ и, подняв ладонь, показывает высоту воображаемого уровня.

— Вы можете в этом не сомневаться, — спокойно отвечает Урова, хотя понятия не имеет, где находится консарх Каран, когда он явится и явится ли вообще.

Он многозначительно смотрит на нее.

— Вы понимаете, насколько важно для нашей фундаментальной религии, чтобы ее самый представительный храм находился непременно на самой высокой палубе Корабля?! — произносит он, подчеркивая каждое слово своего высказывания.

— Конечно, понимаю, гиперблаженнейший. Хотя, в конце концов, это даже и не столь важно, — спокойно отвечает Урова. — Важно то, что Принцепс испытывает высочайшее уважение к нашей центральной вере и что он так много инвестирует в ее учреждения. Нужно ли напоминать вам, что строительство Пресвятой Церкви «Изгнания Мессией Сребролюбцев из Храма», не считая, конечно, консархических гиперскульптур на центральной площади, является крупнейшей его инвестицией?

— Да, да, да, конечно… Однако, знаете, мне бы хотелось и лично сообщить ему несколько важных подробностей… — нервно соглашается первосвященник, а она продолжает спокойно, будто его не слыша:

— Возведение нового кафедрального собора на Верхней палубе нашего эпицентрального урбанистического комплекса, является, как всем известно, лучшей тому иллюстрацией.

— Несомненно, уважаемая дочь моя, именно поэтому Дорогой Вождь осенен Нашим благословением, и его имя ежедневно упоминается во всех храмах на территории нашего Консорциума Корабля и Прибрежья на трех языках нашей церкви: на нашем домицильном языке, на старославянском, а также в некоторых храмах Озерного Епископата, который находится, как известно, под нашей символической церковной юрисдикцией, и на латыни — говорит предстоятель Униатской Церкви и в качестве наглядного подтверждения поднимает архиерейский жезл, получившийся из сложенного архипастырского посоха, и произносит официальное благословение, направив антенный жезл в сторону кабинета консарха, у которого размещен монитор с клипом его живого электронного изображения, в котором Каран пожимает руки высокопоставленным лицам, подписывает документы, изучает отчеты акционеров… — Beatus esse Carranus Magnus, consarchus Navis et Orae fluminis Axii![1] — а потом, на миг приостановившись и полностью поменяв интонацию, доверительно спрашивает собеседницу: Да, кстати, дочь моя… Вы принадлежите к нашей Церкви, так ведь?

— Конечно, Ваше высокоблаженство, — подтверждает она и благоговейно прикрывает глаза, хотя никогда не чувствовала себя религиозной. Татьяна Урова устанавливает контакт со Всевышним только, когда призывает Бога в моменты крайней неопределенности исхода определения сумм оплаты за выполнение ее нелегкой работы, которые вообще-то определяются ежеквартально на основании совершенно неопределенных критериев, выделение этих сумм административно курирует Правление Консорциума, а точнее этот его президент-скряга, недавно завершивший свое земное существование, а вместе с ним и страдания всех тех, кто зависел от его капризной воли…

— Отлично! — с удовлетворением сказал лидер Униатской церкви и подошел к ней поближе, сменив тон на доверительный, — тогда я могу говорить с вами откровенно… Я пришел сюда, чтобы побеседовать с ним не только об этом, но и о некоторых новых обстоятельствах, возникших в связи с просьбой других конфессий, присутствующих, как вы знаете, в нашем Консорциуме…

Урова вежливо наклонила голову и прикрыла глаза, ожидая объяснений, которые князь церкви не обязан был давать ей как шефу личного кабинета Принцепса Консорциума Корабля, хотя она и так прекрасно знала, о чем идет речь…

— Я имею в виду, — откашлявшись, сказал предстоятель домицильной христианской церковной организации, — что если мне не удастся дождаться Консарха, то передайте ему, что я поддерживаю сооружение нового религиозного объекта Исламского Союза Консорциума Северных Вакфов и Корабля… — тут он остановился.

На мультимедийный звонок молодого Полякова София Паканская хочет ответить, сидя в эффектной позе на диване, поэтому скрещивает ноги под платьем с широкой и удобной юбкой, берет в руки книгу «Дело Консархии», на которой стоит имя автора, тройного господина Карана Великого, она тут и лежит для как публичного, так и приватного позирования перед видеофоном, затем, склонив голову к раскрытым страницам, наконец включает обмен изображениями и звуком на домашнем аудио-видео телекоммуникаторе:

— Мое почтение, глубокоуважаемая госпожа Паканская! — доносится из огромного трехмерного видеоизображения, занимающего пространство вдоль всей стены, деликатный голос Антона Полякова, вежливо склоняющегося перед ней.

Благородная София Паканская полузаинтересованно поворачивает голову в сторону его слишком ярко колорированной голограммы, и ее опытный глаз сразу замечает, что включены функции модификации изображения, в первую очередь опция «I’m feeling happy».

— О, господин Поляков, это опять вы, — говорит Паканская с достоинством и приподняв бровь, отмечая, что романтический локон ее симпатичного собеседника на этот раз окрашен в золотистый цвет и притом того же оттенка, что и рельефные пуговицы, украшающие его узкий темно-синий блейзер и шелковый небесно-голубой шарф, аккуратно заправленный в кипенно-белую рубашку с расстегнутыми верхними пуговицами. Одеяние Полякова завершают безупречно белые узкие брюки, которые подчеркивают его длинные стройные ноги.

Из устройства передачи запахов доносится аромат его духов новейшего поколения с нотками тестостерона.

Все это сразу пленяет ее, потому что со своими правильными чертами лица и золотым локоном он выглядит — словно на полотне из Музея консархической предыстории — нереально, как рекламная модель или, еще лучше, как какое-то юное древнее божество («Аполлон», говорит она себе!), только в английском блейзере, чуть менее приталенном по последнему слову моды…

— Вы говорите «опять», благородная дама?! Я чувствую себя неловко. Раз уж я отнимаю ваше драгоценное время, то немедленно отключусь, — говорит Поляков с чуть растерянной, но в то же время любезной улыбкой, явно не чувствуя никакой неловкости и не преминув отметить про себя, что книга Паканской, как и при его предыдущем звонке, открыта примерно на том же месте, в самой середине.

— Совсем нет, дорогой господин Поляков. Наоборот, вы даете мне возможность немного отдохнуть от непрерывного погружения в последнее издание этой книги, — быстро парирует благородная София Паканская, захлопывая книгу «Дело Консархии», которую, кстати, как она считает, ей следует продолжать держать в руках, только теперь немного более небрежно. — Это «опять» означает лишь то, что я с радостью жду вашего звонка. Ну как вы, мой дорогой?

— Весь в делах, уважаемая госпожа. В полной вовлеченности, поверьте… Я активно готовлю концепцию своего предвыборного выступления, — выпаливает он и пытается объяснить, что он имеет в виду, как будто она не знает, как действует кадровая комбинаторика общества. Поскольку после освобождения места Председателя Правления Консархической фондовой биржи мне было предложено тоже баллотироваться на эту должность, то я…

— А вы, дорогой Поляков, совсем не боитесь сплетен, которые могут возникнуть из-за этого? — говорит она с величавым кокетством.

— Каких сплетен, уважаемая? — с четко выверенной небрежностью спрашивает Поляков, повернувшись к ней лицом с выражением полнейшей невинности.

— Говорят, что вы намеренно разоблачили беднягу Биржарха, — пытается пошутить она.

— Беднягу? — Поляков выхватывает неожиданное определение из ее высказывания. — Этот бедняга, уважаемая, чуть не утопил всю консархическую экономику. Нет, я не боюсь таких сплетен, высокочтимая. Я не подталкивал его к грабежу, я лишь разоблачил его и оперативно защитил акционерную целостность сообщества. Это, кстати, входит и в мои официальные обязанности. Вы можете себе представить, что бы произошло, если бы наша акционерная система рухнула…

— Да я шучу, дорогой Поляков. Я, конечно, знаю, какому риску тот спекулянт подверг устои нашей финансовой системы… Ну, не относитесь ко всему так серьезно.

— Я, дорогая госпожа Паканский…

— Паканская, прошу вас! — поправила она.

— Я, высокочтимая, все воспринимаю не всерьез! Такой уж у меня склад ума, — говорит он и улыбается новой очаровательной улыбкой, перед которой даже она не может устоять. — Мне весело даже сейчас, когда я пишу доклад о менеджменте фондового рынка…

— Вам просто надо обращать внимание на свою речь, — перебивает она, — я замечаю, что вы используете нестандартизованные выражения.

— О, так это у меня по дефолту, — говорит он, утонченно настаивая на англомаке, — но я дефинитивно обращу на это внимание, — добавляет он и продолжает с того места, где его прервали. — Итак, в этом репорте я предложу листинг оригинальных идей… которые конечно будут полезны новому Биржарху. Независимо от того, буду ли им я, или… так сказать… посторонний тип или какое-нибудь безмозглое создание…

— Я вас слушаю, — спокойно говорит Урова, холодно глядя в гладкое лицо гиперепископа Каллистрата, наперед зная, что он скажет то, что тут же и последовало…

— …но с тем, чтобы он был построен вне палубы, на которой планируется воздвигнуть наш кафедральный собор «Изгнания Мессией Сребролюбцев из Иерусалимского храма». Как вы уже знаете, так будет назван новый и самый роскошной храм не только нашей Консархии, но и нашей епархии, и потому возводимый на высочайшей палубе нашего Ко…

— Вряд ли! — Урова обдумывает ответ, и потом обращается к главе мультиконсархической Независимой Ортодоксальной Униатской Церкви.

— Конечно, Гиперблаженнейший, — энергично, хотя все так же спокойно и смиренно отвечает она, используя при этом еще один из официальных, восточно интонированных титулов первосвященника.

Она знает, что новый объект посвящен эпизоду, описанному в Евангелиях Нового Завета, согласно которому Иисус разогнал менял перед Иерусалимским храмом, что должно быть одновременно и религиозным признанием Консархии, а также символом этического духа акционерского сообщества и его центрального учреждения, Биржи…

— Хотя… — добавляет она, пристально глядя в глаза гостю, и останавливается, словно подыскивая точное выражение для того, что собирается озвучить.

— Хотя что? — с интересом спрашивает гиперепископ НОУЦ.

— …Хотя для нашего Президента и их просьба является легитимной, будучи основанной на фундаментальном EU-principle из корпуса директив Европеального Союза 3, который, соответственно, обязывает нас, а также другие консорциумы, принадлежащие к этому европеальному концентрическому кругу, защищать равноправное единство всех домицильно присутствующих конфессий.

— Да, конечно, но… — пытается перебить ее первосвященник, потому что вся эта бюрократическая галиматья ему давно известна, но она вдруг поднимает на него взгляд, делает паузу и многозначительно подчеркивает всего лишь один союз:

— И… монсеньор! — неожиданно обрывает его, энергично поднимая указательный палец и наклоняясь к нему.

— И? — отступает растерянный Каллистрат, а она продолжает тем же тоном:

— …И это гарантировано основным законом консорциума, нашей Торгово-политической конституцией… Мы, как независимый Консорциум, не хотим никаких недоразумений с брюссельской европеальной Штаб-квартирой, учитывая, что мы самоотверженно работаем над улучшением нашего статуса и продвижением на следующий уровень членства, то есть переходом из третьего — во второй европеальный круг… Другими словами, отец и брат Hyper beatus[2], мы находимся под постоянным наблюдением, наши действия подвергаются скрупулезному изучению и оценке, причем по мере приближения срока голосования по нашему новому статусу, мы оказываемся под все более и более сильным давлением. Конечно, мы не хотим, чтобы это стало широко известно.

— Знаю, знаю, дочь моя, и молю Всевышнего освободить нас из «круга третьего», в котором мы застряли на десятилетия вместе с этой нашей несчастной и страдающей консорциальной группой… Наша Церковь хранит память о долгом и тернистом пути, по которому прошла и она, так же, как и все общество…

— И мы молимся Богу, — Урова не теряет терпения, ее голос обретает новую решительность, и она технически безупречно начинает перечислять: Наряду с Трансгорскими, Горанскими, Черногоранскими, Черногорскими, Косоварскими, Метохийскими, Поморавскими, Ибарскими, Саво-Дунайскими, а также и с консорциумами Скадар и Улцинь, и, конечно же, Белградским и Дунайско-устьинским, потом консорциумами Сарай-Босна, Загреб-и-Загорье, а еще Сежана-Любляна…

— …да бог с ними, с этими азиатами! — добавляет Каллистрат, широко раскрытыми от удивления глазами разглядывая эту бесчувственную женщину.

— Хм, да… — нейтрально сказала Урова, понимая оскорбительный намек и, будучи прекрасно осведомленной о том, что каждый прием регистрируется консархийской системой наблюдения и мультимедийного архивирования, приводит официальные названия консархатов, принадлежащих к четвертому, внеевропеальному кругу.

— …и с многочисленными тюркоманскими общинами на Ближнем и Среднем Востоке, согласно новой карте Европеального союза 3, вознося молитвы о нашем продвижении во второй, более узкий круг, где и должны находиться консархии такого квалитета, как наша, с континентальной локализацией, традиционалистским профилированием…

— …и придерживающаяся западной веры!.. — осторожно замечает гиперепископ, но его собеседница делает вид, что не услышала последнего дополнения, и с холодным профессионализмом, на этот раз глядя ему прямо в глаза, чеканит:

— …но в то же время мы предметно работаем над этой повесткой… — отмечает Урова и скромно добавляет: Кстати, все актуальные религии — восточные.

— …хотя в то, что они допустят это наше продвижение я верю так же мало, как в существование прошлогоднего снега, — не умолкает иерарх, озабоченный беспокоящей его темой, но сразу берет себя в руки, понимая, что время его визита в Кабинет проходит быстро и безрезультатно, и что ничто не сможет изменить эту упрямую женщину, высокопоставленную и хорошо обученную, но все же всего лишь бюрократа консархической администрации. — Я для того и пришел, чтобы мы вдвоем с нашим великим Караном могли найти решение, — говорит архиепископальный владыка тоном, в котором чувствуется недовольство, и при этом он машинально дотрагивается до шапки, активизируя механизм смены материала и тем самым поднимая ткань пурпурного клобука с плеч, так что она, как удивительная штора, шумно треща, свернулась и скрылась под камилавкой, открыв ухоженные и причесанные по моде черные волосы предстоятеля, который, как сразу заметила опытным глазом Урова, явно пользовался каким-то новым видом антипергидроля.

— Прошу прощения, — растерянно говорит епископ.

Поскольку она отказывается от возможности внести в разговор хотя бы немного тепла и, к примеру, спросить нервничающего церковного иерарха о названии его пергидролъной формулы, гиперепископ снова активирует клобук, причем на этот раз тот опускается равномерно и с некоторым достоинством ложится на плечи архипастыря, но теперь незаметно для него сменив цвет на цикламен вместо архиерейского фиолетового, на что Урова, профессионал до мозга костей, никак не реагирует.

— Кстати, мы ожидаем важного посетителя, — говорит глава НОУЦ, приподнимая ставшую теперь темно-розовой шапку, но не желает больше ничего сообщить главе личного кабинета Консарха, добавив лишь: Но об этом я могу сообщить только принцепсу Карану лично.

— Я передам, Двойной господин Каллистрат, — технически безупречно продолжает Татьяна Урова, снова разряжая накаленную обстановку и обозначая окончание рабочего визита, — я уверена, что наш Консарх сделает все во благо высшей духовной платформы нашего Консорциума, Вашей и нашей базовой церковной общности.

— Когда я раскрою ему подробности предполагаемого визита, то Тройной господин Каран сам увидит, насколько важна моя просьба! В любом случае, спасибо за контакт, мадам… гм… ‘рова, — говорит предстоятель, глотая первую гласную, которая кажется ему самой неподходящей в фамилии этой в остальном совершенно застегнутой на все пуговицы, до неприятности серьезной и высокопрофессиональной женщины.

— Все еще мадемуазель, Блаженнейший, — спокойно сообщает ему Татьяна, возвращаясь к своей прежней покорности, как будто ее недавнего высокомерия никогда и не было.

— Да благословит вас Всевышний удачным и плодородным браком, да осчастливит многочисленными чадами для вашего блага и блага консархии, — говорит гиперепископ натренированным слегка патетическим голосом, каким он всегда произносит эту формулу.

— Это будет исполнением одной из моих молитв, Блаженнейший, — с готовностью отвечает Урова и тут же, спонтанно вспоминая вчерашний замечательный секс, думает, что больше ей ничего не нужно, кроме хорошей доли акций консархии, а уж тем более ей не нужны брак и «чада», но не выказывая и тени этих мыслей, она слегка кланяется, когда гиперепископ поднимает правую руку со сплетенными пальцами, чтобы поспешно благословить ее, тут же энергично поворачиваясь к двойной двери, которую Татьяна Урова быстро открывает перед ним, активируя действие подходящим голосовым внешним кодом: «Вам всегда, снова и неизменно рады в этих залах!», с интонацией, которая более уместна для выражения, которым по сути оно и является «Сезам, закройся!»

— Послушайте, дорогой Антон, — обращается благородная дама София Паканская к юному Аполлону, который льстиво смотрит на нее с огромного экрана. И, чувствуя, как ее охватывает чувство симпатии к собеседнику, она добавляет неожиданно доверительным тоном, наклоняясь к камере так, что экран Полякова заполняется ее шевелящимися в шепоте губами.

— Сделайте этот текст, милый Поляков, как можно более солидным. Мне кажется, что из всех Ваших друзей лично я была бы особенно рада видеть Вас во главе Правления нашей биржи.

Услышав такое заявление, Поляков с удовлетворением поправляет золотой вихор, а она продолжает ему объяснять:

— Консарх, конечно, обратит особое внимание на тот доклад, на который ему укажут, так сказать… ключевые люди, кому он особо доверяет… Вы понимаете, что я хочу этим сказать, не так ли?

— Абсолютно, дорогая госпожа Паканский, — говорит Поляков и снова намеренно произносит неправильно родовое окончание ее фамилии, потому что безошибочно чувствует, что ей нравится эта формально запрещенная, но гораздо более модная форма, и одновременно склоняется перед ее 5D-образом скорее элегантно, чем благодарно. — Я хочу, чтобы вы знали, что в отчет по управлению нашими биржевыми процессами я вложил все свои знания и опыт. Там я предлагаю внедрение гарантийных механизмов, позволяющих избежать опасных ситуаций, подобных той, которую я недавно полностью разоблачил. И, как вам известно, не так ли — с довольно большим риском для самого себя, но с полной лояльностью к нашей финансовой системе… Кроме того, я также включил туда данные о новейших практиках, собранные на биржах передовых европейских консархатов, и, что особенно ценно, те, что получены в результате моих собственных исследований и, конечно же, специализированных тренингов на Единой фондовой бирже Союза Американских Штатов.

— Прекрасно, дорогой господин Поляков. Не сомневаюсь, что вы станете креатором первоклассного труда, который выделит вас среди претендентов на высокую должность. Это, несомненно, значимо для всех акционеров нашего бизнес-сообщества, но отмечу, что еще до того, как вы сообщили мне об этих аспектах вашего кандидатского доклада, я лично со все возрастающим интересом предвкушала знакомство с вашим проектом, — говорит она и, склонясь к его голографическому изображению, добавляет доверительным тоном: У вас уже есть наша… точнее, моя благосклонность, дорогой Антон, а затем незаметно делает паузу и включает запахопередающее устройство, посылая ему дуновение своих духов «Эндорфиния», при этом интимно спрашивая: Ведь я могу к вам так обращаться, господин Поляков?

— Конечно, глубокоуважаемая, — пылко отвечает он, внутренне насмехаясь над ее «да ведь». Чувствуя струю ее «Эндорфинии», запах которой ему совершенно не нравится, он сохраняет приятное выражение лица, осознавая, что она в данный момент выразила свою полную увлеченность им, ради чего он, собственно, с ней и общался. — Ваше дружеское обращение — большая честь для меня, уважае…

— София!

— Извините, что? — не понимает он.

— Как что, — ласково объясняет она ему, — и вы называйте меня по имени. Просто София.

— Я не смею, глубокоуважаемая Властительница…

— София, — добавила она, с соблазнительной интонацией нараспев произнося свое имя.

— Ну, да… София! — говорит наконец Поляков и, уже ощущая блаженство от только что достигнутого успеха, переходящее в хорошо ему знакомое чувство самоудовлетворенности, он испытывает легкую эрекцию, имеющую шанс перерасти в более сильную, хотя и не подвергающуюся опасности быть замеченной под запахнутыми полами быстро застегнутого блейзера. Однако Поляков достаточно владеет собой, чтобы дать команду на кратковременное покрытие лица легким электронным покраснением начальной степени.

— Вот так, — улыбается она, заметив артифициальный румянец на лице красавца с золотым вихром, и радостно ударяет ладонью по твердой обложке лежащей у нее на коленях книги.

— София! — снова говорит Антон Поляков, и то, как теплый и молодой мужской голос произнес ее имя, отозвалось у нее в ушах нежной музыкой, глубоким эхом, то есть — заманчивым призывом.

— Антон, — интимно обращается она к нему, а почему бы вам не заскочить сюда, ко мне.

— Да, конечно. И когда? — спрашивает Поляков.

— Ну, скажем так, прямо сейчас. Вы, как мне кажется, еще не были у нас…

— К сожалению, я не удостоился такой чести…

— …Конечно, если вам самому этого хочется.

— С удовольствием, уважаемая…

— Отлично. Я немедленно пошлю за вами одну из левитирующих кабинок. Она найдет вас автоматически по ДжиПиЭс вашего аудио-видео коммуникатора. Кабинка опустится прямо рядом с вами. Вам останется только войти в нее и устроиться поудобнее, — инструктирует она его и добавляет: Надеюсь, это посещение не слишком помешает вам в усердной работе…

— Вовсе нет… Думаю, оно может послужить стимулом, вдохновит меня, — говорит Антон Поляков, театрально улыбаясь, и добавляет: Я скоро поднимусь к вам…

— София! — учит она его с соблазнительной улыбкой на губах.

— София, — говорит он снова призывно, глубоким и как будто теплым голосом, нажимает кнопку на пульте управления и прыскает своим трансферным ароматом в ее сторону, не переставая улыбаться с дозированной и чарующей неловкостью и не снимая улыбки до полного отключения телекоммуникации.

Когда Поляков отключается, София прижимает закрытую книгу «Дело Консархии» к своей маленькой и к тому же дряблой груди, скрытой за плиссированной накидкой и укрепляющим бюстгальтером, и чувствует себя энергичной, как не чувствовала уже много лет. Затем бросает книгу на диван и уходит, полная срочных интимных замыслов, готовиться к визиту.

Она спешит в гардеробную, примыкающую к огромной спальне, и, открывая шкаф с предметами интимного гардероба, решает в пользу обновленной версии биогенетической груди номер 4, тип «Б», которую она выбирает среди множества моделей различной формы, идеально аккомодированных под ее оттенок кожи. Она выбирает модель скромной и разделенной груди, которая всегда казалась ей вызывающей, но которая так и не привлекла внимание мужа, и начинает смотреться в зеркало, двигая своими новыми частями тела и критически рассматривая их со всех сторон.

И остается очень довольной.

Это были не его воспоминания, а воспоминания, услышанные от отца. Однако Слободан Савин долго записывал их на электронный блок. Он уже вполне осознал, что люди среднего возраста, одним из которых был и он сам (ему был шестьдесят один год), не только принадлежат к двум мирам, но и обладают особым внутренним чувством, позволяющим живо принимать, разделять и чутко переживать жизненный опыт других, близких им людей, особенно представителей предыдущего поколения.

А после того, как его отец — тихий и замкнутый человек, многолетний вдовец и коллекционер доконсархийских почтовых марок, банкнот, фотографий и открыток с уже несуществующими видами кардинально изменившегося города — покинул этот свет, унеся с собой свой богатый и все более затихавший мир и свое совсем другое время, в первые зрелые годы Слободана Савина воспоминания об услышанных, лишь слегка затронувших его переживаниях возвращались к нему и настигали его, отчасти из отцовской коллекции фотографий, но все же в основном из собственных воспоминаний детства и ранней юности. Он был рад этому, потому что таким образом он сохранял, по крайней мере, пока он сам был жив, прежний, уже безвозвратно исчезнувший мир, время, которое теперь почти никто не помнил. В отличие от тупого большинства, существовавшего в абсолюте настоящего времени, он хранил яркие воспоминания. В его личной грамматике имело место и активно действовало как прошедшее, так и давно прошедшее время. Этот мир прошлых времен существовал в нем, в красочных коллекциях открыток отца, а еще и в его многочисленных набросках, рисунках карандашом, гуашью, тушью и в небольших стрипах комиксов, в которых Слободан Савин с удовольствием оживлял части того давнего, едва испытанного им самим времени.

При этом он не знал, удастся ли ему передать эти едва упорядоченные груды разных сохранившихся воспоминаний об исчезнувшем облике и образе жизни, когда-то существовавшим в окружающем его пространстве, своему собственному сыну, оставшемуся после развода жить с ним. Он пытался ему рассказать, показать, донести до него и объяснить очень многое из прошлого, но после многочисленных попыток, может быть дилетантских, разочаровался, потому что все его усилия оказались напрасными; Юго, которому было около семнадцати лет, отказывался не только брать что-либо от него, но и делиться с отцом чем-нибудь своим. Его тогда интересовало только, как заставить «старика» купить ему новый рюкзак, толстовку из управляемого материала, антигравитационные ботинки, левитационную доску последнего поколения и, главное, вовремя получать карманные деньги в мелких акциях.

Слободан Савин много раз пытался проникнуть под эту оболочку утилитарного отношения к себе, когда шуткой, а чаще разговорами, которые всегда натыкались на ответное молчание и безразличный взгляд сына, глаза которого оставались такими же, даже когда Юго рассматривал только что законченные трехмерные комиксы, которые Слободан Савин публиковал в консархийских массмедиа, готовые к передаче электронным заказчикам или частным агентствам рыночной коммуникации. Слободан Савин, однако, считал, что холодное отношение Юго к нему было не выражением голого корыстолюбия, а скорее результатом бунта, зародившегося в сыне после крушения брака его родителей.

Благодаря своему сыну и рассказам о детях коллег, знакомых и бывших друзей, Слободан Савин понял, что в настоящее время людьми утрачена способность выслушивать и уважать мир других, особенно пожилых; потому что теперь все жили, исповедуя абсолютный прагматизм, уже и провозглашенный официально, в абсолютном настоящем, в абсолютно меркантильный промежуток времени, а это, — заключил Слободан Савин, — есть лишь другое название абсолютного эгоизма и абсолютного одиночества, глубоко въевшегося в поры этого времени, потерявшего ощущение другого, наверное, именно поэтому оставшегося и без собственного вкуса и без аутентичных запахов…

Его собственные воспоминания были скуднее, чем отцовские, но они казались ему более сильными и впечатляющими. То же чувство радости и, что намного важнее, чувство пробудившихся эмоций оживало в них каждый раз, когда он входил в едва различимые пределы детства и юности, каждый раз, когда он приходил на берег реки и смотрел на ее воды, когда оказывался в тех местах на набережной, где он впервые обменивался взглядами с маленькими красавицами, в которых он так легко влюблялся, чьи портреты еще мальчиком он рисовал дома по памяти, а потом дарил им на школьном дворе, во время прогулок над рекой, или посылая по электронной почте, получая взамен сначала блеск в девичьих глазах, а потом их нежные поцелуи и наконец страстные объятья и полное обладание…

Тогда, когда эти места еще существовали, Слободан Савин из-за них ходил гулять по берегу вдали от города и незаметно искал тайные места своей первой и последующих любвей, внизу, на самом берегу реки, на лугах, где потом он занимался любовью среди дикотравья, густо усеянного мелкими цветками ромашки. Его и его юных возлюбленных пьянили неповторимая сладость и аромат ромашки, дикой лаванды, мелиссы, стальника и свежий запах дикорастущих трав, которые они впивали раздутыми ноздрями. Аромат пронизывал их тела, волосы, его и ее первые любовные переживания, когда они обменивались сперва робкими, а потом все более страстными объятиями и ласками, от которых рассыпались прозрачные шарики одуванчиков и разлетались, подгоняемые порывами ветра, чтобы разнести их сладкие восторги и волнения по всем травам окрестностей, уже хорошо знакомым с ним и с другими юными влюбленными…

Теперь, когда он остался один, с распавшимся браком за спиной и горечью от предательства со стороны своей, как ему когда-то казалось, наконец-то найденной огромной любви, которая будет длиться, пока он жив, Слободану Савину уже не хотелось гулять по этому когда-то дикому и зеленому пространству, где за это время выросли целые стены тянущихся вдоль берега строений, изменивших пейзаж его юных лет до неузнаваемости. Чужеродные, массивные здания в самых неожиданных стилях, преувеличенно украшенные слишком тяжелыми колоннами и орнаментами, жалкие мостики, протянувшиеся через невеликую речку, утыканные плохо вылепленными скульптурами, от которых его тошнило. А по самому руслу реки, ставшей какой-то густой и неповоротливой, теперь якобы плавали объекты, которым придали внешность галер и в которых располагались марихуанные кафе и бары, где подавали алкогольные и психотропные вещества почти исключительно фирмы «Колегнар». Эти новые строения в виде старинных парусных кораблей, как будто только что вставших на якорь у берега, но на самом деле, что прекрасно видно любому, стоящие на тяжелых сваях, вбитых в дно и обнажившихся из-за падения уровня воды в высыхающем русле Вардаксиоса. Предполагалось, что потребители препаратов фирмы «Колегнар» будут думать, что смогут уплыть на них в неведомые дали.

— Словно тростевые марионетки из какого-то безумного театра под открытым небом…, — подумал бы Слободан Савин, который никак не мог избавиться от этой театральной метафоры, когда речь шла о псевдобарочной веренице зданий и всевозможных объектов, наставленных вдоль берегов консархии. Эта бутафория, это насилие над окружающей средой, которое его коллега, некогда выдающийся, а ныне уже ушедший на пенсию сценограф, на театральном жаргоне называл симулякром, этот жалкий набор зданий у реки, раздражал его чувства и вкус, всегда отточенный, но эстетически окрепший в Академии художеств, где он учился сорок лет назад, когда царили другие ценности и критерии.

В конечном итоге все это вместе убило в Слободане Савине желание находиться в той части города, которая, уже давно оторванная от своего подлинного окружения, ощущалась им так, словно кто-то ластиком стер пространство его мира и мир его пространства, а в этой стертой среде поселил рисунок из чужого комикса для детей с помпезными зданиями и формами, не имеющий ничего общего с историей и вообще с пространством давно существующего города.

После того, как владыка ушел, двери за ним, сдвинувшись, закрываются, обеспечивая Татьяне Уровой полную изоляцию. Она, задыхаясь из-за высокой температуры приема, сразу как можно быстрее максимально укорачивает юбку, одним движением опускает ткань, под которой открывается ослепительное декольте, меняет рисунок на широкие летние полосы и включает охлаждение материала до довольно низких 19 градусов по Цельсию, отчего у нее идет дрожь по позвоночнику, которая, как она чувствует, спускается все ниже и ниже и, может быть, вызовет у нее один из ее спонтанных оргазмов, которые, правда, в последнее время случаются не так часто. Одновременно она меняет стиль помещения с торжественно-административного нео-ампира со стенами янтарного цвета, который всегда ее душил, на современный домашний кэжуал в теплом пудровом цвете и с фактурными бумажными эко-обоями на стенах, при этом она ловко дислоцирует два открытых виртуальных окна с псевдовидом на горное озеро, активирует в них ветерок второй степени, и включает дуновение с ароматом горных трав, а потом решает добавить на окна льняные шторы, которые приятно развеваются на артифициальном ветерке.

Потом Урова напряглась и энергично остановила надвигающийся оргазм, сбросила туфли на каблуках, даже не желая дожидаться их медленного перемоделирования в открытые босоножки, процесс, обычно вызывавший в ней почти неукротимое телесное возбуждение. Однако она оставляет на себе виртуальные носки и сует пальцы обеих рук в автоматический лакировочный аппарат, который вместе с 3D-принтером высокой плотности замаскирован под два толстых тома Консорциальной Энциклопедии, лежащие на ее большом столе, и, размышляя о том, не распечатать ли накладные ресницы того же цвета, она сначала изменяет тон лака для ногтей на значительно более светлый оттенок, но, определив, что он ей не нравится, в один миг перекрашивает их в разные оттенки, пока ей не кажется, что цвет и тон ногтей такие, как надо…

И вот бездельничающей личной помощнице вновь приходит в голову мысль о сокращении фамилии и о необходимом в таком случае административном изменении личных документов, что вообще-то делается в кратчайшие сроки путем подачи электронного заявления в службу Консорциальной Идентификации, и Урова снова сталкивается со старой дилеммой: не стоит ли ей (принимая во внимание официальную должность, которую она занимает, а также все ее окружение), подождать и еще немного подумать об этом ремоделировании.

В этот момент на большом мониторе появляется фигура голографической секретарши, которая по тону, манерам опытного делового помощника и возрасту подобрана так, чтобы было понятно, что ей за пятьдесят, сообщает о звонке, звук которого, впрочем, как и голос звонящего, через несколько секунд мягко распространяется по новой идиллической обстановке ее кабинета. Да, это подлинный голос Слободана Савина, вызывающий сперва довольную, а потом игривую улыбку на лице Татьяны.

— Прошу Вас, — пытается она обратиться официальным тоном, не желая включать еще и видеосвязь, но выдавая себя интонацией, в которой чувствуется приятная улыбка, растягивающая красиво очерченные губы.

— Нет, это я прошу! — доносится до нее с другой стороны.

— О чем?! — она смутилась от неожиданного ответа.

— Я прошу о еще одной встрече, особенной… такой, как вчерашняя…

— Что же такого особенного произошло вчера? — опять игриво улыбается Татьяна.

— Ну, вчера я держал в руках… настоящую красоту, — услышала она в ответ стереофонический, почти заговорщический шепот.

Стоя перед микрофоном в своей студии, Слободан Савин на минуту затих. Стоял и молча смотрел перед собой. Эта молодая женщина, изображения которой он сейчас не видит, дала ему новую надежду на то, что в его личной жизни не все напрасно и безвозвратно ушло. По крайней мере, осталась плотская часть любви. Вчера вечером его жизнь обрела новый смысл, а с ним, похоже, и новое, лучшее будущее… Несмотря на возраст. Несмотря на его шестьдесят один год, которые подводили его к мысли, что наслаждение любовью для него осталось в прошлом.

На голографическом подиуме перед монтажным столом его мультимедийной лаборатории бабочка вида Махаон — которая, как Слободан Савин узнал из рассказов предков, раньше встречалась в этой части городского пространства, пока здесь была зелень, росли ромашка и чабрец, а теперь считается полностью вымершим городским видом, который когда-то отступил за пределы города, потом исчез и оттуда — медленно махала крыльями, а под насекомым с широко распахнутыми крыльями светилось рабочее название голограммы высокого разрешения: «Papilio machaon L.», таково было лепидоптерологическое название бабочки. Ее хрупкое тело и крылья с великолепными желто-черными узорами и плавными движениями было его сегодняшней креацией. Увеличив изображение до размеров большой птицы, держа трубку видеофона, на котором был включен только звук, Слободан Савин с интересом вращал голографическую анимацию в свободном пространстве перед собой, в то время как бабочка нежно взмахивала своими тонкими, огромными крыльями и сверкала прекрасными узорами, демонстрируя на голограмме высокого разрешения шелковистые переливы пыльцы на крыльях, которая, мерцая, разлеталась вокруг бабочки.