Корабль. Консархия

— А я знаю, что такое настоящая красота, — продолжал он, привстав на табуретке в своей студии и облокотившись на пульт перед собой, словно желая приблизиться к Татьяне и, в то же время глядя на огромную картину бабочки, которая легко порхала, вращаясь перед ним, Савин прошептал два слова, прикоснувшись губами к микрофону:

— Поверь, Таня!

В ее комнате, по которой до сих пор разносился только его приятный голос, внезапно активировалась проекция объектива видеокоммуникатора и перед ней появилось трехмерное изображение великолепной бабочки Махаон с изящными узорами на желтых распахнутых крыльях. Потом она пролетела через виртуальное декоративное изображение берега озера. Татьяна сама не понимает почему, но неожиданно ее глаза наполняются слезами.

Эта анимация — гораздо более красивый и нежный подарок, чем дорогие биогенетические многолетние орхидеи, которые она обычно получала от своих любовников из акционерской элиты, которые все как один не подозревали, что, по сути, дарят оскорбительный подарок, цветок с явным сексуальным значением, потому что, как она уже давно прочитала на сайтах, посвященных цветочной символике и ботанической этимологии, название орхидеи происходит от όρχις, древнегреческого названия мужских половых желез. Они думали, что завоевывают ее цветком, но по сути авансом предлагали ей свои яйца, как правило, морщинистые, потемневшие и отвисшие.

Вместо дорогих цветов, опрысканных ботаническими фиксаторами и препаратами для сохранения ароматов, благодаря которым цветы сохраняют свежесть неделями, гораздо дольше, чем быстро забываемые встречи и связи, ей впервые дарят что-то совершенно другое. Бабочку. Дарят теплую иллюзию, а не холодную тактильную реальность. Дарят поэтичную графику, нежный символ, настоящую любовную картину, созданную специально для нее…

И хотя ее менталитет вполне соответствовал общему психологическому настрою современности, когда ценят прагматичные вещи, предметы, которые можно потрогать, и ценности, за которые можно купить товары или услуги, этот подарок значил для нее больше, чем любой из полученных до сих пор. А в карьере Татьяны Уровой их было немало. В тот момент, когда иллюзия чудесного насекомого пролетела сквозь окружающее ее пространство, скорее внутреннее, чем то пространство, которое реально существовало вокруг нее, она поняла, что не сможет отказаться от сделанного ей предложения, несмотря на то, что у нее есть приглашение на рабочий ужин с Антоном Поляковым, тем самым, который сейчас возглавляет отдел по финансовым преступлениям консархической Гвардии и которого влиятельные представители биржевой элиты называют самым серьезным кандидатом на должность нового председателя консархической биржи, самый влиятельный пост после консарха Карана. Это был человек, с которым ей дефинитивно нужно было продолжать строить хорошие и взаимовыгодные отношения. Тем более что ее считали близкой к покойному Биржарху…

— Да, — подтвердила она про себя: надо увидеться с этим фейкером с разноцветным локоном. А потом, конечно, она посвятит себя бабочке, которая уже поселилась в ней, и чей полет она уже ощущала, чувствовала, как та летает по каким-то широким и залитым солнцем пределам, о существовании которых Татьяна Урова узнала впервые за всю свою сорокадвухлетнюю жизнь…

Услышав обычное ежедневное сообщение службы безопасности о прибытии Консарха, Татьяна Урова, только что удобно разместившись и положив ноги на стол, вскакивает, прерывая мечты и, нажав кнопку на командной панели, меняет облик кабинета.

Она включает первую из ряда камер, следящих за приходом шефа в рабочие помещения, и замечает, как, одетый в безукоризненный черный костюм, застегнутый на все пуговицы до верха, с тонкой черной папкой в руках, медленным шагом и сохраняя величественную осанку, по внутренним помещениям идет первый человек сообщества. Консарх входит в специальный лифт, которым, когда его в нем нет, также пользуется Урова как глава его кабинета, а потом, когда он появляется в глубине коридора, на изображении, за которыми следит Татьяна, видно, что двойные электронные двери теперь, как и весь кабинет, окрашиваются в цвет темного красного дерева. Ее комната превратилась в кабинет с множеством виртуальных окон, обрамленных тяжелыми драпировками и закрытых прозрачными тюлевыми шторами, сквозь которые проникают лучи предполагаемого солнца и освещают пол различными узорами и фактурами, которые по дизайнерскому умолчанию во время пребывания в помещении Консарха оформляют его барочными узорами из золотых и бордовых нитей, совпадающими с виртуальными драпировками Личного кабинета Принцепса Консархии.

Двери открываются, и в ходе небольшого, ежедневно совершаемого ритуала встречи первого лица социально-экономического акционерного сообщества Корабля и Прибрежья, его приветствует ненавязчиво интонированная торжественная музыка с фанфарными созвучиями, а также скромно опущенный взгляд шефа кабинета Татьяны Уровой. Когда двери снова закрываются за ним, Татьяна замечает двух охранников из личной охраны Консарха, вставших перед ними.

Юго Савин любит кататься на доске и занимается этим удовольствием всегда, когда выдается такая возможность. Он катается на своем леви-борде, который недавно купил в основном на собственные деньги и с некоторой помощью отца. Он почти все время пользуется левитационным скайбордом, паря над асфальтированными дорогами города, а еще над крышами автомобилей, прыгая оттуда и оказываясь на несколько сантиметров выше крыш двухэтажных автобусов, курсирующих по регулярным маршрутам, проложенным по густой дорожной сети улиц городской части Консорциума Корабля и Прибрежья, а также направляющихся на дальние территории… Он умело перепрыгивает через какой-нибудь движущийся маленький электромобиль, а потом электромагнитно зависает над самым асфальтом дороги, нервируя и раздражая вообще-то образцово дисциплинированных водителей электромобилей.

Летними ночами, которые в центральной части Консорциума из-за загрязненного воздуха бывают давящими и удушливыми, Юго вылетает в район Прибрежья и, создавая вихри в застоявшемся воздухе над рекой, летит то под, а то сразу потом и над часто натыканными мостами, ловко огибая в рискованном слаломе скульптуры и канделябры, которыми они все уставлены. Юго играючи пролетает над восемью мостами, официально имевшими одно общее название «Гамма» (каждый из них был назван в честь одной из музыкальных нот), проложенными над Вардаксиосом, главной рекой всей центральной области, и украшенными богато декорированными неоампирными оградами и бесчисленными скульптурами заслуженных консархийских деятелей культуры в натуральную величину, отлитыми из динамичной пластичной бронзы.

В основном это статуи балерин, популярных артистов театра, декретами власти провозглашенных деятелями культуры национального значения, поп-певцов, за заслуги, состоявшие в укреплении народного духа в параевропейском неоклассическом стиле и в пении гимнов и славословий в адрес консорциальной общины. Их фигуры, заметно подергиваясь, двигались в непрерывно повторяющихся циклах движений, склоняясь в реверансах, словно перед полными театральными залами, совершая на месте пируэты, поднимая микрофоны, словно готовясь к вокальному эстрадному выступлению, дирижируя звучащими в это время короткими музыкальными фразами в несколько тактов, отрывками из вокальных исполнений или оркестровыми фрагментами из балетов… Словом, это были динамичные памятники с фигурами, которые вращались, играли и танцевали, подобно фигуркам из старинных механических музыкальных шкатулок…

Юго Савин резко уходит от столкновения с этими, а также другими, более крупными статуями политических трибунов, теснящихся на последнем из нотных мостов, «Верхнем До». Здесь размещены скульптуры местных исторических деятелей, приложивших усилия к трансформации некогда централизованного государства. Эта страна занимала большую территорию с быстро деградировавшей и потому так легко побежденной парламентской демократией.

— Добро пожаловать, Консарх! — говорит Татьяна Урова, в знак приветствия склонив голову перед мощной фигурой Карана, величественно входящего в свой просторный офис.

Он останавливается и смотрит на руководителя своего личного кабинета.

— Как вы сегодня, Татьяна? — говорит он ей официальным голосом, в интонации которого она слышит улыбку, дающую ей смелость поднять голову, в это время где-то в глубине тела она чувствует слабую дрожь далекого, но неотвратимо надвигающегося оргазма, ощущение, возникающее у нее неожиданно во время встреч с любым занимающим высокую должность человеком. К счастью, учитывая ее частые контакты с такими людьми, она научилась контролировать эти вспышки. Однако она не могла полностью скрыть первоначальные симптомы наступающего оргазма, особенно когда перед ней стоял он, воплощение высшей коллективной власти, главный финансово-деловой правитель и прежде всего ее недосягаемый начальник.

И кстати, когда мы видим его в таком величественном облике, нам трудно даже предположить, что это близко знакомый нам и уж совсем не какой-то возвышенно-дистанцированный образ, а просто Славен Паканский собственной персоной, бывший владелец небольшой мастерской по упаковке контрабандных легких наркотиков, а после их легализации — председатель наблюдательного совета корпорации «Колегнар»; и — что мы выделим тут в качестве ключевой информации — первое лицо этого социально-делового сообщества, чей официальный титул, оформленный в господствующем неоампирном стиле, уже два десятилетия без перерыва, а именно с церемонии его инаугурации в присутствии всего делового сообщества Консархии с вручением Акта Золотой Акции Консархии со стороны тогдашнего Председателя Совета акционеров — гласит: Тройной господин Каран Великий, Консарх общественно-акционерской области Корабля и Прибрежья.

Акт Золотой Акции вручается в соответствии с объективным критерием — обладателю наибольшего пакета акций в совокупной собственности сообщества. Этот принцип — наиболее стимулирующий, учитывая, что как крупнейший акционер среди всех субъектов общества, таких же акционеров, он заботится об увеличении общей интегральной стоимости, поскольку он естественным образом наиболее мотивирован делать это, причем наиболее эффективным способом, прежде всего защищая свой собственный, крупнейший пакет акций. В принципе, падение стоимости его пакета ниже стоимости доли другого крупного акционера общества означает смену Консарха, правда такого до сих пор не случалось, ни оба его предшественника на этой должности не стали менять этот принцип, ни со стороны Совета акционеров не было поползновений подобного рода, а от исполнения своих обязанностей их освободила внезапная смерть, после которой Карана назвали «Консарх Здоровое Сердце».

— Очень хорошо, Высокочтимый, для меня большая честь работать с Вами, — ответила Татьяна Урова и пристально вгляделась в его пухлое властное лицо, сияющее давно приобретенной решительностью (которая, добавим тут, для нас, находит свое полное выражение в служебных помещениях и при официальных контактах, и как-то тает в частной обстановке, дома) в то же время замечая где-то в уголках умных темных глаз следы некоторой легкой грусти, которую Урова приписывает недавно появившимся морщинам, тут же давая себя задание записаться на корректирующее обследование у частного дерматодизайнера консарха.

— Сегодня утром, уважаемый Принцепс, Кабинет посетил настоятель церкви, Двойной господин Каллистрат и выразил желание увидеть вас в самое ближайшее время, — начала она выполнять обязанности референта. — У вас на столе лежит полная запись приема и сокращенная выдержка, содержащая лишь его просьбы к Вам. Однако гиперепископ не досказал нечто такое, что, как он намекнул, имеет большое значение, но о чем он сообщит только Вам при личной беседе.

— Спасибо. Я посмотрю запись посещения владыки. Что-нибудь еще? — спросил Консарх, уже направляясь к входу в свой кабинет.

— Программа на сегодня не содержит неотложных элементов, — продолжила она и дисциплинированно зашагала за ним.

После того, как все его удовольствия в настоящем свелись к коже и запаху Татьяны, и их жарким объятиям, обращение к другому, более наполненному, более ценному и, как ему казалось, более истинному времени, стало его главной заботой. Для Слободана Савина важнее всего теперь было впитать время, среду и атмосферу, в которых он не жил, но не как свой собственный опыт и воспоминания. Пока отец был жив, Слободан, возвратившись домой поздно вечером, частенько заходил к нему в комнату и обнаруживал, что тот не спит, а смотрит в какую-то точку на стене высоко над обычно выключенным большим телевизионным экраном. И что интересно, часто с загадочной и озорной улыбкой на лице.

— Если бы мама была жива, она бы приревновала тебя к этой улыбке, — обычно шутил он. Отец громко смеялся шутке, обрадованный, что видит сына рядом, пусть даже так поздно, ночью.

— Если бы ты знал, о чем я думаю! — весело говорил отец, и, когда Слободан садился и спрашивал, начинался рассказ о старом времени, о жизни его квартала, расположенного здесь, у реки, о безумных детских забавах в водах другой, чистой, плавной, светлой, быстрой и буйной реки… когда по ее берегам раздавался шум и веселые крики целых толп окрестных детей, беспокойных, радостных, озорных, с мокрыми волосами, откинутыми назад и налипшими на детские затылки или лбы, одетых в темные короткие полотняные штаны домашнего покроя, прилипшие к их худым, поджарым и жилистым телам… старик рассказывал, как они умели ловко взбираться на большие, скользкие, туго накачанные камеры от колес трактора, как появлялись или скрывались в их середине, в то время как другие держались за них, брызгались, радостно плескались, громко кричали и хихикали, распугивая голавлей, усачей, подустов и бычков и навлекая на себя гневные окрики и ругательства многочисленных рыбаков, которые, стоя вдоль всего берега, тихо и терпеливо забрасывали крючки, привязанные к длинным стеблям тростника, а прохожие обеспокоенно качали головами, глядя на опасные игры в быстрых и глубоких водах реки, но дети не обращали на них внимания, беспечные, веселые и бездумные, они купались, плавали, ныряли, качаясь на волнующейся, и беспокойной поверхности воды, на реке, которая быстро уносила их издалека, от пляжей выше по течению и загородных излучин, откуда они отправлялись в свой речной путь, а стремнина хватала их и несла еще живее, крутя, как на карусели, потом пронося между бетонными и деревянными быками малых мостов, под арками большого моста, вплоть до центра города и за его пределы, до их кварталов, где они выходили на берег, останавливались на мелководье и наконец выбирались из этой своей богоданной реки…

Слободан Савин смотрел на старика, рассказывавшего такие истории, с неописуемой теплотой. В те минуты он любил отца, возможно, именно из-за этих историй.

— А тогда… — улыбался старик, перед глазами которого, почти зримые, проплывали ожившие воспоминания, — тогда, изнемогая от усталости и счастья, мы поднимались на берег и направлялись к узким, извилистым улочкам с рядами маленьких, слепленных на живую нитку домиков с неровными, потрескавшимися, но чисто выбеленными стенами, с раскаленной булыжной мостовой, на которой по дороге домой мы, босые, подпрыгивали, катя огромные камеры, перескакивая с камня на камень, оставляя мокрые следы на горячей брусчатке, и разбегались, не прощаясь, каждый к входу в свой двор. И там, во дворах, среди айвовых деревьев и зарослей крупных разноцветных георгинов, где на растянутых веревках, под которые подставляли шесты с распорками наверху, сохло только что прокипяченное белье, выстиранное, а потом выполосканное вручную в жестяных оцинкованных корытах, расставленных у дворовых колодцев, кранов и водоразборных колонок, рядом с которыми лежали огромные куски коричневого мыла, купленного, — рассказывал отец, — в местных бакалейных лавках и кооперативах… И хоть Слободан не мог точно представить, как выглядели эти магазины, он рисовал их, небольшие помещения с неровными потрескавшимися стенами, полками и маленькими прилавками, на которых стояли железные весы для товаров, продававшихся на вес, и несколько стеклянных банок, в которых были насыпаны конфеты, изменяя рисунки по описаниям, предложениям и исправлениям, которые вносил его отец, пока был жив.

— Точно, — одобрял он, наконец, рисунки, — так выглядели кооперативы и бакалейные магазины.

Потом отец замирал и, глядя в какую-то далекую неопределенную точку, раздувал ноздри, как будто чувствовал дуновение прошлого: Не хватает только запаха, ароматов разных продуктов, которые, смешиваясь, создавали неповторимый приятный сладковатый запах, который неудержимо притягивал нас в магазины и который мы любили обонять. Потом я понял, что этот запах повинен во всем, что произошло дальше. «Магазины — опиум для народа!» — весело говорил старый Савин с той озорной улыбкой, которую Слободан Савин после смерти отца столько раз безуспешно пытался оживить на бумаге.

— И вот, — продолжал рассказывать отец, возвращаясь к самой любимой теме — веселому купанию детей в реке, — дома нас встречали тенистые свежевыметенные дворы с дорожками, покрытыми тонкими, прозрачными тенями виноградных лоз, покачивание развешенного белья на легком летнем ветерке и запах чистоты, доносящийся от него, душные ароматы цветущих поздних роз в садах, и, по мере приближения к домам, сладкие запахи летних десертов, приготовленных из фруктов, собранных в тех же садах, веранды и упреки родителей, которые, несмотря ни на что, заканчивались примирительным тоном и приглашениями к позднему обеду. До следующего радостного плавания по водам реки, — улыбался старый югослав Савин той легкой улыбкой, которую Слободан больше всего любил в своем отце.

— В то время, — продолжал отец оживлять старые, совершенно утраченные реалии и образ жизни, — берег, да и весь город, были наполнены летней радостью, залиты солнцем и пропитаны запахом реки, прозрачный воздух открывал вид не только на побережье, но и на отдаленные окружающие горы, он был наполнен громкими голосами старьевщиков, ходивших по окрестным кварталам в поисках старых вещей, которые черномазые, вечно потные скупщики старья после страстного торга скупали за медные деньги; нежными звуками шлягеров, доносившихся из радиоприемников через открытые окна, внезапным ревом какого-то тяжело пыхтящего красного городского автобуса, бренчанием звонков старых велосипедов, трясущихся по булыжнику с навешенными на руль пакетами, полными овощей и фруктов, привезенных с одного из богатых рынков города, вопли продавцов газет, которые до хрипоты в горле выкрикивали названия всех трех газет, которые они продавали, каким-нибудь невинным, хотя и слишком громким плачем, слышащимся из раскрытого окна, смутно знакомой песенкой, доносящейся из-за дворовых стен и оград, которую напевала усердная домохозяйка, стуком подков лошадей, впряженных в экипажи с черным складным верхом, которые, хотя все реже, но продолжали курсировать по улицам по обоим берегам стремительной городской реки…

Юго Савину, как он выражается в свои семнадцать лет, «совершенно до лампочки» как бывшее местное, так и нынешнее региональное и всемирное мироустройство, а также плотность расстановки памятников из мрамора и выполненных из пластичной и настоящей бронзы, мемориальные дома-музеи с безумными формами и обликами, непропорциональные, хаотично натыканные здания… Политическая география, как и новая история и мифоистория, особенно относящиеся к локальному пространству, представляют собой исчерпанные идеи предшествующего периода, на которые сегодня не «западет» практически никто, даже официальные историки и теоретики консархического периода из поколения его отца; и дефинитивно ни один из тех, кто ближе к Юго по возрасту.

Юго Савин любит путешествовать, летать. Свои быстрые уик-эндовские прогулки по соседним консархиям он совершает «на ногах» — на своем левитационном скейтборде. Таким образом, мухой выскользнув из своей, Юго мог быстро юркнуть в одну из соседних или дальних консархий. Это независимые сообщества, каждое со своими правилами и процедурами, которые устанавливают для приезжих разные условия и многочисленные ограничения.

Конечно, Свобода личности является фундаментальной и широко декларируемой европеальной ценностью, которая так ли, сяк ли работает во всех трех кругах ее членов и во всех консархиях региона. Однако даже разрешенное пребывание в них требует повышенной осторожности, что делает их небезопасными, напряженными, а иногда и просто рискованными, особенно для посетителей, не имеющих места жительства.

— Тогда с программой на сегодня закончили, — сказал Консарх, остановившись у входа в свой кабинет и повернувшись к Уровой, — сегодня мне хотелось бы непременно увидеть Лидию.

— Конечно, Принцепс, — сказала шеф кабинета, — могу ли я узнать тему назначенной встречи?

— Тема? Конечно. Темой встречи станут отношения с Мальдивами, — сказал Славен Паканский тоном серьезного делового и политического стратега.

— Вы сказали Мальдивы, Ваше Величие? — удивленно переспросила она.

— Верно. Пусть тщательно изучит эту тему, — бесстрастно ответил Консарх, глядя на нее своими темными проницательными глазами.

От этого властного тона Урова почувствовала новый трепет у себя в чреве, слабый оргазмический порыв, наполнивший ее утробу, но утихший сам собой, когда Консарх быстро вышел в свой личный кабинет.

Несмотря на многочисленные штрафы, налагаемые на него регулировщиками движения, а также на то, что его леви-скейтборд дистанционно размагничивали и отправляли на штрафстоянку службы регулирования движения консархийской техногвардии, что он был дважды временно реквизирован, а затем выкуплен, Юго не отказывался от своих авантюр и слаломов на просторах площадей, покрытых лесом мраморной и бронзовой памятно-коммеморативной меморабилии, симметрично распределенной по обеим сторонам реки с двумя акцентными колоннами, на которых установлены высокие бронзовые памятники, первый на левом берегу реки, посвященный Идее Консорциума Корабля и Прибрежья, а второй, на правом, представляющий собой пятидесятиметровую фигуру самого Консарха на одной, северной стороне скульптуры, облаченного в современное одеяние и с моделью Ноева ковчега в руках, а с другой — южной, в античном хитоне с лентой на лбу, завязанной бантиком на затылке, изображенный в положении стоя — в левом с одной стороны, и соответственно в правом выпаде с другой — и с протянутой рукой, в которой он держит венок из плакучей ивы, потому что художники сказали ему, что лавр здесь не растет; а у подножия памятника с по-матерински распростертыми объятиями изображена движущаяся фигура Первой леди Софии благородной Паканской, которая, конечно, если механизм включен, как любящая мать протягивает руки в сторону площади — к пространству, как мы уже объясняли — довольно небольшого сообщества Акционерного полиса Корабля и Прибрежья.

Эти два колоссальных движущихся памятника, над которыми высоко парил молодой и неугомонный Юго Савин, вообще-то были отлиты из материала неких предшествующих крупных и непропорционально исполненных бронзовых скульптур исторических деятелей, представленных в застывших или гипердинамических позах, вдохновленных заокеанскими классическими комиксами (т. н. «марвелами»), виртуальные фотографии которых можно было видеть в электронных альбомах недавнего прошлого города и которые уже смутно помнил даже его шестидесятилетний отец, потому что изначальные скульптуры были воздвигнуты очень давно, и потом, по мере того, как менялись консархи, их переплавляли во все новые фигуры с новыми внутренними механизмами…

Таким образом, единственное, чего Юго Савин не осмеливался предпринять в своих головокружительных скейтерских авантюрах, было забраться на два грандиозных памятника Карану Великому, потому что их осквернение было запрещено под угрозой жесточайших наказаний, ибо речь шла о «высшей личностной и символической ценности Сообщества».

Сидя за огромным столом в своем кабинете и забыв код самоактивации, консарх Славен Паканский просит Службу наблюдения своей Гвардии подключить его на частоту домашних видеокамер, чтобы на расширенном пластиковом мониторе своего коммуникатора он мог начать наблюдать за своей женой, примеряющей сначала довольно скромную, а потом на два размера больше биогенетическую грудь, идеально прилегающую к коже, не оставляя ни малейшего заметного следа на пограничных участках надстройки, использующую уже проверенные микромолекулярные пластические свойства новых материалов. Взгляд у него стеклянный, а на лице не шевелится ни единой морщинки.

Затем он выслушивает сообщение о приезде и равнодушным взглядом следит за самим приездом в их резиденцию ухоженного и разодетого Антона Полякова с дорогой многолетней орхидеей в руке, выслушивает его вопрос, обращенный к Даниилу, главному дворецкому консархической резиденции, сохраняющему неизменную полуулыбку на серьезном лице, когда тот открывает дверь («Будет ли у меня возможность встретиться с Его Высокородием Консархом?!») и проводит Полякова в холл резиденции, давая профессиональный ответ («Вам скажут внутри. Я не уполномочен знать планы Его Высокородия»), а потом наблюдает на экране патетический выход Софии, разбухшей из-за новой груди и с, как ему кажется, частично увеличенными бедрами, в консервативном платье с однотонным узором, с помощью которого она не преминула продемонстрировать свое положение первой леди Консархата. Однако проницательный взгляд мужа не преминул заметить, что скучный гардероб в то же время подчеркивает ее новую живость — после чего Паканский с выражением отвращения выключает видеопередачу, не желая видеть эту дуру, тем самым пропуская возможность лицезреть довольно эротичное вручение Поляковым многолетней орхидеи.

Операция по-своему своевременна и достаточна, поскольку в этот самый момент раздается переданное по электронной почте сообщение шефа кабинета Татьяны Уровой, полностью изменившее настроение Консарха и в предыдущие, но особенно в последующие мгновения, так что из-под черных, тонко пробритых усиков, лучился улыбкой уже новый Славен Паканский.

Что касается молодого Юго Савина, ему совсем неплохо в родной консархии. Он просматривает свой электронно модулированный акционерный счет, который отец открыл ему года полтора назад, чтобы он мог пополнять его как можно большим количеством акционных баллов. Это абстрактные средства платежа сообщества в виде десятично рассчитанных долей от общей стоимости Консорциума, представляющего собой экономический аспект Консархии и который — конечно, только декларативно — является единым предприятием, достоянием всех жителей Консархии, зарегистрированных на бирже. Эти доли для большей части населения носят символический характер, а для небольшой и наверняка элитной части, состоящей из нескольких бизнес-семейств — которые, в соответствии с широко распространенной европеальной и американской практикой, являлись реальными. Именно их избранные представители после утверждения Консархом составляют Совет Консорциума Корабля и Прибрежья…

Но давайте снова вернемся к финансовому профилю Юго Савина, который, несмотря на свою молодость, зарабатывает свои баллы благодаря все более умелому исполнению мультимедийных проектов и приложений в 4-D (трехмерные рельефы со стереофонически озвученными изображениями) или 6-D амбиентаций (голограммы, включающие как обонятельные, так и тактильные ощущения), чьи базовые модели программного обеспечения он обычно берет у отца, но со временем все более независимо переделывая их на своих как правило недостаточно мощных гибких электронных планшетах, а потом, в основном тайно, дорабатывает или просто загружает из голографического архива отцовской мультимедийной студии, в которой Юго Савин уже давно прекрасно ориентируется.

Он переделывает старые приложения отца в новые видеастические идеи, а также в полноценные шестимерные творения, которые подписывает сам, с молчаливого согласия отца, и инсталлирует у своих клиентов. Но Юго Савин умеет создавать и еще более современные многомерные творения, время от времени обращаясь за прямой помощью к отцу, особенно при создании комплексной окружающей среды для клиентов, готовых платить максимальные баллы на биржевой счет, который он достаточно прилично пополнял, но мог почти до неприличия быстро его опустошить…

Остальная часть жизни Юго Савина — катание на летающем скейтборде. Другими словами — ветер в волосах, сумасшедшие вечеринки, на которые он ходит с закинутым за спину леви-бордом, курение второсортной травки в кафе с марихуаной, расположенных в основном на берегу реки, некоторые из которых продают сырую траву для ручного скручивания, другие — прекрасно подготовленные самокрутки из листьев южноамериканского каннабиса высочайшего качества, причем вся местная или импортная продукция поставляется в упаковке с логотипом компании «Колегнар»; еще скоротечные приключения с женщинами, которые любят быстро перепихнуться под мостом, контролируемо поахать и покричать в нарциссических фейковых оргазмах прямо под скульптурами консорциальных великанов, исполняя роль умело и по-быстрому, в перерывах между двумя пыхнутыми джойнтами. Так Юго, как и другие представители его поколения, тусовался в тени мостов, то есть под всей музыкальной гаммой Подмостовья, от Верхнего до Нижнего До.

Так было до тех пор, пока он не встретил ее.

Одна из душных летних ночей, он давно вернулся домой на тридцать пятый этаж огромного восьмидесятиэтажного здания и лежит, растянувшись на кровати, подложив руки под голову, и как он делает всегда, когда не спится или просто когда хочется, Юго надевает антигравитационные сапоги, вскакивает на левитирующую доску и вылетает в открытое окно — как Питер Пэн из отцовской сказки тех времен, когда он был спокойным и любопытным ребенком, и весь превращался в слух, впитывая фантазии о мальчике, который никогда не взрослеет, и обдумывал их с широко раскрытыми светящимися глазами, — в общем, оседлав свою летающую доску, он спускается по длинной гипотенузе с середины своего высотного здания к реке, которая плавно вьется там, под носком его леви-борда, у подножия плотной застройки и глубоких вертикалей города. Юго мчится сначала над гигантской конструкцией на одной из самых высоких платформ, а потом спускается к «форштевню» грандиозного Корабля, который одной стороной доходит до самого берега реки.

Расширение за расширением, торгово-деловой центр Корабль после первой реконструкции за последние два с половиной десятилетия расширился до крайних пространственных пределов, то есть до самого берега Вардаксиоса.

И вот, паря над этими сооружениями, той ночью Юго Савин спускается на своем леви-борде к текучему плато реки, ощущая ноздрями запахи экологических духов от компании «Колегнар», которые — регулярно оплачиваемые из бюджета департамента общественного потребления консархии — в нескольких точках днем и ночью сбрасываются в воды реки, нейтрализуя запах химикатов и биологического разложения, который Вардаксиос приносит не только из этой, но и из двух других консархий и притоков выше по течению…

Затем, покинув городскую территорию этого и следуя по течению реки, добираясь до границы со следующим консорциумом или наоборот, в направлении против течения, к «предыдущему» консорциуму, Юго катается вдоль длины (ширина как-то потерялась в лонгитудинальной размерности, горизонтальной или вертикальной, мира, в котором он живет), и потом, возвращаясь, с взлохмаченными от ветра волосами, свежим ночным воздухом в груди и беспокойным волнением в сердце, как, впрочем, и каждое поколение в его возрасте, всегда движимое одной и той же силой (читатель позволит нам уточнить какой, пусть несколько шаблонно), мечтой — этим первым порывом к свободе и авантюрностью, как специфически юношеским проявлением мечты, достигаемой различными способами, с помощью самых разных средств, в зависимости от времени, в которое мечты стремятся к самоосуществлению…

Именно в то время и той ночью, при луне, которая часто скрывается за призрачными облаками над консархией, словно силуэт в бледном свете, Юго Савин замечает Ее; ту, что, распустив длинные светлые волосы, плывет высоко над ним на своей леги-доске.

— Что это? — спрашивает он себя. — Хип-хоп русалка?

Он улыбается ассоциации, которую вызывает у него фигура, мчащаяся в тускло освещенной ночи высоко над городом.

Внезапно она тоже замечает его, поэтому спускается с доской, останавливаясь всего в нескольких метрах над ним. Отсюда она смотрит ему прямо в глаза, и этот ее взгляд Юго ощущает, словно легкий электрический разряд, от которого внутри у него что-то дрожит.

— Привет, Серебряный летун! — говорит она ему сквозь удивительную улыбку, и Юго сразу узнает в ее глазах тот же свет, который он чувствует в своих.

— Кто ты? — спрашивает Юго, не двигаясь.

— Я? — лукаво улыбаясь смотрит она сверху — Я Злата. Злата Мегленская.

— Что это за юзернейм? — растерянно спрашивает он.

— Да наш, Летун. Просто очень старый юзернейм, — отвечает она с насмешливым выражением лица с маленьким ладным носиком, усыпанным милыми веснушками, и быстро облетает его на своей леги-доске так, что ее светлые волосы касаются его лица.

— Эй, — кричит Юго, но эта игра ему нравится, и он вдруг взлетает над ней, делает в воздухе сальто и исчезает, как по волшебству, из ее поля зрения.

Злата совершенно не замечает, куда его отнес этот молниеносный пируэт. Она только понимает, что тот исчез, и начинает его искать, вертя головой во все стороны. Она смотрит вдаль, но его нигде нет. Она была одна и плыла на месте, над рекой.

Ее лицо приняло серьезное выражение, но вдруг она почувствовала, что кто-то подлетел к ее леви-скейтборду, и Злата взглянула вниз. И увидела, что их доски склеены, и обнаружила Юго — с руками, скрещенными на груди, и капюшоном толстовки, свисающим в пропасть, на дне которой лежал город — висящим вверх ногами с игривой улыбкой на лице.

— Ты царь доски! — воодушевленно воскликнула она. — Ты должен научить меня выполнять этот трюк!

— Главное, чтобы были хорошие антигравитационные бутсы и хорошо застегнутые карманы, — говорит он, отлепляет свою доску, делает сальто вверх и оказывается совсем рядом с ней.

Разглядывая ее сблизи, улыбающуюся, с развевающимися на ночном ветру волосами и со смущенным видом, ему кажется, что перед ним стоит самая нереальная девушка на свете.

— Мы знакомы? — спрашивает он, не моргая, глядя в ее голубые глаза.

— Я знаю тебя, Летун, — сказала она, — когда я училась кататься на доске, я смотрела, как ты летаешь, кружишься, исчезаешь. Смотрела на тебя из дома. Ждала, чтобы посмотреть, как ты вернешься…

— Где ты живешь? — спросил Юго.

— Высоко, — улыбнулась она, широко раскрыв глаза и в то же время показав ряд идеальных зубов. На 73-м этаже.

— В каком доме?

— В твоем, Летун. Мы живем в одном доме, — сказала она. — Иногда мы встречались в лифте, но ты меня не замечал ни тогда…

— Ты была маленькой, — улыбнулся он.

— Ни когда я подросла, — ответила она, снова тепло заблестев своими жемчугами. — Ты никогда не отрывал взгляда от коммуникатора.

— Сколько тебе лет, Злата? — спросил он ее, хотя знал, что она лишь немногим моложе его.

— Сколько нужно, Летун. Ровно столько, сколько нужно для полета.

— Со мной? — спрашивает он, но она уже улетела вдаль.

Юго глядит ей вслед. Он чувствует тепло, которое расходится у него по коже с каждым ее словом. Чем-то, не только телом, он чувствует, что это начало новой, красивой, глубокой и никогда еще им не испытанной дружбы.

— Это лучше, чем в «Касабланке»! — говорит он себе, имея в виду фразу из своего любимого дигитально голографированного фильма, и отправляется догонять Злату, которая, превратившись в точку, продолжает катиться вперед, время от времени оглядываясь, чтобы посмотреть, следует ли он за ней.

Читатель уже предполагает, что, если бы он был лучше знаком с традиционным термином «душа», который, сохранившись лишь в медицинской лексике, отсутствовал в повседневном словаре и в общении населения консархии, этот молодой человек без труда сразу распознал бы — что именно происходило глубоко внутри него, причем не в голове, где психотизировались эндокринологические и электронно-невротические процессы, которые подробно изучают в лицее, проходя Прагматическую физиологию, а где-то глубже и неопределеннее, в груди, в дыхании, в крови…

— Ваше Высокородие, госпожа прибыла! — раздается голос Татьяны Уровой по интерфону в кабинете Консарха. — Тема встречи, как вы и указывали, отношения с Мальдивами.

— Да? Ну, хорошо, пусть войдет, — сказал Славен Паканский, и, когда двери его кабинета открылись, не смог сдержать блаженную (София всегда саркастически называет ее «телячьей») улыбку, расплывшуюся под тонкими черными усами полного лица. В его восторженном взгляде — отсвет блеска, который Лидия сразу вносит в его кабинет. Она одета в платье без рукавов с геометрическим узором, выполненным с большим вкусом, длиной чуть выше красиво очерченных колен, неброского украшения ее стройных длинных ног, в широкой темной элегантной соломенной шляпе, под которой так называемым «бананом» уложены ее светлые волосы, в длинных перчатках, идеально сочетавшихся с ее платьем и общим ретродизайном в стиле Одри Хепберн — с солнцезащитными очками, она снимает их широким жестом в знак приветствия, открывая на улыбающемся лице прекрасные большие глаза, незаметный макияж и слегка намеченные скулы.

— Нас никто не должен беспокоить! — приказывает Паканский в переговорное устройство и переводит взгляд на Лидию.

Она раскрывает руки, женственно поднятые и открытые, как будто для того, чтобы поприветствовать знакомого человека, но и как намек на объятия. Вся ее фигура излучает ту же харизму, ту же привлекательность и вызов, которые не дают покоя Славену Паканскому с первого дня его знакомства с Лидией.

— Итак, поехали! — сказала она, а он оставался молчаливым и пассивным, растерянным перед этим великолепием женской красоты, которая теперь сияла перед ним.

Ему удается только кивнуть, и она продолжает.

— Я мечтала, чтобы ты взял меня в это путешествие, мой дорогой и уважаемый…

— Зови меня по имени: Славен…

— Аааа, нет! — говорит Лидия соблазнительным голосом и снимает с одной руки длинную перчатку. — Твое имя… Твое имя должно быть… оно должно быть… вот, как твоя фамилия… экзотическим!

— Каким тогда? — спрашивает он, постепенно включаясь в игру.

— Скажем — Пако! — соблазнительно продолжает она.

— С Пако на Мальдивы?

— Хм, — сказала она очаровательным тоном, — я решила сменить направление. Мы едем в Канкун, Ваше Высокородие. Ваше Высочайшее Высокородие. В Mexico, señor Consarho… туда, где мы напьемся tequilla, насладимся margarittas freddas, займемся amor caaaalda на берегу Атлантического океана, а потом, когда отдохнем немного, попробуем tacos, tortillas, enchiladas, quesadillas, и все, завернутое в горячие, горячие, горяяяячие — burritos… Que viva Mexico, mi carino consarhitos… — говорит она соблазнительным шепотом, медленно направляясь к столу, потом подходит еще ближе, пока Славен не услышал сначала запах духов из экзотической, эксклюзивной линии «Колегнар», которые он подарил ей во время их последней встречи, посвященной теме Альп, а потом и выделяемые духами феромоны, которые так возбудили его, что у него забилась жилка на виске.

— Эта женщина может и мертвеца поднять из могилы, — сказал он себе, чувствуя, как вместе с хорошим настроением его начинает переполнять возбуждение, и затем из последних рациональных сил внушал себе, что нужно успокоиться. Под кончиком среднего пальца руки, на которую он опирается головой во время вступительного перформанса Лидии, он чувствует все более сильную и быструю пульсацию в виске, и это несмотря на то, что недавно он выпил двойную дозу лекарства, которое приготовили в «Колегнаре» по эксклюзивной заграничной рецептуре специально для него, чтобы улучшить кровоток в сосудах. И самое главное, кроме области виска, консарх чувствовал, как лекарство начало распространяться по всему его телу и действовать… повсюду.

В это время Лидия создает обстановку их — как теперь уже и читателю стало ясно — виртуального путешествия, элемент за элементом меняя мертвый торжественный дизайн кабинета на прекрасный мексиканский пляж, полный солнечного света и приятных, струящихся, неровных теней больших пальмовых листьев, живого гомона, далекой музыки марьячи, запахов косметического молочка и масла для загара. Критически оглядев прищуренным взглядом созданную обстановку, с помощью нескольких энергично данных команд, она умело переделывает общий голографический образ огромного курорта в небольшой уютный отель, дополнительно добавляя скрытую бухту с диким и пустынным пляжем, как будто созданную для них двоих… она начала раздеваться, начав со шляпы, второй перчатки, платья с пуговицами на спине, пока не оказалась в бикини, снимая на глазах у растерянного и блаженно улыбающегося консарха Славена Паканского и его верхнюю часть, пока он, все еще неподвижно, хотя уже весь в напряжении, сидел за своим столом.

Прикрывая грудь одной рукой, Лидия указательным пальцем другой поманила его в только что начавшееся экзотическое путешествие на двоих. Затем она протянула к нему обе руки, освободив из своей мягкой хватки твердые груди с сосками цвета и формы зрелой летней ягоды…

— Пакитооо! — проговорила она. — Хочешь попробовать малинитас?

В это время, удобно усевшись на диване, София Паканская и Антон Поляков играют в свою игру. Он — желая добиться обещания, что Первая дама безусловно поддержит его назначение на вакантную должность председателя биржи, а она — выпустить на свободу его молодой и крупный пенис, который так четко и вызывающе обрисовывался под узкими брюками, особенно если положить ногу на ногу.

Она берет рюмку с ликером из черного ореха, чокается с Поляковым, который ловко поднимает бокал в знак того, что пьет за хозяйку, стараясь не капнуть на белые брюки, отпивает, затем быстро отставляет его в сторону, закрывая глаза с золотисто-коричневыми бровями и веками, гармонирующие с золотым локоном, ниспадающим на правую бровь; при этом, в знак некой слабости, Паканская изящным движением прикладывает верхнюю сторону ладони ко лбу, на котором после дерматокосметологических процедур не осталось ни единой морщинки.

— Хорошо! — говорит Антон Поляков, напирая на три «о» в слове и старается как истинный кавалер деликатно поддержать ее, чувствуя, что ее тело слегка слабеет и расплывается, хотя и знает, что это игра, в которую он сначала должен был включиться, а теперь продолжать в ней участвовать; что водит в ней она, и это главная гарантия того, что про эту опасную игру не узнает ее всемогущий муж. Впрочем, Антон Поляков устраивал весь этот маскарад, бульварный театр, который только такой наивной и страстной душе, какая, в сущности, была у Софии Паканской, мог показаться настоящей романтикой, совсем не для того, чтобы войти к ней в милость, а чтобы приобрести деловое расположение ее мужа…

Что касается рискованности этой авантюры, Поляков убежден, что София приняла все меры предосторожности и что неизбежная авантюра, разрастающаяся, как уже начавшаяся буря, будет гарантированно безопасна. Он, всегда полагающийся на здравый смысл, не может даже предположить, что София Паканская больше всего была бы рада сбору двух плодов: одного, похожего на валик, находящегося в его безукоризненно белых штанах; и второго, который, может быть, принес бы еще чуточку больше удовольствия — ревности мужа, который был достаточно эгоистичен, чтобы она его больше не любила, но и достаточно силен, чтобы быть ей нужным и постоянно вызывать ее зависть… Но оставим в стороне эти тонкие психологические построения, учитывая, что в данный момент между немолодой первой леди и молодым претендентом на кресло руководителя консархической биржи разыгрывается оживленная эротическая игра.

Так вот, значит, Антон Поляков приближает к ней свое миловидное и ухоженное лицо, вперяет взгляд, по которому читается, что он только что открыл для себя небесную красоту пары женских глаз с линзами, которые ее обычным карим радужкам придают зеленый кошачий окрас; эти глаза полны удивлением, опять-таки искусственным, ответом на его так же наигранный восторг. Глядя на его лицо со страстно раздутыми ноздрями, красивое, молодое, ароматное и призывное, оказавшееся прямо здесь, рядом с ней, на расстоянии досягаемости ее тонких губ, Софии Паканской в какой-то момент хочется надеть очки для близи, чтобы лучше рассмотреть эту аполлоническую красоту златокудрого юноши, но она воздерживается, поэтому снова закрывает глаза и приоткрывает рот, и Поляков на мгновение задумывается, что же ему делать с этой эрото-физиономической амбиентацией, стоит ли ему высунуть язык или, может быть, вытащить из кармана пиджака второй, вспомогательный член и произвести необходимые действия с его помощью, но все же останавливается на первом варианте, более подходящем к избранному романтическому стилю, сначала мастерски прикоснувшись своими губами к ее тонким губам, а потом, почувствовав их ответ, запустив язык в Софию Паканскую, как, делает, так сказать, осьминог своим длинным щупальцем.

Тем временем в высочайшем кабинете социально-деловой общности продолжается тематический мираж своеобразной фруктово-экзотической эротики, когда депрессивный консарх, ныне преображенный в восторженного и радостного Славена Паканского, входит в воду, топоча и брызжа полными ногами, на маленьком интимном пляже, одетый лишь в юбку из бананов «Chiquita», аккуратно уложенных один за другим и висевших на веревке, обвязанной вокруг талии. Лишь один элемент этого по большей части упорядоченного украшения отскакивает, порываясь держаться противоположного направления, но это не мешает Лидии, лежащей в воде с большим соломенным сомбреро на голове, подманивать его, держа свои груди в ладонях и протягивая их как фруктовый десерт, состоящий из импортных дынь сорта «Медвяная роса» («Honey dew») с вкраплениями из лесных ягод, к которому счастливый консарх протягивал руки, что-то лепеча и входя в воду, по которой катились волны, ограниченные по силе в полтора деления шкалы…

И пока София Паканская пересчитывает языком зубы своего нового любовника, ее мысли вдруг неудержимо перескакивают на нечто другое: где сейчас Славен?! София отмахивается внутренней, воображаемой рукой от только что появившейся мысли, чтобы отогнать ее, как надоедную муху, но та совсем не хочет улетать. Наоборот: пока Поляков устраивает показательные выступления серией мелких поверхностных поцелуев, мысль возвращается, как огромная мушища, исчезающая в одно мгновение, а именно когда Антон неожиданно втыкает язык до горла, отчего у Софии перехватывает дыхание, так что она, с громким щелчком отцепившись от него, отодвигается, переводит дыхание и снова прижимает свои тонкие ботоксные губы к пухлым розовым губам консархического Аполлона. Однако она решает вслепую поискать пульт и начинает ощупывать пространство вокруг себя, затем вокруг него, пока Поляков душит ее очередным глубоким поцелуем, наконец ей удается нащупать краешек устройства, оказавшегося прямо под задницей Аполлона, и она начинает тянуть аппарат из-под него, отчего Поляков издает сладострастный вопль, который, хотя лишь на мгновение, сильно потрясает ее. София все же включает передачу изображения из рабочего кабинета мужа и, с удивлением узрев перед собой укрытый от посторонних взоров морской пляж, думает, что на закрытую частоту попал телевизионный эпизод латиноамериканской мыльной оперы, пока не видит с края экрана выглядывающее из воды волосатое тело и лысеющую голову, которая — ошибки тут быть не могло — являлась консархической тыквой Славена. И, борясь с уже далеко проникшими щупальцами кандидата в биржархи, она нажимает кнопку команды на дистанционное перемещение камер для показа ближним планом и открывает полную картину лагунной идиллии.

Несмотря на полную ослепленность мексиканским приключением с Лидией — искренне развеселившийся и пританцовывающий в виртуальных водах Тихого океана — Славен Паканский краешком натренированного глаза сумел заметить то, что две камеры в его кабинете приблизились и сфокусировались на нем, верный признак слежки. И, хотя ему никак не хотелось прерывать игру, он достаточно осторожен, чтобы проверить, не перемещает ли камеры София, поэтому он решает посмотреть на портативный коммуникатор, чтобы узнать, что она делает в данный момент. И подключается к домашним камерам, моментально ошалев от увиденного.

Славен с квадратными глазами смотрит на необыкновенную картину и видит, как Антон Поляков, который действия Софии по поиску пульта управления интерпретирует как своего рода сигнал к действию, поэтому незаметно достает из кармана запасной пенис, включает его на сильные вибрации и, желая до решающего момента спрятать его за головой первой леди, случайно задевает ухо благородной Софии Паканской, которая в этот момент взвизгивает как от небольшого и неожиданного электрического разряда, так и от внезапного электро-удовольствия, в то время как он, полностью готовый, ждет и снова засовывает ей язык, наслаждаясь трепыханиями первой леди, одновременно возбужденной и задыхающейся от того, что должно было изображать страстный поцелуй самого многообещающего кандидата в биржархи.

Славен Паканский ошеломлен любовной сценой, свидетелем которой он оказался, но прежде всего он замечает изображение своего экзотического рая, проецируемое на большом мониторе в его приватной резиденции, так что быстро нажимает кнопку, вызывая электрический снег на камерах в кабинете, а потом активирует первый же клип, попавшийся ему под руку. Оказывается, это гонки на колесницах из библейского блокбастера «Бен-Гур». И как случается, когда торопишься и нервничаешь, программа каким-то образом как назло автоматически сама собой вернулась к кадрам с домашней камеры, на которых пускал слюни Поляков, в фальшивом экстазе целуя прокачанную грудь и случайно прикасаясь включенным вибратором к уху Софии, голова которой трясется от этого, как будто ее саму подключили к электричеству. Потом снова появляются двухколесные повозки Бен-Гура, потом длинный и влажный язык Полякова, скользящий по биогенетической груди Софии номер 4 тип «Б», потом гонка Чарлтона Хестона в библейской постановке, потом вибрирующая голова Софии с волосами, вставшими дыбом из-за электричества, питающего прибор, опять гонка колесниц с крупным планом коней в мыле, потом круглые розовые яички Полякова, натянутые вожжи Бен-Гура, снова растрепанная, уже ничего не понимающая Паканская… пока Консарх с испуганным выражением лица решительно не меняет канал, переключив его с трансляции на передачу программ в записи, где на этот раз совершенно неожиданно показывают финал культового, теперь уже идущего в цвете фильма «Касабланка» и слышатся последние слова, сказанные в ночном тумане экзотического марокканского города: «… я думаю, что это начало прекрасной дружбы».

Затем Паканский с раскрасневшимся лицом совсем выключает экран, решив вернуться к мексиканскому симулякру своей экзотической фруктовой сказки…

Выпучив глаза от нехватки воздуха, София заметила на экране большую надпись «Приносим извинения за проблемы с передачей данных» и уже не смогла выдержать напор Полякова, который после того, как она совсем не нежным движением удалила трепыхающийся искусственный пенис от своего уха и прикрыла свое расхристанное декольте, теперь, как бык, направился к стойлу ее рта… София схватила его за голову обеими руками и рванула, резкое движение было таким сильным, что язык Полякова с хлюпаньем выскочил, как извлеченная винная пробка, при этом в руке у него продолжал трястись не на шутку разошедшийся трепещущий запасной член, выставленный на максимальное напряжение, который из-за усилившихся ударов электротоком и неконтролируемой тряске выпал у него из рук и скользнул прямо в ее виртуальное декольте, вызвав шок и сотрясения габаритной и нейрочувствительной надстройки. Потеряв один, Полякову пришлось тянуться к другому пенису, а София почувствовала, как кожу декольте покалывало, а волосы на голове становились дыбом, выпрямляясь в результате электростимуляции и электрошока от невыключенного запасного пениса, который продолжал трястись и двигаться по чувствительной коже живота, при этом невольные сладострастные улыбки у нее на лице чередовались с обычной хмурой физиономией, к которой ее постоянно возвращал все возрастающий гнев.

Наконец ей удалось засунуть руку достаточно глубоко, вытащить совсем уж разыгравшийся и расходившийся пенис из плотного биоматериала и, держа его трясущейся рукой, сунуть оживший виртуальный орган в руки выпучившего глаза Полякова.

— Хватит, мой дорогой, — решительно сказала София своему несостоявшемуся любовнику, укладывая совсем уже наэлектризовавшиеся и торчащие в разные стороны волосы на затылке и макушке, и энергично встала, окончательно положив конец вышедшей из-под контроля любовной игре, и оставив совершенно сбитого с толку консархийского Аполлона с двумя активированными пенисами в каждой из своих прекрасно ухоженных и наманикюренных рук.

— Можете идти! — сказала она таким строгим тоном, что они оба деактивировались у Антона одномоментно.

В это время Славен Паканский сосет малину и ежевику с вершины груди «Медвяная роса» Лидии, а она меняет и форму, и фактуру, и цвет своих ягодок, наслаждаясь во вновь обретенной полной конфиденциальности своего кабинета.

— Кукурукукууу!.. — весело кричит Паканский, кукарекая и одновременно напевая мексиканские рефрены, которым вторит удовлетворенный и вызывающий шепот его экзотической возлюбленной:

— … Паломааааа!

— Ай-ай-ай-ааай…! — продолжал он мелодично петь в стиле мексиканских мариачи. — Ай-ай-ай-айййййй. Аййй! Ай! — выкрикивает наконец веселый Консарх и после двух последних тактов сразу замолкает.

Одновременно в кабинете Татьяны Уровой появляется новая голограмма: большое летающее нечто из гофрированной бумаги с длинным хвостом, которое — будто появившись из какого-то романтического прошлого — описывает спирали, сначала паря, потом взлетая, переворачиваясь и снова легко проплывая под потолком просторного кабинета, исполняя при этом легкую музыку, подходящую к лирическому полету разноцветного бумажного змея…

В своей мультимедийной лаборатории Слободан Савин отдыхал от работы над большим ретро-проектом, заказанным ему самим Консархом, срочно создавая, потом запуская воздушного змея, какого в своем детстве делал его отец, и наконец отправляя его голографическим трансфером в кабинет Татьяны, радуясь тому, что она будет наслаждаться его подарком, а вечером будет шептать ему нежности, испытывая серию жгучих оргазмов в его постели…

Однако, к сожалению, никто не увидит эту впечатляющую презентацию, потому что офис шефа кабинета в настоящее время пуст.

Савин не может этого знать, поэтому он наслаждается испытательными полетами своей голограммы с лирическим музыкальным сопровождением, созданным им специально для своей возлюбленной, которая, вот что удивительно, значила для него все больше и больше.

Таким образом, понапрасну летавший дракон исчез, как и появился, никем не замеченный, особенно той, кому предназначалась эта поэтическая иллюзия.

Татьяна Урова возвращается в свой кабинет, но от голографического представления нет ни следа, поэтому она быстро погружается в унылую офисную атмосферу. Измученная, она валится в кресло и остается в этом положении, хотя и знает, что долго отдыхать ей нельзя, что нужно снова закамуфлировать себя и вернуться к своему обычному внешнему виду и дизайну.

— Ты видел этот цирк? — спокойно спрашивает Славен Паканский после активации аудиовидеолинии к своему дому, зафиксировав холодный взгляд на Данииле, завхозе резиденции.

— Я Ваши глаза и Ваши уши, Великий, — с ничего не выражающим лицом ответил Даниил. — Хотите, чтобы я немедленно наказал преступника?

Славен Паканский отвел взгляд от экрана и после недолгого молчания задумчиво и медленно начал отвечать:

— Нуууу…

Даниил молчит и смотрит, не моргая.

— Нет. Все-таки нет! — на этот раз довольно убедительно повторяет Паканский. — Он нужен, — неопределенно говорит он, думая, что не столько риск, сколько самоудовлетворение от измены хотя бы на несколько дней укротит его загульную жену.

В своем кабинете Татьяна Урова активировала на экране функцию зеркала и стала разглядывать себя. Вроде все в порядке. Потом она медленно начинает приближать свое лицо зумом, обнаруживая с помощью огромного монитора то, что она могла бы заметить только при большом увеличении: что возраст, несмотря на все препараты фирмы «Колегнар» из линии «реювенация», которые были доступны ей как человеку, обладающему привилегиями, скрыть уже невозможно, особенно пока еще небольшие складки кожи, появившиеся на длинной и тонкой шее; что есть и другие, все более многочисленные, хотя и едва заметные признаки первого нападения старости.

— Не старости, а возраста! — панически поправляет она собственную мысль. — Нельзя допустить, чтобы это зашло слишком далеко, — говорит она себе, боясь потерять работу, потому что ее «свежая молодость», как говорит Консарх, «это лучшая торговая марка моего кабинета».

Это ее потрясло, но вскоре она собралась и успокоилась. И все же почувствовала пустоту, а в ее глубине — растущее недовольство.

— Кто я? Татьяна или Лидия? — спросила она у самой себя, раскрывая тайну, которую, возможно, не знал и сам Консарх. Во всяком случае, она не была в этом уверена.

Она снова заставила себя успокоиться. И подумала, что она ведь любила себя как Лидию, яркую, экзотическую любовницу, которой на самом деле не существовало; вернее, она существовала как ее собственное творение и иллюзия, созданная для удовольствия Карана Великого, и когда она появилась, она была единственной личностью, которая могла не слушаться, высмеивать и оскорблять абсолютного правителя консархии, даже приказывать ему.

Только это?

И больше ничего?

К сожалению, больше ничего.

Потом звонок по внешней линии, но она решает не включать ее, она и так чувствует усталость и депрессию, то есть то, что обычно наступает после этих голографических сеансов с консархом (в которых нет ничего реального, даже насчет собственных неоднократных оргазмов она не уверена, настоящие они или нет), она начинает переформатирование, возвращаясь к имиджу и, конечно же, к образу Татьяны Уровой, шефа высшего кабинета социально-делового сообщества, созданного вдоль верхнего берега Вардаксиоса. Однако вопрос о ее истинной личности не выходит у нее из головы, кроме того, ее мучает новая мысль: существует ли вообще эта ее истинная личность…

Слободан Савин регистрировал декадентские виды окрестностей и высохших участков русла рек. В отличие от отходов, которые попадали в реки в старые времена, сейчас в окрестные воды сливали жирную и грязную радугу свежесброшенных химикатов, лаков, красок, неиспользованных растворителей, отработанных масел, а по поверхности вод плыли изношенные и рваные ботинки, полуразложившиеся пакеты из экологического пластика, пустые жестянки из старых военных резервов, новая упаковка из больших картонных коробок, их, недавно выброшенных, еще сухих и легких, течение несет на поверхности, неуклюже покачивая на волнах безжизненной воды, в которой уже не оставалось даже лягушек; и затем, как абсурдное доказательство того, что и у отходов есть своя свежесть, даже своя молодость, Савин наблюдал, как они медленно размокали, деформировались и двигались все медленнее и медленнее по течению реки, пока, наконец, превратившись в кашу и отяжелев, они не начали растворяться, разносясь по воде вместе с грязью, гравием, обглоданным кирпичом и полурастворившимся саманом, песком и мусором от старых рухнувших домов, а также с распадающимися скелетами утонувших кошек, безжизненной падалью собак, шкурами забитых овец с намокшей, полуразложившейся, местами еще сохранившей следы крови шерстью, даже застреленными отработавшими свое лошадьми, устлавшими русло реки — все ужасающие останки животных, которых, как можно понять из сказанного, тайком выбрасывали в реки живыми или дохлыми люди из деревень и городов, рядом с которыми воды, ну, хоть с какой-то пользой текли годами, десятилетиями, веками; когда-то прежде очищая поселения от всевозможных производимых ими реальных или объявленных таковыми нечистот, которые сливали или просто выбрасывали в тогда чистые, легкие и прозрачные, а теперь густые, маслянистые, вязкие воды — и которые река, иногда с силой, иногда медленно и апатично, с виду как бы очищаясь, то медленнее, то быстрее, но во всяком случае упорно уносила с собой…

Проснувшись в своей огромной кровати с балдахином, Иннокентиус думает, что это чистая удача, что настало время пасхального поста (Пасха в 2039 году выпадает на 10 апреля и, слава Всевышнему, теперь празднуется в один день во всей христианской части мира), и что на этот духовный долг можно будет сослаться во время тоскливых обедов, на которых как величайшее достижение, кроме идиотских речей его высокопоставленного хозяина, епископа Кентерберийского, подают жареную баранину или английский пудинг, сваренный в кишках, или бог знает каких еще внутренностях, от которых у него крутит желудок.

Как им приходит в голову есть старых сальных овец и кровяную колбасу? Прости меня, Господи, но эти люди будто и не христиане вовсе, — мрачно думал римский pontifex maximus, растянувшись на кровати, на третий день своего официального и братского визита в консархию Лондона и Англии. Если бы не пятисотлетний спор между католической и англиканской церковью и не заключенный всего лет десять тому назад договор примирения, по которому англиканский предстоятель, епископ Кентерберийский, и он были обязаны предпринимать недельные фратернальные визитации не реже одного раза в год.

«И к чему все это?» — подумал римско-сикстинский понти-макс в порыве на этот раз особенно усилившейся утренней злобы, когда эти упрямые англы не имеют ни малейшего намерения сблизиться, не говоря уже о склониться перед старейшей и самой многочисленной церковью в мире, из которой они сами и вышли когда-то?

Тут же перед его внутренним взором появились funghi u focacce, морские улитки и осьминоги на гриле, gnocchi alla sorrentina, порция неаполитанского пирога timballo, risotto alla pescatora, потом pasta e fagioli, большая пицца Margherita и наконец, идеально нарезанный и немаленький кусок tiramisù… Иннокентиус решает встать и пресечь волну ностальгии, накатившую на него с раннего утра, как раз в тот момент, когда загудел обвивавший его правое запястье персональный коммуникатор, на котором появился аскетический лик кардинала Буонависта, шефа папской канцелярии с тошнотворным взглядом сквозь очки без оправы.

— Чего там, Буонависта! — укоризненно, с ярко выраженным неаполитанским акцентом, спрашивает понти-макс, обращаясь к маленькому монитору устройства, обвившего его руку в виде эластичного браслета.

— Слава Иисусу, Ваше Святейшество! — холодно говорит по-латыни с экрана кардинал Джамбаттиста Буонависта, который, кстати, во всех случаях придерживается традиционного этикета, а особенно в свете того, что конклав допустил большую ошибку, что вместо него, ученого, разумного и энергичного традиционалиста с севера полуострова, во время пятого голосования за понти-макса выбрал этого простофилю и лентяя с юга, который больше думает о том, как наполнить брюхо обильной едой и ужасными сладкими винами из родного края, чем о своих церковных обязанностях.

— Слава во веки веков! — неохотно ответил папа, понимая, что не может выскочить из капкана, и ему снова захотелось сменить этого зануду с крысиной мордой, который самим своим самомнением подтверждал, что происходит из бессердечных северных Берлусков, этих бездушных консархий итальянского сапога. Говори, что хотел, потому что хозяева ждут меня с минуты на минуту.

— Извините, Ваше Святейшество, я думал, что у Вас еще есть добрых два часа до первой встречи, так указано в программе, которую мне подтвердили сегодня утром в Кентербери, — лукаво парирует кардинал. Но я буду краток, ведь Ваше время так драгоценно. Вкратце: позвонил наш униатский наместник из консархии Корабля и Прибрежья и пригласил Вас присутствовать на освящении их нового величественного соборного храма. Это было бы вторым посещением этого региона римским понтимаксом, которое имело бы исключительное значение для престижа церкви в этой части…

— Где, храни меня святой Януарий, находится это место?

— На Балканах.

— На Балканах?!

— Да, это соседний полуостров, который пока что не евроассоциирован…

— Ну, ну, нечего тут! — вскричал папа по-неаполитански нараспев, раздраженный дерзостью своего секретаря, который не упускал случая выставить шефа максимально необразованным и, зная, что такой ответ спутает все его планы, тут же добавил: Невозможно!

— Но, Ваше Святейшество, такой визит — в фундаментальных интересах нашей Церкви… Кроме того, посещение будет полезно для Вашей апостольской репутации, — спокойно продолжает кардинал, заранее понимая, что встретит сопротивление со стороны капризного неаполитанца и что и на этот раз ему придется детально объяснять важность папского визита, с идеей которого он его в общих чертах познакомил.

Буонависта понимает, что ему следует настаивать лишь до определенных границ, и не только из-за бурного южного характера Иннокентиуса, но также и потому, что он осознает, что ему не следует подвергать институт понтифика возможной обсервации при тайных коммуникациях сикстинской верхушки, за которыми, как кардинал прекрасно знает, следят все без исключения трансконсархические секретные службы.

— Может быть, — думает Буонависта, — даже те недоделки из Корабля и Прибрежья…

— Впрочем… у вас будет возможность познакомиться с предложением поближе, когда вы вернетесь в Сикстинскую, — дипломатично завершает тему кардинал.

— Буонависта! — патетически воскликнул Иннокентиус, не принимая предложенного умиротворения. — Когда же наконец, Господи, Боже мой, вы, кабинетные кардиналы, поймете, что без Италии я не могу функционировать?! Зачем, ради всего святого, вы посылаете меня сюда? Я здесь страдаю, чувак, пойми! Во мне течет горячая кровь юга и мистралей Средиземноморья!.. Неужели вы еще не поняли, что я римлянин во всех смыслах. Рим — это моя пища. Ладно, еще Неаполь. Они моя духовная и душевная пища. Я, чувак, с трудом выживаю здесь, на этом старом и холодном острове, а ты теперь заставляешь меня отправиться на какой-то недоделанный полуостров…

— Ваше Святейшество, — сказал кардинал Буонависта с тем же неизменным тоном и выражением лица, не комментируя эмоциональное излияние понтимакса, но размышляя, как в крови неаполитанца смешиваются южные ветры, дым Везувия, пенящиеся волны Тирренского моря и бочонки… А, нет!!! Не бочонки! Целые бочки красного неаполитанского вина.

Несмотря на эти пышные образы, кардинал холодно посмотрел на понтимакса сквозь очки и лишь сдержанно сказал:

— Теперь я оставляю вас с вашими важными обязанностями. У нас будет еще время дома вернуться к этой теме и рассмотреть ее под другим, более аналитическим, углом зрения. Слава Иисусу!

— Во веки…

«Щелк!» Разговор окончен.

— Селедка копченая! Лакерда миланская!!! — восклицает выведенный из себя понтифик и еще раз решает заменить Буонависту, как только вернется домой, но в тот же момент передумывает, потому что знает, что у селедки есть косяк сторонников, которые не оставят его в покое и которых не остановит и его понтимаксимальный статус, поэтому заканчивает громко, по-неаполитански нараспев: Ma va fa’n’cul!

— Глубокоуважаемый Консарх! — взволнованно восклицает Каллистрат с экрана после принятия мультимедийного вызова Славена Паканского на своем мониторе в штаб-квартире НОУЦ и, очевидно, в тот момент, когда видит голографическое изображение Консарха в тесноте своего кабинета.

— Как вы, Владыка? — беспечно спрашивает Паканский и, не дожидаясь ответа главы домицильной униатской церкви, продолжает тем же тоном: Я слышал, что у вас есть личное послание для меня. Так ведь?

— Да, Консарх, о-чень лич-ное!.. — подтверждает Двойной господин Каллистрат. — И речь в нем идет о важном визите, который состоится во время освящения нашего нового храма по воле нашего понтимакса…

— Что? — восклицает Консарх, впервые искренне заинтересовавшийся разговором.

— …его светлости Иннокентиуса XI, — безразлично закончил владыка, не выказывая радости от того, что сумел поразить тщеславного консарха.

— А уж не сам ли он лично приезжает? — Каран Великий вскочил со своего консархийского кресла.

Подобный визит, над осуществлением которого, сказать правду, он работал уже много лет, согласовывая его по всем возможным церковным и светским дипломатическим каналам, принес бы огромную пользу для консархии и ее будущего. Ведь именно Римская церковь по-прежнему имеет решающее влияние на продвижение консархий по пути к европеальным ассоциациям, а для Консархии Корабля и Прибрежья, для внутреннего, а тем более для международного статуса ее церковной общины и, конечно же, для его карьеры… решающее значение имел бы переход из третьего во второй европеальный круг, в который, с одной стороны, пробиться было совершенно невозможно, с другой — для этого было бы достаточно всего лишь намека Всекатолического Центра Ватикан-Сикстины со Святым Престолом. Особенно если бы за дело взялся сам Иннокентиус.

— Да, Он приедет, — после драматической паузы энергично выпаливает Каллистрат, а Славен Паканский в приливе блаженного подобострастия садится в тронное кресло консарха и вновь чувствует радостное пульсирование вен на висках, которые прерывает энергичное добавление владыки: Но!

— Но? — повторил Каран тихим голосом.

— Но при условии, что ни в коем случае на одном уровне с новой церковью не будет построена новая мечеть, — поясняет Каллистрат.

— Что это значит? — растерянно спрашивает усталый консарх.

— Это значит, что нам поставлено четкое условие для приезда понтифика на наш Корабль.

— Но почему именно сейчас? — не понимает Паканский.

— Потому что там не хотят дальнейшего распространения азиатской веры на европеальной почве…

Славен Паканский почувствовал, как в один миг у него в голове застучало от поднявшегося давления.

— Да что ты себе позволяешь?! — кричит консарх и энергично встает с кресла, гневно вытягивая вперед вопросительно раскрытую ладонь и стуча перед объективом собственной камеры связи массивным золотым кольцом с красным камнем, символом консархической власти, которое он носит на среднем пальце.

Каллистрат отпрянул, испугавшись грозно протянутой руки и огромного рубина, и едва произнес:

— Но Ваше Высокородие, пожалуйста, успокойтесь… Я не хотел…

— Запомни раз и навсегда! — не переставал пылать Паканский. — Во-первых, эта вера распространена не только у нас, но и в их собственных консархиях. Во-вторых, благожелательное отношение к другим религиям, под которыми в первую очередь понимается мусульманская конфессия, всего несколько месяцев назад, уже не припомню в который раз, выдвинули нам в качестве условия с самого брюссельского верха. И тогда эти твои из курии… или, как она теперь называется, Совет Сикстинского Рима — не сказали ни слова против, вели себя так, будто им все до лампочки…

— Конечно, вы совершенно правы, Консарх, — сказал захваченный врасплох ошеломленный Каллистрат. — Это двойные стандарты, и нам самим придется решать, как мы поступим, — понизив голос, добавил предстоятель, опасаясь гнева Консарха, — они все время так делают…

— И как мы поступим?

— Что значит, как? — энергично выступил Владыка. — Ну, естественно, — опустим мечеть на один уровень, на нижнюю платформу Корабля. Честно говоря, не понимаю, что в этом такого страшного.

— Да все страшно! — взволнованно перебивает его Каран Великий и снова вытягивается, вставая с кресла так, что камера остается внизу под ним, и этот образ ненормально выросшего и разъяренного консарха пугает и предстоятеля церкви. — Это ужасно, потому что, как только я подпишу распоряжение это сделать, последуют действия со стороны соседних консархий с мусульманским большинством, а представители Брюсселя немедленно отреагируют и опубликуют внеочередной отчет с наложением санкций, где будет написано, что наше продвижение во второй европеальный круг в очередной раз откладывается еще на три года… Кроме того, они аннулируют все фонды и перекроют финансы, предназначенные для подготовки перехода в следующий европеальный круг… Ты хочешь, чтобы это произошло сейчас, когда мы на пороге перехода во второй круг? Ты этого хочешь?!

— Да… думаю… конечно, нет! — по ту сторону экрана успокаивающе подтверждает Предстоятель домицильной Униатской Церкви, а потом доверительно добавляет: — Но, Ваше Высокородие, у нас будет возможность сказать это самому Иннокентиусу. Вы скажете лично ему на ухо, а он уже высокопоставленным еврократам… Более того, сам его приезд станет мощным сигналом именно для Брюсселя.

— Ясно, ясно… — повторяет Каран машинально, быстро обдумывая ситуацию и ее возможные последствия, особенно бунты и тому подобные осложнения, которыми непрерывно сопровождается каждое межрелигиозное столкновение в этом регионе: «Я сто раз говорил этим дебилам, — резюмировал он, — что акционерная политическая система может абсорбировать любые импульсы массового недовольства, за исключением межрелигиозных отношений. Они способны за короткое время породить кризис и столкновения с непредсказуемыми последствиями… Европеальные бюрократы не осознают, что консархии, впервые в своей истории, могут начать воевать друг с другом, и при этом по причине взаимного непонимания именно в этой области».

Каллистрат прочитал его мысли по его блуждающему взору и, видя, что страх работает на него, быстро оправился и вновь обрел прежнее высокомерие.

— Решайте по вашему усмотрению, Консарх, — казалось, что владыка определенно идет на попятную, но собирается с силами и продолжает: Я просто хотел донести до вас условия визита понтимакса. Если мы не послушаем его сейчас, нет ни единого шанса, что сикстинский понтимакс приедет сюда в ближайшие двадцать лет… даже если будут открывать целый комплекс храмов на будущей, еще более высокой платформе Корабля. Вы понимаете, что это будет значить для нас. Все наши усилия пойдут прахом! — энергично завершает Каллистрат.

Каран выслушивает тираду и, все еще стоя, внимательно молча смотрит на лик владыки.

— Прахом? — наконец недовольно повторяет Консарх, который именно этого и боится, смотрит вниз на свой богато украшенный служебный стол, который вдруг стал обычным и низким, ниже, чем когда-либо прежде, а затем бессильно опускается в кресло, и ему, внезапно ослабевшему, кажется, что он проваливается в нем до самого пола кабинета. — Я отключаюсь, мне надо подумать, — говорит Славен Паканский, не желая демонстрировать нахлынувшее вдруг уныние.

— Конечно, — спокойно говорит владыка с нескрываемым ликованием, потому что ему удается сломить этого вообразившего о себе невесть что г…решника, вознесенного на высочайшую должность, и, не произнеся ни слов прощания, ни благословения, он первым отключается от коммуникации. Каран замечает это своим самым изощренным чувством, чувством консархического тщеславия, и говорит себе, что не забудет наглости этого павлина с лиловым гребнем на голове.

Хаджи Джелалуддин эфенди Бектешли, Раис Межконсархической мусульманской общины Северных вакфов и Корабля, внимательно слушал отчет, который давал ему имам Консархии Корабля и Прибрежья, которая сама была частью его мультиконсархической епархии, о проблемах, связанных со строительным вмешательством Униатской церковной общины.

Бектешли-эфенди не сказал ни слова, отпуская имама, и переваривал информацию, потягивая из чашечки теплый шербет, который приятно скользил по горлу, потом сосредоточился на планах новой мечети, окруженной десятью минаретами, проект которой вместе с расчетом и чеком на всю сумму проекта поступил от отдела Исламской глобализации Саудовского Халифата.

— Да, вот так, — громко сказал сам себе Раис, стоя посреди комнаты с оттоманками вдоль стен, взял аудиовизуальный коммуникатор и после установления связи, серьезно глядя в камеру, поздоровался:

— [3]

— [4] — получает он ответ от улыбающегося человека на экране.

— Hello, Cally! — раздается сердечный голос Евы фон Хохштайн, чье появление на большом мониторе с сердцевидным лицом, сломанным носом и маленьким ртом с опухшими рыбьими губами передает (мягко говоря) образ женской непривлекательности.

— Уважаемая председательница комитета, — с некоторой тревогой отвечает ей Каллистрат на довольно неплохом английском языке, — пожалуйста, придерживайтесь официальных титулований.

— О, конечно, мой милый Предстоятель, — глава Комитета европеальных трансферов пытается говорить формальным тоном, но неудержимо хихикает, добавляя, — и Двойной господин Каллистрат.

— Чему я обязан этой чести, уважаемая председательница? — спокойно спрашивает владыка, почувствовав неприятный подтекст в ее добавлении.

— Своему большому елдаку! — без колебаний отвечает Ева фон Хохштайн.

— Ева, пожалуйста, будьте серьезней! — резко реагирует Предстоятель НОУЦ. Вы что, не понимаете, что это официальное совещание, за которым следят все возможные службы консорциума и европеальные разведки…

— Не волнуйся, дорогой, — сказала она с улыбкой на лице, показывая тесное скопище зубов в приоткрытом рту, — коммуникация идет по закрытому каналу! Короче говоря, Калли, милый: я хочу, чтобы ты приехал в Брюссель.

— Чего?

— Я приглашаю тебя с официальным визитом сюда, в Евроцентрал, — говорит Ева фон Хохштайн с неистребимой надутой улыбкой.

— Собираетесь ли вы использовать мой приезд для того, чтобы мне что-нибудь сообщить? Я надеюсь на что-то хорошее, например, на прогресс в статусе моей Консархии…

— Я собираюсь использовать твой приезд прежде всего, чтобы хорошенько потрахаться…

— Ева, заткнись! — кричит Владыка, используя непротокольные выражения.

— …а потом сообщить тебе, что намечается прогресс в вашем трансевропеальном продвижении. После этого ты получишь разрешение донести до гражданского руководства твоей консархии, что твои условия приняты…

— Ева, ты уверена, что это закодированная линия?

— Конечно, петушок! Хотя ради тебя я бы и свое положение поставила на кон!

— Отлично… теперь мне надо убедить этого идиота, что новый собор надо ставить на самой высокой отметке. Это знак для Сикстины и, конечно, для вас…

— О, мы не занимаемся знаками!

— Чего?

— Я говорю: мы не занимаемся знаками. Мы занимаемся смыслами. Под смыслом понимается принадлежность к системе массовой покупки и продажи акций! Евроцентрал — это, напомню тебе, мой дорогой петушок, большая биржа. Знаками занимаетесь вы, попы!.. Darlin, sorry, если это прозвучало грубо.

— Мы привыкли, — сказал Каллистрат на своем домицильном языке, непонятном для нее.

— Надеюсь, это было что-то грязное и непристойное, — сказала она, улыбаясь и показывая густоту верхних зубов. Ты очень сексуален, когда злишься. Да, Калли, сними эту тряпку с головы, я хочу увидеть твои уши, darlin’. Я говорила тебе, что у тебя очень сексуальные уши, baby?

Каллистрат был ошеломлен, вспомнив, как в последний раз она так сильно кусала и сосала его уши, что он целый месяц был вынужден закрывать шрамы и синяки, снимая камилавку только перед сном.

— Baby! Baby, ты в порядке? Ты будто окаменел от ужаса! Are you ok, dartin’?[5]

— Да, — сказал Каллистрат, глядя в одну точку, — мне лучше, чем ты думаешь.

— Что тогда все это значит?

— Это значит, darling, что я согласен приехать в Брюссель…

— Oh, fantastic![6]

— … фантастик будет, когда я начну хреначить тебя дубиной!

— Is this a metaphore, Cally?[7]

— О, йес. Дыс ис дефинитли э метафор. Бикоз ай эм нот гоинг ту бит ю вид май пастор’с стафф, бат ай эм гоинг ту фак ю дед вид май арчбишоп’с кок. Из ит клиар, ю оуки-доуки, чунга-лунга, аксел-браксел баблкант?[8]

— О, Cally, you’re driving me crazy, sweety. All of my Brussels is under your feet… Bye-bye babe! See you soon![9]

И пока продолжается восторженное прощание Евы фон Хохштайн, Каллистрат спешит прервать разговор, опасаясь необдуманных жестов перед камерой, к которым она всегда была склонна, особенно когда так распалялась. Отдохнув от ее лица перед пустым монитором и думая о том, какие жертвы ложатся на пастырские плечи, глаза, особенно уши… и так далее… глава Независимой ортодоксальной униатской церкви размышляет на старую и такую болезненную тему: а именно, все-таки Европа — это действительно вавилонская блудница, как поется в одной фольклорной домицильной песне[10], которая, хоть и запрещена к исполнению по радио и телевидению в этой консархии, все время приходит ему на ум… и вообще: уж не старый ли, древний Вавилон возродился, помолодел и плюс размножился в консархиях, которых полно по всей Европе… так сказать, несть им числа… в новых акционерных полисах. Особенно в этих из Третьего Европеального Круга, в котором находится и конкретно его консархия, дышащая на ладан, бедная, расположенная на Балканах, на самом краю континента, и у евробюрократии нет ну абсолютно никакого желания даже подумать о ней, не говоря уже о том, чтобы продвинуть во второй круг консархий… И никаким образом ничего изменить невозможно, кроме как, пожалуй, принести себя в жертву. Дать им себя распять! Сделать то, с чем ему пришлось согласиться только что, и о чем он сообщил фон Хохштайн, своему личному Понтию Пилату, правда, обладающему большими сиськами. С этим своим Пилатом Каллистрат познакомился в прежнем, маленьком соборе во время официального визита фон Хохштайн на Платформу. А теперь он должен работать над этим новым, грандиозным, исполинским храмом, с двенадцатью разными колокольнями… Первоначально планировалось десять, но, когда он узнал, что мусульмане собираются построить мечеть с таким количеством минаретов, он решил увеличить количество колоколен еще на две… чтобы было ясно, кто в этой консархии главный.

— Теперь, — удовлетворенно подумал он, — становится все более очевидным, что в акте воздвижения этого символа суверенности консархии Корабля и Прибрежья глава домицильной униатской церкви имеет прямую, хотя в то же время и не выпячиваемую напоказ поддержку европеального централа. А это настоящий туз в рукаве…

Это наполняет его самодовольством, а затем и наплывом самолюбования и обращенной на самого себя душевной нежности, отчего он начинает молиться об удачном исходе перед распятием, в котором размещено устройство связи и которое в этот момент начинает вибрировать и пульсировать фиолетовым светом, возвещая одну из бесчисленных скучных внутрицерковных аудиенций…

— Или, Или! лама савахфани?[11] — патетически восклицает Каллистрат, оправдывая себя в мыслях тем, что после всех стрессов, которые он пережил в последнее время, ему действительно хочется помолиться искренне и от всей души, но обязательства мешают совершить такое необходимое и благородное действо.

Затем, совершенно неожиданно, он стал думать о предстоящем сексе с Евой фон Хохштайн, о ее невыносимых воплях, кусании ушей, о ее вульве цвета и сочности фиолетового инжира, о том, как она экзальтированно скачет на нем верхом, таскает за бороду, хохочет, как безумная, но еще раз решил успокоиться, вздохнул, сменил скринсейвер своего кабинета на картинку старинной церкви на склоне холма над Белым озером, скорректировал тон далекого византийского песнопения, наложив фоном шум волн, уменьшил громкость до сдержанной «двойки», нажал кнопку открытия электронных дверей кабинета, встал, взял в руку пастырский посох, поднял голову, приняв величественное выражение лица и остался сидеть в таком виде, уверенный в себе и властный, готовый к приему архиерея Приозерной епархии.

Был уже почти полдень, когда Юго Савин под звуки консархической Торжественной Песни[12] поднялся на самую высокую полуплатформу центрального объекта Корабля, подсвеченного в тот день красным цветом и украшенного изображениями желтых солнц со струящимися лучами, а также официального логотипа и знамени Консархии Корабля и Прибрежья, поскольку это был один из официальных праздничных дней Первого Консорциума, день Расширения правого крыла Корабля, праздновавшийся в парке, который с нарушением принципа равноправия неизвестно по каким, но в любом случае по совершенно непринципиальным причинам, когда-то очень давно был посвящен исключительно женщинам…

Юго Савин вместе с группой молодых людей ждал начала Парада потребителей, в котором мог принять участие любой желающий, просто зарегистрировавшись у организаторов.

Крыло, согласно официальной идеологии Консорциума — как, впрочем, учили и школьников в лицеях — было для соблюдения полного равноправия посвящено Потребителю (неопределенного пола), «основной единице торгового сообщества и обладателю неотъемлемых прав на потребление и накопление, высших прав и свобод, гарантированных в Консорциуме», который, в свою очередь, определялся как «торгово-политическая система, основанная на ценностях абстрактной собственности, выраженной в форме акционерной собственности; а также на естественных, вечных и нерушимых законах спроса и потребления» — как указывалось в преамбуле в начале Устава, высшего акта Акционерно-делового сообщества Консорциум Корабля и Прибрежья. Понятие «предложения» как части известной синтагмы «спрос и предложение» не упоминалось, поскольку считалось устаревшим. Новая экономика была экономикой такого интенсивного и абсолютного предложения, что спрос как экономическая потребность и воля потребителя стал совершенно бессмысленным. Что, собственно, и логично, если учесть, что потребитель являлся одновременно владельцем акционерной доли общей стоимости консархии.

Ожидая начала парада в честь праздника, Юго улыбался, потому что вдруг вспомнил школьные уроки на тему Основы консархики: идея потребителя и субъекта прибыли, акционера, стала громадным шагом вперед в разработке духа нового сообщества. На ней основывалась вся либерализация и преодоление социальных различий и всех видов социального неравенства. Гендеры сближались и сливались, а сексуальная ориентация стала текучей и изменчивой. Индивид определялся как сексуально свободный субъект, а от строго предписанной гетеросексуальности, провозглашенной этической основой частной собственности и консервативного этнорелигиозного и акционерного устройства общества, практически давно отказались.

В огромном здании Корабля, которое вообще-то выросло из бывшего торгового центра с двумя дымовыми трубами на тогда еще невысокой платформе, что придавало вытянутому строению форму и размеры океанского — пусть и глубоко севшего на мель Корабля — началось парадное дефиле. Перед рядами людей на Корабле шагали оркестры, чирлидерши, уличные артисты, жонглеры, глотатели пламени, а по оградам корабельных палуб с легкостью ходили многочисленные эквилибристы, одетые в костюмы самых невероятных цветов, переливающихся и перетекающих один в другой, шествовали однополые пары, как, впрочем, и разнополые тройки, то и дело застывавшие во всевозможных, по большей части стилизованных эротических объятиях. За ними следовала группа Приятели музыкальных мостов, в которую входили представители всех мыслимых оттенков гетеросексуальной и ЛБГТ+ палитры, каждую ночь собиравшиеся под перекинутыми через реку мостами.

В Консархии этническое самоопределение функционировало исключительно как лингвистический идентификатор. В соответствии с европеальными требованиями любых этнических определений следовало максимально избегать, а в вопросах исторической принадлежности в публичных коммуникациях не заходить дальше начала существования прозрачной и подвижной системы, созданной за двадцать пять лет существования Консархии.

В парадном строю прошли пожилые подданные консархии, размахивая флагами консархии и корпорации «Колегнар». Лишь во время прохождения этой части процессии Центральное консархическое мультимедиа (ЦКМ) показывало видеоклипы и голографические сюжеты, посвященные начальному консархическому периоду, более ранние времена были лишь предметом кабинетного интереса так называемой палеоистории.

На экранах появился один из фундаментальных девизов консорциума: «Современность не только содержит в себе все прошлое, но и является его кульминацией», идея, появившаяся в предыдущий период, когда ретро стало почти абсолютным духом времени с самого начала 21 века, никто уже не знал почему, но все знали, что это так.

В отличие от прежних времен, когда было принято копаться в археологических древностях, а идентичность вырастала из этих исторических дыр с помощью классицистических и эллинистических названий улиц и зданий, установки памятников и строительства колоннад, атриумов и тимпанов, Консархия придала этим объектам новую эстетическую функциональность. Она приняла в качестве официального стиль ампир, а классически интонированный титул Консарх, и имена типа Каран Великий стали скорее декорацией и отголоском подготовительных доконсархических времен, при этом все остальное было преодолено с помощью акционерно-деловой идентификации.

Юго Савин не дожидается окончания парада, которое должен был ознаменовать показ видеороликов Центрального консархийского мультимедиа с заснятыми высказываниями граждан-акционеров, принадлежащих к разным социальным слоям и поколениям, на тему «Почему консархия — это часть меня!» и не торопясь поднимается на верхние платформы Корабля.

Он временно работает в здании правильной формы из прямых линий, недавно выстроенном там, создавая голографический дизайн новой Консархической мечети с исламским центром. С помощью голографического проектора он сначала спроецировал трехмерные формы на белые стены помещения, которое хоть и представляет собой простой параллелепипед, напоминающий коробку из-под обуви, но на потолке у него находится виртуальный купол, украшенный простой арабеской. Юго шаг за шагом усложняет арабеску, надстраивая ее все более изощренными переплетениями и формами, пока не сочтет, что стало хорошо, и тогда, используя систему глобального позиционирования GPS персонального коммуникатора, ищет направление на Мекку и, правильно определив его, он, уже согласно полученным им инструкциям, проектирует внутри михраб, молитвенную нишу, в которой, стоя лицом к верующим, будет располагаться имам, а справа от него он размещает минбар, молитвенную лестницу, которая поднимается и заканчивается в стене справа от михраба. Затем он украшает стены реди-мейд надписями из Корана на арабском языке, а на боковых стенах сначала открывает два высоких и узких окна ориентального облика, а когда ему показалось, что этого недостаточно, добавляет еще три, побольше размерами, в нижней части стены, заодно поставив над ними богато орнаментированные капители из тесаного камня, потом четыре и еще четыре кордовские колонны с соединяющими колонны подковообразными арками.

Все это придает пространству глубину, необычную, загадочную освещенность и, следовательно, выразительную рельефность. Детально разработанный эскиз кажется ему удачным, поэтому, нажав кнопку «Enter» и тем самым сохранив его, он говорит себе, что теперь он может спокойно дождаться заказчика, который через пару дней должен посмотреть и утвердить его работу. После этого уже можно будет приступать к строительству мечети из настоящих материалов. Он думает, что есть шанс, что это красивое голографическое творение заказчику понравится, тем более, что консархическая мечеть с десятью неброскими минаретами, которые могут по желанию телескопически удлиняться и укорачиваться, находилась на восточной стороне, на самой высокой платформе грандиозного здания Корабля. А на его западной стороне возвышается более массивное здание новой Церкви «Изгнания Мессией Сребролюбцев из Храма» о грядущем освящении которого все интенсивнее сообщают голографические программы официального ЦКМ в дополнение к той информации, за которой обычно следили получатели пенсионных дивидендов, сидя на скамейках перед электронными трехмерными экранами в голографированных общественных помещениях Корабля или в немногих сохранившихся зеленых зонах, по недосмотру оставшихся кое-где в пределах береговой линии.

— Каждому свое, — думает Юго и довольно улыбается, прежде чем выключить голографический чертеж интерьера мечети.

— Да, Буонависта слушает! — удивленно говорит кардинал, глядя на экран с анимированной электронной репродукцией картины «Мадонна с младенцем» 1523 года художника Джулио Романо (маленький голый анимированный Иисус, сидящий на коленях у Богородицы, через определенные промежутки времени благословляет, совершая крестообразное движение двумя пальцами правой руки), еще до того, как на этом экране вместо заставки включился коммуникационный mode и появилась хорошо знакомая фигура молодого человека, одетого по последней нью-йоркской моде, с безмятежным взглядом черных, как маслины, глаз, с кудрявыми черными как смоль волосами и такой же ухоженной бородкой, обрамляющей его лицо с тонкими губами.

— Как дела, Ваше Высочество?

— Разговор с Вами, Ваше Высокопреосвященство, для меня всегда большая честь! — спокойно отвечает молодой человек на очень приличном итальянском языке.

Буонависта жестом указывает на дверь епископу из Консархии Верх-Босния-Герцеговина, которому он в это время дает аудиенцию, и тот, удивленный, быстро выходит из комнаты. Несмотря на то, что это внезапное изгнание нельзя назвать ни любезным, ни полезным, поскольку епископ верхнебошняцкогерцеговинский был его сторонником, оно все же было необходимым, ибо служебные меры предосторожности принимались всякий раз, когда звонил принц Ясин бин Фейсал аль-Дауд аль-Хашеми, директор Управления исламской глобализации Саудовского халифата, а с ним обсуждались вопросы самого деликатного свойства. Буонависта включает систему тройного кодирования связи и ждет, пока собеседник не сделает то же самое, прежде чем обратиться к нему…

— Слушаю, Ваше Высочество! Слушаю с сугубым вниманием…

Все более частыми становятся дни, когда Славену Паканскому хочется побыть одному. Он чувствует себя утомленным нескончаемой чередой деловых и консархических обязанностей, исполнение которых ведет к увеличению его богатства и власти, но он все чаще начинает задаваться вопросом, для чего ему все это. В отличие от абсолютного настоящего, в котором он неутомимо работал на благо своих компаний и учреждений консархии, теперь его все больше занимала собственная жизнь и свое прошлое. Для него все важнее становилось побыть одному в некоем приватном или интимном пространстве и поразмышлять на темы, о которых он раньше даже и не думал.

— И даже если я не запер дверь, и она сейчас войдет, — думает он, имея в виду Софию, снова стоя в чем мать родила в своей просторной ванной, — мне это совершенно фиолетово.

И как раз в тот момент, когда он думает это, из-за двери гремит голос его жены, столь же неизбежный, как буря, предсказанная в прогнозе погоды:

— Послушай, ты, уже третий раз звонят из офиса, чтобы напомнить о совещании, которое должно было начаться через пять минут. Пять минут, а ты все еще в ванной!

— Пусть подождут, София! Я им за то и плачу, чтобы они ждали… — сказал он, едва сдерживаясь, чтобы отвечать терпеливо и спокойно как и вчера, как и каждый раз, когда она торопила его, чуть заторможенного, медлительного и уверенного в себе, но все же с некоторым облегчением слышащего уже в неведомо который раз, как шумно удаляются ее нервные шаги, хотя в последнее время ему все время хочется высказать ей все, что он о ней думает: что из-за зубных виниров ее и без того некрасивая, совершенно неестественная улыбка стала совсем ужасной, что ей лучше было бы носить платья размера на три побольше вместо утягивающего хибертонского шелка, который независимо от температуры регулирует нагрев до заданного уровня, что даже этот материал лопается на ее искусственно увеличенной заднице, а сиськи, которые и раньше были крошечными, теперь настолько отвисли и сплющились, что стали похожи на раскатанное тесто для лепешек, в которое забыли положить хоть немного дрожжей.

Ему хочется выложить ей, что у него на них давно уже не встает, так что все чаще, когда они лежат на гидростабильной кровати в своей большой спальне, в которой все активируется голосовыми командами, она ищет рукой его вялый член, пытается долезть до него через прорезь автотермических трусов и, ликуя, смеется этим своим якобы таким наивным и невинным, а на самом деле таким пронзительным, глупым смехом, а ему приходится вновь прибегать к старому идиотскому трюку, бормоча, что сейчас ему ни до чего, потому что у него сильный приступ мигрени. Не успевает он сказать это, как домашний компьютер на его прикроватной тумбочке автоматически выбрасывает таблетку аспирина и наливает в стакан фильтрованной воды, которую он с удовольствием выпивает, хотя и понимает, что из-за нее ему перед рассветом придется встать и сходить в туалет, и ложится спать, глубоко вздохнув, когда она встает и уходит смотреть ночную косметическую программу «Ваша кожа, ваше царство», спонсируемую их собственной фабрикой по производству косметики, лекарств и легких наркотиков, входящей в корпорацию «Колегнар».

— Так и Новый год наступит и застанет тебя перед зеркалом. Интересно узнать, что хорошего ты там увидел! — он вздрогнул от нового неожиданного крика пронзительным голосом Софии, неслышно вернувшейся к ванной, на этот раз она была в хорошем настроении; как, собственно, и всегда, когда говорила какую-нибудь гадость. Все это время он, совершенно голый, неподвижно стоял перед большим зеркалом домашней ванной, разглядывая свои обвисшие яички, мстительно воображая, что вместо нее с ним в таком тоне говорит одно из них, причем то, что опустилось ниже другого.

Если бы он только мог избежать всей путаницы протокольных приемов и обязанностей, а главное не видеть жены и не слышать ее все более громкого нытья, уехать куда-нибудь с Лидией, любовью… ну, пусть не любовью, но все же — страстью его жизни… Поехать туда, где тепло и где перед тобой открывается широкий морской горизонт, только настоящий, а не виртуальный, как в его кабинете, где на заставке стоят картинки с экзотическими пейзажами южных морей, плещущихся за окнами, защищая их от взглядов снаружи и создавая сладкую идиллию в офисе, мгновенно превращенном в экзотический рай, где Лидия ведет себя точно так же, как на пляже, накрывая низкий стол для совещаний большим полотенцем с узором из морских звезд и ракушек, а потом предсказуемо произнося фразу из его подростковых фантазий (…а это будет как будто нудистский пляж!), ложится голой, в чем мать родила, и, вызывающе глядя на него, слегка раздвигает ноги, подзывая его многозначительным шепотом: Эй! Охотник за раковинами! — а потом, делая жест указательным пальцем — Тут есть для тебя жемчужина!

Он даже не замечает в зеркале своего блаженного лица, с которого, если бы он хоть ненадолго его увидел, то наверняка убрал бы телячью улыбку — под выкрашенными в радикально черный цвет усиками, которые в бесчисленных отражениях, как в ярмарочной комнате зеркал, бесконечно отражаются на всех блестящих расположенных одна напротив другой поверхностях огромного помещения ванны. В этой нереальной картине он множится и от отражения к отражению уменьшается в ложной перспективе, в конце концов исчезая в ее глубине.

Да, — подумал он про себя, — было бы здорово наконец-то съездить с ней куда-нибудь. Куда подальше. Где вода теплая и приятная, такая, чтобы, заходя в нее, яйца у тебя не съеживались от холода, как в их домашнем бассейне с подачей соленой воды и терморегуляцией, которую настраивала жена, постоянно понижая температуру, особенно после того, как у нее начался климакс и она стала страдать от все более частых и сильных приливов; то есть приятная теплая вода, от которой яйца расслабляются, и она их лелеет, ласкает и увеличивает, а Лидия с ее ядреной молодостью и нежной ароматной кожей, всегда со своей дьявольски-загадочной улыбкой на лице, как у самых дорогих эскортниц, получающих больше трех тысяч евроимпульсов за сеанс, и за кого он готов платить даже и по столько, опускает руку в воду и трогает, а потом нежно сжимает приятно напрягшиеся яички…

Вот так, стоящий голым в ванной комнате, погрузившийся в свои фантазии Славен Паканский ощущает приятное щекотание тропических рыбок и благотворное воздействие планктона теплых морей на свою интимную область в низу живота, при этом на некоторое время обнаруживая у своего собственного отражения в большом зеркале довольно приличную эрекцию, радостно вызванную этими картинами и мыслями.

— Славен! — осуждающе кричит жена, которая, к некоторому его удивлению, вдруг стала носить биогенетические груди, увеличив их номер до пятого и поменяв индекс выпуклости на «А». Но главное, что не зависит от наличия этих элементов внешней привлекательности, она возвращается, чтобы нарушить его покой и мучить даже сейчас, в его интимные часы в начале дня; и Славен Паканский молит Бога, чтобы она, наконец, перестала долдонить и отошла от двери ванной комнаты. Но этого не происходит. Напротив, София Паканская неожиданно входит в ванную, сразу заметив твердое доказательство экстаза мужа, и от понимания необыкновенного романтического потенциала этого давно невиданного зрелища ее захлестывает горячий, вызванный жестокой ревностью климактерический прилив, и одновременно она, ведомая безошибочным женским инстинктом, орет:

— Хватит мечтать. Мне сейчас вообще не до всего этого!

…И магия рушится сама собой. Пиф! Исчезают Мексика, Мальдивы, Карибы вместе с Кирибати, рыбаками и рыбами, морскими коньками и планктоном, ракушками и кокосами и главное вместе с теми прекрасными алыми малинками, которые с сердечной тоской и страстью напоминали ему об эротических приключениях с Лидией; и вообще, как в случае с полуночным прекращением действия волшебства в сказке о Золушке, исчезает всевозможная экзотика, произведенная в виртуальной, но все же и существующей реальности его кабинета, а затем переработанная в фантазиях домашней ванной комнаты Славена Паканского. Паф! — исчезает и Лидия, морская продавщица кораллов, жемчуга и раковин. И — бах! — в дверях стоит жена с самым неприятным из всех возможных выражением лица, а он, кого застали в уединении домашней ванной, чувствует себя еще более голым, чем есть на самом деле сейчас или был когда-нибудь прежде… Впрочем, надо признать, что волшебство и особенно его проявления исчезают больше под влиянием ее инсинуации, что она отвергает его неожиданно обнаруженную любовную подготовку и давно уже мертвую инициативу.

Таким образом, экзотическая мечта отечественного миллиардера, Консарха доминиона Корабль и Прибрежье, его Превосходительства Славена Паканского внезапно исчезла, причем скорее из-за его разочарования во лжи, в которой он жил с женой, чем из-за ее неожиданного вступления в пространство его восставшего ото сна эроса. Однако он чувствует, что София, хотя и визжит, и талдычит надоедливо, как и всегда, на этот раз, что чувствуется по какой-то неожиданной интонации, говорит с другой мотивацией: а именно, что она хотя и не была удовлетворена до конца, чему он сам был свидетелем, но все же осталась довольна любовной игрой с молодым и хорошо оснащенным Поляковым. Этот опыт позволяет ей преодолеть перманентную фрустрацию, вызванную тотальной сексуальной пассивностью и постоянными мигренями, которыми муж мстит ей в течение многих лет.

— Я тоже имею право на собственную головную боль! — восклицает по привычке София Паканская, обеспечивая себе вдобавок полное сексуальное алиби от измены мужа, которой, как она ошибочно предполагает, даже не только не было, но и не существует никакой возможности, что мысль о ней могла зародиться хотя бы на краешке его сознания. То есть, что он страдает от этих своих импотентных мигреней, и на этом всё. А она получила свою долю благодаря волшебному искусственному члену с виду романтического Полякова.

Естественно, при упоминании слов головная боль из медицинской аптечки, находящейся в мраморном столике в ванной, и на этот раз выскакивает таблетка с клеймом фирмы «Колегнар» и широкий прозрачный стаканчик из неополимера, материала со стабильной молекулярной структурой, нерастворимой в жидкости, который автоматически до краев заполняется чистой фильтрованной водой — не забудем добавить — производства компании, находящейся в его мажоритарной акционерной собственности.

При взгляде с той высоты, на которой Злата любит летать на своем скейтборде, ночью при полной луне и при сильном ветре, разгоняющем густую, почти облачную пелену смога, пространство консархии тянется вдаль во всей своей сконцентрированной, хотя и лишь кажущейся импозантности. Внизу тусклым светом сияют фонари на аксиометрически проложенных проспектах и улицах, а между ними теснятся здания и немногие сохранившиеся старые дома, показывая ярко освещенные границы с соседними консархиями.

Как и в огромном разлапистом здании Корабля, представляющем собой неправильную пирамиду и расположенном в самом центре этой консархии, так и в основных постройках соседних консархий, Злата узнает характерные для них капитальные постройки, бросив взгляд на эту, как кажется, аккуратно упорядоченную городскую карту, на которой единственная свободная форма — это извилина реки, которая выглядит так, будто ее закатали в асфальт и, в отличие от оживленных дорог, она будто замерла на месте…

Злата стоит на металлической балке правого крыла ржавой полуразвалившейся стальной конструкции огромного и давно уже заброшенного и забытого креста высотой со старинный десятиэтажный дом, более полувека тому назад установленного на оголенной вершине горы, возвышающейся над Городом. Время от времени, через какие-то странные промежутки, потрескивая или гудя, в разных местах разваливающегося сооружения ненадолго вспыхивают лампочки, оставшиеся с тех времен, когда крест сиял сильным и постоянным светом…

Она очень любит этот широкий и бескрайний вид на дали, простирающиеся под разрушающимся нагорным крестом, да и само это место, куда уже почти никто не приходит. Здесь она чувствует себя так, словно находится в своем собственном укрытии. В безопасности от всех безумств толпы внизу, в огромном модульном здании Корабля. Злата глубоко вдыхает чистейший воздух, напоенный ароматами чабреца и трав, которыми устланы склоны горы с голой вершиной. Этот смешанный, чистый и приятный запах, который испускают еще незагрязненные горные вершины, разносится дующим здесь сильным ветром и вместе с ним поднимается над временно поредевшей завесой смога, под которой находится городская часть консархии.

Внезапно Злата сильно вздрагивает, потому что перед ней совершенно неожиданно появляется лицо Юго.

— Это мне видится из-за того, что я долго вглядывалась в обманчивое неоновое переплетение города, — говорит она себе и моргает, но образ Юго продолжает стоять перед ней. Но вскоре что-то убеждает ее, что это не привидение. Прежде всего выражение его удивительно сияющих глаз, блеск полуоткрытых губ, то, как сильно вздымается грудь, обычная вещь после каждого полета, требующего больших усилий, и, наконец, его чистое, теплое дыхание, которое она почувствовала на своем лице, возбуждение, возникшее в сердце и распространившееся по всему ее телу с невиданной быстротой. Широко открытыми, по-русалочьи раскосыми глазами Злата пристально всматривается в его улыбающееся лицо и только тогда понимает, что серфер парит прямо перед ней, в отличие от нее, стоящей на крестообразной конструкции, удерживая равновесие в свободном пространстве, балансируя на своем леви-борде.

— Эй! — восклицает она сердитым тоном, — человека может удар хватить из-за таких штучек!

— Человека может, а серфера нет! — ответил он, смеясь.

— Ну ладно, скажи, каким ветром тебя сюда занесло? — не выдержав, засмеялась и она.