Королевский двор Франции в эпоху Возрождения

1.1. Дворец-двор Меровингов-Каролингов

Французский монарший двор имел давние организационные традиции, возникшие еще при первых франкских династиях, Меровингах и Каролингах. Центральная фигура двора — король, император, объединял вокруг себя круг лиц, находившихся рядом с ним на временной или постоянной основе, которые составляли Дворец — Palatium. По словам известного французского историка-позитивиста Н.-Д. Фюстеля де Куланжа, «Дворец — это не жилище, а известная совокупность людей, персонал приближенных, окружавших короля, и при его перемещениях переезжавших вместе с ним»[114]. Названный на римский манер, поскольку императорский дворец Августа был возведен на самом высоком из римских холмов — Палатинском, Palatium франкский представлял собой прямую имитацию организации античного двора, включая соответствующую властную атрибутику королей[115]. Франкские властители V–X вв. продолжали считать себя прямыми преемниками римских императоров, а свои королевства, а позже империю рассматривали как государственное продолжение Римской империи на Западе[116].

Современная французская исследовательница Ж. Барбье вместе с тем подчеркивает, что Palatium — слово, используемое в актах меровингских королей — на деле означало не только их ближайшее окружение. Помимо этого, бесспорно, речь идет о Дворце как административном центре королевства; месте репрезентации и осуществления высшей власти; наконец, как комплексе зданий и сооружений (вилл, поместий), которые являлись местопребыванием королей и их дворов[117].

Главным источником по истории каролингского двора считается сочинение епископа Реймсского Хинкмара, оставившего нам «De ordine palatii — О дворцовом порядке», датируемое 882 г. и адресованное молодому королю Карломану II, в котором описаны обязанности главных королевских придворных служителей-палатинов времени Карла Великого[118]. Однако в этом сочинении епископ сам признается, что в основу своего труда положил книгу «мудрого старца Адалъгарда, родственника государя — императора Карла Великого, аббата Корвейского монастыря», который, в свою очередь, надо полагать, отразил и реалии двора предыдущей династии[119].

О дворе Меровингов, его структуре и должностях известно совсем немного, однако даже отрывочные сведения позволяют понять, что дворцовая система функционировала вполне слаженно, с закрепленными за каждым должностным лицом обязанностями и полномочиями, представляя собой, по словам Н.И. Кареева, «смешение домохозяйственных и государственных отношений»[120]. Д.Н. Старостин настаивает также на фамильно-государственном начале власти Меровингов, чей двор существовал как большой, хорошо организованный семейный дом[121]. Более того, семья Пипинидов-Каролингов, в VII в. фактически овладевшая должностью майордома, передаваемой из поколения в поколение, сумела придать дополнительный порядок Palatium, подготовив организационно — политические условия для обретения королевской короны в 751 г.[122] Королевские резиденции-поместья, «дворцы», прообразы будущих королевских замков, также были тесно встроены в функциональную систему двора, что показали недавние труды М.В. Землякова[123]. Именно Palatium станет цементирующей основой огромного территориального пространства будущей Каролингской империи, а также, по словам английского историка С. Эрли, «ключевым институциональным компонентом двора, организатором государственной политической памяти»[124]. Нидерландская исследовательница М. де Йонг также обратила внимание на то, что с конца VIII в. в документах эпохи слову Palatium зачастую предшествовало Sacrum — формула, обозначающая претензии верховной власти на превращение Дворца в сакральное пространство, а монарха — в главного носителя и хранителя священного начала этой власти[125].

Ключевая должность во Дворце Меровингов — майордом (major domus), «управляющий, старший в доме», впервые упоминается у Григория Турского в его «Истории франков» в связи с событиями 560–570-х гг.[126]. До этого главным администратором Дворца был domesticus[127]. Майордомы отвечали за повседневное жизнеобеспечение короля, его семьи и его двора, организовывали переезды и вели делопроизводство. Будучи постоянно при королевской персоне, и посвященные во все детали управления делами, майордомы, не переставая, обретали или присваивали себе новые властные функции, распоряжаясь должностями, персоналом и финансами[128]. Уже Хроники Фредегара середины VII в. подчеркивают «достоинство» должности майордомов, вожделенной для многих представителей франкской знати[129]. Им вторят «Книга истории франков» и Марбухские анналы[130]. Немецкая исследовательница И. Хайдрих, в своей работе о нейстрийских майордомах VII–VIII вв. сделала вывод, что еще во второй половине VI века положение главы королевского дома мало отличалось от должностного статуса иных представителей придворной франкской знати, поскольку и Григорий Турский, и Венанций Фортунат упоминают майордома только наряду с иными магнатами Дворца. Однако, начиная с конца этого столетия, майордомы Пипиниды целенаправленно осуществляют концентрацию должностных полномочий в Нейстрии и Австразии[131].

Став королями, а немного позже императорами франков, и, наконец, вновь обретя королевский титул, уже Западно-франкского государства, Каролинги, не без оглядки на опыт предшествующей династии, умалили значение, а при Карле Великом совсем упразднили должность майордома: судя по всему, уже Пипин Короткий (751–768) намеренно рассредоточил ее функции между различными дворцовыми должностными лицами и подразделениями — Апокрисиарием, Графом-Палатином (Графом дворца) и службами королевы[132]. Вновь эта должность будет восстановлена, под названием Главного распорядителя французского двора (Grand-Maître de France), и обретет прежнее значение «главного в доме короля» только в начале XIV столетия[133].

Меровингские дворцовые должности, доставшиеся по наследству Каролингам, частично сохранились, такие как Граф-Палатин, Сенешал, Кравчий, Конюшенный граф и иные, частично упразднились или были преобразованы[134]. Так, должность Апокрисиария (Apocriciarius), на долгие десятилетия закрепленная за духовными лицами, после ряда организационных трансформаций, в итоге стала предшественницей двух должностей эпохи позднего Средневековья — Главного раздатчика милостыни Франции, Альмонария (фр. aumonier) — епископа двора[135], и также — канцлера Франции[136]. Именно духовные лица являлись самыми образованными королевскими служащими во Франкском государстве, носителями книжной культуры, способными вести государственное делопроизводство и заниматься регулярным документооборотом[137]; одновременно на них возлагалась обязанность организации придворных церковных служб[138].

Граф-Палатин, дворцовый граф (Comes Palatii), к которому отошли многие функции майордома, включая право дворцового суда, непосредственно руководил ведомствами Сенешала (поставки продовольствия и придворная кухня), Кравчего (винные запасы), Коннетабля (конюшни и средства передвижения), и Камерария (личные покои, казна), занимая важное место в администрации Каролингов[139]. Принимая во внимание, что число «дворцов» Каролингов периода расцвета империи достигало 150, организация куриальной хозяйственной жизни являлась ответственным и хлопотным занятием, которое предоставляло носителю должности важные рычаги влияния[140].

В правление первых Капетингов, в X–XI вв., в связи с превращением многих каролингских должностных лиц во влиятельных и полунезависимых баронов, должность Графов-Палатинов закрепилась за влиятельным родом графов Блуа-Шампани, известных своей открытой борьбой с короной и возводящих свой род к Карлу Великому и Хлодвигу[141]. Поэтому в интересах королей рода Капетингов было исключение дворцового графа из реестра постоянных персон двора и создание условий, при которых было бы невозможно использовать закрепленные за этой должностью прерогативы. Начиная с XII столетия, упоминание о ней постепенно исчезает из королевского делопроизводства, а сама должность окончательно упраздняется в начале XIV в.[142] Часть полномочий Графа-Палатина перешло (вернулось) к Главному распорядителю французского двора.

1.2. Главные должности двора Капетингов: видимость преемственности

В свое время Р. Фавтье, один из крупных французских медиевистов XX в., подчеркивал, что общегосударственное администрирование и феодальное общество — «это взаимоисключающие понятия», и, несмотря на то, что Капетинги наследовали принципы управления из/посредством Дворца от Каролингов, на деле, в структурах публичного управления более не было смысла. В распавшейся на суверенные территории Франции король рассматривался и являлся в действительности только одним из крупных феодальных сеньоров[143].

Другим важным наблюдением Р. Фавтье стало то, что Капетинги вместе с тем не упразднили большинство почетных должностей Дворца прежней династии, поскольку нуждались в дополнительных аргументах для своей легитимности, равно как для «достоинства и престижа своей короны», однако зачастую оставляли на долгие годы вакансии открытыми или же даровали эти должности своим родственникам, своего рода отличительное достоинство без реальных полномочии[144].

Так, те же графы Блуа-Шампани, в середине XII в. породнившиеся с королевской семьей, в знак примирения с короной на какое-то время обрели также должность Сенешала (старонем. sini skalk — старший слуга), наследованную Капетингами от прежних династий. Сенешал отвечал за поставку продовольствия ко двору, нес королевское знамя в походе, отправлял судебные функции. Однако короли весьма оперативно реагировали на любое усиление какой-либо фамилии при дворе, и, следуя политике отстранения от реальных полномочий слишком влиятельных сановников и феодалов, уже в 1191 г. Филипп II Август решил вообще обойтись без Сенешала, передав его функционал (точнее, большую часть) одному из служащих двора — Maître d Hôtel, Гофмейстеру. Обязанности Гофмейстера, связанные с жизнеобеспечением монарха и всего двора, оставались практически неизменными вплоть до конца Старого порядка в 1789 г.[145]. Однако при этом должность Сенешала продолжала свое почетное существование, фигурируя, правда, в королевских грамотах как «dapifero nullo», вплоть до начала XIV в.[146]. Административно-судебные функции Сенешала вскоре перешли на местный уровень управления доменом — в XIII в. сенешалами стали называться королевские чиновники на местах в южных домениальных владениях короны, также просуществовав вплоть до конца монархии.

Аналогичным образом — отставляя на долгие годы должность вакантной — Капетинги поступили с должностью Канцлера (архиканцлера, референдария; cancellarius), выросшей из Апокрисиария, поскольку ее держатели зачастую давали повод для политического беспокойства и недовольства монархов. Как отмечалось, канцлер возглавлял все королевское делопроизводство и осуществлял документооборот, что так или иначе позволяло участвовать в политических манипуляциях. В случае с канцлером параллельно находились и использовались и иные способы организационно-политической борьбы. Например, известно, что время от времени короли сами брали на себя функции канцлера (как Людовик VII в середине XII в.), в случае необходимости, или же передавали их клеркам канцелярии рангом ниже[147]. Уже Людовик VI (1108–1137) в противовес своему амбициозному канцлеру Этьену де Гарланду создал должность Хранителя печатей (фр. Garde des sceaux), наделив последнего королевскими печатями и всеми полномочиями канцлера. После смерти Гарланда в королевских актах значилось «vacante cancellaria», вплоть до XIV в.[148] Впоследствии корона регулярно использовала должность хранителя печатей для противовеса влиянию канцлера, и при необходимости отнимала печати у последнего в пользу его заместителя.

Иной должностью, доставшейся Капетингам по наследству, стала должность Камерария (Camerarius). Камерарий сначала находится в формальном подчинении у каролингских королев и императриц, затем стал самостоятельной должностной единицей, отвечая за прием послов (согласно Хинкмару Реймсскому), королевскую казну (camera), состояние жилых помещений, одежду, утварь и мебель. В его подчинении был большой штат комнатных (палатных) слуг разного достоинства, включая постельничего (cubicularuis), должность которого позже будет преобразована в должность королевского камергера (chambellan), и палатного дворянина, камер-юнкера (gentilhomme de la chambre)[149]. Уже в XIII в. Камерарий превратился в почетную фикцию, поскольку король также рассредоточил его полномочия в пользу подразделения камергера, фактически вышедшего из его подчинения, а также самостоятельных казначейских ведомств. В XIV–XVI вв. эта должность передавалась по наследству в доме Бурбонов, принцев крови, которые, вплоть до измены коннетабля Шарля де Бурбона (1523), считались одними из самых лояльных короне феодалов страны[150]. Последним ее держателем был младший сын Франциска I Валуа, герцог Карл Орлеанский, после кончины которого она была упразднена окончательно (1545)[151].

Кравчий (Buticularius, фр. bouteiller) или позднее, виночерпий, также занимал один из пяти ключевых постов эпохи Капетингов; функционал этой должности сформировался в начале XII в. Очевидно, что Кравчий был довольно влиятельным лицом при дворе и в государстве, поскольку его функционал сочетал публичное и частное начала: он управлял королевскими виноградниками, занимался поставкой вин ко двору и их хранением, а также являлся соорганизатором королевской трапезы, которой всегда придавалось сакральное значение[152]. В его ведении были виночерпии (pincerna) и разного рода персонал для перевозки винных емкостей (среднефр. sommelier). Начиная с XIII в., должностные обязанности кравчего начинают намеренно распыляться, поскольку они были непосредственно связаны со значительными финансово-экономическими возможностями и полномочиями, зачастую используемыми носителями должности в своих интересах[153]. Окончательно она была упразднена Людовиком XI после участия в мятеже против короля последнего Великого кравчего (Grand bouteiller de France) Антуана де Шатонефа, сеньора де Ло (1468)[154]. Однако само ведомство кравчего никуда не исчезло, поскольку по-прежнему существовали огромные угодья королевских виноградных садов и необходимость их управления, равно как надобность в производстве, перевозке и хранения вин для королевского дома и двора, наконец, в организации церемоний подачи и розлива вина и прочих напитков во время пиров или ежедневного приема пищи. Эти обязанности были возложены на вновь созданное ведомство под руководством Первого виночерпия (Premier echanson)[155]. Преобразованная в Великого виночерпия уже в 1519 г., эта должность также дожила до конца Старого порядка.

Наконец, последней в череде главных должностей двора Капетингов была должность Коннетабля, первоначально — Конюшенного графа (Comes stabuli), существовавшая с меровингских времен. Поначалу она не была самостоятельной и находилась в непосредственном подчинении у Майордома, потом Сенешала, и была связана с организацией королевских перемещений, содержанием королевских конюшен и лошадей. Примерно с середины XI в. должность выделилась среди остальных и обрела сугубо военные функции, связанные с обороной домениальных владений короны и командованием королевскими отрядами в случае военных действий, со временем превратившись в главную коронную должность Франции[156]. Уже в XIII в., по мере умаления функций Сенешала, Коннетабль становится командующим королевской армией и незаменимой должностной персоной для бесконечно воюющих королей. Так, сохранившиеся акты Филиппа II Августа за 1202–1203 гг. фиксируют прежде всего расходы на содержание военного дома короля во главе с Коннетаблем: речь идет о плате рыцарям, сержантам и арбалетчикам, обеспечение войска всем необходимым[157]. Только потом фигурируют остальные службы.

В следующем столетии коннетабли добиваются для себя права военной юрисдикции, поскольку значимость должности во время Столетней войны с Англией (1337–1453) становится первостепенной: ее носитель являлся самым высокооплачиваемым должностным лицом королевского дома[158]. В XVI в. коннетабли превращаются в опасную политическую силу, временами оспаривая королевский авторитет, поэтому выводятся из штата двора, пока, наконец, должность не упраздняется в 1627 г., по инициативе кардинала де Ришелье. Коннетабль и его военный функционал, по сути — детище Капетингов, не пережил Старый порядок, поскольку не вписался в систему абсолютной монархии раннего Нового времени, и исчез, выполнив свое предназначение[159]. Должность Коннетабля вместе с тем являлась предшественницей должности Главного шталмейстера, появившейся во время упорядочения дворцовых служб в середине XIII в.

Таким образом, утвердившись на троне и создав прочные основы для своей политической, династической и организационной легитимности, Капетинги, начиная с XIII в., уже не нуждались в почетных, но бесполезных с точки зрения функционального наполнения, должностях, наследованных от Каролингов. Будучи фактически исключенными из системы куриального и публично-государственного управления, что происходило во многом целенаправленно, эти должности далеко не всегда упразднялись, оставаясь неким знаком древнего почета и отличия для отдельных лиц двора и королевства, но в большинстве случаев преобразовывались и получали новое реальное функциональное значение. Все они имели свое организационное продолжение в виде куриальных служб и подразделений, с прежними или новыми наименованиями, и получили новый импульс развития, когда корона вернула себе функции публично-правового характера в XIII столетии и соответственно реорганизовала двор. Первые Капетинги, в отличие от своих предшественников, по выражению М. Блока, «короли-чиновники», вынуждены были брать на себя или делегировать мелким клеркам своего окружения, зачастую духовного звания, регулярные или временные куриальные полномочия, но при этом всегда пресекали попытки превратить эти полномочия в наследственные с целью не допустить усиления какой-либо феодальной семьи при дворе, не исключая и своих родственников[160].

1.3. Трансформации двора и его служб при Людовике Святом

Употребление слова Palatium-Дворец постепенно исчезло из королевских актов и грамот в период крайней феодальной раздробленности во Франции XI–XIII вв., и это произошло гораздо раньше, чем были упразднены названия и должности главных каролингских палатинов, используемых короной в практических целях. Правда, в соседней Священной Римской империи, образовавшейся в X в., произошел обратный процесс: все старые наименования ключевых должностных персон двора Каролингов, согласно Видукинду Корвейскому, были восстановлены в пользу племенных герцогов, а позже, в XIV столетии, получили окончательное оформление и закрепление в имперском праве — Золотой булле 1356 г. императора Карла IV[161]. Семь самых влиятельных имперских князей — духовных и светских — были наделены почетными должностями (кравчего, камерария, сенешала, и т. д.), которые они исполняли на торжественных общеимперских мероприятиях — рейхстагах, коронациях, похоронах, трапезах, и др.[162]. Такое положение вещей в том или ином виде просуществовало вплоть до начала XIX в.

К середине XIII в. во Франции Palatium-Дворец в королевской документации окончательно был вытеснен выражением Cour le roi/Curia regis — двором короля, и Hôtel le roi — домом короля[163]. Н.А. Хачатурян хорошо показала, что первые Капетинги, укрепляя прежде всего династическую преемственность и авторитет королевской семьи на территории королевского домена, концентрируя судебную власть и используя третейские возможности, сделали королевскую сеньориальную курию-banale «средством государственного строительства, воплощая самую раннюю по времени в истории возникновения средневекового государства систему так называемого «дворцового правления»[164]. Двор, в буквальном смысле изначально служивший местом сбора вассалов, обязанных королю «давать совет и оказывать помощь — auxilium et consilium», по мере успехов короны в деле централизации Франции, стал выполнять функции публичного управления и делиться на все более специализированные службы: в начале XIII в. из курии выделился Королевский совет, готовивший предложения по финансовым и судебно-административным вопросам, в котором заседали главные должностные лица короны, а также принцы крови и иные приглашенные лица (consiliarii regis); в 1320 г. была учреждена самостоятельная Счетная палата, в 1345 г. — Судебная палата — Парижский парламент, ставший главной судебной инстанцией королевства до конца XVIII в.[165].

Н.А. Хачатурян подчеркивает, что королевская курия, «дав жизнь судебному, исполнительному и финансовому аппарату», вместе тем сама стала «объектом процесса бюрократизации государственной системы», при котором наблюдается неуловимость границ перехода от частной жизни двора к жизни публичной, поскольку эти типы власти продолжали быть тесно связаны друг с другом на всем протяжении существования французской (и не только) монархии[166].

С.К. Цатурова, со своей стороны, обратила внимание, что дом короля, который воспринимался как явление не столько материального, сколько сакрального и социального порядка, являлся, с одной стороны, частью двора, хотя никогда не отождествлялся с ним полностью, поскольку его службы выполняли обязанности прямого жизнеобеспечения помазанника Божия[167]. Король — «господин дома, dominus» — мог рассматривать свое непосредственное окружение как «двор государя», личный дом, поскольку члены всех служб двора и дома видели себя как часть тела короля, представляющую его персону. Т. е., дом короля являлся производной от двора, но с другой стороны, его службы, особенно XV–XVI вв., также начали принимать участие в государственном управлении, далеко выйдя за рамки «дома». Первый королевский ордонанс, регулирующий состав и функциональное назначение служб дома короля, появился уже в 1261 г. и означал, что не только Curia regis, но также Hôtel le roi становится частью публично-правового пространства Франции[168].

Последнее было связано с правлением Людовика IX Святого (1226–1270), который воспринимал служащих своего дома (mesnie) как продолжение своей семьи, неотъемлемую составляющую священного королевского пространства. Духовник его жены Маргариты Провансской, Гийом де Сен-Патю, писал в своем «Жизнеописании Святого Людовика», что король «желал, чтобы его служащие отличались особенной добродетелью, и если кто-либо из них непристойно клялся Богом или Пресвятой Богородицей, он тотчас же выгонял его из своего отеля. А если ему сообщали, что какой-либо служитель отеля совершил смертный грех, то король сразу отказывал ему от своего двора и своего дома»[169]. Религиозное и светское начало двора были неотделимы друг от друга, по крайней мере, до начала секуляризации в раннее Новое время[170]. Во всяком случае, еще в 1659 г. Анна Австрийская в одном из писем просит канцлера Пьера Сегье отослать назад в монастырь ординарного раздатчика милостыни церковного двора, провинившегося в чем-то монаха-августинца, считая возможным и важным личное вмешательство в персональный состав королевского окружения, даже на уровне низших церковных чинов[171].

C другой стороны, как отмечал Жак Ле Гофф, тщательно формируя свое персональное окружение, король Франции создавал своеобразный противовес своему Королевскому совету, выслушивая мнения служащих своего дома по политическим вопросам и судебным делам[172]. При формировании персонала своего дома-отеля у него было больше возможностей и право выбора, в отличие от выбора членов Королевского совета, где заседали главные должностные лица, светские и церковные феодалы, со статусом, влиянием, а зачастую и юрисдикцией которых Людовик IX был вынужден считаться[173].

Сохранившийся список членов королевского отеля 1231 г. позволяет нам понять, с какими должностными лицами король непосредственно контактировал, кто составлял его ближайшее окружение, и какова была численность двора этого времени. Итак, в числе прочих упоминаются 43 рыцаря (chevaliers), без указания функций, но, скорее всего, выполнявших должностные роли при королевской спальне (камергеры) и организации дома (гофмейтеры); к королевским покоям также относятся 6 привратников; далее — церковный двор, состоявший из 27 клириков; военный двор — 2 маршала (заместители коннетабля), 12 стрелков, 24 арбалетчика и 21 сержант, видимо, представлявшие собой охрану королевского жилища; далее — почетные должностные лица, ответственные за трапезу: 6 хлебодаров, 19 доставщиков вина, 6 кравчих, 4 подавальщика фруктов; наконец, охотничьи должности — 11 шталмейстеров, 17 конюхов, 4 псаря с пятью слугами, 6 слуг при псарне, 2 сокольничих, 2 егермейстера. Наконец, 16 всадников-курьеров (cursors, chevaucheurs), которых трудно отнести к какому-либо из перечисленных ведомств, но, судя по королевским счетам более позднего времени, царствования Карла VI (1380), они числились при конюшенном ведомстве[174]. Итого — 218 человек, состоявших на довольствии при персоне короля, в месте его пребывания. Нужно подчеркнуть, что речь идет о состоянии дома короля до его реорганизации на шесть основных служб в 1261 г. Также надо полагать, большая их часть имела право столования в доме короля; во всяком случае, нам известно официальное число обедающих в королевской резиденции в 1316 г. — 164 персоны[175].

Таким образом, двор Франции, организационно возникший при Меровингах, претерпевал в своей истории существенные, кардинальные трансформации, и можно сказать, заново возник как институт публичного управления в XIII–XIV вв. Несмотря на то, что французский двор этого времени можно с уверенностью считать многофункциональным общегосударственным (равно как административным, военным, придворным) объединением, и одновременно «Государевым двором», одна существенная и ключевая функция определяла его особенность — судебная. Ю.П. Малинин и С.К. Цатурова доказали в своих работах, что слово «двор» уже в классическое Средневековье являлось одновременно синонимом слову «правосудие», поскольку главным назначением, обязанностью короля Франции было творить справедливость, выступать главным арбитром в спорах вассалов и быть защитником церкви и городов[176]. К этому справедливо можно добавить существование особой рыцарской этики, сложившейся на Западе в целом, и в особенности во Франции, в качестве упорядоченной системы ценностей, принятой особенно при дворе, упрочивавшей социальное превосходство и связанной с категориями верности, чести и куртуазности[177].

1.4. Структура и институциональное развитие двора в позднее Средневековье

Двор французский во второй половине XIII–XV вв., как институт власти и управления, развивался крайне неравномерно, политически и организационно. С.К. Цатурова справедливо обратила внимание на то, что именно при последних Капетингах — первых Валуа, домашние и публичные функции королевского дома-отеля расходятся, и при этом возникают два самостоятельных, хотя и пронизанных множественными связями, вида королевской службы: с одной стороны, придворные коронные чины и подчиненные им ведомства, а также иные, обслуживающие королевский дома (дома), службы; с другой стороны, — публичные службы двора/курии, связанные с отправлением административно-судебных функций, касающихся всей страны[178]. При этом, последние — Королевский совет, Парижский парламент и Палата счетов — также продолжали именоваться «двором» и считать себя частью королевской курии, а их служащие значились докладчиками в совете при отеле короля и в последующие времена (maîtres des requêtes de l'Hôtel du roi)[179]. После того, как королевский двор в 1358 г.

покинул старый королевский дворец Капетингов на о. Сите в Париже, это здание было отдано именно этим службам публичного администрирования, что во многом было символическим актом, подчеркивающим их неразрывную связь с персоной короля, несмотря на организационную эволюцию и расширение полномочий. Слово «Дворец» (Palais) надолго стало синонимом названия всех центральных служб управления королевством[180].

Наиболее тесную связь с королем продолжал осуществлять именно Королевский совет (Curia regis, Conseil du roi), оформившийся окончательно в XIV в., который выполнял роль главного совещательного органа при монаршей особе. К началу XIV столетия, особенно в царствование Филиппа IV Красивого (1285–1314) корона добилась видимых успехов в деле централизации страны, когда территория домена составляла уже три четверти территории Франции. Необходимости приглашать всех, ставших многочисленными, вассалов короны на Королевский совет уже не было: у короля и в этом случае появилось право выбора. Как правило, на совете формально могла присутствовать знать самого высокого ранга — принцы крови, пэры Франции (pairs de France), т. е. шесть самых крупных вассалов короны — герцоги, графы, и шесть архиепископов-епископов важнейших диоцезов; лица, занимающие главные коронные должности (grands offices) в доме короля — Сенешал, позднее Главный распорядитель двора, Камерарий, Кравчий и Коннетабль, позже к ним присоединились Канцлер, Главный камергер (cambellanus — chambellan), Адмирал Франции и др.[181] Последние возглавляли ключевые функциональные ведомства дома/отеля и одновременно принимали консультативные решения на общем заседании. Членами совета также были королевские легисты — знатоки права и правовых систем, зачастую незнатного происхождения[182]. Вместе с тем не существовало четких фиксированных списков членов Королевского совета, равно как число участников отдельных заседаний было разным, что зависело от профиля, масштаба и значимости рассматриваемых вопросов, по которым король хотел получить совет для последующего принятия решения[183].

Названия совета также отражали его меняющуюся форму: он мог был Большим, Узким, Тайным. Король Франции вместе с тем не мог не собирать свой Совет — это была его договорная обязанность как феодального суверена[184].

С.К. Цатурова подчеркивает, что уже последние Капетинги и первые Валуа активно боролись за утверждение прерогативы самим выбирать себе членов совета, хотя не всегда успешно, поскольку многие сеньоры так или иначе пытались посредством совета компенсировать потерю политической власти и отчасти доходов: «В результате существовал не столько устойчивый совет, сколько "круг советников короля"»[185].

Статус советников короля, носителей главных коронных чинов — одновременно служащих дома/отеля предполагал сочетание обязанностей публичного и внутреннего, домашнего порядка. Итак, королевский дом сначала возглавлял Сенешал, позднее — Главный распорядитель, который на какое-то время даже мог распоряжаться значительными финансовыми средствами, частью королевской казны, осуществляя выплаты служащим. От него непосредственно зависели службы Камергера, охотничьих и церковных ведомств; все служащие этих структур приносили ему клятву верности, которую он принимал от имени короля. Позднее Главный распорядитель также распространил свои полномочия на поддержание дисциплины при дворе, обретя полицейские функции[186]. Стоит еще раз отметить, что сначала, при Филиппе IV Красивом, Главный распорядитель значился как Souverain Maistre d'Hostel di roi, и только в 1351 г., уже при Иоанне II Добром, утвердилось наименование Grand-Maistre de France[187].

К началу XIV в. в доме короля насчитывалось шесть основных служб-ведомств (métiers-offices), обеспечивающих жизнедеятельность самого монарха, его семьи и двора в целом, не все из которых дожили до конца существования средневекового двора: хлебная, винная, кухня, фруктуария (плодовая), конюшенная, служба фурьеров[188]. Позднее (с 1323 г.) к ним добавились серебряная (argenterie), отвечавшая за меблировку и сервировку помещений королевской резиденции (резиденций)[189]. Церковный и военный дворы короля, королевская и денежная палаты, охотничьи ведомства функционировали отдельно[190]. Полномочия некоторых служб, подчеркнем вновь, выходили за пределы дома короля, и такие службы обладали публично-правовыми полномочиями, вслед за объективным процессом усложнения системы управления: например, Королевский хлебодар (Panetier) контролировал хлебные амбары всех земель королевского домена и распоряжался поставками хлеба на королевскую кухню, а Кравчий — Виночерпий отвечал за все виноградные сады, принадлежавшие королю, винные хранилища, равно как за доставку вин ко двору[191]. Как отмечалось выше, Первый виночерпий функционально продолжил должностные обязанности упраздненной должности Главного кравчего в середине XV в.

Первое упоминание о Хлебодаре относится ко времени Филиппа II Августа, т. е. к концу XII в. Несмотря на то, что среди юристов XVI–XVII вв. (Ж. Дю Тийе, Ш. Луазо) уже не было согласия по поводу статуса этой должности — относилась она к числу коронных или нет — ее значимость, наряду с должностью Первого виночерпия, определялась высокой степенью близости к монарху и участием в организации ежедневных церемоний трапезы, наполненной сакральным смыслом[192]. Помимо всего, Хлебодар имел право юрисдикции в отношении булочников Парижа и Иль-де-Франса, непосредственных поставщиков и производителей хлеба ко двору. Что касается статуса должности, то до 1323 г. она значилась как Pannetier du roy, Хлебодар короля; в течение XIV столетия должность звучала уже как Pannetier de France, Хлебодар Франции, что действительно указывает на ее коронный статус; в 1419 г. она стала называться Grand Pannetier de France, Главный хлебодар Франции[193]. Однако в дальнейшем Хлебодар вновь превращается в Pannetier de France, а при Франциске I преобразовывается в Premier pannetier du Roy, Первого хлебодара короля, и явно теряет высший должностной статус. Все эти преобразования отнюдь не носили хаотический характер и свидетельствовали о целенаправленных решениях королей, связанных с выражением отношения к политическому и должностному статусу и деятельности конкретной персоны. В дальнейшем, несмотря на восстановление названия в середине XVI в. Grand Pannetier de France, к числу коронных она более не относилась, что подтвердил Генрих III в мае 1582 г., окончательно закрепив иерархию и номенклатуру главных коронных должностей Франции[194]. Политическая целесообразность диктовала соответствующие институциональные решения и совсем не простую игру с должностными названиями, поскольку это влияло на возможность уменьшения и увеличения объема реальных полномочий этих должностей, в зависимости от обстоятельств и политической конъюнктуры.

Кухня и фруктуария или служба поставки фруктов ко двору находились в ведении Кухмейстера (Maître de queux) — должности, также считавшейся коронной и известной уже с XI в. Уже в начале XIV в. она звучала как Queux de France, Кухмейстер Франции; на рубеже XIV и XV вв. была преобразована в Grand Queux de France, Главного кухмейстера Франции, однако в начале XVI столетия, во время кардинальной институциональной перестройки структуры двора и обострения должностной конкуренции, упразднилась вообще, в связи со смертью ее последнего носителя[195]. Логика королевских институциональных преобразований конца XV в. диктовалась опять-таки политическими причинами — стремлением навести порядок в номенклатуре коронных должностей, на статус которых и соответствующий политический вес при дворе стали претендовать все носители постов с приставкой Главный, посредством уменьшения числа таких должностей и перераспределения обязанностей. Функционал этой должности был передан в ведомство королевского Гофмейстера (Maître d Hôtel), подчиненного, в свою очередь, Главному распорядителю двора[196].

Должность Шталмейстера, конюшего (Maître de l'écurie), выросшая из должности коннетабля, при Филиппе IV Красивом стала самостоятельной. В вéдении этой службы находились королевские конюшни, и соответствующий обслуживающий их персонал: конюхи, кузнецы, берейторы, и т. д. Лошади были, прежде всего, необходимы для перемещений короля и его двора, равно как для охоты и военных действий. Значение ведомства шталмейстера регулярно возрастало, по мере роста королевского дома, усложнения коммуникаций и системы управления доменом. Вплоть до 1474 г., должность значилась в документах как Premier Ecuyer du corps du Roy, Grand-Maistre de l'Ecurie, Первый шталмейстер короля, главный шталмейстер, пока при Людовике XI не стала называться Grand Ecuyer de France, Главный шталмейстер Франции, превратившись, таким образом, в коронную должность, в связи с благоволением к конкретному лицу[197].

Служба фурьеров (service de la fourrière) носила вспомогательный характер и никогда не возглавлялась специальным должностным лицом. Собственно, она представляла собой нанимаемых на какое-то время грузчиков, разнорабочих, отдельных мастеров для переноски (перевозки) королевской утвари, продовольствия, свечей, дров в холодное время, и др. Фурьеры подчинялись дежурному гофмейстеру и, наряду с другими служащими, считались штатными работниками дома короля, получая жалование из рук руководителя финансовой администрации королевского отеля, главы денежной палаты (chambre aux deniers).

К слову сказать, финансовых служб королевского отеля было две — названная денежная палата и серебряная служба: первая отвечала за финансовое управление королевским отелем, платила жалованье служащим, за исключением руководителей служб, получающих таковое из рук казначеев Франции (trésorier de France), и затем дважды в год отчитывалась о расходах перед Счетной палатой[198]. Что касается Серебряной службы, о которой также упоминалось выше, то ее глава в случае необходимости обеспечивал короля наличными деньгами, которые хранились в специальном помещении в сундуках[199]. Обе службы уже к XV в. подчинялись напрямую Главному распорядителю двора.

Несмотря на всю функциональную и организационно-политическую значимость этих шести (семи) ключевых служб, которые возглавлялись самыми почетными лицами двора и страны — носителями главных коронных чинов (как правило, с приставкой Grand к названию должности), только Королевская палата (Chambre) могла претендовать на ключевое место в системе куриального управления. Ее возглавлял Главный камергер (Grand chambellan) — придворный почетный пост, созданный во многом по политическим причинам, в пику Камерарию; в его обязанности входило постоянно пребывать при монархе, контролировать состояние королевских покоев, принимать присягу у всех служащих под его началом (в присутствии короля), хранить секретные ключи и печати, сопровождать короля на заседания Парижского парламента (Lis de justice), самостоятельно расходовать средства на нужды своего ведомства[200].

Впервые упоминание об этой должности появляется в правление Филиппа II Августа, в 1203–1204 гг., что, конечно, не было случайностью, поскольку известно, насколько активно этот капетингский монарх формировал свое окружение, воздавая должное только реальным функционерам двора, и явно стремился создать некий политический и функционально-должностной противовес семье своего влиятельного камерария и родственника, графа де Бомон-сюр-Уаз[201]. Вплоть до 1315 г. название должности значилось как Chambellan de France — Камергер Франции. Наверное, самым известным камергером был Ангерран де Мариньи, граф де Лонгвиль (ок. 1276–1315) — ближайший сподвижник Филиппа IV Красивого, интендант финансов и капитан Луврского замка, который поддерживал короля в борьбе с папой и был в числе противников Ордена тамплиеров[202]. Однако после его казни, по надуманному обвинению, при новом короле Людовике X должность была, очевидно, намеренно, повышена в статусе — переименована в Grand chambellan — Главного камергера, и передана лояльному придворному, виконту Жану де Мелену, графу Танкарвилю. Последний, таким образом, сразу обрел коронный пост, который его потомки удерживали на протяжении всего XIV столетия — явление почти беспрецедентное для носителей куриальных ключевых должностей, поскольку и Капетинги, и первые Валуа не поощряли должностную наследственность и намеренно регулярно перекраивали должностные позиции и закрепленные за ними полномочия[203]. Так, в 1468–1486 гг. в царствование Людовика XI и при регентстве его дочери Анны де Боже место Главного камергера вообще не замещалось, de-facto оставаясь вакантным, в связи с политической изменой короне барона де Ло, одновременно бывшего Главным кравчим, и его последующим тюремным заключением[204].

Примерно в 1316–1322 гг., в правление Филиппа V Длинного, одновременно с созданием должности Главного камергера, королевская палата и ее служащие получают дальнейшую функциональную специализацию. Под прежним названием капетингской Camera теперь стали понимать всю совокупность помещений, которыми король пользовался для личных и государственных нужд: залы для ожидания, часовни, комнаты заседаний советников, кладовой для хранения монет, и др., а также помещений, предназначенных для отдельных обслуживающих монарха должностных лиц, имеющих право присутствия при королевской особе — врачей, хирургов, рыцарей охраны[205]. Собственно, спальня короля (cubiculum), теперь становилась все более недоступной для служащих двора, поскольку туда имели доступ только Главный распорядитель двора, Главный камергер и его непосредственные подчиненные — дежурные камергеры (45 человек в 1387 г.) и камердинеры (valets de chambre) (52 персоны в 1378 г.). По словам известного французского медиевиста Ж. Фавье, влияние последних настолько возросло в XIV в., что современники часто путали Королевскую палату с отелем короля и даже Королевским советом[206]. Остальные высшие сановники двора могли посещать спальню только во время церемоний утреннего подъема или отхода ко сну монарха.

Политический статус королевской палаты подробно исследовал английский историк Д. Поттер, доказавший, что на протяжении XIV–XVI вв. ее значение только возрастало, превращаясь в ключевое место для выработки общегосударственных решений, управления остальным домом короля, местом конкуренции, фавора, одновременно наивысшего престижа и социального превосходства[207]. Принадлежность к Chambre, по мнению уже французского исследователя Бернара Гене, подчеркивало особый статус людей, имеющих право доступа к монарху, по сути, к сакральному пространству и к живому воплощению тела Франции, которое они защищали своим присутствием и участием в обязательных церемониях[208]. Посвященные в королевские секреты и регулярно обсуждающие с монархом важные государственные вопросы, многие из них одновременно значились в королевских счетах XIV–XV вв. как «камергеры-советники», «conseillers et chambellans»[209]. Судя по выводам Р. Фавтье и Э. Бурразена, подобная ситуация начала складываться как минимум на столетие раньше, во время расцвета капетингской монархии[210]

Д. Поттер также обратил внимание на политическую и функциональную значимость иной службы Королевской палаты, возглавляемой Первым гофмейтером (Maître d'Hôtel), заменившим Сенешала в XIII в.[211] Ведомство под руководством этого придворного чина поначалу отвечало за внутреннее, хозяйственное состояние королевской резиденции и насчитывало 13 ординарных гофмейстеров в XIV в. До XV в. оно также выполняло обязанности поддержания должной дисциплины среди служащих двора и в связи с этим обладало существенной властью[212]. Несмотря на то, что Первый гофмейстер формально подчинялся Главному распорядителю двора и, соответственно, не принадлежал к высшим коронным чинам двора и королевства, де-факто он был вполне самостоятелен: в случае отсутствия главного должностного лица при дворе, что случалось довольно часто, он выполнял его обязанности[213]. На исходе Средневековья, после сложной придворно-административной и политической игры, когда управление двором потребовало от монархов централизации и совершенствования его структуры и новых управленческих механизмов, равно как концентрации и упорядочения функциональных направлений, королям удалось упразднить коронную должность Главного кухмейстера Франции, понизить в статусе хлебодара и виночерпия, и передать полномочия руководства всеми семью службами жизнеобеспечения двора Первому гофмейстеру.

Поскольку именно гофмейстер зачастую руководил церемониями королевского обеда и ужина, он обязан был также выполнять роль церемониймейстера — должность, которая будет создана только Генрихом III в 1585 г. Самый известный гофмейстер XV в. — бургундский хронист Оливье де Ла Марш — оставил нам подробное описание, каким образом проходили пиры и обеды наиболее известного двора Европы того времени, где он служил многие годы — герцога Карла Смелого[214]. Именно бургундский двор, согласно выводам В. Паравичини, стал одним из образцов при организации ряда европейский дворов, и отчасти — двора французского[215]. Гофмейстер был обязан лично знакомиться со всей дежурной сменой поваров, фурьеров, служащих фруктуарии, ординарными хлебодарами и виночерпиями, безупречно организовывать их работу и знать кулинарные вкусы и предпочтения короля и членов его семьи. Расстановка блюд на столе, правила их подачи, равно как вина и фруктов, требовали очень четких приказов, хорошо отрепетированных и слаженных ритуальных движений, и конечно, специально подобранного почетного персонала[216].

Таким образом, Королевская палата, ставшая негласным центром принятия, или, как минимум, местом подготовки и предварительного обсуждения королевских решений, к началу XVI столетия действительно закрепила свои претензии на исключительное положение в институциональной системе двора, сконцентрировав в руках камергеров и гофмейстеров — советников короля — ключевые функции управления двором и королевством, и, соответственно, получив прямой доступ к королевским милостям и материальным ресурсам. Надо полагать, именно Палата и ее служащие смогли обеспечить успех своей инициативы по реорганизации всего куриального института в конце XV — начале XVI вв., расширяя его властные возможности и прерогативы и постепенно распространяя юрисдикцию короля и придворных служащих на всю Францию.

1.5. Куриальный персонал и его социально-политическая роль

На сегодняшний день нет комплексного исследования о персональном составе королевского дома Франции в XIII–XV вв., за исключением отдельных работ, касающихся окружения некоторых монархов, хотя нужно отметить, что в это время королевские счета начинают четко и поименно фиксировать всех служащих, получающих «денежный фьеф» от короля, т. е. находящихся на его содержании, разделяя их по функциональным направлениям, палатам и службам[217]. Специальные ордонансы, нормативные акты, формализующие королевские расходы, издавались монархом как для отдельных подразделений (хлебодаров, виночерпиев, и т. д.), так и для всего королевского дома, включая военное и охотничье ведомства[218]. Начиная с правления Карла VI Безумного (1380–1422), мы можем констатировать наличие счетов королевского двора за отдельные годы, отражающих его структуру, состав служащих, жалованье каждого придворного и слуг, а также расходы отдельных служб[219]. Должности при дворе и в доме короля рассматривались как фьефы, где рентой является денежное вознаграждение от монарха, и служба в доме считалась наравне с вассальной, построенной на договорных принципах и четких взаимных обязательствах[220].

Так, судя по дошедшим до нас спискам дома Филиппа VI (1328–1350), первого короля рода Валуа, ключевые почетные должности занимали в основном рыцари-дворяне, зачастую незначительного происхождения, представлявшие собой очень пеструю социальную картину[221]. Королевские счета демонстрируют, что не существовало четкого закрепления должности за конкретным уровнем в системе феодальной лестницы и вассалитета, светского и церковного. Двор воспринимался королем как продолжение семьи, где он один властен над всеми домочадцами и только он вправе указывать им их место в системе дворцовой иерархии.

Опираясь на имеющиеся исследования, можно утверждать, что короли Франции, помимо отказа от политики благоприятствования наследованию придворных должностей, особенно характерной в отношении главных коронных чинов, не менее тщательно следили за процессом формирования кадрового состава своего окружения, занятого в разных службах дома и двора[222]. Ситуация, когда первые Капетинги довольствовались скромным и немногочисленным персоналом, рекрутированным в основном из Иль-де-Франса, изменилась уже в конце XII в. Процесс централизации королевства и увеличение королевского домена за счет различных территорий, население которых зачастую не говорило на северофранцузском наречии, предполагали инкорпорирование региональной знати в систему двора, что было обязательным политическим и институциональным условием обеспечения стабильной власти царствующих династий. Поэтому короли пытались формировать свой двор как некую представительную модель, отражающую интересы всего королевства, где были бы соблюдены интересы региональных дворянско-рыцарских элит, представителей церкви, наконец, городов. Последние, в свою очередь, соревновались как поставщики и кредиторы двора; из числа горожан складывался многочисленный обслуживающий, «неблагородный» состав двора; наконец, университеты, особенно юга Франции, во многом являлись незаменимым кадровым источником для куриальных служб, требующих соответствующих знаний и высокого уровня компетентности — речь идет, прежде всего, о королевских советах и ведомстве канцлера, которые нуждались в легистах и финансистах, делопроизводителях разного рода[223].

Французский историк Пьер-Роже Госсен, на примере исследования корпуса советников Карла VII (1422–1461), применяя методы статистики и просопографии, показал, что из 232 членов королевских советов периода царствования этого короля, наибольшее число — 24 % — были выходцами из областей Луары — Турени, Анжу, Орлеане, где в основном находились королевские резиденции; 16 % были рекрутированы из центральных провинций, апанажей принцев королевской семьи — Бурбонне, Оверни, Лимузена; только 10 % советников являлись уроженцами Парижа и Иль-де-Франса, 9 % — западных областей, Пуату и Ангулема; 8 % приехали с севера, из Нормандии, и лишь 2 % — с юга, из Лангедока. Из этого перечня практически выпали выходцы из Бургундии, Прованса и Бретани, — регионов, остававшихся фактически вне королевской юрисдикции вплоть до конца XV в.[224] Конечно, П.-Р. Госсен признает, что подобный географический расклад явился следствием событий Столетней войны, когда двор пребывал именно в замках Луары, однако даже эти данные свидетельствуют о реализации короной принципа представительства разных областей, пусть только подконтрольных земель королевского домена, в Королевском совете. Принимая во внимание, что часть советников одновременно занимала разные должности при Королевской палате и при дворе, вполне возможно предположить, что персонал остальной части королевского двора в XV столетии в целом рекрутировался из тех же частей Франции, только в разных пропорциях. Стоит добавить, что из 19 самых влиятельных советников Карла VII, 5 человек являлись принцами и высшими сеньорами, 7 представляли рыцарский корпус, наконец, остальные 7 были выходцами из третьего, неблагородного сословия, что также свидетельствует о намеренном королевском решении о равноценном представительстве в совете разных социальных групп, олицетворяющих Францию[225].

Например, типичный представитель среднего французского дворянства Жан де Ларошфуко (Jean de La Rochefoucauld) (†1471), рыцарь (chevalier), служивший Карлу VII, а затем Людовику XI, представитель области Пуату, где находилась его родовая сеньория Ларошфуко, при дворе занимал две должности одновременно — советника и камергера, и вместе с тем одновременно являлся губернатором стратегического юго-западного порта, Байонны. Придворная дежурная смена обычно длилась четыре месяца, после чего он отправлялся в свое губернаторство и приступал к иным обязанностям[226].

Политика соблюдения баланса социально-политических сил, которую проводили короли XIII–XV вв. в отношении своего двора и всех, кто имел к нему отношение, разделялась, безусловно, и Капетингами, и Валуа. Эта политика всегда опиралась на оценку личных качеств служащих и их заслуги перед короной, учитывала степень их политической активности и лояльности, а также предполагала процедуру обязательной и регулярной ротации персонала. Состав служащих в доме короля должностных лиц утверждался Главным распорядителем двора и пересматривался лично монархом ежегодно. Главный распорядитель, иногда канцлер, а также руководители отдельных служб принимали присягу у всех задействованных на службе в доме короля — своих непосредственных подчиненных, видоизмененный феодальный оммаж, а служащие, благородные или нет, в свою очередь, присягали на верность королю и непосредственному руководителю[227].

Роль двора как ключевого института централизации Франции и одновременно зеркала всех политических процессов, происходивших в стране, неизбежно возрастала. Для укрепляющегося и растущего механизма нужна была отлаженная и разветвленная система управления, требующая большого чиновного аппарата и документооборота, и она была создана еще Капетингами. Многочисленные клерки-писцы (greffier), часто упоминаемые в королевских счетах, служили при королевской канцелярии и обеспечивали работу Королевского совета и его главного лица — канцлера, а также осуществляли все королевское делопроизводство, касавшееся как общегосударственного, так и куриального управления. В XV в. их число возросло до нескольких десятков, и, в зависимости от специализации, они подразделялись на простых писцов, нотариусов и клерков-нотариусов, допущенных к секретной печати короля[228]. В следующем столетии последняя категория служащих займет важное место в системе управления, став государственными секретарями Франции (secrétaire d'Etat), по сути — министрами, ответственными за главные функциональные направления или курирование нескольких провинций. Вместе с тем политика совмещения должностей двора и дома короля, придворной и чиновной службы, куриального и территориального управления стала одним из знаковых отличий эволюции французского двора в целом.

Таким образом, средневековый двор Валуа, с одной стороны, являлся местом службы выходцев из всех трех сословий, а также из разных регионов страны, обеспечивая функционирование политического и физического тела короля, реализуя властные полномочия и публичное управление из единого центра и тем самым выступая от имени всей страны; с другой, посредством своих служителей двор распространял компетенцию и центробежное влияние на всю территорию королевского домена, цементируя территориальное и административно-политическое единство страны.

1.6. Благородный социум двора: рыцари, дворяне, придворные, фавориты

Согласно Ю.П. Малинину, в XIV–XV вв. концепция знатности начала кардинально меняться, когда наряду с родовитостью на первое место начало выходить понятие чести — «важнейшее достоинство родовитого человека, передающееся по крови», которое необходимо оберегать и защищать. Гарантом этой защиты мог стать государь-суверен, способный в силу своего положения primus inter pares поддерживать соблюдение негласного этического рыцарского кодекса, прежде всего при дворе, культивируя принципы доблести, верности, щедрости и куртуазности[229]. На исходе Средневековья этот рыцарский кодекс постепенно перешел в кодекс дворянский, хотя и в измененном виде. Так, Ю.П. Малинин подчеркивает, что «в связи с разложением системы вассально-сеньориальных отношений и усилением королевской или княжеской власти, верность переключится на монарха и превратится в верноподданство», а значение иных принципов только усилится, в частности, куртуазности как искусства благородного поведения при дворе и в обществе. Однако при этом главным в дворянской этике станет понятие чести, которую следует защищать любой ценой, как самое дорогое достояние дворянина, неотделимое от жизни и рода деятельности[230].

Рыцарство постепенно становилось дворянством. Этот последний русский термин, означавший служилое привилегированное сословие, вобрал в себя два французских — nobles (noblesse), и gentilshommes (gentillesse), традиционно переводимых одинаково: дворяне, благородные (дворянство). Однако gentilshommes — явление не средневековое, появившееся уже в эпоху раннего Нового времени и в итоге потеснившее старинное nobles.

Nobles — термин, указывающий на конкретный социальный статус и документально зафиксированный в XIII в., применялся для обозначения безземельных детей рыцарей, которые в силу своего положения не могли претендовать на рыцарский статус предков и соответствующие феодальные привилегии. Т. е. зачастую они принадлежали к известным родам, но фактически вынуждены были искать покровительства у сильных мира — при дворах монархов и князей, в надежде на обретение более достойного места в социальной иерархии. Французские короли довольно быстро увидели эту проблему, и, в желании создать дополнительную социальную опору и не допустить маргинализации nobles, уже к XIV в. вышли из положения путем массового аноблирования, т. е. посвящения в рыцарство, представителей этой социальной группы, и предоставления им придворных, административных (в королевском домене) и отчасти военных постов — т. е. «денежных фьефов», наряду с обычными фьефами — земельными держаниями. Новоиспеченное дворянство было исключено из традиционной вассальной лестницы, однако очень скоро, с помощью пожалований короля и денежного вознаграждения стало обзаводиться сеньориями, как правило, на территории королевского домена, в отношении которых король уже не рассматривался как сюзерен, а исключительно как суверен[231]. От имени короля выписывались специальные патенты о возведении в благородный статус, зачастую за определенную плату (иногда — в кредит), которые с 1368 г. подлежали обязательной регистрации в Счетной палате, позже — также в Палате косвенных сборов[232]. Двор, таким образом, начал подпитываться регулярными кадрами, зависевшими исключительно от воли монарха, став основным интегрирующим пространством для рыцарей-дворян, которые, в свою очередь, стремились к закреплению своего статуса и привилегий. К XV в. слияние рыцарства и дворянства фактически завершилось, образовав единое родовитое дворянство[233]. Одновременно, это дворянство пребывало в непрерывном процессе социогенеза, который все сильнее связывал его с королевским двором и делал многих его представителей придворными[234].

Что касается места этих дворян-рыцарей при королевском дворе XIV–XVI вв., то при монаршем покровительстве они могли занимать не только средние, но в также высшие распорядительные должности, наряду с принцами крови[235]. Наследственные фьефы большинства французских дворян-рыцарей, чьи имена станут известны в следующих столетиях, сложились именно в течение XIV–XV вв. Наиболее удачливые представители этой социальной группы образуют придворную элиту, а их земли будут возведены в наивысший дворянский ранг — герцогств и пэрств. Первым проделал такой путь королевский фаворит, сеньор Анн де Монморанси, получивший титул герцога — первого барона Франции в 1551 г.[236]

Слово gentilshommes, в значительной мере заменившее nobles, уже на рубеже Средневековья и раннего Нового времени стало обозначать родовитое дворянство, носителей старинного рыцарского имени и герба, обладающих доказательствами благородного происхождения и образа жизни в трех-четырех поколениях (что впервые было закреплено королевскими патентными письмами 1484 г.)[237]. Придворные должности были зарезервированы прежде всего для родовитых дворян, но не только. Период правления Людовика XI (1461–1483) особенно показал, что посредством благоволения государя даже на самые высокие придворные и государственные должности приглашались выходцы из третьего сословия.

Эти должности, в зависимости от иерархии, могли предоставлять наследственное дворянство, равно как дворянство в первом или во втором поколении. Трудно сказать, когда именно возникла эта практика аноблирования по придворной должности, — видимо, на рубеже XIV и XV вв. Так, наследственное дворянство предоставлялось носителям коронных должностей, лицам, возглавлявшим отдельные придворные службы, губернаторам и генеральным наместникам провинций, хранителям печатей, государственным секретарям и др.[238] Например, хранителем королевских печатей при Людовике XI был его придворный медик Адам Фюме (1479)[239].

Значение должностного придворного аноблирования росло вместе с усилением роли двора как ключевого социально-политического института Франции. Согласно заключению Шарля Луазо, самого авторитетного юриста начала XVII в., дворянство, происходящее от высших должностей или сеньорий, превосходит по рангу остальное родовитое дворянство, не имеющее титулов, и приравнивается к титулованному[240]. Почти одновременно с gentilshommes в обиход входит и особая лексическая дефиниция, отражающая принадлежность дворян к высшей социальной группе страны — придворному дворянству, courtisans.

Французский филолог Роже Дюбюи, исследовавший историю развития двух семантически связанных друг с другом слов, встречающихся главным образом в литературных произведениях и имеющих отношение ко двору — courtois (галантный, куртуазный) и courtisan (придворный, куртизан), показал вместе с тем, что, несмотря на общее происхождение, они использовались в разные времена и в разных смыслах[241]. Первое, несмотря на массу оттенков и меняющихся со временем значений, появилось около 1080 г. и вплоть до конца XV столетия было связано с обозначением искусства придворной жизни и службы, благородными и достойными рыцаря манерами, противостоящими манерам простолюдинов, учтивым и обходительным отношением к дамам[242]. Р. Дюбюи также демонстрирует, что производное от courtois, — corteisien — «имеющий отношение ко двору, придворный», употреблялось в XIV в., но уже в следующем веке исчезло из общественной лексики, вытесненное словом courtesan, поскольку обозначало прежде всего тех, кто время от времени бывает при дворе и при короле, согласно феодальным обязательствам, и не связан постоянной службой за жалованье[243].

Слово же courtisan (courtesan), появившееся на рубеже XIV и XV вв., и, видимо, заимствованное из итальянского языка, стало общеупотребимым только в XVI в., когда королевский двор, превратившийся в символ централизованного государства, стал функционировать как незыблемая социально-политическая и институциональная константа и потребовались новые обозначения тех, кто занят в его штате. Во Франции особой популярностью пользовалась книга Бальдассаре Кастильоне «Придворный» (Le Courtisan), посвященная Франциску I, переведенная и изданная впервые в 1537 г., которая стала своего рода учебником придворной жизни для нескольких поколений[244]. Только на исходе существования Старого порядка courtisan, на волне антимонархической пропаганды эпохи Просвещения, начнет приобретать отрицательный смысл, а позднее — обозначать постыдное женское профессиональное занятие[245]. Стоит отметить, что в XVI в. courtisan употреблялось только в мужском роде.

Возвращаясь к nobles, нужно обратить внимание на эволюцию этого слова в XVI в. В частности, согласно выводам американского историка Дж. Хапперта, этот титул в эпоху Ренессанса утратил строго дворянский характер, а его носители, nobles hommes, заняли промежуточное положение между родовитым дворянством, nobles de race, и верхушкой третьего сословия, bourgeois[246]. Как правило, речь идет о выходцах из неблагородных слоев, которые в том числе благодаря придворным и государственным должностям начали активно внедряться в ряды дворянства, со временем сформировав самостоятельную и влиятельную социальную группу, названную А.Д. Люблинской, применительно в XVII в., «новым дворянством»[247]. С осторожностью можно говорить, что к этому времени уже выстраивалась новая иерархия высших социальных групп, искавших средства самоутверждения, в том числе посредством двора.

Так, анализируя нотариальные акты дворянских дарений середины XVI столетия, сохранившиеся в Парижском Шатле, П.Ю. Уваров обратил внимание, что они зафиксировали социальный статус дарителей как «сеньоров» и «дворян». Несмотря на всю условность такого деления, тем не менее, последняя группа все чаще указывала и документировала свои отличительные социальные качества, звания и титулы: «Все "индексы престижности" нарастают при движении от сеньоров к экюйе, а от них к шевалье и баронам»[248]. Однако, современные историки также согласны с тем, что невозможно одними правовыми критериями определять настоящие границы носителей дворянского статуса, иначе мы получим искаженную картину действительности и социальной динамики, в том числе придворной[249].

А последняя была неразрывно связана также с явлением фаворитов и фаворитизма, который уже в XVII в. стал приобретать самостоятельные институциональные черты внутри двора. Вообще, борьба за влияние феодальных кланов и клиентел, представлявших при дворе разные регионы страны, равно как отдельных персонажей или партий, была характерной чертой средневекового двора Франции[250]. Пример «мармузетов-магометов» (Marmousets, Mahomets), сплоченной группы советников, занимавших придворные должности в Королевской палате и возвышенных Карлом VI, весьма показателен[251]. Двор более позднего времени, несмотря на все социально-политические коллизии, продолжал воспроизводить фаворитизм в той или иной форме, поскольку этот вид королевского благожелательства был взаимовыгоден, зачастую был связан с механизмами организации публичного управления, степенью влияния при дворе и в стране, доступом к королевским милостям, а значит, благосостоянию.

Слово favorite, пришедшее из Италии или Испании и вошедшее во французский лексикон примерно в 1500-е гг., поспособствовало эволюции французского faveur, известного с XII столетия, образовав, прежде всего слова favori и favorite[252]. По мнению французского историка Никола Ле Ру, вплоть до середины столетия faveur использовали не только в отрицательном смысле. Так, сравнивая значения этого слова и его новых производных, представленных во «Франко-латинском словаре» Робера Этьена издания 1584 г., Н. Ле Ру замечает, что два самых употребимых и близких друг другу из них были напрямую связаны со словом двор: фавор при дворе правосудия и фавор при дворе государя. Так как главным субъектом принятия решений при обоих названных дворах в конечном счете был король, то фавор воспринимался как «кристаллизация суверенной формы королевского авторитета»[253].

Ситуация начала резко меняться во время Гражданских войн второй половины XVI столетия, когда слово faveur начало активно использоваться в политическом лексиконе и ассоциироваться с материальными благами, получаемыми за разного рода услуги (зачастую сомнительного свойства) от их держателя — влиятельного лица, не обязательно монарха. Вместе с тем упомянутое издание Р. Этьена впервые зафиксировало выражение «le favorit du Roy», отражая реалии времени, характерные формы отношений коронованной особы и избранных лиц, лично и особым образом зависящих от государя[254]. Возможно, это случилось под влиянием антикуриальных произведений испанца Антонио де Гевары, переведенных на французский язык, и в частности его книги «Фаворит двора» (1556) (Le favory de Court)[255]. Королевский фаворит в ренессансной Франции зачастую также отождествлялся с миньоном.

В свою очередь, слово mignon, известное с XII столетия, первоначально применялось в отношении верного слуги какого-либо феодала. Филипп Контамин убедительно доказал, что в XV в. оно уже принадлежало к придворной лексике и означало лиц, имевших особо доверительные отношения с монархом, пользовавшихся его расположением. Этим лицам доверялись миссии особой важности[256]. В правление Франциска I, в первой половине следующего столетия, mignon появляется для обозначения круга молодых придворных, сопровождавших короля, «jeunes gentilzhommes de ses mygnons et privez»[257]. Наконец, уже в эпоху Генриха III, в разгар Религиозных войн mignon начинает принимать откровенно отрицательное значение, прочно связывась с favori и courtisan. Во всяком случае, Т.-А. д'Обинье в своих «Трагических поэмах», высмеивая порочное окружение короля, употребляет все три слова как синонимы[258]. Арлетт Жуана и Никола Ле Ру проанализировали причины складывания круга фаворитов-миньонов Генриха III и возможности их влияния на принятие государственных решений, равно как подробно исследовали процесс их общественного неприятия и даже ненависти, как один из ключевых факторов крушения двора Валуа в конце XVI столетия[259].

Таким образом, для обозначения благородных лиц, пребывающих при дворе, в XV–XVI вв. использовались как средневековые по происхождению, так и ренессансные термины, обладающие, в свою очередь, как юридической, так и социально-политической и культурно-идеологической основой. Многообразие статусов дворянства, связанное с древностью рода, личными заслугами, должностным положением, титулами и благосостоянием, претензиями на особое место в куриальной системе, не могло не отражаться на общих процессах социогенеза при дворе и вынуждало последних Валуа регулярно реформировать свое окружение. Именно в XVI столетии короли попытались выстроить новую иерархию и систему управления двором, учитывающую все его социальное многообразие.

1.7. Сеньориальные дворы Франции XV в.

Объективным препятствием политике создания централизованного французского двора и государства являлись крупные феодалы, способные оспаривать королевский авторитет. Особенностями французской придворно-политической жизни XIV–XV вв. было существование нескольких самостоятельных сеньориальных дворов, держатели которых также обладали королевскими коронами и суверенными правами на территориях вне Франции. Помимо собственно двора королей династии Валуа, существовал также двор в Наварре, где до 1441 г. правила ветвь Капетингов, имевшая обширные владения в самой Франции, а потом ее преемники по женской линии — южнофранцузские сеньоры д'Альбре, графы Перигора и виконты Лиможские, с резиденциями в По (Наварра) и Нераке (Франция)[260]. Затем — двор королей Неаполя из рода Валуа, осевший в замках Анжу после изгнания из Италии в 1442 г., а позже переехавший в Прованс[261]. Помимо этого, дворы герцогов Орлеанских, Бургундских, Бурбонских, Бретонских, Алансонских, графов Арманьяков, и др., располагавшиеся в резиденциях-замках этих принцев; последние, как правило, являлись принцами крови и родственниками короля; по этой причине изначально их дворы организационно во многом имитировали французский двор, являясь одновременно центрами политического сепаратизма[262].

Так, например, в РНБ находится редкий документ, подписанный Марией де Ла Марк (Клевской), вдовствующей герцогиней Орлеанской и матерью будущего Людовика XII, 9 июля 1465 г. в замке Блуа. Он предписывает хранителю печати и управляющему финансами Орлеанского дома Пьеру де Рефюжу (garde de nos sceaux, maistre Pierre du Reguge, gouverneur de mos finances) выплатить жалование служащим герцогини и ее малолетнего сына. В списке значатся должности, идентичные должностям дома короля: генеральный наместник (графств Блуа и Валуа), шталмейстер, гофмейстер, хлебодар. Подобно правилам при королевском дворе, в документе оговаривается, что жалование будет рассчитано за вычетом дней, когда означенные сеньоры-должностные лица отсутствовали на службе по каким-либо причинам[263]. На сегодняшний день, впрочем, почти нет обобщающих работ о региональных феодальных дворах, их структуре, организационных и социально-политических трансформациях. Однако с уверенностью можно говорить, что в середине XV в. все эти дворы считали своим эталоном отнюдь не скромный двор королей Франции, а блестящий, многочисленный, хорошо организованный и церемониальный двор герцогов Бургундии[264].

Бургундскому двору, бесспорно, отводится особое место во французском феодальном мире, поскольку в XV столетии этот двор затмил во всех смыслах двор французский и даже стал главным двором Европы[265]. Его институциональная модель, подробно описанная в сочинениях Оливье де Ла Марша, являлась образцом для подражания уже для современных ему дворов и государей[266]. По этой причине, в отличие от иных дворов Франции, этому двору посвящена обширная историография, связанная с трудами ряда действующих научных школ, прежде всего последователями и коллегами немецкого медиевиста Вернера Паравичини[267]. Конечно, остались подробные описания бургундского двора и его церемониала, значительное количество документального материала, которое по объему явно превосходит все, что мы имеем относительно двора Франции XV века, но феномен существования бургундского двора по-прежнему ставит много вопросов перед историками[268]. Пожалуй, одним из главных является вопрос влияния французского двора Капетингов и ранних Валуа на его становление и развитие, равно как вопрос о бургундском влиянии на европейские дворы раннего Нового времени, в том числе, французский. Отвечая, в частности, на один из этих вопросов, Е.И. Носова показала, что структура бургундского двора и названия должностей во многом были скопированы с французского двора XIV в., и пришла к важному выводу, что «ни одной черты, которая принципиально отличала бы бургундский двор от французского, нам так и не удалось обнаружить»[269].

Конечно, совокупный бюджет Бургундского государства, или, правильнее сказать, средства, которыми располагали его герцоги, мог (могли) вполне соперничать с бюджетом короля Франции: в первой половине XV столетия по известным причинам доходы королевской семьи значительно уступали доходам бургундских государей[270]. Соответственно, герцоги были в состоянии позволить себе содержать более блестящий и более многочисленный двор, ставший со временем эталоном организации для европейских дворов[271]. Претендуя на королевскую корону и именуясь герцогами «милостью Божьей», властители Бургундии рассматривали свой пышный и огромный двор как важнейший политический инструмент репрезентации своей силы и могущества, и едва не добились своей цели[272]. Придворный бургундский историограф Жорж Шатлен писал, что после воинской славы, двор [l'Estai domestique] — «первое, к чему следует относиться с особым вниманием; содержать его в образцовом порядке — важнейшее дело»[273].

Бургундские герцоги мечтали о королевской мантии, в том числе потому, что вынуждены были признавать статусное первенство, сюзеренитет двора Франции, будучи прямыми вассалами короны, и по этой причине стремились обрести полную суверенность своего двора, завершив политический развод с Францией и вступив в прямые отношения с императором. Несмотря на то, что двор королей Франции был организационно скромнее и церемониально проще, что было связано с последствиями катастроф Столетней войны, именно он в итоге оказался единственным двором, сумевшим, несмотря на сложные обстоятельства, доказать свою жизнеспособность, объединить все остальные дворы и в конце XV в. стать двором всей Франции.

Эту задачу начал решать еще Людовик XI, «всемирный паук», главный враг последних герцогов Бургундии, который успешно и планомерно осуществлял политическую централизацию Франции во второй половине XV в., в том числе с помощью тактики «скрытого и распыленного» двора. Несмотря на то, что окружение Людовика XI неплохо изучено, история его двора еще не написана[274]. Ж.-Ф. Сольнон назвал этот двор «слишком буржуазным», имея в виду прежде всего скромное происхождение многих советников, стиль его репрезентации, незначительное социально-политическое и культурное влияние[275].

В первые же годы своего царствования (1460-е) Людовик XI столкнулся с тем, что королевские служащие его двора начали рассматривать практику должностной несменяемости как минимум на протяжении жизни короля, в качестве своего права, тесно связанного с социальным статусом и претензиями на отправление управленческих функций публичного-правового порядка. Более того, тенденции наследования должностей XIV в. обрели силу в следующем столетии, постепенно обретая черты постоянства и формализации: как пишет Ю.П. Малинин, в XV столетии зафиксированы первые случаи покупки-продажи должностей, что означало превращение их в собственность в правовом смысле[276]. Людовик XI спровоцировал создание Лиги Общественного блага — противостоящей ему вооруженной феодальной коалиции — тем, что начал активно нарушать эту практику несменяемости, лишая должностей неугодных ему влиятельных придворных и государственных лиц[277]. Потерпев открытое поражение от Лиги (1465), он вынужден был пойти на огромную уступку — издать эдикт 1467 г. о пожизненном характере публичных должностей (offices publiques)[278]. Прежде всего речь шла о главных коронных и придворных должностях, но не только. Эдикт имел статус не отзываемого, и, по сути, стал одним из фундаментальных законов королевства.

Отныне король не мог своим решением сместить носителя коронной должности, хотя в его силах было упразднить ее после смерти владельца, лишить или рассредоточить полномочия ее носителя, что позднее станет важным рычагом придворной игры при Старом порядке. Монарх также мог назначать должностных лиц лишь на вакантные должности, освобождающиеся только по причине смерти служащего при дворе, добровольной передачи должности другому лицу еще при жизни прежнего держателя, или совершения последним доказанного преступления.

Непосредственным же ответом Людовика XI на эту уступку стало создание двора, которому не было аналогов. Обстоятельства заставили короля не держать двор в прямом смысле этого слова, окружив себя только преданными и полезными людьми самого разного происхождения, «малым двором»[279]. Лишенный возможности открыто бороться с союзом (союзами) феодалов, многие из которых занимали ключевые должности или имели среди придворных своих вассалов и клиентов, король справился с ними поодиночке, спрятав и изолировав свою персону, равно как и свой двор.

Технически сделать это было несложно, поскольку французский двор в XV столетии не имел постоянной резиденции, в отличие от других европейских дворов. Начиная с середины XIV в., он постоянно находился в движении, перебирался с места на место в самом Париже, покинув дворец дворец Капетингов на о. Сите после политического кризиса 1356–1358 гг. Последний возник после пленения Иоанна II Доброго англичанами после сражения при Пуатье (1356), и последующего парижского восстания во главе с купеческим прево Э. Марселем, когда дворец оказался в руках мятежников, сделавших заложниками дофина и его окружение[280]. Сначала двор квартировал в укрепленных замках Лувре и Венсенне, затем какое-то время занимал парижский особняк Сен-Поль, а после бегства дофина Карла из Парижа в 1418 г. и начала английской оккупации, вообще не имел регулярного пристанища, часто перемещался по территории королевского домена, располагаясь в замках Луары[281]. После возвращения Парижа под власть Карла VII (1435), короли XV в. лишь изредка и в случае особой необходимости (например, чрезвычайные сессии Парижского парламента с участием короля — lis de justice), навещали главный город страны, останавливаясь, не более чем на несколько дней, в принадлежащем герцогам Орлеанским замке Турнель[282]. Это было связано с неоднозначной ролью, сыгранной парижанами во время Столетней войны, и их поддержкой бургундцев, союзников англичан. Двор, таким образом, оказался рассредоточенным по разным местам и резиденциям. Придворные и чиновники не всегда понимали, где именно находится король и его ближайшая свита в тот или иной момент. Так, только к концу жизни стареющий Людовик XI остановился в одном из замков Луары — небольшом позднеготическом Плесси-ле-Тур.

Филипп де Коммин, его главный историограф, пишет: «Король к концу дней своих приказал со всех сторон окружить свой дом в Плесси-ле-Тур большой железной оградой в виде массивной решетки […]. Открывались ворота и спускался мост в Плесси только с восьми утра, после чего в замок входили служители; капитаны охраны расставляли обычный караул у дверей и назначали дозор из лучников у ворот и во дворе — все как в строго охраняемой пограничной крепости. Входили в замок только через калитку и лишь с ведома короля, не считая майордома и людей таких хозяйственных служб, которые королю на глаза не показывались. […] Он так ограждал и оберегал себя, […] питал такой страх к своим детям и всем близким родственникам, что ежедневно менял и передвигал с одной должности на другую своих слуг и людей, живших при нем и обязанных ему и почестями, и благами»[283]. Королева Шарлотта Савойская, жена Людовика XI, жила с детьми в другом замке Луары — Амбуазском, где вела весьма скромный образ жизни[284], о чем даже сто лет спустя будут помнить во Франции. Так, писатель и мемуарист Пьер де Брантом, напишет: «[Людовик XI] о женщинах был весьма дурного мнения — и не верил ни в чью непорочность. [Королеву Шарлотту] он держал в замке Амбуаз — как простую придворную даму, — уделив ей крайне скудное содержание, принуждая носить небогатые наряды, словно какую-нибудь фрейлину. Он оставил при ней очень небольшой двор — и велел проводить время в молитвах…»[285].

Начиная с 1474 г., Людовик XI ввел в практику составление отдельных расходов Королевской палаты (Comptes de la Chambre), которой он также придавал особенное значение, где служили только его доверенные лица, которых он намеренно отделял от остального двора (Comptes des Officiers du Roi; Comptes de la Maison du Roi)[286]. Эти расходные счета показывают, что в отличие от своих предшественников и потомков, король предпочитал напрямую платить отдельно каждому служащему, кто находился на дежурной смене или выполнял важное разовое поручение, вне существующей должностной иерархии. Например, до нас дошла ведомость выплаты жалования за 1478–1481 гг., в которой упоминается порядка 60 персон — камергеров, дворецких, конюхов, курьеров, и т. д., видимо, представлявших ближайшее королевское окружение в последние годы и перечисленных без какого-либо порядка или ранга[287].

Находясь в многолетней борьбе с феодальными кланами, в состоянии бесконечных переездов, военных действий, король своеобразно использовал механизм двора, предпочитая режим ручного управления: из своего маленького провинциального замка он лично руководил служащими своего дома, канцлером и канцелярией, а также следил за деятельностью Парижского парламента и его палат, губернаторов провинций и городов, чиновников разного уровня. Даже Генеральные штаты 1484 г., созванные вскоре после его смерти, ради удобства решили собрать на берегах Луары, в соседнем Туре.

Подобная намеренная рассредоточенность двора, тщательно подготовленная игра неуловимого короля с распределением должностей, привилегий, подарков, делегированием властных полномочий, вкупе с успешным военно-политическим противоборством с феодальными домами Франции и, как следствие — распадом региональных дворов, обернулась концентрацией политической власти в руках королей, его преемников, которую можно было удержать, однако, лишь вернув двору его функцию главного представительного, социально-политического и культурного института Франции. Фактическое крушение бургундского двора (1477), исчезновение анжуйского (1482), арманьякского (1497), алансонского (1525), умаление роли наваррского (1512), и позже — бурбонского (1527) дворов, наконец, слияние с орлеанским и бретонским дворами (1491, 1499), привело к тому, что к концу XV — началу XVI в. французский двор стал стремительно наполняться выходцами из разных (практически уже всех) регионов Франции, терять феодальные черты, превращаясь в место и средство репрезентации и осуществления централизованной политики и управления. Место вассалов заняли королевские подданные (sujets), а сам король уже не мог считать себя primus inter pares, воплощая на деле принцип королевского суверенитета и рассматривая свои решения как закон для подданных[288].

Последние вассальные грамоты феодальных дворов были составлены именно в XV столетии. Так, в РНБ сохранился подобный документ — Lettre de reconnaissance de foi et hommage — подписанный вдовой принца крови Жана Орлеанского, графа Ангулемского, Маргаритой де Роган, 27 июля 1467 г., от имени своего несовершеннолетнего сына Карла Ангулемского (отца Франциска I)[289]. Пребывая в своем Ангулемском замке, графиня изъявляет покорность Людовику XI в традиционных формулах, однако уже никто не требует от нее личного присутствия и официальной церемонии принесения присяги. Окончательная отмена вассальных клятв и церемоний была закреплена решением Парижского парламента в январе 1558 г.[290]

Старая организация феодального двора, не рассчитанного на репрезентацию всей Франции, совершенно не отвечала его новому назначению и нуждалась в совершенствовании. Именно королям Ангулемской ветви Валуа (1515–1589) выпало выстроить двор в соответствии с принципами централизованной монархии. Что оставили короли от старого двора и что привнесли в новый? Угадывается ли бургундское влияние при дворе XVI в., о чем с такой осторожностью пишут историки?[291]

Правление этих королей из Ангулемской линии рода Валуа выпало на радикальные изменения в политическом, территориальном, социальном и культурно-идеологическом пространстве Европы, постепенно вступавшей в период раннего Нового времени, по выражению М.С. Бобковой — «Эпоху катастроф», которые напрямую затронули Францию и ее двор[292]. В 1517 г. начался второй глобальный раскол христианского мира — Реформация, разделивший европейские государства по религиозному признаку, и в итоге приведший Францию к гражданским войнам, крушению Ренессансного двора и национальной катастрофе.

Возрождение — Ренессанс, который часто отождествляют только с выдающимся культурным подъемом европейской цивилизации, на деле являлся системным явлением, охватившим все стороны функционирования общества, — политику, право, интеллектуальные поиски, и знаменовал появление обновленного института двора с новыми функциями, равно как нового типа придворного. Политический Ренессанс означал прежде всего сосредоточение всей власти, не ограниченной законами, в руках монарха; «Ибо такова есть наша воля», — важнейшая канцелярская формула, которую регулярно стали употреблять при Франциске I (1515–1547), зачастую прописывая ее отдельной строкой в конце документа, означала непререкаемость и высшую юридическую значимость королевских решений[293]. Возникала абсолютная монархия во главе с «Прекрасным государем» (Beau Prince), воплощающим в своей персоне совершенство мироздания, императором в своем королевстве, обладающим 208 исключительными прерогативами (regaliae)[294].

Эпоха Возрождения произвела целую революцию при дворах европейских государей. В XVI столетии политическая и интеллектуальная верхушка общества была активно вовлечена в тотальный процесс переоценки ценностей[295]. Особенно востребованными во Франции стали идеи мыслителей и практиков итальянского Возрождения, получившими распространение во многом благодаря общеевропейскому конфликту — Итальянским войнам (1494–1559) и регулярным походам французов в Италию. Философско-политический трактат Никколо Макиавелли (1469–1527) «Государь» продемонстрировал полный отход от принципов феодально-рыцарской и церковной жизни, показав, что в новом мире политика и мораль мало совместимы, а монарх для достижения своих целей может руководствоваться всеми ему доступными методами и способами управления, включая насилие, ложь и беспринципность[296]. Под стать государю должны быть и его двор и его царедворцы, с модой на обман как повседневной и необходимой практикой[297]. Возник устойчивый интерес ко всему античному и итальянскому, включая язык, который, наряду с латинским, в XVI в. стал средством международного, дипломатического общения[298]. Совсем не случайно итальянское видение неоплатонизма успешно вписалось в позднесредневековое христианское вероучение и повлияло на формирование представления королей Франции об идеальной форме королевского двора, которую они попытались воплотить в жизнь[299].

2.1. Влияние сопредельных дворов

Французский двор первой половины XVI столетия, как никакой другой европейский двор, испытал значительное итальянское культурное влияние: небольшие, но пышные итальянские дворы, особенно флорентийский и феррарский, способствовали активной адаптации прежде всего декорационных, нацеленных на внешний эффект и репрезентацию, правил организации придворной жизни. Внес свой вклад в этот процесс и приезд во Францию итальянской принцессы Екатерины Медичи, племянницы папы Климента VII, дочери герцога Урбинского Лоренцо Медичи и Мадлен де Ла Тур д'Овернь (в свою очередь, дочери принцессы крови Жанны де Бурбон-Вандомской), которая в 1533 г. стала женой герцога Орлеанского, будущего Генриха II. Вместе с ней и вслед за ней потянулись и ее многочисленные родственники, и прочие соотечественники[300].

Феррарский двор, связанный с французским двором браком Рене Французской, младшей дочерью Людовика XII (1528), а позже и замужеством ее дочери Анны д'Эсте, ставшей женой герцога Франсуа де Гиза (1548), также способствовал росту итальянского влияния[301]. Кардиналы из рода д'Эсте (Ипполито, Луиджи) часто служили французской короне и имели церковные бенефиции во Франции[302]; из Феррары был заимствован порядок расположения комнат в апартаментах королевских резиденции[303]. Наконец, имела место тесная родственная и политическая связь французского и савойского дворов, (Луиза Савойская, мать Франциска I; Маргарита Французская, дочь Франциска I, с 1559 г. супруга герцога Эммануэля-Филиберта I; Мадлена Савойская, двоюродная сестра Франциска I, жена коннетабля де Монморанси), которая только усиливалась в XVI в. Во время политического кризиса престолонаследия 1589 г. Савойский герцог Карл-Эммануэль, внук Франциска I, совсем не случайно выдвинул свои претензии на французский престол.

Именно в 1530–1540-е гг. при французском дворе стали устраиваться регулярные музыкальные вечера, балы, маскарады и прочие празднества по итальянскому образцу, проходившие как для узкого круга королевской семьи и ближайших приближенных, так и для всего двора[304]. Согласно рекомендациям Б. Кастильоне, хорошо известным во Франции, образцовый придворный был обязан разбираться в музыке и хорошо танцевать, в той же мере, в какой он должен быть отважным воином и ловким охотником[305]. Танцы и музыкальные занятия как «приятные развлечения» в течение XVI столетия становятся обязательным условием придворной службы[306].

Со второй половины XVI в. доминирующим политическим и культурным влиянием в Европе стала обладать Испания, королевский двор которой по численности придворных, строгости и одновременно рациональности этикета и церемониала считался образцовым вплоть до середины XVII в., когда инициативу перехватил окончательно его главный соперник — двор французский. В 1548 г. при испанском дворе Габсбургов, являвшихся наследниками бургундских герцогов, произошла большая организационная реформа: за основу нового придворного порядка был принят бургундский церемониал[307]. Со временем он обрел свой неповторимый облик и, благодаря политическому могуществу императора Карла V и короля Филиппа II, оказал влияние на остальные европейские дворы. Франция последних Валуа не сразу попала под обаяние испанской моды и церемониала: сказывалось многолетнее военно-политическое противостояние французов и испанцев[308]. Однако ситуация изменилась во второй половине столетия, когда Валуа уступили Габсбургам в Итальянских войнах, Франция погрузилась в гражданское противостояние и на время отказалась от европейского главенства. Принято считать, что жесткий придворный регламент Генриха III 1585 г. уже носил на себе явную печать испанского влияния и, опосредованно — бургундского[309]. Однако французский двор не стал повторением Эскуриала и тем более Хофбурга и никогда не перенял бы правила, культивируемые при чужих дворах. Совершенно очевидно, что пути развития французского и испанского церемониала были совершенно разными: если французский подчеркивал роль монарха как центра всей социально-политической жизни при дворе, то испанский стремился изолировать короля, делая его недосягаемым для окружающих[310]. Публичность жизни французского двора, связанная с его функцией ключевого социально-политического института, уже в XVI в. резко контрастировала с закрытостью двора испанского[311].

Очевидно также, что организационное и церемониальное наследство двора Бургундии использовалось королями Франции и ранее второй половины XVI в., в большей мере применительно к большим и значимым мероприятиям, в рамках большого церемониала, имеющего общегосударственное значение. Знаменитая встреча Франциска I и английского короля Генриха VIII в Лагере Золотой Парчи летом 1520 г. была наполнена празднествами, военными, интеллектуальными поединками в духе бургундского церемониала[312]. Одни затраты на ее организацию составили 30 265 турских ливров — почти половину годовых расходов казны на двор, что говорит о первостепенном значении, которое французский король придавал этой встрече двух дворов[313]. Аналогичным образом была организована встреча императора Карла V, воспитанного в духе бургундского церемониала, во время его спешного проезда через Францию во фламандские владения, в ноябре 1539 — январе 1540 г. В стремлении произвести эффект и удивить гостя, французы продемонстрировали самый высокий уровень представительства, когда лично Франциск I, члены его семьи и весь двор встречали и сопровождали гостя от границы до границы, с чередой непрекращающихся торжеств и пиров[314]. Прием императора, кульминацией которого был торжественный въезд в Париж, обошелся казне в фантастические 93 000 турских ливров при общих годовых расходах двора в 215 000 т.л.[315] Впрочем, для самого Карла V путешествие по Франции стало явно затратным. Так, известно, что по приказу его брата, эрцгерцога Фердинанда Австрийского, в январе 1539 г. для Франциска I, его сыновей, и Анна де Монморанси было изготовлено 17 комплектов военных доспехов придворным мастером из Инсбрука Й. Зойзенхофером, которые и были подарены во время встречи двух дворов. Один из этих доспехов — полевой и турнирный гарнитур Франциска I — ныне хранится в ГИМ в Москве[316].

Современные исследователи отмечают, что правила, принятые при бургундском дворе, использовались при организации торжественных въездов королей в города (особенно бывшего бургундского государства), равно как при крещениях и похоронах членов королевской фамилии. Очевидно, что учитывался также бургундский опыт формирования процессий и шествий, оформления дорогостоящих декораций церемониального пространства, убранства помещений, четкого соответствия каждому мероприятию вида и цвета одежды участников[317]. Так, именно бургундская мода на черный цвет — цвет королевского достоинства, добродетели, смирения и воздержанности — стала доминирующей в XV и особенно в XVI в. при европейских дворах, в том числе при французском[318]. Бургундский дипломатический церемониал, связанный с приемом гостей — представителей иных дворов и государей, или же самих монархов, также был адаптирован и доведен до совершенства французами. При этом обязательно подчеркивалось сакральное пространство государя, в частности, во время публичных аудиенций: трон герцога (короля) обязательно должен располагаться на возвышении; во время церемоний между монархом и гостями обязательно соблюдалась определенная дистанция; пиры и подарки также были неотъемлемой частью этого церемониала[319]. Наконец, эстетическая привлекательность церемоний этого двора, пусть дорогостоящая, зато прославляющая государя и его дом, доставляющая удовольствие участникам и зрителям, вкупе с дисциплинирующим социальным началом, со временем даже стала частью «бургундского мифа». Как писал Оливье де Ла Марш, во время публичных аудиенций, проходивших при бургундском дворе по понедельникам и пятницам, герцог входил в залу для приемов всегда со свитой, «в сопровождении дворян своего отеля, а именно, — принцев, канцлера, шталмейстеров, и других чинов»[320].

Однако полностью влияние этого бургундского порядка на организацию повседневной жизни двора последних Валуа и тем более двора Бурбонов до сих пор не исследовано в историографии, поэтому однозначные утверждения ряда авторов, что «этикет двора в Версале в значительной мере был инспирирован бургундским церемониалом, учрежденным Карлом V в своем новом королевстве (Испании)», нуждается в разъяснениях и доказательствах[321]. Так, сестра последних Валуа, Маргарита, королева Наваррская, описывая в своих «Мемуарах» поездку по испанской Фландрии в 1577 г., подчеркивала существенную разницу в церемониальных нормах французского и испанского дворов. Например, ее удивило обращенное к ней при первой встрече приветствие испанского наместника дона Хуана Австрийского, видимо, нарочито напыщенное, на что она «ответила согласно французскому этикету», сдержанно и отстраненно, как требовал ранг дочери Франции[322]. На следующий день Маргарита, привыкшая к богослужениям с хоровым пением и органом, увидела, что месса, на которую ее пригласил дон Хуан, проходила «с музыкальным сопровождением скрипок и корнетов, по испанскому обычаю». Наконец, во время завтрака королева Наваррская отметила, что стол, за которым она сидела вместе с наместником, весьма отстоял от столов иных придворных и свитских людей, подчеркивая дистанцию и различия в положении собравшихся, — правило, которое будет перенято при французском дворе уже скоро, в 1585 г. Ее внимание также привлек невиданный ею прежде ритуал коленопреклонения гофмейстера в момент передачи салфетки Хуану Австрийскому[323]. В итоге, Маргарита была вынуждена признать, что «порядок, в чем испанцы весьма преуспели», имеет свои преимущества.

Разницу в организации как больших торжеств, так и повседневной церемониальной жизни обоих дворов замечали и испанцы, бывавшие во Франции: так, во время визита Карла V секретарь из его окружения Идиакес (Idiâques) поразился беспорядку (désordre), царящему при французском дворе[324]. Брантом, описывая пышную встречу, которую Екатерина Медичи устроила своей дочери Елизавете, королеве Испании, и сопровождавшему ее герцогу Альбе, в Байонне в июне 1565 г., не без удивления писал: «Помню, когда случалось мне оказаться в Байонне, какие бы великие торжества там ни устраивали — состязания с кольцами, турниры, маскарады, — какие бы траты ни совершались, старые испанские сеньоры утверждали, что они не могут сравниться с теми давними, запавшими им в память las fiestas de Bains [в Эно/Фландрии]»[325].

Таким образом, вновь собравшийся вместе, большой, при этом растущий, и вместе с тем недостаточно эффективно организованный французский двор XVI в. нуждался как в институциональном обновлении, так и в появлении нового куриального церемониала, связанного с упорядочением ежедневно повторяющихся ритуальных норм и правил. Эти задачи будут решаться практически всеми королями — последними Валуа, не без учета опыта церемониала бургундского. Последний, как было представлено выше, в силу своей рациональности, равно как репрезентативности, был действительно адаптирован во Франции на уровне организации больших церемониальных мероприятий, отдельных элементов государственного церемониала, однако, в отличие от Испании, никогда не учреждался официально и не служил эталоном ни на общегосударственном уровне, ни на куриальном. Одной из причин такого положения вещей было то, что структуры обоих дворов — бургундского и французского — отличались.

Если структура двора Франции XVI в. и сложившаяся должностная субординация нам известны по сохранившимся придворным Регламентам и Положениям, что будет представлено в иных главах, то, как отмечает Е.И. Носова, аналогичных документов, фиксирующих иерархию должностей, при бургундском дворе не было. Более того, исследовательница констатировала, что источники свидетельствуют о высокой мобильности куриальной структуры, находящейся в постоянном движении и в которую регулярно вносились изменения на протяжении всего XV столетия[326]. При бургундском дворе отсутствовали единая канцелярия и единая система делопроизводства, что, возможно, было связано с тем, что само Бургундское государство зачастую напоминало конфедерацию суверенных регионов, искусственно объединенных под властью одного герцога. Затем, этот двор не имел должности своего постоянного главы — обязанности такового исполнял гофмейстер или первый камергер; только во время Карла Смелого (1467–1477) зафиксировано существование всех шести куриальных служб (Оливье де Ла Марш говорит только о четырех), аналогичных службам в доме короля Франции, правда, не все исследователи соглашаются с этим[327].

В отличие от распавшегося бургундского двора, двор французский, уступая ему в размерах своего бюджета, численности придворных, специализации отдельных подразделений, во внешней пышности и церемонности, во время военных и гражданских потрясений сумел сохранить организационное ядро, доставшееся ему от предшествующих королей. Обретя свою целостность уже при Карле VIII (1483–1498), адаптировав отдельные церемониальные нормы бургундского церемониала в отношении мероприятий, имеющих значение для всей страны, обновленный двор Франции не мог принять правила повседневного функционирования враждебного и исчезнувшего старого феодального дома, традиции которого вместе с политическим соперничеством наследовал правопреемник — дом Габсбургов.

2.2. Правовая формализация положения служащих двора

Известный историк двора Ж.-Ф. Сольнон пишет, что Франциск I «немногое поменял в организации своего дома», по сравнению с предшественниками, Карлом VIII и Людовиком XII. Он также обратил внимание на то (и вслед за ним это повторил его английский коллега Р. Кнехт), что при этом короле практически не издавались специальные ордонансы, касающиеся должностной номенклатуры, состава и оплаты служащих всего двора и королевского отеля, правда, не давая этому никакого объяснения[328]. Действительно, в многотомном сборнике Актов Франциска I, содержащем ценную информацию о королевских выплатах разного рода, подобные ордонансы более не фигурируют.

Перед тем, как продолжить тему ордонансов, стоит отметить, в подтверждение слов Ж.-Ф. Сольнона, что в печатном издании королевских актов только время от времени встречаются документы, представляющие собой дарование денежного пожалования (dons), приказы о возмещении расходов или просто распоряжения о выплате текущего жалованья, персонам разного положения и ранга при дворе, от камергера до садовника. Отдельные подобные акты, не вошедшие в это издание[329], к примеру, присутствуют в РНБ: так, 11 сентября 1546 г. датировано пожалование короля своему привратнику в зале ожиданий (huissier de salle), некоему Жану де Курто (Jean де Courteaulx), в размере нескольких ливров за примерную службу[330]. Очевиден явный отход от сложившейся практики издания специальных ордонансов, регламентирующих в едином документе персональный состав, должностные функции всех придворных на службе и остальных служащих, равно как затраты на содержание двора, с указанием жалованья каждому из занятых на дежурной смене, что неизменно соблюдалось королями Франции в XIV–XV вв.[331] Однако с рождением централизованного государства, в целом направленность ордонансов стала касаться только публичной сферы управления государством и вышла за пределы королевского домена и отеля, поскольку правовое и организационное воздействие этих документов распространялось сразу на многие сферы общества. Необходима была новая специализированная форма, точнее, формы документирования состава и расходов на двор и дом короля, а также функциональных регламентов обязанностей служащих и церемониальных норм, соответствующих динамично развивающемуся куриальному институту. Напомним также, что королевские ордонансы подлежали обязательной регистрации в Парижском парламенте, что требовало согласительных процедур, в то время как королевская политика стремилась вывести двор из-под всякого влияния общегосударственных структур, способных воздействовать на его функционирование. Создание некоего иммунитетного поля двора, с его правовой самостоятельностью и исключительным положением по отношению ко всем остальным институтам страны было целью ренессансных монархов Франции.

Екатерина Медичи вспоминала в 1575 г., надо полагать, уже со слов третьих лиц, что еще «Людовик XII обычно держал при себе список всех, кто служил ему, близко или далеко, малых и больших персон, любого ранга, равно как и другой список, где были перечислены все должности и бенефиции, которые он мог бы даровать»[332]. Речь идет о рождении нового типа королевского документа — Etat de la maison du roi/Положения о доме короля, утверждавшегося подписью короля с заверкой государственным секретарем, составлявшегося на конкретный год и имеющего силу закона. Положение… представляло собой иерархический список благородных и неблагородных должностей, штатную роспись, с указанием имен лиц, отправляющих конкретную должность, равно как причитающегося каждому служащему годового жалованья (в турских ливрах)[333]. Отдельно составлялись ежегодные счета на общие расходы дома короля или его отдельные подразделения — счета столовых расходов, превотства отеля [куриальной полиции], и др. (Comptes des Officiers ordinaries de l'Hôtel; Les Comptes de la Prévosté de l'Hôtel)[334]. Самостоятельно формировались и утверждались аналогичные штатные расписания дома королевы и дома иных членов королевской семьи, которым было позволено иметь собственные дома и вести собственные счета расходов. В РНБ сохранились, например, столовые счета дофина Франсуа, будущего Франциска II, отражающие затраты его двора во время пребывания в замке Амбуаз в 1552 г.[335] Благородная свита принца почти в пятьдесят человек с обслуживающим персоналом из восьмидесяти служителей съедала и выпивала более чем на 100 т. ливров в день.

Другим объяснением исчезновения единых ордонансов двора может быть факт стремительного численного роста Ренессансного двора XVI в., причем, этот процесс поначалу поощряли, а затем не смогли остановить ни последние Валуа, ни их преемники — Бурбоны. Характерно, что уже с конца XV в. королевское окружение чаще стал называть не Hôtel le roi — королевским отелем, а Maison du roi — королевским домом, что означало не простую игру слов, а особую привязанность почетного окружения лично к персоне короля, новую форму взаимоотношений, когда для всех французов только король символизировал тело страны, являясь единственным сеньором, сувереном и сюзереном одновременно. Упразднение последних суверенных дворов Франции в начале XVI в. означало неизбежный процесс поиска королевской службы, покровительства и милостей. Штат дома Карла VIII уже в четыре раза был больше штата его отца Людовика XI и насчитывал в 1495 г. 366 человек; персонал его жены Анны Бретонской был немногим меньше — 325 человек[336]. Дом Франциска I, в свою очередь, состоял из 540 человек в 1533 г., дом королевы Клотильды Бретонской, его первой супруги, — из 209 человек, королевы Элеоноры Австрийской, второй жены короля, — уже из 391 персоны в 1547 г.[337] Сюда нужно прибавить дворы наследника трона, дофина Франсуа — 292 человека в 1535 г., его четырех (доживших до совершеннолетия) братьев и сестер (более ста персон у девушек и более двухсот у юношей), Луизы Савойской, матери короля — 295, сестры Франциска I Маргариты Наваррской — 368 (правда, мы обладаем списком 1540-х гг., когда она уже отбыла в свое королевство), и в итоге получается, что около двух тысяч человек благородного и неблагородного персонала осуществляло почетное дежурство при дворе, обслуживая только членов королевской семьи[338]. Количество остальных должностей, связанных с двором как проводником публичного управления, посчитать невозможно. В любом случае речь идет о многотысячной армии придворных (с жалованием или просто свитских), и служащих. Р. Кнехт делает предположение, что двор Франциска I к концу его правления насчитывал около 10000 человек[339].

Тем не менее, придворные ордонансы не исчезли полностью, вопреки мнению вышеназванных историков, из правовой практики первой половины XVI столетия. Возможно, дело в том, что не все тексты королевских актов дошли до нашего времени, и часть из них не была отражена в указанном издании ордонансов. Так, известный правовед двора последних Валуа Жан Дю Тийе упоминает о нескольких из этих документов, касающихся главным образом служащих из неблагородного состава двора. Судя по его данным, очевидно, что короли — Франциск I и затем Генрих II (1547–1559) — еще какое-то время продолжали практику издания придворных ордонансов, но делали это по важному и конкретному поводу. Дело в том, что подавляющая часть актов касается главным образом подтверждения привилегий неблагородным служащим двора, и, что самое главное, распространения этих привилегий на младшие королевские дома, что ранее не фиксировал ни один документ. Так, в марте 1542 г. Франциск I подтвердил действие ордонанса Людовика XI 1464 г., дарующего служащим королевского дома «освобождение от всех налогов, прямых и косвенных, равно как принудительных займов, а также военного постоя всех видов», — т. е. права, которые были им предоставлены (в разной последовательности и в разное время) еще в предыдущие царствования[340]. В связи с тем, что штат двора резко вырос за счет домов членов королевской семьи, постоянно пребывающих вместе с королем, в том числе за счет отдельных дамских и детских дворов, возникла надобность определить статус служащих в них лиц, законодательно легализовать их привилегии и подчеркнуть исключительное положение службы при дворе. Еще раз отметим, что речь идет в основном о неблагородном составе двора, поскольку благородный состав обладал налоговыми привилегиями в силу рождения или аноблирования по службе.

Надо полагать, именно в целях создания единого придворного пространства, дальнейшей централизации и усовершенствования механизма двора, король уже в 1522 г. отдельным ордонансом признал служащих (officiers domestiques) своей матери Луизы Савойской, как «обладающих привилегиями, аналогичными привилегиям служащих короля»[341]. В феврале 1535 г. последовал такой же ордонанс в отношении неблагородного состава дома сестры короля — Маргариты Ангулемской, королевы Наваррской; в 1543 г. — в отношении дома второй супруги Франциска I, Элеоноры Австрийской. В 1548–1549 гг. новый король Генрих II подтвердил решения своего отца, окончательно закрепив правовое единство двора, которое отныне не могло быть никем оспорено[342]. Также стоит отметить декабрьский ордонанс 1541 г., освобождающий служащих королевы Наваррской от бана и арьербана — т. е. обязательной военной службы или ее денежного эквивалента, налагаемой на благородный состав ее двора[343]. Аналогичными привилегиями пользовались и остальные дворяне-мужчины королевского и иных домов.

Осуществив эту правовую унификацию в отношении всех служащих большого двора, корона снова обратила свое внимание на проблему несменяемости должностей, возникшую после издания эдикта Людовика XI 1467 г. Дело в том, что этот законодательный акт противоречил издавна сложившейся практике, когда со смертью короля весь его штат распускался, после произнесения гофмейстером (иногда, Главным распорядителем двора или канцлером) церемониальной формулы: «Господа, наш господин скончался, поэтому каждый свободен от обязательств. Ибо двор распускается»[344]. C одной стороны, нужно было снять это противоречие, поскольку сложившееся общество двора, где уже началась негласная торговля должностями, нуждалось в гарантиях своего должностного положения при новом правлении и рассматривало свои почетные обязанности как долгосрочное обязательство короля, которому оказывали услуги придворной службы, равно как вложение семейных накоплений. С другой стороны, корона сама нуждалась в преемственности куриальной системы, стабильности института двора, обеспечивающего незыблемость положения династии и поддержки со стороны всех занятых на его службе. В марте 1554 г. Генрих II издал указ, в констатирующей части которого указывалось, что ранее «служащие, находящиеся на нашем жаловании, и обслуживающий персонал нашего дома [Officiers comptables et domestiques de notre maison], при смене Государя должны были увольняться, отстраняться от исполнения обязанностей и смещаться со своих должностей». Соответственно, результирующая составляющая документа гласила: «Повелеваем, что отныне все названные служащие нашего дома и лица, находящиеся в их подчинении, держащие свои должности, являются несменяемыми [destituables]»[345].

Вместе с тем последние Валуа, столкнувшиеся с тем, что ко двору едва ли не ежедневно прибывали новые соискатели королевских милостей и службы, были вынуждены придумывать ограничительные меры, и заодно разрабатывать механизмы личного контроля всех назначений, которые осуществляли руководители куриальных служб: при Людовике XII (1498–1515) и Франциске I в практику вошла процедура ежегодного пересмотра и утверждения штата всех служащих. Положения о доме короля, королевы, принцев и принцесс, таким образом, корректировались ежегодно, в конце календарного года, и лично заверялись королем и членами его семьи. В случае, если король или руководитель службы были недовольны чьей-либо службой и исполнениям обязанностей, имели доказательства в их политической неблагонадежности или уличали в совершении преступления, таковых персон заставляли отказываться от должности, что не противоречило эдикту Генриха II. Причем, эта процедура, обязательно зафиксированная документально, могла выглядеть как уступка должности иному лицу, выбранному королем (résignation), с материальным возмещением за потерю поста, или без такового, в зависимости от причины отстранения, а могла и просто выглядеть как изгнание от двора (chasser)[346]. Самое известное насильственное отстранение от должности (и беспрецедентное в отношении коронного чина) произошло в 1559 г., когда от Главного распорядителя двора Франсуа де Монморанси (сына коннетабля) новые правители Франции при юном Франциске II — Гиз-Лотарингские — потребовали отказаться от должности в пользу Франсуа де Гиза[347].

В декабре 1560 г. эдиктом от имени Карла IX правительство Екатерины Медичи попыталось поставить под контроль также негласную куплю-продажу должностей при дворе, учредив специальный платеж в свою пользу для тех, кто желал служить дальше и сохранить свою должность при новом короле: «Все наши служащие [officiers], любого положения, ранга и сословия, должны будут получать письма-подтверждения [lettres de confirmation] как в отношении своих должностей и положения, так и привилегий, прав, льгот и иммунитетов»[348]. Таким образом, путем законодательных манипуляций, корона создала новые механизмы управления двором, одновременно укрепляющие его социальное пространство и позволяющие осуществлять в отношении него контрольные функции, совместив принцип должностной несменяемости и принцип должностной ротации, что, в свою очередь, позволило институту двора пережить последующие гражданские потрясения.

К середине XVI в. в общественном сознании, правовой и социальной политической практике утвердилось понимание того, что во Франции двор — единственный институт власти и управления, способный обеспечить самый высокий социальный престиж дворянским семьям и соответствующий уровень материального благополучия; куриальные должности можно наследовать, а корона законодательно гарантирует должностную несменяемость, причем, все дарованные привилегии не имеют обратной силы. Исключительное положение двора как центра и сердца государства привело к появлению в 1560–1580-х гг. нового типа документов, регулирующих организационную, функциональную и церемониальную систему как всего двора, так и его отдельных служб: место ордонансов, помимо Положений о доме короля, также заняли королевские Регламенты (Règlements), которые имели силу ордонансов в пространстве двора, причем некоторые так и назывались, «Ордонансы-Регламенты». Организационно-правовая унификация двора, последовавшая за унификацией политической, была продиктована также ростом влияния «младших домов» двора и их борьбой за свое место в системе большого двора, дворов королев и детей Франции. Согласившись присвоить равный набор привилегий всем служащим большого двора, короли вместе с тем на практике никогда не признавали статусную равноценность домов членов королевской семьи и дома самого короля, выстроив их иерархически, при этом параллельно попытавшись упорядочить субординацию всех занятых на куриальной службе.

2.3. Иерархия должностей и рангов

Французский историк и государственный деятель конца XVIII — первой трети XIX в. П.-Л. Редере в свое время высказал точку зрения о том, что именно Франциск I создал новую систему двора, которую затем лишь совершенствовали его прямые потомки, а затем и первые Бурбоны. Это противоречит вышеприведенному мнению современных историков двора Ж.-Ф. Сольнона и Р. Кнехта, говорящих о традиционных началах организации двора и отсутствии революционных изменений. Опираясь на сочинения французских юристов XVI–XVII вв., П.-Л. Редере высказал предположение, что при Франциске I главные коронные должности, имеющие отношение ко двору, лишились своих общегосударственных полномочий, оставшись самыми почетными, но малофункциональными постами. Он показал, что дефакто, эти полномочия закрепились за их заместителями, — Первым камергером, Первым гофмейстером и т. д. Затем, по его мнению, король создал новые должности, «удвоив или утроив» их число, реоганизовав также свой военный и церковный дома. Монарх ввел в практику правило, согласно которому некоторые должности, ранее зарезервированные только за лицами из третьего сословия, отныне являлись аноблирующими и предоставляли возможность войти в элиту общества, расширяя круг лиц, лично обязанных королю. Наконец, все придворные должности были конституированы в четыре уровня, с четкой субординацией сверху донизу, от короля до последнего лакея: почетные службы аристократов наивысшего ранга без реальных полномочий; почетные службы дворян с реальными полномочиями; аноблирующие службы; службы для обслуживающего, неблагородного персонала[349].

Книга П.-Л. Редере, хотя и была издана в 1833 г., остается актуальной и сей день, и совсем не случайно была специально размещена на сайте «Двор Франции/cour-de-france.fr», насыщенная вполне актуальными на сегодняшний день и выверенными аргументами и фактами. Однако желал ли Франциск I осуществлять коренную реорганизацию своего двора, придя к власти, и имел ли уже какой-либо конкретный план? Каковы же были характерные черты двора первой половины XVI в.?

Нет сомнений, что последние Валуа, столкнувшись с новыми условиями, которые им диктовали усложнившиеся внешнеполитические обстоятельства (постоянные войны, религиозный раскол — Реформация в Европе, ожесточенная дипломатическая борьба) и непрекращающиеся внутренние вызовы (проблема организации управления огромным королевским доменом, еретические движения, выросшие в полномасштабную гражданскую войну, борьба придворных клиентел, растущие расходы и хронический финансовый дефицит), попытались выстроить систему управления двором, отвечающую всем потенциальным вызовам и нуждам единого централизованного королевства. Двор по их замыслу должен стать субъектом всех управленческих решений, принимаемых во Франции и касающихся всех жителей страны.

Франциск I, вслед за своими предшественниками, особенно в первой половине своего царствования, вынужден был вести кочевую жизнь во главе своего «двора-каравана», по точному определению Л. Февра[350]. По наследству в качестве более-менее регулярных резиденций ему достались небольшие замки — Блуа, Амбуаз, Фонтенбло, выполнявшие больше оборонительные функции, и совершенно непригодные для размещения большого двора, не говоря уже про комфорт. Венецианский посланник при французском дворе Марино Джустиниано писал в 1535 г.: «Вскоре после моего прибытия в Париж, король отправился в Марсель, в разгар сезона жаркой погоды. Мы пересекли Бурбонне, Лионне, Овернь и Лангедок, и прибыли в Прованс. Встреча с папой [Павлом III — В.Ш.] переносилась так часто, что состоялась только в ноябре, хотя все рассчитывали, что она будет летом. Послы, одетые только в летние платья, вынуждены были покупать себе зимние одежды. Мы были обременены дополнительными расходами в размере 15 % на меховые плащи. Я потерял лошадь и мула во время этого путешествия. После Марселя мы вновь пересекли Прованс, затем Дофине, Лионне, Бургундию и Шампань, недалеко от Лотарингии, где король имел встречу с ландграфом Гессенским, и только после этого мы вернулись в Париж… Во время моей миссии двор никогда не оставался в одном месте более, чем на четыре ночи: он перемещался то в Лотарингию, то в Пуату, то в различные места во Фландрии; затем путешествовал по Нормандии, Иль-де-Франсу, потом снова по Нормандии, Пикардии, Шампани, Бургундии. Расходы на эти путешествия были огромными, и не только для меня, бедного дворянина, как известно, но даже для богатейших дворян, которым грозило впасть в нужду»[351]. С одной стороны, такая кочевая форма двора диктовалась необходимостью поддержания королевского присутствия и авторитета в разных провинциях Франции, еще до недавнего времени — самостоятельных или полусамостоятельных княжествах[352], а с другой — разросшийся королевский двор уже не вмещался в маленькие королевские замки, не пригодные для постоянного проживания, что хорошо показала М. Шатене[353]. За год Франциск I останавливался в среднем в 25 местах; не меньше и его сын Генрих II — в 27 замках, монастырях и городах, за двенадцать лет своего царствования (1547–1559) посетив в целом 354 различных населенных пункта (по подсчетам Каролин цум Кольк)[354].

Новое назначение двора как единого институционального центра разработки и принятия властно-управленческих королевских решений огромного государства требовало, однако, постоянного местопребывания. В XVI в. роль судебной и отчасти финансово-административной столицы Франции по-прежнему выполнял Париж, где находились Парижский парламент и суверенные палаты — Большой совет, Палаты счетов и Косвенных сборов. Очевидно, не без влияния этих учреждений, продолжавших считать себя частью большого двора, и исходя из управленческой целесообразности, что позднее назовут «государственным интересом или необходимостью» (raison d'Etat), 15 марта 1528 г. Франциск I отправил специальное письмо в Парижский муниципалитет, объявив о своем решении вернуться в резиденцию Карла V Мудрого, своего предка: «Нашим намерением является отныне пребывать большую часть времени в нашем добром городе Париже и его окрестностях, и, зная, что Луврский замок представляет собой наиболее вместительное и подобающее жилище для этой цели, мы решили его восстановить и перестроить»[355]. Одновременно он приказал городским властям облагородить прилегающую к замку территорию, вплоть до Сены, запретив жителям близлежащих домов держать домашний скот вблизи Лувра[356]. Формальное «воссоединение» двора и суверенных судебных и чиновных палат, по-прежнему пребывавших в Париже, конечно же, было продиктовано прежде всего резко усложнившейся системой государственного управления, и, как следствие, — разросшимся чиновным аппаратом, колоссальным по объему бумажным делопроизводством, с неизбежным конфликтом интересов, требовавшим постоянных и оперативных присутствий и согласований между различными структурами и службами «большого двора», а также организации документооборота с провинциальными и муниципальными властями разного рода. Париж — самый крупный и богатый город Франции — с его развитой торговой и финансово-кредитной инфраструктурой, удобным местоположением, наличием значительного жилого фонда и возможностями быстрого возведения новых отелей — домов для богатых придворных, стал идеальным местом для постоянного размещения многотысячного королевского двора.

В связи с постоянными войнами и пустой казной, регулярное строительство главной королевской резиденции — Лувра — началось только в 1540-е гг., и въехать туда смог только следующий король — Генрих II. Известно, что в 1551 г. он уже принимал в новом дворце венецианского посла Дж. Капелло[357]. Тем не менее, постепенное возвращение двора в Париж и окрестные замки (особенно в перестроенный во дворец Фонтенбло[358]), поначалу только в зимний период, имело долгосрочное политическое и культурно-идеологическое последствие: впервые более чем за 100 лет французский двор вернул Парижу столичный статус (ville résidence), а Луврский замок, также ставший, благодаря Пьеру Леско, во второй половине XVI в. дворцом, навсегда вошел в историю как один из символов французской монархии. Даже при последующих многочисленных перемещениях королевского двора в XVI–XVII вв. по Франции, король и его окружение всегда возвращались (а во время Гражданских войн и спасались там) в Лувр как в свою главную и самую представительную резиденцию, постоянное местопребывание, домой. Церемониальная реформа Генриха III 1578–1585 гг. была, прежде всего, рассчитана на использование Луврского дворцового пространства.

У нас нет никаких оснований говорить о том, что у Франциска I был изначальный план реорганизации двора, в отличие от его внука Генриха III, воспитанного как король с детства, проводившего реформы двора целенаправленно и намеренно. Ангулемская ветвь династии Валуа, представителей которой монархи намеренно держали вдалеке от двора и большой политики, до последнего надеясь на продолжение своих, старших ветвей царствующей фамилии, воспринимала корону как Божий дар, о чем упомянет на смертном одре сам Франциск I. Граф Франсуа Ангулемский, 21-летний юноша, вступивший на трон в 1515 г., был, по сути, только провинциальным дворянином королевской крови, праправнуком Карла V, и в первые годы царствования предполагал прославить себя, прежде всего, на поле боя, отдав во многом бразды правления своей матери Луизе Савойской, более искушенной в политике и управлении.

Луиза Савойская (1476–1531), вдовствующая графиня Ангулемская, пройдя суровую школу политического воспитания при дворе своей тетки Анны де Боже, дочери Людовика XI и «Великой регентши» Франции, а затем, выдержав не менее жесткую борьбу с королевой Анной Бретонской, бесспорно, была самой влиятельной дамой двора, предвосхитившей роль Екатерины Медичи[359]. Именно Луиза Савойская, с позволения короля, устанавливала церемониальные порядки в 1515–1531 гг., создав при этом прецедент, когда она, будучи только герцогиней (титул, дарованный ей сыном в 1515 г.) Ангулемской, при публичных выходах или торжественных мероприятиях следовала сразу за королевой Франции, предшествуя дочерям Франции, включая свою дочь Маргариту, королеву Наваррскую[360]. Позднее этим воспользуется Екатерина Медичи, которая, будучи не герцогиней-матерью, а королевой-матерью Франции, вообще оттеснит в церемониальном порядке царствующую королеву на второй план.

В это церемониальное пространство нового двора удалось довольно быстро включить самые знатные фамилии Франции. Уже с конца XV в. существующая иерархия элиты французского общества начала заметно меняться. С исчезновением суверенных домов на первое место выдвинулась знать средней руки, которая долгое время служила оплотом династии Валуа в деле собирания королевского домена. Двор короля окончательно превратил эту знать из феодального рыцарства в придворное дворянство, став цементирующей основой второго сословия. Желая привязать к себе дворянство и образовать качественно иной, служилый элитарный слой, ренессансные монархи стали практиковать создание новых герцогств — сеньорий высшего достоинства. Причем, возводимые в этот ранг фьефы намеренно были рассредоточены территориально и находились внутри королевского домена, земли которого по закону были неотчуждаемы. Все это не позволяло новой знати думать о феодальном сепаратизме прежних времен. Так, во времена Франциска I и Генриха II одними из первых новоявленных герцогов стали представители боковых ветвей Лотарингского и Бурбонского домов — Гизы (1527), Монпансье (1538), а также Монморанси (1551) — самый старый баронский род страны.

Сеньоры французского происхождения, чьи земли возводились в ранг герцогств, вместе с титулом герцога получали, как правило, также титул пэра Франции. Это старинное достоинство, берущее начало еще в ХII в., присваивалось прямым вассалам короля (см. выше). Пэрам дозволялось присутствовать на заседаниях Парижского парламента и быть судимыми только равными по положению лицами, а также исполнять самые почетные обязанности при больших церемониях — королевских свадьбах, коронациях, похоронах, претендовать на высшие должности в доме короля и при дворе. Институт пэров, однако, к середине XVI в. начал превращаться в предмет беспокойства для короны, поскольку появление новых герцогов-пэров привело к их ожесточенной взаимной конкуренции при дворе, что в итоге негативно сказалось на судьбах королевской власти в условиях начавшихся в середине столетия сорокалетних Гражданских войн (1559–1598)[361].

Конечно, сильная королевская власть могла осуществлять политику манипулирования герцогскими клиентелами, равно как должностями и полномочиями, вполне в духе Макиавелли и общегосударственной целесообразности. В том числе благодаря этому, в течение XVI столетия корона сумела создать четко отлаженную систему двора, должностная иерархия и церемониал которого дожили вплоть до Революции 1789 г. Последующие короли лишь улучшали заложенное их предшественниками. Причем, эта система была законодательно конституирована в общегосударственную систему власти и управления. Завершил создание этой системы уже внук Франциска I, Генрих III, который закрепил иерархию высших должностных лиц короны — главных коронных чинов, прописав их статус в Положениях об Ордене Святого Духа в декабре 1578 г., что затем вошло в Кодекс Генриха III 1587 г.[362]. В апреле 1582 г. специальной грамотой в адрес Парижского парламента (lettres-patentes) король окончательно утвердил и уточнил эту иерархию: «…Отныне никто не может… предшествовать, следовать или опережать в каком-либо месте лиц, являющихся главными коронными чинами Франции — коннетабля Франции, канцлера, хранителя печатей, Главного распорядителя французского двора, Главного камергера, Адмирала, маршалов Франции [четыре персоны], Главного шталмейстера, за исключением принцев крови и принцев иных четырех домов, которые есть в нашем королевстве»[363]. Таким образом, три ключевые придворные должности — Главный распорядитель двора, Главный камергер и Главный шталмейстер — были подтверждены как коронные, т. е. несменяемые, с особым статусом общегосударственного, публично-правового порядка[364].

С 1526 г. должность Главного распорядителя занимал королевский фаворит и друг юности (паж при принце — enfant d'honneur), барон Анн де Монморанси (Anne de Montmorency) (1492–1567), который при Франциске I так и не стал герцогом; Главными камергерами до 1537 г. были герцоги (с 1504 г.) де Лонгвиль (Longueville) — представители побочной ветви Валуа, а после — герцоги де Гизы (Guise); наконец, Главными шталмейстерами являлись, соответственно, известный капитан и дипломат сеньор де Асье-ан-Керси, Жак Рикар де Женуйак (Jacques Ricard de Genouillac, sieur d'Assier-en-Quercy), а позже (после его смерти), с 1546 г. — Клод Гуффье, герцог (без пэрского сана) де Руанне (Роанне) (Claude Gouffier, duc de Rouannais) (ум. 1570). Т. е., все указанные лица представляли фамилии, возвышенные только королями в силу верности и лояльности; они занимали коронные должности, при этом обладая разными титулами, разной иерархии, поскольку герцоги-пэры превосходили герцогов не-пэров, не говоря уже про сеньоров-баронов. Гизы вместе с тем могли претендовать на исключительное положение в иерархии герцогов, поскольку считались «иностранными принцами», выходцами из дома суверенных герцогов Лотарингии, лена Священной Римской империи, уступая по рангу только принцам крови, но вместе с тем претендуя на большее. Герцоги де Лонгвили, в силу незаконного происхождения своего предка, графа Дюнуа, в свою очередь, тоже были всего лишь знатными дворянами, зависящими от того, какой статус им пожалует король. Позже, в 1571 г. Карл IX, предвосхищая нарастающий династический кризис, наделил их рангом принцев крови, но не решился нарушить негласный фундаментальный закон королевства и предоставить им право наследования короны. В 1576 г. Генрих III своим эдиктом окончательно закрепил статус принцев крови, постановив, что на официальных церемониях (solennités publiques) у них есть право старшинства (préséance) «над остальными принцами и пэрами Франции»[365].

2.4. Коронные должности и главные службы дома короля

Коронные придворные должности, таким образом, также были выстроены в иерархическом порядке, что, правда, не всегда соответствовало реальному доходу и фактическому влиянию, властным возможностям того или иного лица, и приводило к формированию конкурентного поля при дворе. Существующая субординация в рамках структуры двора не всегда предполагала степень близости к королевской персоне и соответствующие ей блага. Франциск I и Генрих II вели при дворе и со своим двором сложную, многообразную и многоходовую кадровую игру, не позволяя по мере возможности усиливаться какой-либо партии или группе придворных, лавируя между ними, используя в своих интересах противоречия и манипулируя милостями, в зависимости от обстоятельств. Такая политика вела, как отмечалось, к росту соперничества между знатнейшими семьями королевства.

Так, самым высокооплачиваемым сеньором Франции с годовым жалованьем 18 тысяч турских ливров являлся герцог Клод де Гиз-Лотарингский (1496–1550), занимавший придворные посты Главного камергера, Главного распорядителя волчьей охоты короля (Grand veneur) и одновременно исполнявший должность губернатора Бургундии, являвшийся носителем коронного чина[366]. Благодаря своему влиянию, он сумел обеспечить сыновьям, помимо права наследования своих постов, обретение двух из трех придворных коронных должностей (Главного распорядителя двора, отобранную у Франсуа де Монморанси в 1559 г., и Главного камергера), превратив свою семью в третью по значимости во Франции, после царствующих Валуа и принцев крови Бурбонов[367]. Уже при Франциске I ему значительно уступал в доходах его главный политический конкурент, барон Анн де Монморанси, Главный распорядитель французского двора, с жалованьем в 12 тысяч ливров. Жалованье остальных носителей ключевых придворных и государственных чинов, в том числе коронных, колебалось от нескольких сот ливров до нескольких тысяч, меняясь от царствования к царствованию[368]. Придворные нижестоящих должностных ступеней обычно получали от 200 до 1500 ливров, что не покрывало их расходов на пребывание при короле. Несмотря на это, судя по всему, итоговые затраты на двор были огромными: венецианский посланник Марино Джустиниано (Marino Guistiniano) приводит следующие цифры (1537): из 5 550 000 турских ливров годовых доходов всей страны 1 500 000 расходовалось только на двор[369].

Формально коннетабль Франции и канцлер в государственной иерархии коронных чинов опережали Главного распорядителя двора, но на деле это являлось лишь формальным признаком функциональной важности и исключительного почета должности, поскольку король имел право манипулировать закрепленными за ними полномочиями, увеличивая их или уменьшая, либо вообще лишая таковых. Так, Главный распорядитель двора барон де Монморанси в 1538 г., в противовес Гизам и Бурбонам, стал коннетаблем Франции, соединив в одном лице сразу два ключевых коронных поста, однако, впав позже в немилость, фактически оказался не у дел и был удален от двора[370]. Более того, Франциск I вывел должность коннетабля из штата дома короля, где она формально значилась и куда более не была возвращена, чтобы избежать конфликта интересов и заодно минимизировать ее военно-политическое влияние[371]. При этом король не мог своим указом лишить Монморанси его коронных постов, полномочия которых были ему вновь возвращены при новом царствовании, Генрихом II, в 1547 г.[372] Однако короли могли отнимать право исполнять должностные обязанности и оставлять вакантными коронные чины (в случае смерти ее держателя) на многие годы, повторяя опыт Капетингов. Так, должность того же коннетабля после смерти Анна де Монморанси (1567) в разгар Религиозных войн оставалась не занятой вплоть до 1593 г. Также Франциск I не рискнул возвращать должность Главного камерария (Grand chambrier) Бурбонам, после измены коннетабля Шарля де Бурбона в 1523 г., хотя и восстановил эту семью в правах принцев крови в 1537 г.

Пьер де Брантом сообщает нам, что «Главный распорядитель французского двора благодаря своему положению возвышается над всеми службами дома короля. Ежегодно он составляет штат королевского дома, учреждает или упраздняет низшие должности, если возникает надобность… Никто из находящихся на содержании короля не может проявить ему неповиновение. Эта должность является самой прекрасной и наиболее почетной, позволяющая отдавать приказы в доме королей и заключающая в себе огромные преимущества, о чем известно всем, кто пребывает при дворе»[373]. Таким образом, в иерархии коронных должностей Главный распорядитель являлся действительно ключевой фигурой, что подтверждает Ж. Дю Тийе в своих рассуждениях о рангах[374]. Стоящий формально на ступеньку выше канцлер Франции, возглавляющий административную систему страны, в силу происхождения и рода деятельности не мог соперничать с его влиянием, за которым всегда стояла многочисленная дворянская клиентела, при дворе и в провинциях. Канцлеры зачастую были лицами духовного звания или выходцами из третьего сословия, являлись сеньорами небольших сеньорий, как правило, уровня бароний, и могли опираться только на чиновный аппарат. Лишь при Людовике XIV канцлеру Пьеру Сегье, и то в конце его жизни, будет пожалован титул герцога де Вильмора[375].

На исходе Средневековья, во второй половине XV в., в царствование Людовика XI, его сына и зятя, после сложной придворно-административной и политической игры, когда управление двором потребовало от монархов применения жестких принципов централизации, совершенствования его структуры и поиска новых управленческих механизмов, равно как концентрации и упорядочения функциональных направлений, королям удалось упразднить коронную должность Главного кухмейстера Франции, понизить в статусе Главных хлебодара и виночерпия до уровня Первых, навсегда лишив их политического влияния и претензий на коронный статус, и передать полномочия руководства всеми семью службами жизнеобеспечения двора Первому гофмейстеру[376]. С одной стороны, Франциск I продолжал эту же политику, упразднив еще меровингскую должность Главного камерария, отобранную у Бурбонов, после смерти своего младшего сына Карла Орлеанского (1545)[377].

Однако именно в его царствование постепенно произошла реставрация старых должностей, которые вновь обрели приставку Главные, будучи воссозданными по политическим причинам в разное время, в пользу конкретных придворных разного происхождения и места дворянской иерархии, чью службу нужно было отметить королю. Так, пост Главного виночерпия Франции получил в 1516 г. дворянин средней руки Франсуа де Баратон, сеньор де Ла Рош (François de Baraton, sieur de La Roche), из числа военных компаньонов короля; а должность Главного хлебодара вновь появилась только в 1533 г., когда ее обрел Шарль де Крюссоль, виконт д'Юзес (Charles de Crussol, vicomte d'Usèz), знатный дворянин из Лангедока[378]. Вполне очевидно, что короне требовались почетные должности, с представительским и распорядительным функционалом, которые, однако, были также и доходными, поскольку позволяли, в первом случае, контролировать и получать процент с таверен и питейных заведений Парижа и Орлеана, равно как следить за придворными поставщиками вина и напитков, а во втором — курировать столичных булочников и хлебопеков, и заодно ведать всеми королевскими хлебными амбарами и зернохранилищами[379]. Помимо этого, руководители должностей фактически набирали почетный и обслуживающий, неблагородный состав своего направления, и представляли его Главному распорядителю двора на утверждение. Эту практику закрепят также Регламенты Генриха III. Реальная придворная работа, таким образом, в значительной мере возлагалась на заместителей руководителей придворных служб и их подчиненных, однако речь может идти только об организационном перераспределении управленческих функций: руководители служб отнюдь не выглядели простыми статистами. С другой стороны, монархи Франции сознательно ограничивали увеличение числа коронных должностей, полномочия и статус которых зачастую шли вразрез с политикой абсолютных монархов.

Итогом правления Франциска I и Генриха II стало создание раннеабсолютистского, Ренессансного двора, с обновленной структурой, церемониалом, составом придворных. На первый взгляд, с двором первой половины XVI в. действительно не произошло никаких революционных изменений, поскольку по-прежнему в основе куриальной структуры лежало еще капетингское начало, оставшееся незыблемым. Дом короля состоял из служащих Королевской палаты во главе с Главным камергером, и служб Первого гофмейстера, руководящего всей кухонной службой (1), с подразделением, обслуживающим короля и его сотрапезников (bouche), и основной кухней, работающей на остальной двор (gobelet); на него также замыкалась служба доставки фруктов ко двору (2), служба фурьеров, от которых отделились квартирмейстеры (3) и серебряная служба (4). Традиционно самостоятельное значение имели службы Главного хлебодара (5) и Главного виночерпия и позже — Первого мундшенка, ответственного за разрезание блюд (6–7), зависящие от Главного распорядителя двора[380]. Служащие именно этих основных служб назывались domestiques[381].

Однако именно центральное звено дома короля — Королевская палата — подверглось значительным структурным и функциональным переменам, хотя и не единовременно. Ж. Дю Тийе сообщает также, что Франциск I, «который весьма привечал дворянство, при своем восшествии на трон учредил должность камер-юнкеров [gentilhommes de la chambre]», каковых в 1545 г. уже было 68 человек и которые подчинялись Главному камергеру[382]. Эта должность, с годовым жалованием 1200 турских ливров, уже в эпоху последних Валуа превратилась в самое почетное и вожделенное место для среднего дворянства, дающее право непосредственного пребывания подле короля, а позже — в предмет торга и синекуру. После упразднения должности Главного камерария, утвержденного Парижским парламентом осенью 1545 г., король решил взамен создать почетный пост первого камер-юнкера (premier gentilhomme de la chambre), который бы замещал, при надобности, Главного камергера и руководил дежурными камер-юнкерами. Позже, в начале XVII в., число первых камер-юнкеров увеличилось до четырех[383]. В помощь камер-юнкерам были назначены камергеры (chambellans), число которых было уменьшено и статус их понижен, а в подчинение предоставлены камердинеры при Королевской палате (valets de la chambre) и при гардеробе (valets de garderobe) — должности, как пишет Ж. Дю Тийе, провозглашенные аноблирующими и закрепленные за представителями неблагородных слоев[384]. В свою очередь, эти последние командовали привратниками (huissiers de sale) и портье разного рода (portiers de l'Hôtel du roi)[385]. Выстроенная четырехуровневая схема субординации должностей Палаты, таким образом, вполне соответствует предположениям П.-Л. Редере.

Наконец, остальные службы дома короля, чья компетенция распространялась уже на весь двор, также получили свое организационно — функциональное и численное развитие. Прежде всего, речь идет о важном ведомстве Главного шталмейстера Франции (Grand ecuyer), третьей по значимости придворной коронной должности, следующей после Главного распорядителя и Главного камергера[386]. В его ведении находились королевские конюшни, с большим числом шталмейстеров (premier et autres ecuyers), курьеров (120 человек) и пажей, а также обслуживающим персоналом (officiers de l'ecurie). Содержанию конюшен придавалось особое значение, поскольку лошадь являлась главным средством передвижения и гужевым транспортом, предназначенным для всевозможных целей: охоты и переездов двора, войны, доставки корреспонденции и государственных бумаг[387]. При Франциске I должность ординарного шталмейстера стала дворянской.

Тесно связанные между собой охотничьи службы, первое упоминание о которых относится к царствованию Людовика IX Святого, появились одновременно, в 1230-е гг. Уже во времена Карла VI (1380–1422) их руководители значились как Главный егермейстер (Grand veneur), организатор королевской охоты, проходившей с использованием собак (в основном, борзых), и Главный сокольничий (Grand fauconnier), соответственно, организатор охоты с использованием прирученных хищных птиц (соколов, ястребов и др.)[388]. При Франциске I, который сделал охоту регулярным и обязательным занятием придворных в любом местопребывании двора, где были охотничьи угодья, появилась новая должность и соответствующая служба — Главного ловчего волков (Grand louvetier)[389]. Посвятивший своего «Придворного» Франциску I, Б. Кастильоне писал (1528): «Существует также много других упражнений, хотя непосредственно и не служащих военному делу, но все же имеющих с ним большое сродство и весьма способствующих воспитанию мужественной доблести. Среди них главным я считаю охоту, которая обладает определенным сходством с войной: воистину это — забава знатных сеньоров, подобающая тем, кто состоит при дворе, и кроме того, она была в большом почете у древних»[390]. Охота, по выражению Р. Мандру, «монополия дворянского класса», таким образом, стала важным и многофункциональным времяпровождением двора, в котором, с начала XVI в., стали участвовать и женщины, королевы и придворные дамы, привнеся в это занятие элемент игры и состязательности[391]. Символом знатной дамы-охотницы стала фаворитка Генриха II Диана де Пуатье, изображаемая художниками того времени в виде античной Дианы-охотницы (впервые в 1548 г.)[392]. Правда, охота на опасных животных — волков, вепрей — оставалась прерогативой мужчин, и женщины туда не допускались[393]. Как известно, любимой охотничьей резиденцией короля был замок Шамбор, построенный на месте прежнего охотничьего домика, и известный в том числе своей галереей оленьих трофеев Франциска I.

Появление дам при дворе и их влияние на политику страны началось, или, правильнее сказать, возродилось при Анне Французской, мадам де Боже (1461–1522), дочери Людовика XI и регентше при Карле VIII. Именно ей удалось показать своими хладнокровными и жесткими политическими действиями, что авторитет правительницы или королевы Франции, казалось, навсегда погибший вместе с Изабеллой Баварской в первой четверти XV в., может не уступать авторитету правителей-мужчин. Она создала настоящую школу придворного и политического воспитания для женщин, претендующих на власть и участие в куриальных делах, подготовив создание настоящего дамского двора: Луиза Савойская и Диана де Пуатье были в числе ее учениц[394]. Брантом в своих «Знаменитых дамах» писал о ней: «Ни ее великий дом, ни ее время не знали ни одной дамы или девицы, которой она не преподала бы урок». Однако знаменитый мемуарист отмечает при этом, что именно Франциску I выпала роль воплотить это в жизнь: Король «призвал ко двору большое число дам для временного и регулярного присутствия. Нужно признать, что до него они никогда не пребывали при дворе так часто и не оставались так надолго, а если это и случалось, то речь шла только об их незначительном числе. Правда и то, что королева Анна [Бретонская] увеличила свою женскую свиту более, чем королевы, ее предшественницы […]. По своему восшествию на трон, однако, Франциск I посчитал, что именно дамы станут украшением всего его двора, и пожелал, чтобы их было больше, чем обычно. Поскольку верно, что двор без дам, как сад без прекрасных цветов»[395]. И далее, уже в «Галантных дамах», он специально повторил: «Тот, кому пришлось видеть двор королей наших Франциска, а затем Генриха Второго и его детей, признает, что самое великолепное в мире зрелище — это дамы сего двора, королевы, принцессы и их фрейлины»[396]. Собравшийся, бесспорно, по инициативе короля, и не без участия его матери Луизы Савойской и сестры, Маргариты Наваррской, дамский двор, стал ответом на вызовы времени, отразив изменившуюся, возросшую роль знатной женщины в обществе. Корона сознательно сделала женский фактор социально-политическим инструментом монархии, поскольку он укреплял ее основы: очень быстро, на протяжении одного столетия, дамский двор превратился в неотъемлемую составляющую Ренессансного двора, системный элемент всего куриального института, просуществовав до конца французской монархии (см. сл. главы).

Франциск I как настоящий ренессансный монарх, стремившийся оставить память о себе, своей семье, кавалерах и дамах своего блестящего двора, поощрял создание многочисленных карандашных портретов своего окружения для дальнейшего распространения при дворе, в провинциях и за рубежом, оформляя затем эти портреты в единый альбом — рукописную книгу. В настоящее время в мире сохранилось примерно четыре десятка таких сборников портретов, один из которых хранится в РНБ: характерно, что из 39 портретов членов двора короля, 21 — это женский портрет, бесспорно, выполненный представителями школы Клуэ[397]. Такая визуализация элиты двора, ставшая характерной чертой дворов последних Валуа, свидетельствовала в том числе о том, что достоинство и ранг знатных дам прочно вписывались в иерархию двора, которую нельзя рассматривать только как иерархию мужчин.

Вместе с тем, этот двор (дом) королевы, наряду с домами принцев и принцесс, в Регламентах 1570–1580-х гг. всегда рассматривался по отношению к дому короля как младший, поэтому комплектовался менее знатными дворянами, что мы покажем позже. Корона вместе с тем гибко выходила из положения, разрешая совмещать несколько должностей в разных домах, различающихся как иерархически, так и функционально, тем самым упрочивая социально-организационное пространство двора, о чем также пойдет речь в последующих главах. Не была исключением и военная составляющая дома короля, которая, наряду с церковным двором, также подверглась значительным реорганизациям при Франциске I.

2.5. Военный двор

Военный двор (дом) Франции (maison militaire), выросший из ведомства коннетабля Франции, долгое время не представлял собой единого целого и получил свое наименование и организационное оформление только в XVII–XVIII вв.[398] Призванный защищать и беречь королевскую персону, он не смог выполнить свои функции на должном уровне, допустив убийства двух королей, Генриха III в 1589 г. и Генриха IV в 1610 г.[399]. Одной из причин этого стало отсутствие организационного единства в военном доме, который формировался во многом спонтанно, в разные царствования, и состоял из нескольких, не связанных между собой организационно, а заодно и конкурирующих служб.

Франциск I, король-рыцарь, придававший первостепенное значение всему, что связано с войной и оружием, в первый же год царствования (1515) начал реформировать свое военное окружение. От предшественников на троне ему достались две почетных роты дворян — королевских телохранителей, лейб-гвардия (Gardes de Corps), созданные, соответственно, при Карле VII (1445) и Людовике XI (1473), сотня ординарных дворян и старинная рота охраны ворот (garde de la porte)[400].

Первая из почетных рот лейб-гвардии, состоящая из сотни шотландцев (Gardes Ecossais), в негласной иерархии военного дома считалась самой престижной, хотя уже в XVI в. постепенно стала комплектоваться французами, оставив, тем не менее, изначальное наименование. Вторая, где, вплоть до 1545 г. числилось двести человек, в итоге была разделена поровну, образовав две французские роты (Compagnies Françaises). В этом же 1545 г. король добавил к ним третью французскую роту из ста человек и, таким образом, формирование лейб-гвардии (Compagnies de Gardes du Corps) завершилось[401]. Все четыре отряда считались равнозначными, возглавлялись своими капитанами — «выбранными из числа наиболее прославленных сеньоров» — как правило, боевыми соратниками Франциска I, прославившимися в Итальянских походах[402]. Тем не менее, капитан шотландской роты носил титул первого капитана лейб-гвардейцев королей Франции (Premier Capitaine des Gardes du Corps des Rois de France), что позднее подтвердил Генрих IV своим Регламентом 1598 г.[403].

Капитаны давали клятву верности лично королю, и сами принимали таковую от своих лейтенантов-заместителей (которые вместе с тем присягали Главному распорядителю французского двора), и прочих офицеров, которые значились как экюйе и стрелки (ecuyers et archers). Эдиктом от февраля 1543 г. Франциск I окончательно установил, что дежурные лейб-гвардейцы (их смена длилась три месяца в году) имели право столования при дворе, причем, капитан обедал вместе с королем, а офицеры — за столом гофмейстера[404]. Лейб-гвардейцы, принадлежность к ротам которых узнавали по знакам отличия и разного цвета костюмам, обязаны были денно и нощно пребывать подле короля и членов королевской фамилии, а капитан — всегда ночевать в комнате, примыкающей к королевским покоям. Полномочия королевских телохранителей единственно не распространялись на отдельные помещения Королевской Палаты, т. е. спальню и гардеробную с кабинетом: доступ туда им был закрыт. Только капитан мог присутствовать на церемонии утреннего пробуждения короля, в виду значимости своей должности: ему также доверялось хранить ключи от всех дверей королевских апартаментов в ночное время[405].

Таким образом, смена из ста лейб-гвардейцев должна была охранять короля и членов его семьи в месте пребывания королевской фамилии, в течение трех месяцев, уступая место иной роте. В свою очередь, дежурство роты также делилось на дневные и ночные часы, где почетную вахту несли поочередно. Во время военных действий лейб-гвардейцы всегда участвовали в сражениях вместе с королем, являясь конным подразделением. Так, известно, что шотландская рота принимала участие в несчастливой для Франциска I битве при Павии в 1525 г.[406].

Из шотландской роты уже при Карле VII был образован отдельный «Отряд рукава» (Garde de la manche), из 24 (25) дворян, для круглосуточной охраны только королевской персоны. Данный отряд располагался в комнате или помещении, непосредственно примыкающей к королевской спальне. Узнаваемые по белым коротким кафтанам-безрукавникам (haquetons), расшитым золотом, они всегда и неотступно следовали за королем (по 6 человек на смене)[407].

Единственным пешим военным подразделением дома короля являлась «Швейцарская сотня» (Compagnie de Cent suisses), учрежденная Карлом VIII в 1496 г. с целью обеспечения «безопасности и службы королю» («pour la seureté et le service du Roy»), всегда во главе с французским дворянином-капитаном. Швейцарцы (набираемые только в католических кантонах) несли охрану на первом этаже дворца или замка, с проходными и техническими помещениями, кухней и др., а также во внутренних дворах королевской резиденции, следя как за порядком, так и за тем, чтобы никто из посторонних лиц не проникал в жилые помещения верхних этажей[408]. Появление этого иностранного наемного отряда в доме короля отражало тенденцию использования хорошо зарекомендовавшей себя на войне наемной военной силы. Как известно, свою первую блестящую победу в битве при Мариньано (1515) Франциск I выиграл благодаря наемному швейцарскому войску.

Швейцарцы, совсем не говорившие по-французски и преданные только своему командиру и королю, в сражениях Бургундских, а затем Итальянских войн и во время придворной службы в эпоху войн Религиозных показали свою исключительную лояльность и надежность. Именно им, иностранцам, был отдан приказ уничтожить во дворе Лувра всех гугенотских дворян, ночевавших во дворце в ночь на 24 августа 1572 г., — Варфоломеевскую ночь[409].

В 1464 г. Людовик XI, с целью защиты королевской персоны в условиях нарастающего конфликта c крупными феодальными фамилиями страны, создал также почетную роту из ста человек, получившую название «Ординарных дворян охраны, или Вороньего клюва» (Gentilshommes ordinaries de la garde, au bec de corbin)[410]. При Карле VIII их число удвоилось (1487), а при Генрихе III они разделились на две самостоятельные роты (1586). Во времена Франциска I дворяне этой роты начали также именоваться как «Две сотни ординарных дворян дома короля» (Deux cents gentilshommes ordinaires de la maison du Roy). Свое диковинное название — «Вороний клюв» — этот отряд получил из-за формы своих боевых топориков, являвшихся церемониальным оружием. Служившие в нем дворяне были призваны охранять королевские кортежи во время переездов, сопровождать короля во время публичных мероприятий, процессий и больших церемоний, двигаясь попарно перед королем; их почетной обязанностью были также проводы усопшего монарха к месту захоронения и охрана его тела. Этот отряд будет упразднен уже при Людовике XIV, замененный на более функциональные подразделения[411].

Отряд привратной стражи из 50 человек во главе со своим капитаном занимался охраной ворот королевской резиденции; историки уже в XVI–XVII вв. затруднялись сказать, когда именно он возник, — скорее всего, это случилось в XII столетии, хотя французский исследователь М. Блен возводит его появление ко временам Карла Великого[412]. В 1490 г. отряд был реорганизован Карлом VIII, который был вынужден численно и организационно усилить внешнюю охрану своих резиденций в связи с ростом двора. Охрана ворот должна была следить за тем, чтобы ко двору не попадали случайные лица, а также не допускать въезда во внутренний двор резиденции любых персон, верхом или в карете, за исключением короля и членов его семьи[413]. Особенной обязанностью этого военизированного подразделения двора являлась обязательная проверка жетонов — специальных значков-пропусков, напоминающих монету, которые выдавались всем лицам, состоявшим на дежурной смене при дворе. Жетоны появились при Карле VI примерно в 1390 г. и активно использовались вплоть до конца французской монархии; у служащих разных домов большого двора были свои жетоны, отличающиеся друг от друга[414]. В целом статус роты охраны ворот был схож со статусом отрядов лейб-гвардии, обладал своими знаками отличия, правом столования и т. д.

Наконец, при Франциске I получила дальнейшее организационное развитие и функциональное наполнение служба Главного Прево королевского отеля (Grand Prévôt de l'Hôtel du Roi). Она образовалась около 1450 г., во времена Карла VII, и выросла из службы Первого гофмейстера и Превотства маршалов Франции (Prévôts des Maréchaux), став со временем настоящей куриальной полицией[415]. В 1519 г. появляются самостоятельные счета Превотства отеля, из которых можно увидеть, что помимо Главного Прево, в составе службы числились три заместителя-лейтенанта и тридцать стрелков, обязанностью которых было следить за порядком во дворах и садах замков и дворцов, примыкающих к внешнему входу в королевскую резиденцию[416]. В ноябре 1519 г. король определил, в числе прочих обязанностей Главного Прево нашего Отеля, что в связи с постоянными переездами двора, тот «прибывает в место, где будет проживать король, за два дня» до предполагаемого прибытия королевского поезда; «созывает 4 или 5 именитых горожан или купцов» и оговаривает номенклатуру товаров, необходимых для организации столования двора, равно как договаривается о ценах на поставляемые «хлеб, вино, баранину, телятину, говядину, свинину, сено, солому, овес, дрова, свечи и прочие необходимые вещи»[417].

В обязанности Главного Прево также входило следить, чтобы ко двору не присоединялись случайные лица, в том числе поставщики двора. В марте 1543 г. своим Эдиктом «О купцах, следующих за двором» Франциск I предоставил Главному прево право выдавать от имени короля специальные грамоты, Lettres patentes, подтверждающие возможность быть поставщиками. Эдикт, имеющий целью ограничить доступ ко двору купцам со стороны, четко зафиксировал их число в зависимости от специализации товарной номенклатуры, предоставив своего рода куриальную аккредитацию. По этой номенклатуре и числу поставщиков мы можем понять, в чем именно, в каких товарах и услугах, нуждался двор в первую очередь: так, 8 купцов поставляли льняные ткани и шелк; 8 — галантерейные товары; 8 — мужские сапоги; 6 — меховые изделия; 3 — оружие и шпаги; 6 — седла; 6 — шпоры; 6 — туфли; 3 — постельное белье; 12 — продовольственные товары, 22 — домашнюю птицу, речную и морскую рыбу; 25 — готовые закуски и вина (они же — держатели таверн); 12 — вино оптом и в розницу; 10 — сено, солому и овес; 8 — зелень, фрукты, дрова и хворост; 3 — аптечные товары; 6 — дамское и мужское платье; 9 — фурнитуру для обуви[418].

Вообще, юрисдикция Главного прево распространялась на 5–6 лье вокруг местопребывания короля (20–25 км). В его полномочиях было арестовать любого служащего двора или иное лицо, оказавшееся в сфере его досягаемости, за исключением носителей главных коронных чинов и руководителей куриальных служб, если было зафиксировано нарушение порядка или преступление. Значимость должности Главного Прево, сочетающей военные и гражданские функции, с увеличивающимися от царствования к царствованию полномочиями, постепенно распространяющимися на общественное пространство, усиливалась вместе с ростом самого двора и усложнением куриальной жизни[419].

Таким образом, около 750 человек являлись служащими военного дома при Франциске I, реформирование которого происходило на всем протяжении царствования этого короля. Представленный материал свидетельствует, что все они являлись дворянами, готовыми по первому призыву отправиться с королем на войну, а в мирное время исполняющими при нем свои почетные обязанности, связанные с обеспечением защищенности монарха от любых посягательств на его жизнь и здоровье, а также его семьи и всего двора, включая младшие дворы. По сути, Франциск I явился создателем небольшой, но постоянной королевской армии, гарантирующей безопасность его путешествий и пребывания в любой точке Франции. Это командование мобильной армией, верховным капитаном которой был сам король, и в чьи привилегии входило право столования при дворе, для короны стало одним из средств управления двором, и даже шире — дворянством, усиливая зависимость самого привилегированного сословия страны от куриального института.

2.6 Церковный двор

Гийом Дю Пейра (1563–1645), штатный раздатчик милостыни Генриха IV и автор хорошо документированной «Церковной истории двора», писал, что именно при Франциске I произошло настоящее возрождение церковного двора (cour ecclésiastique), который был вознесен этим монархом «с земли на небо», создав его новую структуру и увеличив число духовных лиц, обсуживающих остальной, светский двор[420]. Выше уже отмечалось, что предшественники короля — Карл VIII и Людовик XII — воссоздали большой двор, который в XVI столетии начал интенсивный численный рост вместе с растущими социально-политическими возможностями и амбициями французской короны. Одной из причин повышенного внимания королей Франции к своему церковному окружению было отсутствие его единого институционального начала при дворе, поскольку отдельные духовные лица, выполнявшие надлежащие функции, никак не были связаны друг с другом организационно. Духовники, раздатчики милостыни, священники, клир при королевской капелле существовали сами по себе.

С одной стороны, процесс совершенствования организационно-функционального организма, ставшего следствием куриальных реформ конца XV — первой половины XVI в., не мог не затронуть церковную составляющую двора, — единственную, остававшуюся не формализованной. Она была призвана обслуживать интересы и служить возвеличиванию ренессансного монарха, претендующего на абсолютную — духовную и светскую власть — в государстве, единственного субъекта предоставления церковных должностей и бенефиций, Христианнейшего короля Франции, обладавшего чудотворным, божественным даром исцеления больных золотухой. С другой стороны, Болонский конкордат 1516 г., заключенный Франциском I и папой Львом X, окончательно утвердивший право французского короля на вмешательство в церковные дела, регулирование доходов и назначения на церковные кафедры, видимо, стал еще одной причиной, отправной точкой для проведения церковной реформы при дворе[421]. В рамках политики по выстраиванию новых отношений с церковью и обновления духовной жизни, потребовалось не просто упорядочить церковную составляющую двора, но и создать единую систему, охватывающую своей деятельностью весь королевский двор и встроенную в его церемониальное пространство. Возможно, этот церковный двор уже в XVI в. задумывался как место высшей и почетной репрезентации первого сословия при персоне короля, условие гармоничного функционирования договора французского монарха и галликанской церкви, что будет окончательно реализовано Бурбонами в последующее время. Наконец, единый церковный двор было удобно обеспечивать жалованием в рамках единого реестра — Положения о доме короля, который одновременно зафиксировал бы структуру и иерархию всех церковных должностей.

Французская корона на рубеже XV и XVI вв. безоговорочно и с благодарностью поддержала распространение и развитие идей о мессианском характере и харизме своей власти, одновременно светских и религиозных, когда королевские апологеты и идеологи (Клод де Сейссель, в частности), настаивали, что короли Франции являются продолжателями дела Карла Великого и, соответственно, претендуют быть императорами в своем королевстве[422]. Совсем не случайно Г. Дю Пейра апеллировал к каролингским временем и Хинкмару Реймсскому, когда вспоминал, какую значительную роль играл при дворе Апокрисиарий (Apocriciarius), отвечавший за церковные церемонии и делопроизводство[423]. Действительно, как известно, именно носитель этой должности стал институциональным предшественником должности Главного раздатчика милостыни Франции[424].

Вообще, несмотря на исчезновение наименования Апокрисиария при первых Капетингах, его первоначальным преемником стал Канцлер — одна из ключевых и позднее коронных должностей Франции. Канцлерами, как правило, были лица именно духовного звания, и подобная традиция продолжалась (с небольшими исключениями) вплоть до XVI в., когда короли стали назначать на эту должность светских персон[425]. Последним канцлером — лицом духовного звания был воспитатель Франциска I кардинал Дюпра (Du Prat) (†1535). Собственно, название должности — раздатчик милостыни королевского отеля, альмонарий (aumonier) — как показало исследование Ксавье де Ла Селя, впервые появляется при Филиппе II Августе в 1220 г. Во времена Филиппа IV уже возникает небольшое подразделение отеля — aumônerie (1286), руководитель которого имел право на столование и комнату в королевском замке, наряду с королевским духовником[426]. В XIV–XV вв. эти должности зачастую отправляло одно и то же лицо, возведенное в ранг королевского советника, которому вменялось в обязанности осуществлять руководство клиром двора. При Людовике XI значение этих должностей зависело только от их светских функций королевских советников и близости к монарху: так, раздатчик милостыни (таковым был небезызвестный Жан де Ла Балю, в момент назначения — 1464 г. — викарий епископа Анжерского) упоминается в счетах отеля в одном ряду с королевскими брадобреем и медиком[427].

Проблема организации церковного двора встала уже перед прямым преемником Людовика XI, Карлом VIII, собравшим обратно «распыленный двор» своего отца. В 1486 г. Жофруа де Помпадур, епископ Ангулемский (Jeoffroy de Pompadour, évêque d'Angoulême), член регентского совета и протеже Анны де Боже, получил вновь образованную должность Главного раздатчика милостыни короля (Grand aumonier du Roi), с ежегодным содержанием в 800 турских ливров, впервые возглавив и объединив всех церковников двора[428]. То, что короли Франции сделали главой не королевского духовника, утверждаемого папой, и не руководителя королевской капеллы, свидетельствует о политическом решении поставить под полный контроль церковную жизнь двора и Франции, равно как следовать сакральному образу короля-кормильца всей страны. Само название должности — раздатчик милостыни — было призвано подчеркивать важнейшее королевское предназначение и обязанность — творить справедливость и быть милосердным, следуя букве Священного Писания и примерам Людовика IX Святого[429].

Франциск I, в свою очередь, продолжил политику создания церковного двора, превратив в 1523 г. должность Главного раздатчика милостыни короля в должность Главного раздатчика милостыни Франции (Grand aumonier de France) и определив на это место кардинала Жана Ле Венера, графа-епископа Лизье (Jean Le Veneur, comte-évêque de Lisieux) (ум. 1543), церковного пэра Франции[430]. Правда, традиция назначения на высший церковный пост при дворе князя Церкви сложилась не сразу (при последних Валуа таковыми были архиепископы и епископы), в том числе по причине последующих внутрифранцузских смут в середине XVI в. и усиления папского вмешательства, однако с начала XVII столетия главными раздатчиками милостыни были только кардиналы.

Главный раздатчик милостыни, согласно Г. Дю Пейра, при Франциске I «обладал таким же рангом и авторитетом, что и прежний Апокрисиарий», но при этом не являлся носителем коронной должности[431]. Монархи Франции воспринимали куриальную церковную организацию как своего рода представительство первого сословия подле монарха, и в то же время — как одно из функциональных подразделений двора, наряду с другими. В перечне служащих двора Генриха II за 1547–1559 гг. церковный двор, тем не менее, следуя сословному порядку, впервые предшествует всем остальным подразделениям большого двора — правило, которому будут следовать все последующие монархи[432]. Между тем, главного церковника двора очень скоро юристы того времени стали называть епископом двора (évêque de la cour), поскольку он следил, чтобы ни одно духовное лицо не присоединялось ко двору с целью службы или иждивения без его разрешения; он обладал правом юрисдикции по отношению ко всему церковному штату, исключая королевского духовника и руководителей королевской церкви/капеллы; принимал присягу от имени короля у всех занятых на службе прелатов (charges ecclesiastiques de la maison du roi). Помимо этого, он участвовал в процессе распределения разного рода церковных бенефициев, курировал приюты, монастыри, больницы, а также Наваррский коллеж, поддерживал отношения с Парижским университетом[433].

Его заместителем, викарием, был Первый раздатчик (Premier aumonier), занимавший, соответственно, вторую позицию при церковном дворе. Эта должность также была создана в 1523 г. и сразу пожалована королевскому чтецу (lecteur) и советнику, доктору теологии, а позднее канцлеру Парижского университета Жану де Геньи (Jean de Gaigny) (ум. 1549), поэту и переводчику, близкому к гуманистическим кругам[434]. Именно он положил начало рекрутированию в церковный дом короля выпускников Наваррского коллежа, известных теологов и эрудитов, тесно связанных с Сорбонной[435]. В его обязанности входили, прежде всего, организация ежедневных церемоний, связанных с приемом пищи и отходом ко сну монарха и членов его семьи: он лично или дежурные раздатчики милостыни должны были произносить соответствующие молитвы, а также предоставлять королю монеты для раздачи милостыни во время публичных мероприятий[436].

Следующую ступень в иерархии двора занимали сразу две персоны, выполнявшие почетные обязанности организации ординарных королевских месс/вечерен и торжественных богослужений. Первые проходили в месте пребывания короля и его окружения, а отвечал за их проведение Глава королевской церкви (Maître d'Oratoire) — должность, созданная также в 1523 г. Франциск I повысил статус своей придворной церкви в 1540 г., когда двор начал постепенно оседать в Париже и окрестных замках, назначив на эту должность кардинала Медонского, Антуана де Сангена (Antoine de Sanguin, cardinal de Meudon) (1493–1559)[437]. Чтобы избежать споров о субординации, когда князь Церкви в придворной иерархии стоял ниже Главного раздатчика милостыни, не являющегося таковым, король специальным решением в 1543 г. закрепил правило, которое подчеркивало должностное превосходство Главного раздатчика во внутренних и торжественных куриальных церемониях[438].

В том же 1523 г. была регламентирована работа королевской капеллы (Chapelle de musique), которую возглавил ее глава (Maître de la Chapelle), с 1543 г. — также кардинал, известный дипломат и гуманист Франсуа де Турнон (François de Tournon) (1489–1562). Капелла была призвана организовывать торжественные богослужения по случаю церковных праздников или светских мероприятий, и имела в своем штате органистов, певчих (chantres/chapelains), мальчиков-служек (petits chantres de la Chapelle du Roi). Придворная церковь и королевская капелла вместе назывались Большой капеллой (Grande Chapelle) и позднее могли возглавляться одним лицом[439].

Наконец, четвертое место в церковном доме короля было закреплено за королевским духовником (confesseur), старинной должности при французском дворе, которую своими буллами, начиная с XIII в., имел право утверждать папа[440]. При Людовике Святом духовник фактически руководил всеми церковниками двора и королевской капеллой[441]. Франциск I вменил в обязанность духовнику организовать работу ординарных исповедников (predicateurs), «выбранных из числа мудрых теологов», которые должны были своей духовной деятельностью охватывать все службы королевского дома[442].

Главный раздатчик милостыни Франции также координировал деятельность церковного штата младших домов двора, прежде всего, двора королевы. Последний обрел свои истоки еще в XIII в.: известна папская булла 1255 г., специально позволяющая учредить должность духовника королевы Франции Маргариты Прованской, супруги Людовика Святого[443]. В 1261 г. появляется первый ордонанс о доме королевы, где уже присутствуют траты — aumosnes — предполагающие наличие соответствующего служителя для исполнения этой функции[444]. При Анне Бретонской уже учреждается должность Главного раздатчика милостыни дома королевы (1496) с соответствующим штатом, организационно повторяющим иерархию церковного двора короля[445]. Наконец, в период регентства Екатерины Медичи в 1560-е гг. должность Главного раздатчика занимал ее родственник кардинал Сальвиати, положив начало традиции, когда младшие церковные дома также возглавлялись кардиналами[446].

Таким образом, при Франциске I как минимум три кардинала стали носителями придворных должностей и прямыми проводниками государственной политики по отношению к церкви. Секуляризация церковной жизни и ее целенаправленное встраивание в общегосударственную систему управления свидетельствовали о стремлении к установлению повсеместного контроля короны над духовенством, первым сословием Франции. Сделать это можно было в том числе посредством куриального механизма, когда церковная служба при дворе становилась местом высшего почета и престижа. Несмотря на последующие постановления Тридентского Собора (1563), при дворе сложилась большая группа прелатов, которые никогда не были в своих диоцезах и аббатствах, посвятив себя только службе при церковном дворе или работе в Королевском совете[447]. По подсчетам Р. Кнехта, только ординарных священников на церковной службе в доме Франциска I числилось не менее 60 персон, а с учетом младших домов — не менее 100; всего же церковный дом насчитывал несколько сотен человек[448]. Уже при Генрихе III королевские регламенты подробно расписали обязанности, статус и церемониальное, иерархическое место всех служащих церковного двора, окончательно закрепив организационные начинания Франциска I.

2.7. Публичные церемонии

В своей книге «О деяниях и добрых нравах мудрого короля Карла V» (1404) писательница Кристина Пизанская, кажется, впервые во французской литературе употребила выражение «королевская церемония», переиначенное с латинского языка на французский лад и явно перенятое из литургической лексики, но использовала его уже в том смысле, который в него вкладывали современники эпохи Старого порядка во Франции — установленный торжественный ритуал и порядок репрезентации королевской власти: «Королевские церемонии совершались вовсе не по причине склонности [короля] к удовольствию, а дабы сохранять, поддерживать и показывать пример его будущим преемникам, ведь только благодаря торжественному порядку может соблюдаться и находиться на самом почетном месте высоты своей корона Франции»[449].

Согласно исследованиям американского историка Ральфа Гизи, слово церемониал в XV–XVI вв. во Франции применялось только по отношению к большим общегосударственным мероприятиям, свидетельствующим и подчеркивающим исключительность положения королевской особы и священный характер ее полномочий[450]. Следуя определению королевского историографа первой половины XVII в. Андре Дюшена, речь идет о церемониях помазания на царство, коронации, торжественных въездах в города, присутствия короля на заседании Парижского парламента и церемонии похорон монархов. А. Дюшен добавляет к этому «публичные торжества» (solemmnitez publiques) с участием «Их Величеств», имея в виду королевские крестины и свадьбы, приемы послов, и прочие праздничные мероприятия с участием монарших особ[451].

Франциску I важно было не только функционально и организационно преобразовать свой двор, оперативно реагируя на социально-политические вызовы, утверждая собственный авторитет и удовлетворяя интересы своих придворных сословий, прежде всего дворянского, но также встроить вновь созданные структуры двора во французский церемониал, государственного и куриального значения. Именно церемонии были призваны подчеркнуть иерархию рангов и должностей, стать показательным средством управления двором, обществом и государством, репрезентацией королевской власти. Юристы эпохи абсолютизма, в частности, Теодор Годефруа, вместе с тем, подчеркивали, что система рангов не была постоянной, и постепенно менялась от царствования к царствованию[452]. Как ни странно, от эпохи блестящего Франциска I осталось не так много документально оформленных церемониальных документов, с расписанием местоположения и функций участников публичных мероприятий, т. е. с указанием их рангов.

Важнейшими среди них, конечно, были государственные церемонии, т. е. церемонии, выходившие по своему масштабу и значению за пределы королевской резиденции и обладающие высшим представительским уровнем. Одна из таких церемоний — торжественный вынос Святых даров (Saint Sacrement) в память Св. Себастьяна и Св. Фабиана — состоялась в Париже в 20 января 1534 г., и порядок следования ее участников по парижским улицам лично утвердил король: «L'Ordre et forme de marcher en la procession». Придворные чины также являлись участниками этого мероприятия, а их расстановка в процессии отразила практическое воплощение куриальных реформ короля. Документ сохранился в бумагах Жана Дю Тийе, на тот момент секретаря Парижского парламента.

Согласно описанию, процессию начинал рядовой парижский клир, за которым следовали университетские богословы во главе с ректором Парижского университета и клиром Собора Парижской Богоматери. Затем шествовала Швейцарская сотня — пешее подразделение военного дома короля, вслед за которой шли священники и служители королевской церкви Сент-Шапель, а также капеллы дома короля; после них — епископы и кардиналы. Престижность местоположения в процессии зависела от степени удаленности от королевской персоны, находившейся в ее центре. Замыкал группу высших прелатов епископ Парижский, который, собственно, и нес Святые дары. Сразу за ним следовал сам король Франциск I, в окружении стрелков «отряда рукава». Далее, согласно «Порядку…», короля сопровождали принцы (без пояснения, кто именно) и кавалеры Ордена Св. Михаила, двигавшиеся по двое по центру улицы, а по правую и левую сторону от них находились члены Парижского парламента. После них шествовали камер-юнкеры Королевской палаты, гофмейстеры, прочие дворяне, занятые на дежурной смене при дворе. Потом в списке значатся Прево Парижа и купеческий Прево, вместе с советниками и прочими муниципальными чинами. Последними в процессии двигались конные отряды ординарных дворян охраны, «Вороньего клюва», вместе с лейб-гвардейцами. Безопасность на улицах обеспечивала городская охрана (les archiers de la ville)[453].

Таким образом, мы видим, что все ключевые подразделения дома короля намеренно были вовлечены в церковную церемонию, которая, между тем, носила выраженный характер светской репрезентации королевского величия, а сам праздник являлся поводом для демонстрации населению Парижа короля, его светских и церковных служителей, равно как показателем куриальной и государственной должностной субординации. Также было очевидно, что Франциск продолжал работу над упорядочиванием отношений рангов и должностей, как куриальных, так и государственных, стараясь учитывать интересы светской и церковной знати, что хорошо демонстрирует расположение придворных во время иной церемонии — торжественного заседания Парижского парламента с участием короля, lis de justice. Речь идет о мероприятии, посвященном обсуждению «вероломных действий Карла Австрийского, избранного императора, графа Артуа и Фландрии», которое состоялось 10 декабря 1538 г. в здании Дворца правосудия.

Речь идет о времени Итальянских войн, когда французская корона пыталась создать правовые основы для возобновления претензий на сюзеренитет над бывшими французскими графствами, находящимися под властью Карла V. На торжественную церемонию такого масштаба Франциск I пригласил весь двор и придал ей международное значение. Сохранилось описание рассадки участников этого мероприятия, приведенное в «Сборнике рангов грандов Франции» того же Жана Дю Тийе, видимо, также лично отредактированное королем, которое отражало, с одной стороны, расстановку куриальных политических сил и интересов, с другой — полностью соответствовало системе субординации, установленной Франциском I.

Королевский трон был установлен на возвышении, по бургундскому правилу, с семью ступенями. По правую руку от трона находились тронные сиденья для почетного гостя — короля Шотландии Иакова V Стюарта, зятя короля (пребывавшего во Франции в связи с женитьбой на Марии де Гиз-Лотарингской), и дофина, Генриха Орлеанского, будущего Генриха II. Далее следовали высокие сиденья (siège haut) для другого зятя Франциска I, короля Наваррского Генриха II д'Альбре, который присутствовал на заседании как пэр Франции, держащий герцогства Алансонское и Беррийское, а также для принцев крови из дома Бурбонов, согласно старшинству: герцога Вандомского, Антуана де Бурбона (отца короля Генриха IV), и его дяди Франсуа, графа де Сен-Поля, и представителя младшей ветви принца де Ла Рош-сюр-Йон. Несмотря на то, что два последних принца не являлись пэрами Франции, они были размещены решением короля впереди остальных пэров, как принцы крови — потомки Людовика Святого. Окончательно эту практику законодательно утвердит Генрих III, ставя королевкую кровь выше всех рангов, должностей и титулов.

Далее в ряду следовали сиденья такого же уровня, но предназначенные для иностранных принцев, натурализовавшихся во Франции и/или пребывающих на службе короля, т. е. рангом ниже: графа Неверского, Франсуа Клевского, пэра Франции как держателя графств Э и Неверского, его дяди Луи Клевского, кавалера ордена Св. Михаила, принца Мельфийского, Рене Нассау-Оранского, и принца Кристофа Вюртембергского (в оригинале — Vistemberg). Удивительно, что в этой группе приглашенных также значится барон Жан де Шатобриан, губернатор Бретани, не являющийся иностранным принцем. Объяснить это можно тем, что он представлял область, только что вошедшую в состав Франции (1532) и сохранявшую значительные привилегии самоуправления, к тому же являлся мужем первой из двух самых известных фавориток короля. Т. е. Франциск I в этом случае сознательно пошел на нарушение иерархии рангов, создавая прецедент и возможность последующих манипуляций с рангами и порядком старшинства (préséance), в связи с политическим и личным интересом.

Наконец, правый ряд замыкали нижние сиденья (siège bas), на которых располагались Главный распорядитель французского двора, барон Анн де Монморанси, камер-юнкеры, капитаны лейб-гвардии, Первый гофмейстер, дворяне военных отрядов короля, т. е. светские должностные лица двора[454].

С левой стороны (стороны окон), напротив светских пэров, принцев крови и иностранных принцев, также на высоких сиденьях располагались духовные пэры — кардинал Лотарингский, Жан де Гиз, герцог-архиепископ Реймсский, первый духовный пэр Франции; далее — кардинал де Бурбон, Луи Вандомский, епископ Ланский — пэр Франции и принц крови, другой дядя Антуана де Бурбона; и рядом — архиепископ Миланский, Ипполито II д'Эсте, свояк короля (Рене Французская, герцогиня Феррарская, приходилась ему невесткой). То, что представитель иностранного дома — кардинал Лотарингский — предшествовал при рассадке принцу крови, пусть не являющемуся первым духовным пэром, — ситуация, повторявшаяся неоднократно в последующее время, вызывало ожесточенные ссоры Бурбонов и Гизов и попытки давления на короля, с целью исправить ситуацию. Уже во время Религиозных войн, борясь с Гизами и провозглашая Генриха де Бурбона наследником трона, Генрих III навсегда закрепил церемониальный приоритет королевской крови, поставив точку в местнических склоках.

Далее по левую руку, на нижних сиденьях, пребывали канцлер, Гийом Пуайе, четыре председателя Парижского парламента, 11 епископов и архиепископов (не-пэров), что зеркально соответствовало положению Главного распорядителя двора и его подчиненных.

Наконец, на ступенях, ведущих к трону (буквально: aux pieds du Roy — у ног короля), располагался Главный камергер, герцог Клод де Гиз-Лотарингский, брат кардинала-архиепископа, чем подчеркивалась его особая близость к королевской персоне, соперничающая с полномочиями и оспаривающая возможности Главного распорядителя двора Монморанси[455]. Позиции герцога де Гиза были связаны как с фавором короля, так с его несравнимо высоким происхождением, поскольку он был сыном суверенного герцога Лотарингского, приходился правнуком Рене Анжуйскому из рода Валуа, был женат на французской принцессе крови Антуанетте де Бурбон-Вандомской, являлся зятем Иакова V Шотландского[456].

Подводя итог, подчеркнем, что, конечно, речь идет об особом заседании Парижского парламента, с участием пэров Франции, имевших право судить себе подобных, — кстати, «дело» императора Карла V рассматривалось именно с точки зрения его статуса пэра Франции, поскольку до 1526 г. он был держателем графства Артуа. Последнее было дезавуировано Мадридским договором, однако французская корона позднее признала его статьи ничтожными. Церемониальное пространство заседания было четко разделено на несколько частей: королевское/короля Шотландии и дофина/Главного камергера/светских пэров — принцев французских/духовных пэров/иностранных принцев/должностных лиц двора, согласно субординации/высших судебных чинов/церковных иерархов. Очевидно, что всякий раз при организации публичных церемоний королю приходилось учитывать сложный состав своего двора и местнические претензии представителей светской и духовной элиты, считаться с институтом пэрства и иностранными принцами, однако ранг представителей королевской крови постепенно выходил на первое место. Церемониальное место последних зависело только от потенциальной очереди на трон и родственной близости к королю по мужской линии. Также налицо было высокое численное представительство ключевых подразделений двора, четкая субординационная упорядоченность придворных чинов во время государственных церемоний; куриальный институт и его структуры являлись ключевым институциональным элементом любой подобной церемонии, светской или духовной, а зачастую и ее (со-) организаторами.

Французский двор при Франциске I и Генрихе II переживал один из самых лучших периодов в своей истории, хотя законодательно эти короли не закрепили складывающуюся систему придворных должностей-рангов-представительства (что сделает Генрих III), лично определяя место в куриальной или государственной иерархии своим подданным, согласно традиции и политическим резонам. Эта система пребывала в постоянном движении, в том числе по причине коренных изменений в структуре французской элиты, которая, независимо от места ее представителей в дворянской иерархии, постепенно приобщалась к профессии придворного, свитского или служащего, получающего регулярное жалование, бенефиции и дары за свою службу или просто имеющего право нахождения при дворе. Она была несовершенна, что показали трудности при определении места отдельных знатных лиц во время церемоний, зависящего от многих факторов, а также свидетельства иностранных послов и дипломатов при французском дворе, жаловавшихся своим государям и правительствам на хаотичность куриальной жизни и постоянные огромные толпы дворян возде короля Франции[457].

Таким образом, мы предприняли попытку поколебать точку зрения современных историков двора, Ж.-A. Сольнона и Р. Кнехта, о том, что Франциск I не произвел куриальной революции. Наоборот, действия короля по обновлению существующей структуры двора, созданию новых подразделений и должностей в его светской и церковной (а также дамской и детской, о чем речь пойдет ниже) составляющих, попытки упорядочения системы рангов и церемониала, увеличение состава служащих-придворных и лиц, допущенных ко двору, свидетельствуют об обратном. Разнесенные по времени, и, скорее всего, не осуществляемые на основе единого, предварительного плана, эти куриальные реформы, институциональные и политические по характеру, вместе с тем были подчинены ключевому целеполаганию — усилению власти и полномочий короля Франции на основе функциональной мобилизации двора, стремлению к принятию ключевых государственных решений только в рамках куриального института, наконец, посредством этого, превращению короля в недосягаемую публичную и церемониальную фигуру. В условиях начавшейся Реформации в Европе и продолжающихся Итальянских войн важно было укрепить именно организационное и институциональное ядро двора — Королевскую палату, а также церковный и военный дворы, сделать их управляемыми и эффективными, обеспечить регулярную занятость большой массы людей, дворянства прежде всего, при дворе или на войне, пресекая возможность как сепаратизма прошлых времен, так и брожения умов.

Феодальный сюзерен и суверен Франции в XVI в. уверенно становился монархом, неразрывно сочетавшим в своем лице функции первого и второго, присвоив себе или наследовав все права исчезнувших суверенных домов, став единым и единственным источником высшей власти, носителем Величества (Majesté), воплощенного затем в форму обращения к королевской особе и уже употреблявшегося во времена Франциска I и Генриха II. Именно король и его двор, пребывая в постоянном процессе обновления, подражая античным образцам и сохраняя традиционные, в разных сферах жизнедеятельности, во многом превратили французское XVI столетие в эпоху Ренессанса. Впрочем, судьба этого Ренессансного двора оказалась недолгой — он исчез вместе с династией Валуа в огне последующих Религиозных войн.