Вадим Ингвалл Барановский
КРАЙ БЕЗ КОРОЛЯ или Могу копать, могу не копать

Сочинил и записал Сэмунд Иголло, эсгаротский книжник, в 276 году Четвёртой Эпохи

Книга эта с благодарностью посвящается

светлой памяти Диара "Талиорне" Туганбаева,

без которого она никогда не была бы написана.

ГЛАВА ПЕРВАЯ в которой обсуждаются далеко идущие планы




С негромким «шшухх» лопата вонзилась глубоко в землю и осталась там торчать. Фонси Тук задрал голову к небу, расправил приятно ноющие после дня работы плечи и закрыл глаза.

Сразу стал слышен громкий стрекот — отовсюду одно- временно, как будто за каждой травинкой луга пряталось по кузнечику. Над головой щебетали ласточки; откуда-то из-за холма откликалось их щебету коровье мычание и мерный звон бубенцов — стадо шло домой; со стороны ближайшей деревеньки доносился лай собак и скрип тележных колёс, а из-за дальнего холма едва-едва было слышно пронзительную волынку. Пахло лугом и самую чуточку — дымом, в котором угадывалось что-то вкусное.

Довольное кряканье землекопов и звуки втыкаемых в землю лопат вернули к себе внимание Фонси, и он открыл глаза. Там, где ещё утром зияла чёрным провалом яма с белевшими на дне коровьими костями, теперь был ладный холмик, а вокруг него стояли, разминая плечи и отряхивая руки, полтора десятка хоббитов — землерой- ная артель Тукборо.

— А что, друзья, — сказал Фонси, — по-моему, пора уже и поужинать. Мы отлично поработали! Всех приглашаю сегодня к нам в Тукборо на ужин и свежее пиво.

— Пиво!

— А какое пиво?

— Жидкое, болван! Пивное! Холодное! — вперебой заговорили землекопы.

— Эх, сейчас бы кружечку!

— Четыре разных вида, — похвастался Фонси, — каждого по бочонку.

— Вот славно!

— Ура пиву!

— Ура Фонси!

— Ура! Весело хлопая друг друга по плечам и радуясь грядущему пиву, землекопы начали подбираться к Фонси, чтобы ухватить его поудобнее и качать. Фонси быстро огляделся по сторонам.

— Смотрите-ка, ребята, вон кто-то к нам едет! На дорогу, ведущую мимо луга в Тукборо, выехали три телеги, нагруженные тюками с шерстью.

— Эй! — крикнул с одной из телег возница, силясь рассмотреть из-под руки стоящих против солнца хоббитов.

— Фонси, это ты, что ли?

— Сембо! — крикнул в ответ Фонси.

— Сумбо! Здорово, братцы!

— Сколько вас там? — спросил Сембо, правивший первой телегой. — садитесь, подвезём до Тукборо!

Пара крепко сбитых пони тянула за собой скрипучую телегу. Фонси сидел рядом с Сумбо, прислонившись к тугому тюку шерсти и наслаждаясь тем, что уже не надо ворочать лопатой и даже идти никуда не надо, а можно просто сидеть на мягком и ехать спокойно домой, коротая время беседой.

— А мы сегодня Коровью яму закопали, — сказал Фонси, — совсем. Удивительно, как раньше ни у кого руки не дошли.

— Слышал я, что раньше старики не велели ямы эти засыпать, потому что ямы Шир берегут, а как берегут и от кого, то позабыли, — сказал Сембо, — а может, и не знали никогда.

— А я слышал, — сказал Сумбо, — что Шельмец Северян-Тук однажды в такую яму лазил, а там целый костяк большеца, весь в ржавом железе, и ещё два черепа, и только он их тронул — тут же они рассыпались!

— Да Шельмец ещё не то расскажет, — пожал плечами Сембо, — на то он и Шельмец.

— Как, Фонси, — спросил Сумбо, — был в той яме костяк большеца?

— Не было большецов, — ответил Фонси, — только корова, а может, и две. Это ж Коровья яма была. Был бы там большец — называлась бы Большецкая яма. Ты, Сумбо, лучше расскажи, почему вы так поздно едете.

— Э-э, братец, это целая быль, — ухмыльнулся Сумбо. — Вчера мы, значится, за шерстью поехали и весь день шерсть собирали. На ночь у Хилоноров в их Хилой Норке остались. Утром проснулись, позавтракали и только собирались поехать дальше…

— Ну, сначала мы, конечно, ещё раз позавтракали, а только потом собрались поехать дальше, — вставил Сембо.

— Только за стол сели, — продолжил Сумбо, — бежит к нам Дрого, младший сын Лонго Тука, и кричит: «На помощь, спасите, скорее!». Ну, мы с Сембо на коней и к Лонго. А там — ух!

— А там произошло вот что: — пояснил Сембо, — Гербера, дочка Лонго, имела неосторожность увлечься одним из работников…

— Короче, Лонго застукал дочку, когда она целовалась с Гуго Кучкороем, стригалём, — перебил Сумбо, — и цапнул сразу вот такую здоровущую жердь! И с этой жердью за Гуго! А Гуго от него вокруг колодца, аж ветер свистит! А Гербера — за Лонго, и визгу стоит, визгу, за версту слыхать! И овцы, главное, овцы вокруг носятся, потому что жердь — из овечьего загона. И самый большой баран недостриженный бегает!

— Нет, братец, — Сембо задумчиво покачал головой, — не соглашусь с тобой. Я полагаю, что самый большой баран там был всё-таки Лонго.

Фонси и Сумбо дружно расхохотались.

— Я забыл, — спросил Фонси, отсмеявшись, — Лонго нам троюродный брат или четвероюродный?

— Как это ты забыл? — снова покачал головой Сембо. — Конечно, троюродный. Тебе, Фонси, как сыну Большого Тука, надо бы знать такие вещи.

— Потому что, молодой Фонси, быть сыном главы всех Туков и тэна всех хоббитов — это большая честь и большая ответственность, молодой Фонси, — подражая размеренно-самодовольному говору брата, закивал головой Фонси, — давай сегодня не будем, ладно?

— Вот ты смеёшься, — сказал Сембо, — а Лонго как увидел, что в гости к нему пожаловали Исемболд и Исумбрас Туки, сыновья Большого Тука, так тотчас безобразничать перестал, жердь положил и стал нам врать, что он вовсе не за Гуго гонялся, а овец ловил.

— Овец мы потом все вместе ловили, — поправил Сумбо, — только сперва Лонго и Гуго бренди отпоили, Герберу успокоили. А потом мы их стригли.

— Кого? — удивился Фонси. — Гуго и Герберу?

— Да овец же! Половина стада недострижена была. А ножницы! Ты видел, Сембо, когда-нибудь такие ножницы?

— Столько ржавых, зазубренных и разболтавшихся ножниц одновременно я в жизни не видел, — сказал Сембо, — только у Гуго имелись хорошие, его собственные. Нам даже пришлось в Хилую Норку возвращаться и там одалживать ножницы.

— Вот мы и задержались, — закончил Сумбо.

— И славно вышло, — Фонси хлопнул брата по плечу, — а то нам с ребятами пришлось бы пешком топать до дома.

Солнце коснулось краем виднеющихся далеко на западе Белых холмов, и день окончательно превратился в вечер. Телеги негромко поскрипывали, а землекопы и возчики лениво перебрасывались последними новостями и сплетнями.

— А что тебе Гербера говорила, когда ты её успокаивал? — спросил Сумбо у брата.

— А она рассказывала, что хочет за Гуго замуж выйти, — ответил Сембо, — и нас с тобой на свадьбу дружками позвать.

— На свадьбе будет весело, — хихикнул Сумбо, — Лонго и там может драку затеять.

— Во-первых, — возразил Сембо, — там будет батюшка, а при нём Лонго буянить не станет. А во-вторых, — он цыкнул на замедливших было ход лошадей и тряхнул вожжами, — Лонго может и не согласиться на такую свадьбу, старшую ведь он за Бодо Вожжинса пристроил, а Бодо гораздо богаче Гуго-стригаля.

— А ты, Фонси, чего притих? — спросил Сумбо брата. — Куда так смотришь?

— А, это я так, — ответил Фонси, отводя взгляд от только ему ведомой точки чуть правее заходящего солнца, — это я так. А что-то мы скучновато едем. Не спеть ли нам? Эй, землекопы! — не дожидаясь ответа братьев, крикнул он назад. — А давайте-ка нашу старинную!

— И правда! — откликнулись сзади. — Давайте нашу старинную! Запевай!

И они запели, сначала не в лад, а потом всё дружнее и дружнее, а на втором припеве даже Сембо, Сумбо и возчики присоединились к ним:

Много в Шире у нас ремёсел водится,

Кто умеет пилить, а кто-то штопать,

Но без кого, конечно, не обходится,

Так это мы, конечно, землекопы!

Мы копаем-паем-паем осторожно,

Мы копаем-паем-паем всё, что можно,

Всё, что движется и не движется,

Всё на свете можно раскопать!

Ничего без нас, хоббит, не построишь ты,

Не расчистишь и грядку для салата,

А наши руки крепки и мозолисты,

А потому, что в руках у нас лопата!

А этой лопатой мы… копаем-паем-паем осторожно,

Мы копаем-паем-паем всё, что можно,

Всё, что движется и не движется,

Всё на свете можно раскопать!

Много в Шире у нас ремёсел водится,

Не одни здесь такие мастера мы,

Но лишь для нас не работает пословица,

Что велит нам не рыть другому ямы,

Потому что мы эту яму…

Копаем-паем-паем осторожно,

Мы копаем-паем-паем всё, что можно,

Всё, что движется и не движется —

Всё на свете можно откопать,

Закопать,

Подкопать,

Прикопать,

Накопать,

И опять Перекопать!

Вот под эту песню три телеги, нагруженные шерстью и хоббитами, и въехали в Тукборо.



— А на обед что у них было? — крикнул кто-то из толпы хоббитов, собравшихся перед Большим Смиалом.

— На обед у эльфийского короля? — высокий длиннобородый старик, сидящий на помосте, куда нарочно для него взгромоздили большецкое кресло, слегка нахмурился и задумчиво поджал губы. — Я думаю, что блюда из дичи, непременно, потому что Дориат был лесной страной, и там водилось множество оленей, и фазанов, и перепелов, и диких кабанов, а лесные эльфы превосходные охотники. И всякая другая лесная снедь: орехи, разные ягоды и плоды. И вино, красное вино.

— А жаркое было? А пироги?

— Ни жаркого, ни пирогов не водилось у короля эльфов. Они там очень просто всё стряпали, всё больше пекли на углях.

— А грибы были? — привстал со своего места Боффо Тук.

— Насчёт грибов я точно не скажу, — рассказчик по- правил длинный седой ус, — если в Дориате и ели грибы, то нечасто. Уж всяко такой грибной запеканки, как я вчера ел, даже у самого короля эльфов на столе не бывало.

Под одобрительные возгласы окружающих Боффо сел обратно, а старик несколько раз пыхнул длинной трубкой и вернулся к прерванному рассказу.

— И отвечал эльфийский король Берену так: «Род твой и вправду хорош, и отец твой славно за короля Финрода в бою постоял, но вот только недостаточно быть из хорошей семьи, чтобы дочку мою в жёны взять». — Правильно, — поддержал эльфийского короля кто- то из собравшихся, — у меня тоже зять никудышный, а туда же… — но на него зашикали, и он замолк.

— «Говорил ты, — продолжил старик речь короля, — что ни цепей, ни огней, ни слуг Северного Душителя не страшишься, и что дочка моя тебе всего на свете дороже. Так?» А Берен и говорит, так, мол, ваше эльфийское величество, всё ты правильно сказал. Тогда король усмехнулся этак нехорошо и говорит: «Дочь моя и впрямь драгоценнее всего на свете. Но есть на свете ещё одна драгоценность, и за неё я готов отдать тебе дочку. А стерегут эту драгоценность как раз те самые цепи, огни и слуги Душителя, про которых ты мне только что говорил, что их не боишься. Ступай же отсюда и принеси мне сильмарил из самой железной короны Душителя, тогда и получишь дочь мою в жёны!» Лутиэн тут побледнела, а слуги короля Тингола захохотали в голос. А Берен стоит и даже не дрогнет…

— Фонси!.. — раздался из-за спин слушателей старика чей-то приглушённый шёпот. — Фо-о-онси…

Фонси встрепенулся и вскочил со скамейки.

— Прошу извинить… — пробормотал он, огибая дородного Одо Бэггинса, — извините, пожалуйста.

Выбравшись из толпы слушателей, хоббит, наконец, увидел, что звал его самый младший из братьев, Гарри.

— Появилась белая тряпка, Фонси, на колодезный журавль привязана, — доложил он.

— Гарри, ты молодец, — Фонси весь просиял от радости, — спасибо. Я побежал.

— Слушай, Фонси, а ты мне когда расскажешь, что это за тряпка и кто её там вывешивает?

— Скоро, Гарри, скоро расскажу. Ты лучше иди, там дядя Гэндальф страшную сказку рассказывает, про Северного Душителя. Хорошая сказка, сам бы слушал, да бежать надо.

— Беги, беги, — великодушно дозволил мальчик, — я, если что, скажу, что тебя не видел.

— Спасибо, Гарри, ты настоящий друг. Только никому!

— Могила, — Гарри положил руку на сердце и отправился протискиваться сквозь толпу, чтобы пробраться поближе к Гэндальфу.

«…проходили дни и ночи, а Лутиэн всё сидела и сидела на великом дереве…» — донёсся до Фонси голос старого сказочника, но хоббит не стал прислушиваться — он уже спешил в сторону конюшен, чуть не приплясывая по дороге. Вся усталость, накопившаяся за день работы, вдруг исчезла куда-то, словно тяжесть сняли с плеч.

Огромная жёлтая луна всходила над холмами, и в лун- ном свете всё вокруг увиделось Фонси таинственным и волшебным, будто и не Шир это был, а стародавний эльфийский Дориат, где на мягкой серебристой траве кружилась в пляске прекрасная Лутиэн, дочка короля эльфов.

Даже старые бочки возле сарая — и те казались не просто бочками, а полускрытыми в темноте валунами, за которыми могло таиться что-то загадочное и нездешнее, и даже запах лошадей напомнил хоббиту не о телегах и навозе, а о том, что вот сейчас он поскачет в ночи, чтобы встретить своё счастье.

Пошарив по шершавой стене конюшни, Фонси снял с крюка лампу. Спички нашлись в кармане штанов, и вскоре тёплый жёлтый свет озарил несколько стойл, откуда приветственно кивали дружелюбные лошадиные головы. Фонси снял с крюка оставленный им здесь давеча дорожный плащ.

— Здравствуйте, здравствуйте, мои хорошие, — при-ветствовал он сразу потянувшихся к нему носами пони. — Хорошие, хорошие звери, Одуван, Подсолнух, Ромашка… давай, Одуван, сейчас гулять поедем. Во-от так… седло на спину, уздечку в зубы, вот молодец. Хор-рошая лошадь Одуван, славная сильная лошадь. Пошли!

Выведя рыжего Одувана из стойла, Фонси накинул плащ, забрался в седло и пустил пони рысцой.

Дорога извивалась между пологих холмов, точно светлая лента, вплетённая в косу. Фонси привстал в стременах, высматривая, скоро ли кончится Тукборо. Нет, ещё не скоро. Дрожь нетерпения пробежала по всему телу хоббита, и Одуван, почувствовав это, припустил ещё быстрей.

Далеко за спиной Фонси послышалось раскатистое восхищённое и многоголосое «о-о-о-о!». Фонси оглянулся на скаку и увидел, как взлетела в небо яркая синяя звезда, полыхнула и рассыпалась, словно охапка огненных цветов. Видно, Гэндальф уже закончил рассказывать сказки и принялся за огненные забавы.

Последние дома Тукборо скрылись за поворотом дороги, и Фонси стал пристально смотреть вперёд. Ага, вот и колодезный журавль торчит, и белая тряпка на нём, отличная, замечательная, прекрасная белая тряпка.

А вот и нужный холм, самый лучший холм во всём Шире. В стороне от дороги, обнесённый живой изгородью. Фонси соскочил с Одувана и повёл пони в поводу, прикусив губу, чтобы удержаться от радостного крика — будить обитателей холма хоббит вовсе не хотел. Выбрав на полпути между дорогой и холмом место, заросшее высокой сочной травой, Фонси ловко стреножил пони и похлопал его по шее.

— Попасись тут пока, приятель.

Подойдя к холму, Фонси обошёл изгородь и неслышно проскользнул в калитку. Обогнул холм и легонько постучал в круглое окно на юго-восточном склоне.

— Сейчас! — раздался громкий шёпот. — Сейчас, подожди немножко!

За окном послышалась какая-то возня, потом лязгнула задвижка, и окно распахнулось. Фонси протянул туда обе руки и помог вылезти на траву очаровательной хоббичке — по-хоббитски круглолицей и полненькой, с тёмными распущенными волосами. Огромные синие глаза её мерцали счастливой влюблённой сумасшедшинкой. Девушка тихо пискнула и бросилась Фонси на шею, чуть не сбив его с ног.

…Они стояли на склоне холма, крепко обнимая друг друга. Лилия уткнулась носиком куда-то в плечо Фонси, а он целовал ей макушку.




— Тебе холодно! — с непоколебимой уверенностью в голосе воскликнула девушка, как только они неохотно выпустили друг друга из объятий. — Пойдём внутрь.

— Мне совсем не холодно, — засмеялся Фонси. — Мне никогда не бывает холодно. Вон, — он похлопал себя по намечающемуся почтенному хоббитскому брюшку, — какая прослойка.

— Прослойка прослойкой, а ты у меня простудишься.

— Не простужусь. Смотри, как у меня тепло под плащом, — Фонси распахнул плащ и привлёк под него Лилию, удобно поместившуюся у него под рукой. — Пойдём вон на тот холм — там никто не живёт?

— Никто. А что мы там будем делать?

— Сидеть, разговаривать и смотреть на звёзды, — с достоинством сказал молодой хоббит. — И ещё целоваться.

— А с поцелуями — мы ещё посмотрим на твоё поведение, — строго заявила девушка и поцеловала Фонси.

Они сидели на вершине холма, укутанные плащом, и им было хорошо.

— …А что же случилось с Лутиэн, когда Берен ушёл искать этот волшебный камень?!

— По-моему, она забралась на какое-то высокое дерево и сидела там, не слезая, а вот что было потом, я не дослушал — ко мне как раз Гарри прибежал и рассказал, что тряпка на журавль уже привязана. Я сразу к тебе и поскакал.

— Ну вот, — девушка разочарованно выпятила губку. — Самое увлекательное пропустил. Обязательно попроси Гэндальфа, чтобы рассказал тебе про Лутиэн.

— А ты и сама его сможешь скоро попросить, — сказал Фонси, целуя выпяченную губку Лилии прежде, чем она успела её убрать. — Он ещё не скоро уходит.

— Как это — сама? Нет, я боюсь. Да и в Тукборо я не собираюсь.

— А я тебя приглашаю. Нужно же тебя познакомить с моими родственниками.

— Зачем? — девушка настороженно отодвинулась от Фонси.

— Ну, как это — «зачем»? — замялся хоббит. — Я ведь собираюсь просить тебя стать моей женой. Вот, хочу по- казать будущую невесту родителям…

Лилия отстранилась ещё дальше, широко раскрыв большие синие глаза и захлопав ресницами.

— А ты… ты собираешься просить меня стать твоей женой? — спросила она удивлённо и недоверчиво.

— Собираюсь, — с улыбкой отвечал Фонси. — А как ты думала, зачем я ухаживаю за тобой вот уже скоро год?

Лилия посмотрела на него строго и пристально.

— А я ничего не думала, — сказала она. — Я же прекрасно знаю, как наши семьи не любят друг друга. И знаю, что нам никогда не позволят пожениться. Поэтому я просто ждала, когда ты меня оставишь.

Она смотрела на него, прямая, спокойная и красивая, преисполненная сознания своей правоты. Фонси помрачнел.

— Что, мой хороший? — ласково спросила Лилия Чистолап, заглядывая ему в глаза.

— А ты… любишь меня? — хрипло спросил Фонси.

— Люблю, глупенький! — засмеялась девушка. — Это самый счастливый год в моей жизни. У меня есть ты, и твоя любовь, и моя любовь к тебе. И когда ты женишься на какой-нибудь Бэггинсовской или Северян-Туковской девушке, я буду знать, что тебе хорошо, и вспоминать этот год.

— Мне без тебя не будет хорошо, — сказал Фонси. — Ты вообще понимаешь, что говоришь? — его голос задрожал. — Кто я, по-твоему, получаюсь? Последняя дрянь я получаюсь. За что?

— Да нет же, нет, милый мой, нет! — зашептала девушка, обняв его за шею. — Слушай меня внимательно, Фонси Тук: мы с тобой встречаемся втайне от нашей родни уже почти год… на самом деле — десять месяцев и двадцать два дня. Всё это время ты терпелив, нежен и внимателен, ты всегда вёл себя со мной, как безупречный, истинный джентльхоббит. Ты самый лучший хоббит во всём Шире, Фонси, поверь мне. Просто я трезво гляжу на вещи…

— Я люблю тебя, — прошептал Фонси, целуя её. — Слышишь? Люблю. И приготовься, пожалуйста, к тому, что я позову тебя в жёны. Своего батюшку я уговорю, а твой не устоит, когда сам Большой Тук пришлёт ему сватов. И вообще, пора нашим семьям помириться.

— Наверное, пора. — Лилия уткнулась лицом Фонси в грудь и замерла. Молодой хоббит гладил её по голове и округлым плечам.

— Ты вся дрожишь, милая, — он поднялся и помог встать девушке. — Хочешь пойти в нору?

— Пойдём, только очень тихо, — сказала Лилия. — Моя комната рядом с кухней, я сейчас сделаю чай.

— С пирогами? — оживился Фонси.

— С пирогами, с пирогами! — Лилия резво побежала вниз по холму, ловко ступая своими маленькими, по- крытыми светлой шёрсткой ножками. Светлая шерсть на ступнях была среди хоббитов редкостью; вероятно, за неё семья Лилии и получила когда-то прозвище Чистолапы.

Они осторожно и тихо забрались в нору через окно и пили чай с пирогами, сидя на кушетке в комнате Лилии. Фонси рассказал байку про то, почему у старого Исумбраса Тука всегда был крепкий чай[1], и Лилия на него немножко обиделась, но тут же простила. В один прекрасный момент им пришлось затаиться и задуть свечу — тётушка Фиорелла вышла, шаркая пятками, на кухню попить водички, и всё это время молодая парочка сидела, не двигаясь и стараясь не дышать, хотя обоих сотрясал беззвучный хохот. А потом Лилия ненадолго заснула, прикорнув на груди у Фонси, а он смотрел на неё и шептал ей всякие ласковости, которых она не слышала и потребовала повторить, как только проснулась. Повторив, Фонси сказал, что ей пора уже спать, а ему — ехать домой. Они целовались на прощание чуть не до самого рассвета, но когда небо на востоке посветлело, Фонси удалился, как и пришёл — через окно.

Одуван лениво пощипывал травку. Он весь промок от росы и глядел на Фонси укоризненно. Но когда его вытерли, почистили и угостили куском пирога, меринок сменил гнев на милость, великодушно позволил на себя сесть и бодро повёз хозяина обратно в Тукборо.




— А я говорю, что молодёжь нынче пошла уж больно осторожная да домоседливая.

Геронтий Большой Тук, известный уже среди хоббитов и как Старый Тук, подцепил на вилку ещё один кусок ветчины.

— Вот почему бы тебе, Хлимми, не погнать свиней самому в Синие горы, а? Ты за них в полтора раза больше бы взял; гномы, они мяса поесть великие охотники. А здесь цены не те — на ярмарке в Мичел Делвинге купят те же гномы, а цену-то и собьют. Вот мы в наше время не боялись нос за границу выказать. В Тороватый Тарбад[2] обозы водили. Помню, я как-то…

— Рассказывали уж, батюшка… — попытался было вставить словечко Сумбо.

— Не перебивай отца, — загудел Большой Тук. — Помню, напали на нас по дороге в Тарбад разбойники, так мы с моими ребятами-ширрифами их так раскидали, что только пятки сверкали! Нет, слабцы у меня сыновья. Осторожнички.

Сейчас, батюшка, не тридцатые годы, — рассудительно проговорил Хлимми. — Сейчас неспокойно. Да и свиней гнать — не обоз вести, хлопотно со свиньями. Пока от разбойничков отобьёшься, свинки разбегутся. Гномы их потом забесплатно из луков постреляют.

— Неспокойно ему, — продолжал брюзжать Геронтий, — а ты вон братьев прихвати. Как налетят разбойнички — вы в батоги их. У Сумбо четыре награды за батожный бой на полке пылятся, у Фонси две, да у Рэнди три. А толку-то? Собери из свинопасов своих ребят покрепче, возьмите батожки потяжельше — и вперёд, со свинками да и к гномам. Рэнди с собой возьмите и Барри, пускай молодёжь по свету побродит. И денег заработаете.

— Батюшка, говорят же вам, — вымолвил Грим, самый старший и рассудительный из сыновей Геронтия, — сейчас разбойники не чета прежним. Вон у Гэндальфа спросите.

— Я был бы весьма вам благодарен, Исенгрим Тук, — нарочито ледяным голосом отозвался волшебник, намазывая маслом сдобную лепёшку, — если бы вы соизволили не впутывать вашего покорного слугу в эти прения и оставили их внутрисемейным делом.

— Вот-вот, — как ни в чём не бывало, продолжал Грим, — куда с батогами против копий, да луков, да топоров…

— Да самострелов, да мечей, да кольчужных штанов, — передразнил Большой Тук, — особенно если их кто из кустов покажет. Осторожнички, тьфу!

— Батюшка… — невпопад подал голос Фонси, — мне с вами нужно поговорить по важному делу.

— По важному, так по важному, — ответил отец, — я после завтрака на обход хозяйства собираюсь, давай со мной, там и поговорим.

— Дядя Гэндальф! А можно тебя кое о чём спросить? — старшая из сестёр Тук, Белладонна, подсела поближе к Гэндальфу. Её озорные зелёные глаза так и сверкали.

Не менее десятка молодых хоббитов из Тукборо, Хоббитона и даже из Мичел Делвинга[3] сохло по кудрявой красавице, засыпая её пространными письмами. Часто кого-нибудь из воздыхателей Белладонны можно было встретить одиноко шатающимся вокруг усадьбы, чтобы ненароком попасться предмету страсти на глаза, но Белладонну такая преданность оставляла безразличной, и только братья порой жалели этих шатунов-страдальцев и зазывали на кружечку пива.

— Спрашивай, дитя моё, но только с одним условием, — отозвался старый волшебник, — если это никак не затронет мою бороду! Пять лет назад, — пояснил он, заметив, как удивлённо поднялись брови Сембо, — ваша сестра спросила у меня одним прекрасным вечером, куда я кладу бороду, когда ложусь спать — на одеяло или под одеяло.

Гэндальф бережно разгладил белую бороду и поворошил её пальцами, придавая пушистости.

— А когда я потом лёг спать, — продолжил он, — то обнаружил, что не могу сомкнуть глаз! И так неудобно, и так неудобно!

Братья Туки дружно расхохотались, и даже Геронтий ухмыльнулся.

— Скажи мне, дядя Гэндальф… — вкрадчивым голосом заговорила Белладонна, — а почему ты вон уж какой старый, борода седая совсем, а до сих пор не женился?

Вопрос явно застал волшебника врасплох. Рука, протянувшаяся было за печёным яблоком, застыла на полпути, рот чуть приоткрылся, густые седые брови встали озадаченным шалашом.

— Дитя моё, — сказал он, шумно выдохнув, — а как бы ты сама ответила на этот вопрос?

— Я об этом много думала, — нисколько не смущаясь, отвечала Белладонна, — и первое, что я подумала, было то, что ты до сих пор не встретил девушки, или там ста… ну, пожилой женщины, которая бы тебе понравилась. Но потом я подумала, что этого не может быть, потому что среди большецов, говорят, есть очень красивые девушки. Очень красиво, когда у девушки прямые волосы, — вздохнула она, косясь на собственные мелко вьющиеся по плечам пышные кудри.

Гэндальф вновь обрёл присутствие духа и взял-таки яблоко.

— Потом я подумала, — продолжала девушка, — что, может быть, ты просто не хочешь жениться. Но потом я решила, что такого быть не может — ведь ты такой умный, дядя Гэндальф!

— Я рад, дитя моё, что ты обо мне такого высокого мнения… — начал было волшебник, но девушка остановила его властным взглядом

— Подожди, дядя Гэндальф, я ещё не закончила. Так вот, потом я решила, что, может быть, у тебя когда-то случилась несчастная любовь. Ну, знаешь, ты любил девушку, а она умерла, или вышла замуж за другого, или просто сказала, что не хочет тебя больше ни видеть, ни знать. Вот ты и поклялся, что никогда больше не женишься.

— На этом ты и остановилась? — деловито спросил старый волшебник, пряча улыбку в усы.

— Ну конечно нет, дядя Гэндальф! Если бы у тебя была несчастная любовь, ты был бы всегда грустный и печальный, а ты вон какой весёлый. И тогда я поняла, в чём дело!




— В чём же, дитя моё?

Братья Туки и сам Геронтий наблюдали за беседой с пристальным вниманием. Неподдельная отеческая гордость светилась в глазах Большого Тука.

— Ну ты сам подумай, дядя Гэндальф, — ласково проговорила Белладонна, — ведь ты всё время бродишь по свету, нигде не задерживаешься. У тебя ни домика своего нет, ни пашни, ни огорода, даже коровы нет. Семью содержать тебе не на что. Кто же за тебя пойдёт?

Волшебник поперхнулся яблоком и закашлялся. Сумбо Тук не выдержал и засмеялся в кулак. На глазах Гэндальфа выступили слёзы.

— Ты права, дитя моё, ты права, — закивал он, — кто за меня, старика-нищеброда, пойдёт?

— Ты только не плачь, дядя Гэндальф, — в голосе Белладонны Тук был и прежний её детский задор, и что-то вполне взрослое, так что понять, шутит она или нет, было трудно. — Я подумала и решила, что я за тебя выйду замуж.

Тут уже поперхнулся Геронтий.

— Я уже почти совершеннолетняя, — продолжала девушка, — и батюшка за мной даст хорошее приданое. Деньги у нас будут, мы купим участок где-нибудь в Западной Доле и построим домик — в норе тебе будет не очень уютно. Ты у меня растолстеешь, будешь важный и степенный. А чем тебе заняться — мы придумаем… Белладонна замолчала, с лукавой улыбкой глядя на Гэндальфа.

— Спасибо тебе, дитя моё, — растроганно проговорил старик. — Но я для тебя всё-таки слишком стар. Да и для женитьбы тоже. Лучше ты меня пригласи когда-нибудь на свою свадьбу, — волшебник улыбнулся и полез в кисет за зельем для послезавтрачной трубки. — Как я всё-таки люблю вас, милые мои хоббиты! Кажется, всё уже про вас знаю — а вы опять и опять меня удивляете.




— …Эй, Хлимми, ты батюшку не видел? Он хозяйство обходить собирался, а я его упустил.

Хильдигрим Тук поднял упреждающе палец, и Фонси замолчал, ожидая, пока брат не закончит подсчитывать туго набитые мешки. Наливные ярко-жёлтые летние яблоки свезли в Большие Смиалы со всех садов Тукборо и теперь грузили на подводы, чтобы отправить в Хоббитон.

— Сто тридцать семь, — довольно сказал Хлимми и щёлкнул костяшками счётов, — а в прошлом году было сто двадцать пять. Если так дальше пойдёт, мне к зиме новый склад понадобится. Построишь мне со своими ребятами новый склад, Фонси?

— Ой, слушай, мне сейчас только склады строить! — отмахнулся Фонси. — Давай мы это с тобой ближе к зиме обсудим, а мне с батюшкой поговорить надо. Он тут уже был?

— В свинарник он пошёл, — сказал Хильдигрим. — Да, так склад мне небольшой совсем нужен, можно просто погреб новый. Эй, куда ж ты так быстро-то!




— Фонси пришёл, — объявил Одо Тук, похлопывая здоровенную пегую свинью хворостиной по круглым бокам, пока она не спеша переходила из одного загона в другой. — Гляньте-ка, свинки, кто к нам пришёл! Фонси пришёл. Раньше сам дядя Геронтий приходил, а теперь вот и Фонси.

— Привет, Одо! — поклонился Фонси. — Я вот как раз батюшку ищу. Куда он отсюда пошёл, он не сказал тебе?

Терпеливо выслушав не слишком увлекательный рассказ о состоянии здоровья чёрного поросёнка и о том, как сам Одо на ярмарку не поедет, потому что очень уж жалко продавать свинок, Фонси выяснил, что батюшка направился «куда-то туда».

— …На шерстяной склад он пошёл, — махнул рукой Холфаст Тук, указывая направление, — совсем недавно. Эй, Фонси, обратно пойдёшь, заходи ко мне опять, по трубочке выкурим. Я как раз молодой сыр доставать буду.

— Молодой сыр — это хорошо, — кивнул Фонси. — Постараюсь зайти, Фасти, счастливо!

И зашагал к шерстяному складу.

Геронтий Большой Тук сидел на тюке с шерстью с длинным чубуком резной трубки во рту и внимательно слушал сидящего напротив пожилого хоббита. Тот размахивал руками, ударял себя по коленям, словно пытаясь в чём-то убедить главу рода.

— И что ты за Большой Тук тогда такой выходишь, Геронтий, что не можешь какого-то стригаля-батрака к ногтю прижать! — услышал Фонси, подойдя поближе. — Ты старший над Туками или нет? Я тебя спрашиваю!

— Я над тобой старший, — Геронтий пыхнул дымом и указал чубуком на собеседника, — и над всеми хозяевами, кто семейную землю пашет и семейный скот пасёт. А за своими батраками каждый хозяин сам следить должен, не Большого Тука это дело. И за дочками своими — тоже. И того довольно, что мои парни за тебя овец стригли — не их это дело. Фонси подошёл поближе, но Геронтий не заметил его или сделал вид, что не заметил.




Мы тут, Геронтий, не про овец моих рассуждаем и не про твоих сыновей, — напыжившись, продолжал второй хоббит, в котором Фонси узнал троюродно- го кузена Лонго, — а про родовую честь Туков! Про чистоту рода! Если моя Гербера с Кучкороями спутается, позор Тукам будет! Позор Тукам, а всего больше позор тебе, Геронтий! Вот что я тебе скажу!

Не Тукам позор, — прогудел Геронтий, — а тебе позор, лентяй и пустомеля! Подойди, Фонси, — махнул он рукой, — посмотри на троюродного брата Лонго. У него на глазах собственная дочка с худородным батраком крутит, а он за ней сам уследить не может. Большой Тук ему надобен, за дочерью присматривать. А братья твои ему надобны, чтобы овец стричь. Такой вот занятой джентльхоббит наш родственник Лонго. Ты, Фонси, чего хотел? Говори.

— Я, батюшка, лучше потом с вами побеседую, — вздохнул Фонси, — я смотрю, вы заняты.

— Видал? — бросил Геронтий нахмурившемуся Лонго и поманил Фонси поближе. — Нет, ты говори, говори. У меня для родного сына всегда время есть. «То-то ты, батюшка, меня с собой позвал хозяйство обхо- дить, а сам один ушёл», — подумал Фонси, но вслух ничего говорить не стал, а шагнул вперёд и поклонился, являя для непутёвого Лонго образец сыновней почтительности.

— Братцу Хлимми к зиме новый погреб для яблок нужен, батюшка. Просил меня с артелью ему погреб вы- копать. Если у вас для меня к концу лета других дел не будет, я тогда ему скажу, что сделаем.

— А сам-то ты что думаешь?

— А что мне думать-то, батюшка? Хлимми у нас старший над садоводами, ему и думать. А я как тот хоббит в сказке, где он к большецу в батраки пришёл наниматься. Могу, говорит, копать, могу не копать. Место для погреба там есть, отчего не выкопать?

— Выкопаешь, значит. Хлимми парень толковый, я ему доверяю, — ещё один взгляд в сторону Лонго, — но ты, Фонси, не о том со мной говорить хотел. Ты ещё за завтраком о чём-то всё думал.

— А о том, батюшка, я лучше с вами наедине поговорю, — сказал Фонси, отвешивая неглубокий поклон и Лонго, — а то троюродный братец Лонго, как вы уже говорили, занят. Не станем его пуще задерживать.

— Говори, — Геронтий сдвинул густые брови, — троюродный братец подождёт, правда, Лонго?

— Да я вам мешать не стану, — замахал руками Лонго, — я лучше пойду на овечек погляжу, пока вы тут всё уладите. Во-он там я буду, вон за тем загоном, Геронтий. Мы после с тобой договорим.

— Я, батюшка, хочу вашего благословения жениться просить… — заговорил Фонси, и Большой Тук невольно глянул через плечо туда, куда ушёл Лонго.

— …на Лилии Чистолап, дочери Порто Чистолапа из Раздорожья, — закончил Фонси.

На мгновение стало тихо.

— Ты что же это говоришь такое? — Геронтий затряс головой, как будто ему что-то попало в ухо, а потом уставился на сына так, будто хотел пробуравить в нём дырку.

— На какой такой дочери Порто Чистолапа?

— На третьей, — не отводя глаз, пояснил Фонси, как будто полагал, что батюшку действительно интересует именно это, — у Порто Чистолапа их всего четыре, и все очень славные девушки, а особенно — моя Лилия.

Такой ответ привёл Большого Тука в ярость.

— Ты что же, насмехаешься надо мной? Вот я тебя отучу насмехаться!

— Я, батюшка, не смеяться пришёл, — возразил Фонси, — я жениться собираюсь. С вашего, батюшка, благословения, или без него.

— Нет тебе благословения! — рявкнул Геронтий, сжимая здоровенный кулак, расправляя плечи и нагибая по-бычьи голову. И думать даже не моги! Чтобы мой сын… на Чистолапихе!

— Её зовут Лилия! — крикнул Фонси, делая шаг вперёд. — А мне всё равно, как бы ни звали! — лицо Геронтия покраснело от гнева, глаза страшно выпучились. — Я тебе ещё и ремня всыплю, жених! Думаешь, большой вырос, так и ремня не получишь?

— А сдачи, батюшка, получить не боитесь? — огрызнулся Фонси.




— Сдачи, сопляк?! — Геронтий шагнул вперёд и сильно ударил Фонси по уху, тот даже увернуться не успел. Голова молодого хоббита мотнулась в сторону, и тут же вторая оплеуха вернула её на место.

— Ну, где твоя сдача?

— Будешь знать, сопляк, как не слушаться старших! — злорадно выкрикнул Лонго, появляясь из-за ближайшего угла, где он всё это время прятался и подслушивал. — Говорил я тебе, Геронтий! Говорил! Честь рода, Геронтий! Чистота крови!

Большой Тук глухо заворчал, схватил Фонси за грудки и втолкнул его внутрь шерстяного склада с такой силой, что Фонси не устоял на ногах и упал спиной прямо на тюки с шерстью. Не успел молодой хоббит опомниться, как дверь склада захлопнулась, и снаружи лязгнула задвижка.

— Посиди пока здесь, мальчишка! — рявкнул Геронтий. — Разберусь с Лонго — возьмусь за тебя. Лонго, а ну-ка поди сюда!..

Его голос затих в отдалении — видимо, Лонго решил, что разумнее будет удрать, а батюшка погнался за ним. В ушах у Фонси звенело, потолок и стены кружились перед глазами. На состязаниях приходилось ему получать по голове батогом и побольнее, но сейчас он с трудом поднялся на ноги.

«Ничего себе побеседовал с батюшкой», — подумал Фонси. Надежды на пышное сватовство таяли на глазах.


Загрузка...