Кровь Серебряного Народа

Глава 3

Заснуть я так и не смог. Слишком много впечатлений.

Контуженная голова всё ещё гудела, словно в неё забили деревянный клин, и какое-то время я просто сидел, опершись на дерево, пытаясь принять, что лежу здесь, среди сказочных, но таких реальных эльфов. Вполне себе кровавых. Никаких мифов и легенд — всё настоящее, с выкалыванием глаз и прочими ужасами.

Меня подняли на ноги к полудню.

Голова всё ещё ныла, в горле стоял ком и в висках стучало, но мир перестал расплываться. Рилдар, оценив, как я держусь, только кивнул и не стал усаживать обратно. Лишь поправил повязку и буркнул:

— На ногах стоите — значит, живой, уже не умрёте. А живые должны прощаться с павшими.

Троих эльфов, сложенных рядом под низкими кустами, уже обмыли — кровь стёрли, волосы расчёсывали, как перед праздником. Только глаза у всех были плотно закрыты, и в складках губ застыла та странная расслабленность, которая бывает только после смерти.

Тело Илидора лежало отдельно на носилках, накрытое плащом до подбородка. Его, похоже, не трогали. Вокруг горели маленькие чаши с благовониями. Дым поднимался узкими струйками и тут же тянулся к вершинам деревьев. Вот такая маскировка! Считай, размахивают флагом: дорогие гномы, мы тут.

— Разведчики нашли усыпальницы, — сказал десятник, которого старик называл Силиасом, когда я подковылял ближе. — Неподалёку, за ручьём. Деревья ещё не уснули окончательно. Успеем.

Слово «усыпальницы» прозвучало странно. Пока мы топали, я представлял себе что-то вроде курганов или пещер. В реальности всё оказалось… более страшным.

Мы шли цепочкой. Впереди шли воины, несущие носилки с мёртвыми, следом — Рилдар, слегка согнувшийся, будто к чему-то принюхивающийся. Я брёл рядом, держась за плечо десятника, чтобы не потерять равновесие при ходьбе. И меня вновь начало мотылять.

Когда отряд перешагивал ручей, я наклонился к воде, пытаясь зачерпнуть ладонью, и вдруг застыл. В тусклом отражении я наконец увидел своё новое лицо. Рыжеватые длинные волосы, пряди которых ложились на острые скулы, глаза, похоже, какие-то холодно-голубые, непривычно впалые и глубокие; на лбу из-под повязки проступает кровь и виден кусок раны ближе к носу. Уши вытянутые, заострённые, как у остальных эльфов вокруг, с такими же тонкими волосками на кончиках. На щеках — рунные татуировки. Я дотронулся до собственного лица — отражение повторило движение. Не красавец, но и уродом меня назвать было нельзя. Хотя кто их знает, эти местные стандарты красоты, может, я и урод по эльфийским меркам. Вон, рыжий почему-то, хотя все кругом со светлыми волосами. Но пока это меня не сильно волновало.

«Усыпальницы» ждали нас в низине, где лес вдруг менялся. Хвойные деревья уступали место странным широким растениям с гладкой, как воск, корой. Стволы у них были толстые, набухшие, у основания — причудливые наплывы, напоминающие переплетение человеческих тел. Ветви начинались высоко, под самой серой пеленой Стяга, и в них не пели птицы.

— Мы к ним идём? — поинтересовался я у десятника.

— Да, — коротко ответил тот.

Пять деревьев стояли чуть в стороне от остальных. Их кора была светлее, с желтоватым отливом, и в местах, где её когда-то надрезали, просвечивали старые, втянутые внутрь шрамы.

— Эти ещё принимают, — тихо сказал Рилдар. — Дальше уже мёртвые стволы, только оболочка осталась.

Он дал знак остановиться. Носилки опустили на землю. Воины молчали. Кто-то снял шлем, кто-то сжал рукоять оружия так, что побелели костяшки пальцев.

Рилдар достал из сумки тонкий нож с костяной рукоятью и небольшую чашу, сплетённую из корней. Подошёл к первому дереву, встал перед ним, как перед старшим.

— Древо памяти, — заговорил он негромко, без напускной торжественности. — Ты уже вобрало в себя многих. Прими ещё одного. Он пролил кровь за лес и за город. Отдай ему место в своих кольцах.

Он слегка надрезал кору. Не глубоко, двумя-тремя движениями. Дерево ответило не сразу. Сначала из раны показалось что-то вроде прозрачной смолы, густой и тягучей. Потом под корой будто бы шевельнулось. Поверхность ствола на глазах стала мягче.

Двое воинов подняли первого мёртвого. Тело уложили прямо к стволу, прижав спиной к свежему надрезу. Казалось, что сейчас оно просто сползёт обратно на землю, но кора вдруг подалась вперёд, как плотная, тёплая глина. Труп слегка вдавился в неё. Дерево издало тихий, глухой звук — что-то среднее между стоном и вздохом. Края разреза поползли в стороны, а затем вверх и вниз, обнимая погибшего.

Я смотрел, не в силах отвести взгляд. Кора, ещё секунду назад гладкая, пузырём выдвинулась, расползлась, закрывая грудь, плечи, лицо. Под ней виднелись тёмные пятна, контуры тела, но они быстро исчезали. С каждым сантиметром движения дерево наливалось светом — тусклым, как старое масло в пузырьке. В одном месте что-то чавкнуло, воздух наполнился влажным, тяжёлым запахом, не то древесным, не то мясным.

Когда от тела не осталось и тени, ствол чуть расправился. На месте, где ещё миг назад была грудь воина, проступил едва заметный рисунок — как годовые кольца, но более плотные. Внутрь ушёл ещё один.

— Помнит, — тихо сказал кто-то за моей спиной.

Остальных двоих приняли соседние стволы. Каждый раз всё повторялось: надрез, лёгкое подрагивание, медленное втягивание. Вторая усыпальница светилась уже ярче, её корни под ногами чуть вибрировали. Третья, напротив, долго не отзывалась, кора затягивалась под ножом, и только когда Рилдар, склонив голову, прошептал какие-то слова, на которые отзывался сам лес, дерево нехотя распахнулось. Впитывая последнего, оно застонало глухо, и от этого звука холод пробежал у меня по спине.

Пока деревья «хоронили», эльфы пели и делали какие-то круговые движения руками возле груди, которые я пытался повторять. Без музыки, без плясок. Глухой, низкий напев, больше похожий на разговор, растянутый на одну мелодию. Слова я понимал лишь частично: про путь под корой, про соки, несущие память, про корни, уходящие к подземным рекам. В голосах не было ни истерики, ни всхлипов — только усталое, упрямое принятие. Умирать — значит становиться частью леса, становиться кольцом в стволе.

Когда мы возвращались, солнце-Стяг уже поднялся выше, тускло проникая сквозь корявые кроны. Я шёл уже увереннее, головокружение стало терпимым. Периодически меня тащили на носилках, особенно под вечер. Хоть какое-то облегчение.

Улучив момент на привале, я подошёл к носилкам отца. Тело Илидора лежало закутанное в плащ, будто он просто уснул после долгого боя. Я открыл капюшон. Кожа под скулами стала землистой, а губы чуть посинели. Поколебавшись, я откинул край плаща, открывая плечи, грудь, живот… Рана, разорвавшая его пополам, была перевязана и скрыта под слоями ткани; видимых следов почти не осталось, если не считать бледности.

Воспоминания ворвались в сознание резко и внезапно.

Маленький Эригон — тогда ещё едва доставал отцу до груди — стоит на самой опушке Элларийской рощи. Ветки там переплетены так густо, что внутри всегда полумрак. Детей туда не пускают одних. И Эригон делает шаг назад, потому что из тени дохнуло прохладой, и в ней послышался шорох, очень похожий на чьё-то дыхание.

— Боишься? — голос Илидора звучал мягко, без насмешки.

Я, шмыгнув носом, упрямо молчал.

Отец присел рядом, положил ладонь мне на затылок.

— Бояться — это нормально, — сказал он. — Ненормально делать вид, что не боишься, и лезть вперёд с закрытыми глазами. Лес не любит лишней храбрости. Он любит тех, кто смотрит и слушает.

Он поднял с земли веточку, сломал её пополам. Потом сорвал целую горсть ростков, дал её мне. Я попытался сломать и не смог.

— Ты понял? — продолжал он. — Поодиночке — мы никто. Вместе — мы сила!

Я стоял, прижавшись к его колену, и слушал. Шелест травы и листьев, далёкий стук древесного душегуба… Мир, который живёт по своим правилам и не знает, кто ты — сын вождя или последний нищий.

— Запомни, — сказал Илидор. — Быть старшим — не значит идти первым в темноту, делая вид, что там светло. Это значит первым признать, что темно, и найти дорогу, чтобы за тобой могли идти другие. Даже если ноги дрожат.

Я моргнул, возвращаясь в настоящее. Передо мной лежал тот самый эльф, который тогда держал меня за плечи и учил слушать рощу. Теперь он сам шёл в темноту, куда я его уже не мог проводить.

Своего отца из прошлой земной жизни я никогда не знал. И этот эльф был для меня теперь тем единственным.

— Ноги дрожат, отец, — тихо признался я, не стесняясь этого слова. — Но дорогу теперь искать придётся мне.

Никто не услышал. Воины спорили о маршруте, кто-то проверял ремни доспехов. Лес вокруг что-то шептал, но я пока не понимал его языка.

Мы углублялись в лес, и привычные хвойники, чьего названия я не знал, сменялись более причудливыми формами. Здесь росли деревья с двухцветной листвой: одна сторона листа была тёмно-зелёной, другая — почти белой. При малейшем ветре кроны переливались, как волны. Между стволами тянулись полупрозрачные лианы, в которых мерцали слабые огоньки — то ли насекомые, то ли какой-то местный гриб. Прямо фильм «Аватар» Кэмерона…

Птицы тоже были не такими, к каким я привык. Какие-то серые, с раздвоенными хвостами, сидели на самых верхних ветвях и издавали звуки, схожие с коротким смехом. Другие, с широкими крыльями и полосатым оперением, бесшумно скользили между стволами, будто тени.

Иногда тропа шла по огромным корням, вздувшимся над землёй в целые тропы. Рилдар ругался, остальные молчали, ловко перескакивая с одного сочленения на другой.

К вечеру лес начал редеть. Между деревьями стали мелькать просветы, куда проникал тусклый, мутный свет. Воздух изменился: запах сырости и хвои уступил место желтоватой пыли, сухой и слегка горькой.

И уже в лучах заходящего Стяга мы вышли в предместья города. Тропы превратились в узкие грунтовки, из кустов внезапно появился патруль — двое эльфов в странных плащах в стиле «хамелеон». Они практически сливались с окружающей растительностью и, если бы сами не вышли нам навстречу, я бы их даже не заметил. Поставил себе галочку в уме: спросить Рилдара, почему у нас нет таких плащей.

Там, где лес окончательно отступил, над склонами холмов вырос Митриим. Судя по тому, что я видел, это был не просто город, выстроенный на лоне природы, а сама природа, принявшая форму города. Исполинские, вековые деревья служили стенами, их корни толщиной с башни уходили в землю, а кроны образовывали естественные своды над улицами. Здания, судя по всему, здесь не строили, а «выращивали», придавая стволам и ветвям нужные очертания. Улицы из странной блестящей древесины, мосты, сплетённые из живых лиан, башни, состоявшие из гигантских деревьев, чью крону едва было видно в вышине. А какой тут был воздух! Смесь цветущих трав, цветов, растений…

Ещё на подходе к городу я заметил первые тревожные знаки. Некоторые рощи вдоль тракта, ведущего к внешним воротам, стояли мёртвыми. Их кора потрескалась и почернела, листья опали, оставив лишь сухие, ломкие ветви, царапающие тусклое небо. Там, где когда-то зеленела молодая поросль, теперь виднелись уродливые наросты, похожие на чёрную плесень. Она покрывала стволы, оплетала лианы, проникала даже в землю, делая её бугристой и зловещей. Казалось, эта зараза дышит, медленно разрастаясь, поглощая жизнь.

Миновав высокие ворота, сделанные из чёрных гладких стволов, мы поприветствовали стражу. На входе в город дежурило уже с десяток эльфов во главе с лысым гигантом, за спиной которого висел двуручный меч. Он настолько не вписывался в окружающий антураж, что я даже рот открыл от удивления. Впрочем, уши у него были вполне эльфийские, да и общался он со всеми на всеобщем языке. Обменявшись парой фраз и сообщив о нашей беде — лысый даже выругался, — мы двинулись дальше. И почти сразу попали в очередную рощу с умершими деревьями. Их кора была испещрена той же чёрной плесенью, что мы видели на подходе к городу. Она не просто покрывала поверхность — она въелась в древесину, превратив когда-то сияющие, наполненные жизнью стены в нечто отвратительное, похожее на гниющий труп. Из некоторых трещин сочилась мутная, желтоватая слизь, издававшая приторный, гнилостный запах. Будто некая злая воля, не способная полностью уничтожить Митриим, решила медленно вытянуть из него жизнь, заразить его самой сутью. Сердце Леса… оно покинуло город. А без него Митриим терял защиту.

— Гниение ускоряется, — тяжело вздохнул Рилдар. — Одна беда за другой. Единый лишил нас покровительства!

Что за Единый я не знал — память на этот счёт молчала. Наверное, какой-то местный бог.

Наши эльфы осторожно обходили лужи и ручейки «гнили», опять делая эти странные круговые движения руками, будто отгоняя от себя злую магию.

Постепенно, по мере нашего продвижения, нас окружила толпа. Сначала это были редкие тени, выскальзывающие из проходов между деревьями-зданиями, затем их становилось всё больше, пока улица не заполнилась до отказа. Они молча стояли, неотрывно глядя на наш отряд.

Это были эльфы, но такие, которых и представить было трудно, глядя на идущих рядом воинов. Они казались почти прозрачными, как выцветшие фрески. Кожа их была восково-бледной, обтягивающей острые скулы и подбородки. Глаза, огромные и запавшие, выражали смесь голода и страха. Их одежды, некогда яркие, теперь висели на них лохмотьями, обрисовывая худые, иссохшие фигуры. Несколько детей держались за подолы матерей, их лица были бледны, а животы вздуты.

Постепенно тишина сменилась ропотом, который быстро перерос в плач. Сначала это были одиночные всхлипы, затем — целые хоры надрывных рыданий, когда эльфы узнавали своих погибших. Женщины рвались к отряду, пытаясь дотянуться до покрытых плащами тел. Старики хватались за головы, я увидел, как один из жителей, сгорбившийся от горя, вдруг рухнул вперёд, уткнувшись лицом в землю, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Это был не просто плач по ушедшим воинам; это был плач по умирающему городу, по уходящей надежде, по всему, что они потеряли.

— Рилдар, — мой голос прозвучал хрипло. — Что… что теперь будет?

Старик, стоявший у носилок Илидора, выпрямился.

— Вашего отца нужно передать жрецам Оракула. Они подготовят его к погребению в родовой роще Мирэйнов.

Я кивнул, не зная, что ещё сказать. В голове пронеслись воспоминания об усыпальницах в лесу. Здесь явно всё будет иначе.

Толпа расступилась, пропуская группу эльфов. Из бокового прохода, где стены ещё сохраняли остатки зелёной листвы, выступили жрецы. Их было трое. Они не носили доспехов, только длинные, ниспадающие одежды тёмного цвета, украшенные замысловатыми узорами из серебряных нитей, похожими на ветви деревьев. Их лица были закрыты высокими капюшонами, отбрасывающими глубокие тени, но я чувствовал их взгляды — проницательные, внимательные.

Рилдар подошёл к ним, склонился к одному из жрецов. О чём-то тихо переговорил.

Потом он вытащил с края носилок что-то длинное и тонкое, покрытое запёкшейся кровью. Это была стрела. Моя стрела, та самая. С чёрным древком и наконечником, измазанным тем, что осталось от гнома, убившего Илидора. И Рилдар протянул её мне.

— Это ваше, господин Эригон, — сказал он; его голос был едва слышен сквозь общий плач. — Помните.

Я неуверенно взял стрелу. Она была тяжёлой, липкой. Это был не просто кусок дерева и металла, это было бремя, клеймо, обещание. Кровь на древке казалась ещё не застывшей. Она испачкала мне пальцы.

— Куда мне теперь идти? — спросил я, глядя на стрелу.

Рилдар, наконец, передал Илидора жрецам, которые тут же приняли его с достойным, молчаливым уважением, отнеся тело в сторону, где начинался отдельный, увитый лианами проход. Жрецы исчезли в тени.

Рилдар повернулся ко мне.

— Сейчас — в Дом целителей, — твёрдо сказал он, указывая на здание чуть в стороне, чьи стены были сплетены из светло-зелёной древесины. — Вам нужно лечиться. Пойдёмте за мной.

Он повёл меня и других раненых по узким проходам, протоптанным между живыми стенами. Толпа снова ожила. Некоторые бросали на нас сочувствующие взгляды, другие — полные осуждения. Кто-то что-то шептал, указывая пальцами.

— Ни слова, молодой господин, — прошипел Рилдар, не поворачиваясь. — Заклинаю, молчите!

Мы пробирались сквозь плотные ряды худых, почти призрачных эльфов. Их взгляды скользили по нам, цеплялись за окровавленные повязки, за пустые носилки.

И тут меня прямо ожёг чей-то взгляд. Я повернул голову: среди измождённых лиц было одно, выделяющееся своими резкими чертами. Возле одного из домов стоял высокий и мощно сложенный эльф с неестественно широкими для этого умирающего города плечами. Его рыжие волосы были собраны на затылке в жёсткий узел, на лице — почти скульптурная линия скул. Но глаза… Глаза были холодного стального оттенка, почти бесцветные, и они смотрели на меня с такой неприкрытой ненавистью, что мне стало не по себе.

Одежда у рыжего была богатая — расшитый золотом кафтан, блестящая перевязь под меч. Зелёная металлическая пластина поверх тёмного плотного плаща, золотые нити родового узора, тяжёлая застёжка с клеймом Арваэлов — сплетённый лист Элларии и молот — тоже говорили о высоком статусе.

В памяти само собой всплыло имя. Келир Арваэл.

Его взгляд прожигал меня, и в этот момент, в этой толпе, полной страданий, я почувствовал что-то новое, чуждое, но столь же острое, как боль от раны на лбу. Моё собственное недоумение смешалось с внезапной, иррациональной вспышкой гнева, пришедшей из памяти Эригона. Что-то давнее, глубоко укоренившееся, связывало нас. Я пока не знал, что именно, но эта ненависть была давней.

Я отвёл взгляд, чувствуя, как пульсирует шрам на лбу. Этот эльф не оплакивал погибших, не голодал, не испытывал страха. Он смотрел на меня, Эригона, как на врага.

До Дома Целителей было ещё далеко, и каждый шаг давался с трудом, но теперь к физической боли прибавилась новая тревога. Мой новый чужой мир был полон не только горя и мести, но и глубоко скрытых, ещё непонятных мне опасностей.