Кровь Серебряного Народа

Глава 7

Разговор с Рилдаром всё никак не шёл из головы. Весь следующий день я ворочался в койке, переваривал информацию. Вольный город Митриим, который когда-то жил по уставам и договорам, давно превратился в странное подобие самого себя. Формально здесь по-прежнему был Совет Магистрата. Когда-то в нём сидели представители старых родов и цехов: главы мастеровых гильдий, алхимиков и магов, купцы, хранители рощи, жрецы Оракула, военный вождь. Город держался на договорённостях и взаимной торговле с соседями. Ни в какие союзы не входил, воевал только с гномами — да и то изредка.

Потом начали слабеть ветры эфира. Сначала это казалось просто капризом богов. Магические кристаллы — те самые, что питали светильники в верхних кварталах и усиливали рунные плетения в кузницах, — стали заряжаться медленнее, теряя силу и постепенно умирая. Потом ветры исчезли практически совсем.

Небесное светило, Стяг, давно не было ярким, но его тусклость раньше казалась просто особенностью мира, частью привычного пейзажа. Теперь же оно будто провалилось в серый туман. Дни стали короче, ночи — длиннее и холоднее. Урожаи падали. Главный артефакт города, Сердце Леса, тоже начал угасать, и Элларийская роща, когда-то дававшая городу больше половины еды и многие полезные эликсиры — благодаря своим волшебным цветам и плодам, — начала сохнуть, покрываться гнилью.

Хранители рощи волновались, жрецы читали молитвы Единому, маги и жрецы пытались провести обряды — но без ветров эфира всё это было похоже на попытку раздуть потухший костёр сырой травой. В городе начался голод. Торговцы перестали приезжать в Митриим, оборвались связи с Серебролесьем и Звёздным Чертогом — главными королевствами эльфов на севере. Жители Митриима вплетали в волосы белые ленты, дети перестали смеяться на улицах. Городские амбары пустели. Начались первые случаи голодных обмороков на площадях. Потом — первые погибшие.

Смерть от голода у эльфов наступает не сразу. Сначала появляется какая-то вязкая усталость, ощущение, что двигаться нет смысла. Они садились на ступеньки домиков и долго смотрели в одну точку, словно внутри у них всё уже выключилось. Потом начинали умирать старики. Потом — те, кто был слабее: дети, раненые, больные.

Городские власти в лице Совета пытались спасти ситуацию. Издали приказ о распределении запасов, ввели урезанные пайки. Появились бандиты, начались грабежи в зажиточных кварталах. Искали в первую очередь еду.

Совет усилил патрули, но помогало слабо. Кого-то повесили на воротах за то, что спрятал мешок зерна. Кого-то разорвали толпой у Нижних причалов — там, где когда-то разгружали караваны, а теперь только раз в несколько недель приходила почти пустая лодчонка с товарами от степняков. Кто-то умер от голода. Кто-то сбежал. Кто-то, наоборот, решил сделать ставку на новый порядок — странный и кривой, но всё же порядок, в центре которого оказался Келир Арваэл.

Рилдар, криво усмехаясь, описал это так, словно рассказывал анекдот, от которого почему-то мне было не смешно. Сын старого рода, хозяин большей части зерновых складов и портовых доков, Келир умудрился за последний год подмять под себя и часть стражи, и часть членов Совета. Все, кто ему противостоял, — это Первый целитель города, отец Мириэли, и Илидор. Теперь же обоих уже нет в живых.

— Вольный город, — усмехнулся тогда Рилдар, заканчивая рассказ. — Свободный от аристократов и королевских налогов. Но вот от кого мы теперь свободны, а от кого зависим, попробуй разберись.

Пока лишь жрецы Оракула держались особняком и не легли под Келира. Тот контролировал распределение остатков продовольствия, городскую стражу, мастерские. Совет пытался соблюдать старые законы, про которые уже мало кто вспоминал. Дружина, которую возглавлял мой отец и которая охраняла границу города от внешних врагов, почти вся погибла. Союзников у города нет.

— После похорон, — сказал Рилдар, — многие вспомнили, что род Мирэйнов когда-то не только вёл войска, но и задавал тон в Совете. И что теперь у рода остался один живой наследник. Тот самый, который посмел на площади у усыпальницы сказать вслух, что город вымирает, и никто не знает, что делать.

Я поморщился, вспоминая собственную речь. В тот момент я говорил не как наследник старого эльфийского рода, а как простой житель Митриима. Но городу было всё равно, из каких побуждений я говорил. Ему была нужна надежда.

А ещё Рилдар сказал про богов. Для большинства все беды, постигшие город, выглядели не как цепочка причин и следствий, а как цепь наказаний. «Они шепчутся, — сказал Рилдар, — что старые боги и Единый прогневались на нас за гордыню. За то, что мы слишком много взяли у эфира и у земли. Что слишком полагались на магию. Что мы перестали уважать старые договоры, стали торговцами, а не хранителями леса. У нас больше нет истинных вождей, а лишь воры и ростовщики».

Он посмотрел на меня тогда с таким выражением, что мне захотелось сделать вид, будто я не понимаю такого толстого намёка.

Я отшутился, но сейчас уже не мог так легко отмахнуться. Слишком отчётливо было видно, как всё летит в преисподнюю. Даже если её нет в местном пантеоне.

Шаги в коридоре прервали этот поток мыслей. Дверь приоткрылась, и в проёме появился знакомый силуэт с подносом. Мириэль тихо вошла в зал и подошла к моей койке.

Целители падали с ног, ночевали прямо в палатах, но продолжали спасать раненых.

Мириэль поставила поднос на маленький столик рядом с койкой и только после этого посмотрела на меня. Её лицо было усталым, под глазами залегли тени, волосы собраны в тугую косу… и всё равно в её движениях чувствовалась какая-то аккуратная собранность, от которой в зале становилось чуть спокойнее. А ещё девушка оделась сегодня… посвободнее. Балахон целителей поменяла на приталенное платье с откровенным декольте. Только белый передник и косынка напоминали о её тяжёлом труде. Зато на шее были бусы красного цвета. Крупные.

— Пора менять повязку, — сказала она, подходя ближе. — Как лоб?

— Уже не чувствую, — ответил я. — Значит, почти здоров. Можно отправлять обратно к гномам.

Она чуть-чуть улыбнулась уголком губ.

Пока девушка раскладывала на табурете чистые бинты и пахнущие горечью тряпочки, я покосился на поднос. Там стояла миска с жидкой похлёбкой, кусок серого хлеба и тонкий ломтик чего-то, похожего на вяленое мясо. Порция для раненого воина — пусть и маленькая, но всё же порция.

Ещё утром, когда приносили еду, я половину отложил в сторону. Оставил только пару ложек похлёбки и кусочек хлеба, остальное пересыпал и переложил в глиняную миску, которую спрятал под койкой. Не то чтобы я не был голоден. Просто, глядя на то, как Мириэль ходит по палатам, я всё время ловил себя на мысли, что сама она ест меньше, чем мы. Когда она нагнулась над моей раной и осторожно стала разворачивать старую повязку, я осторожно отстранил её, наклонился, дотянулся до миски и вытащил её из-под кровати.

— Это… тебе, — сказал я, ставя миску на край столика.

Мириэль вздрогнула от неожиданности, подняла голову и посмотрела сначала на миску, потом на меня.

— Я не могу, — машинально выдохнула она. И сильно покраснела. Я видел, как её глаза неотрывно смотрят на еду. Наверное, уже и слюна выделилась. Я и сам хотел постоянно есть, но Мириэль была важнее.

— Возьми, — перебил я. — Это всё равно останется здесь, если не съешь. Я не голоден. Аппетита нет.

Она молча смотрела на миску, и я видел, как у неё задрожали ушки. Она буквально начала ими «стричь» воздух.

— Мириэль, — сказал я мягче. — Это не подачка. Это… обмен. Ты меня лечишь — я делюсь тем, что мне и так не впрок. Честная сделка.

Она опустила взгляд, медленно выдохнула и наконец кивнула. Пальцы, державшие край старой повязки, на секунду задержались; потом она аккуратно уложила её в миску для отходов и отступила на полшага.

— Хорошо, — сдалась она. — Но я буду есть, только когда закончу с повязкой. И будем считать, что ты меня шантажируешь.

— Договорились, — согласился я.

Она работала ловко и аккуратно, не дёргая, не причиняя лишней боли. Я стискивал зубы, когда лекарства обжигали рану, но виду старался не подавать. Краем глаза видел, как на соседней койке кто-то в полудрёме ворчал и пытался перевернуться, как худой парень через проход молча смотрит на нашу миску с едой и тут же отворачивается, будто стыдясь собственного взгляда.

— В городе опять много голодных смертей? — спросил я, когда она перешла к чистым бинтам.

— Сегодня утром трупная бригада проходила от Нижней пристани, — коротко ответила Мириэль. — Собирали тех, кто не встал. Семеро.

Я тоже их видел. Те самые, в одинаковых плащах, с закрытыми лицами, напомнившие мне средневековых чумных докторов. Они проходили по улицам, как молчаливые тени, складывая тела на носилки.

— А…

— Не хочу об этом говорить!

— О чём же тогда хочешь говорить?

— Вот о чём. Молодые воины в соседней палате глупости болтают. Что, дескать, надо отомстить гномам — собрать новую дружину и идти на них войной. Мстить.

— Правильно говорят, — одобрил я эти инициативы.

— Ещё с полсотни трупов хотите оставить на перевале⁈ — возмутилась целительница.

— Ты пойми… парням нужна уверенность. Унижение от эльфов Серебролесья, засада гномов, смерть вождя… Нельзя им сейчас подрезать крылья!

— Как ты сказал⁇

— Ну если птице подрезать крылья, — смутился я, — она не сможет летать.

— А ты, стало быть, хочешь дальше летать?

— Парить! — усмехнулся я.

Когда повязка на лбу была наконец закреплена, Мириэль выпрямилась, вытерла руки о чистую тряпку и только тогда снова посмотрела на миску.

— Ешь, — сказал я.

Она села прямо на край табурета, взяла ложку, помедлила ещё мгновение, как будто всё ещё боролась с внутренним запретом, и наконец зачерпнула первую порцию.

Это было почти физически больно — смотреть, как девушка, которая весь день стоит на ногах, ест больничную похлёбку так, будто это торжественное блюдо с праздника. Она старалась не торопиться, но глаза выдавали. Где-то на третьей ложке она перестала делать вид, что ест «ради приличия», и просто стала закидывать всё подряд в рот. Как бы заворота кишок не случилось…

Я случайно коснулся её руки, когда она отставляла миску. Кожа у неё была тёплой, сухой, чуть шершавой от постоянного контакта с бинтами и настойками. Коснулись — и будто искра проскочила. Как в старых сказках, когда встречаются двое и сразу понимают всё. Я отдёрнул руку чуть позже, чем следовало, и увидел, что она тоже заметила эту задержку.

— Спасибо, — сказала она коротко. — За еду. Я пойду.

— А тебе спасибо за перевязку, — ответил я.

Мы оба сделали вид, что ничего особенного не произошло. Она поднялась, забрала пустую миску, поправила край одеяла на соседней койке, сказала пару тихих слов раненым на другом конце зала. Уже у двери оглянулась, кивнула мне ещё раз и исчезла в коридоре.

И почти тут же в арке проёма возникла Лаэль, будто специально ждала, когда целительница выйдет. Прямая спина, чуть приподнятый подбородок, аккуратно заплетённые волосы. Траурная лента, вплетённая в её рыжие пряди, была модной — расшитой золотой нитью.

На ней на этот раз было дорогое платье, теперь чуть заношенное на складках. На груди — какой-то странный амулет в виде светящихся листьев.

Лаэль подошла к моей койке и остановилась так, чтобы свет из проёма падал ей на плечо, а не в глаза. Она молча разглядывала меня несколько мгновений, будто проверяла, действительно ли я жив.

— Ну что, герой перевала, — наконец сказала она, и в голосе её прозвучала усталость, спрятанная под привычной иронией, — как твой лоб?

Она присела на край кровати, там, где только что сидела Мириэль, поправила подол платья. Я, уже наученный, смотрел на её уши. Если ходят ходуном — волнуется. Нет: ушки были прижаты к голове, только волоски подрагивали.

— Что у тебя за амулет на груди? — не отвечая на её вопрос, спросил я.

— Не узнаёшь? Это знак Хранителя рощи. Я теперь отвечаю за все оставшиеся в живых деревья Элларии. В городе и за городом.

— Растёшь, — хмыкнул я. — Глядишь, возьмут главной в Совет.

— Ходят слухи, что Келир после твоего вчерашнего выступления потребовал избрания военного вождя.

— Так срочно?

— Я тебе принесла гостинцы, — уклонилась от разговора про политику Лаэль. — Смотри: плоды Элларии! Их так мало осталось.

Девушка начала выкладывать на кровать из сумки плоды, больше похожие на красное манго. Продолговатые, тяжёлые. Небольшим ножиком она ловко вскрыла верхушку, протянула мне. Я укусил. М-м… это божественно! Странный, насыщенный вкус: одновременно пшеничный хлеб, присыпанный чем-то пряным и сладким. Но не слишком. Я впился зубами в плод, начал есть. А внутри поднимался стыд перед Мириэль. Ей сплавил объедки, а сам…

— Так что там Совет? — прохрумкал я, пытаясь избавиться от этой мысли. — Келир требует избрать себя?

— Он, конечно, изображал заботу о городе, — пожала плечами Лаэль. — Говорил о том, что смерть Илидора — удар по обороне, что нужно быстрее назначить нового военного вождя, пока враги не почувствовали слабость.

— И предлагал, конечно, себя? — предположил я.

— Не настолько прямо, — усмехнулась она. — Келир умеет ждать, пока другие сами озвучат нужные ему мысли. Но его люди уже открыто говорят о том, что Совет должен дать ему больше полномочий и выбрать главой Совета. «Временно», разумеется.

Лаэль рассказывала, что часть старых членов Совета молчали. Кто-то — потому что боялся. Кто-то — потому что уже был связан обязательствами с Арваэлами. У кого-то просто не осталось сил спорить. Вольный город постепенно превращался в город, зависящий от одной фамилии и её зерновых складов.

— Жрецы Оракула, правда, не спешат сказать своё мнение, — продолжала Лаэль. — У них теперь своя забота.

Она подняла на меня глаза, и я по выражению её лица понял, что сейчас прозвучит нечто, чего я ещё не знаю.

— Дерево-усыпальница, — тихо сказала она. — Твоего отца.

— Что с ним? — спросил я.

— После похорон, — сказала Лаэль, — дерево ночью дало Слезу.

Память Эригона услужливо подтолкнула мне новую порцию информации. Иногда у родовых деревьев старых кланов после великих потрясений — побед, тяжёлых потерь, вмешательства богов — появлялись особые изумрудные капли. Их называют Слёзы эфира. Они могли лечить, могли изменять тело, могли усиливать магию… иногда просто сводили с ума. Свойства каждой Слезы были уникальны, и узнать предназначение было не просто.

— И что дальше? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Жрецы Оракула провели обряд. Собрали выступившую Слезу в фиал, запечатали, как положено. Отдали Фаэдору — узнать свойства. Тот на Совете сказал, что это знак.

— Верховный маг сказал, какое предназначение у Слезы?

— Ещё нет. Он работает над этим. В городе уже шепчутся, что это — милость старых богов роду Мирэйнов. От нас отвернулся Единый, но…

Дальше Лаэль начала путанно рассказывать о взаимоотношении эльфийских богов, а я задумался. Отрицать наличие высших сил в этом мире невозможно. Я, моё сознание, — живое тому доказательство. Но тут надо очень внимательно всё изучать, проверять.

— … Келир считает, что, если в городе и есть что-то ценное, его нужно использовать немедленно, пока мы все не умерли, — я очнулся на имени Арваэла. — Можно, наверное, попробовать обменять Слезу на весенней ярмарке степных кланов на зерно. Маги империи Данцин скупают все магические артефакты, которые находят. Это поможет нам дотянуть до урожая плодов Элларии.

— Один раз уже реликвию обменяли… — буркнул я.

— А какой у нас выход? — пожала плечами Лаэль.

— А он будет? Урожай? — прямо спросил я девушку. — Деревья продолжают гнить.

Лаэль вспыхнула:

— Занимайся своими делами! И дай нам делать нашу работу, в которой ты ничего не смыслишь…

Она резко встала, хлестнула подолом платья по кровати. Белая траурная нитка в её волосах мелькнула в свете окна, словно тонкий след дыма. Она прошла через зал быстрым шагом, не глядя ни на кого. У арки на секунду остановилась — возможно, чтобы взять себя в руки, — потом вышла в коридор и исчезла.

Интересно, а со стороны я сильно похож на идиота, которым сейчас себя ощущаю?

ВАШИ ЛАЙКИ И КОММЕНТАРИИ МОТИВИРЮТ АВТОРОВ НА НОВЫЕ СВЕРШЕНИЯ! НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОСТАВИТЬ РОМАН В БИБЛИОТЕКИ. СПАСИБО!