Крымский Джокер

Часть первая. Беглецы

…Как-то грустно было у него на душе. Наступила осень. И пора уже было подумать о том, как проводить долгие зимние вечера. Но большого разнообразия не предвиделось.

Да и не ждал он давно никаких перемен. И даже не желал их. Книги, фильмы и скука заполняли его жизнь. Всё реже и реже стал он бегать по утрам по старой дамбе. Регулярные спокойные выпивки оставляли после себя лишь ноющую боль в печени и сумбур в голове.

Необременительные обязанности мелкого предпринимателя монотонно приносили небольшой доход, который позволял содержать скромную машину, вовремя платить за телефон и за учёбу сына.

Младший его сын второй год учился в Таврическом университете на переводчика английского языка. Старший же служил в армии где-то под Харьковом, и жена раз в три месяца ездила к нему. Так всё и катилось само собой.

Не хватало в этой неплохой спокойной жизни только одного — приятных неожиданностей. Или просто неожиданностей. Ну, конечно, без совсем уж яркого отрицательного окраса. Нет, — случались, конечно, какие-то мелкие житейские неурядицы. Частенько, после буйных крымских ветров, протекала крыша гаража. Раз в два-три года ломалась стиральная машинка. Без особой вредности, но с упрямым постоянством, капризничала старенькая иномарка. Но это всё было известно и неинтересно. Крышу он накрывал рубероидом. Машинку вёз в ремонт. И всё быстро становилось на свои места.

«Как будто всё так было и будет вечно…», — подумал он, сидя на кухне поздним вечером.

Откусив слишком большой кусок от яблока, он поперхнулся. Пришлось разделить его во рту на две части. Одну он достал рукой и стал рассматривать, а вторую медленно пережёвывал, с наслаждением ощущая, как ему в нёбо прыскает сладкий сок. Потом долго смотрел на оставшийся кусочек. Есть его уже не хотелось. Он быстро швырнул остатки яблока в ведро и поднялся.

Не понимая, зачем он вообще стал грызть это яблоко, Володя Костров вышел из кухни, прошёл в спальню и лёг. Жена давно уже спала.

Прожив с Алёной двадцать лет, он всё ещё с нежностью относился к ней. Близость между ними теперь была редка, но они всегда прекрасно понимали друг друга. Он протянул руку, чтобы погладить её по щеке.

— Давай-ка поспим ещё часиков шесть, — пробормотала Алёна во сне.

— Угу, — прошептал он и с наслаждением залез под одеяло. Одеяло уже лет десять было у каждого своё. А когда-то, вдруг вспомнил он, устраиваясь поудобнее, как было классно, свернувшись ложками после весёлого изобретательного секса спать вдвоём под стареньким стеганым одеяльцем.

Когда-то… Воспоминания уже давно не тревожили его, хотя он, как и все мужчины среднего возраста помнил всех своих немногочисленных женщин. Он помнил и любил всех своих университетских друзей, разъехавшихся теперь по разным городам и странам. Он в мельчайших подробностях мог припомнить и свою службу в армии, и свою учёбу в университете. Частенько в его сновидениях возникала рабочая общага — малосемейка, где Володя прожил с женой и двумя детьми около пяти лет в маленькой комнатушке в конце грязного коридора. Иногда всплывали в памяти первые упражнения на турнике своих пацанов. Первый шах, поставленный ему младшим сыном.… Да мало ли было чего в его жизни! Многое застряло в голове и не стиралось ни временем, ни лёгкими запоями. И, конечно же, эта кличка «Толстый», которая прилепилась к нему на первом курсе. Хотя и весил он тогда не больше шестидесяти пяти…

Но сейчас, пожалуй, прозвище себя немного оправдывало. Нет — о тучности, или о висячем обезьяньем животе речи, слава богу, не шло. Но состояние своей комплекции он сам с грустным юмором определял как «весьма плотный стареющий самец». Да и выглядел сейчас Костров крепко скроенным приземистым мужчиной с крупными чертами лица, на котором юношеской живостью весело поблёскивали карие глаза. Но для старых друзей и знакомых он был Толстый уже больше двадцати лет. Но что самое любопытное, он чётко, во всех деталях, помнил то далёкое похмельное утро, когда впервые слово «толстый» приклеилось к нему навеки…

Володя повернулся на правый бок. Хотелось о чём-то подумать. Даже помечтать. Но как-то всё сводилось к какой-то нереальной сумме денег, хотя неизвестно для чего они были нужны в таком количестве.

«Да гори оно всё огнём…. - последнее, что промелькнуло в голове, — огнём…»

Утро расплывалось в окне серым пятном. Осенняя прохлада бодряще тянула из приоткрытой форточки. После душного лета было приятно ощущать ещё не вполне остывший, но уже резкий воздух с пряным привкусом опавшей листвы. Хотя природа уже миновала бабье лето, до настоящих холодов было ещё далеко. А в Крыму, где Володя Костров жил с самого рождения вот уже тридцать шесть лет, эти холода (если можно называть холодом температуру чуть ниже нуля!) могли и вовсе не наступить.

Но всё же одна несомненная роскошь в жизни Толстого была. Ему не надо было вскакивать по будильнику и, сломя голову, нестись на работу. Вот уже несколько лет в арендованном им небольшом павильончике для торговли видеодисками и кассетами движение клиентуры начиналось с десяти утра. К тому же он мог и просто никуда не поехать. Если был понедельник или день после всеобщего праздника, он так и делал.

Хотя нынешние доходы Толстого были невелики по рыночным меркам, ни о каком расширении своей маленькой кормушки Володя никогда не думал. Капает копеечка — и ладно. Да и жена его, Алёна, тоже неплохо зарабатывала. Хватало впритык, но как-то всё потихоньку устраивалось. Главное — не хлопотно. Любимым изречением Вовы последние лет пять была фраза Экклезиаста: «Лучше горсть в покое, нежели пригоршни в суете и томлении духа». Он прекрасно понимал, что это не более, чем оправдание собственной лени, но ничего не менял. И был ужасно этим доволен.

Сегодня надо было ехать на оптовый склад в областной центр, где Костров покупал новинки видеопродукции. Партии были небольшие, но Володя всегда рассчитывался наличными деньгами, что делало его весьма привлекательным клиентом. За регулярность посещений на складе его по-доброму привечали, и даже иногда угощали зелёным вьетнамским чаем.

Без особых приключений, добравшись до Симферополя, Володя припарковал свой пожилой «фольксваген» возле кинотеатра «Ракета», где находился оптовый магазин, торгующий видео продукцией.

«Всё-таки прохладно уже…надо было свитер одеть» — подумал он, запирая машину. Аккуратно спрятав ключи во внутренний карман, Костров подёргал для верности дверцу машины и поднялся по ступенькам.

— Здорово, Вовастый! — Миша-охранник, который как всегда, развалившись, стоял возле массивной железной двери, стиснул руку Толстого и улыбнулся. — Опять затариваешься барахлом всяким?

— Ну да…. Вроде того, — неуверенно промямлил Володя, протискиваясь вовнутрь.

— Ты бы лучше порнухой занимался! Там — нормальные бабки. А у тебя, поди, слёзы одни!

Миша был здоров как слон и предсказуем как сериал. Зная приветливый нрав Володи, он всегда немного потешался над ним.

Толстый же, миновав докучливое препятствие в лице охранника, стал неторопливо прохаживаться между стеллажами. В голове крутилась всякая ерунда.

«Порнухой- порнухой…под мухой…с краюхой, или с Петрухой.… Хотя с Петрухой это уже…гм…ерунда какая-то получится…»

Мысли-дурилки клеились в мозгу, пока он привычно шарил по полкам с новинками.

«Ого! Уже успели и это откатать! Пиратики-акробатики… Днём они дерутся.… А по ночам…»

К слову, Володя никогда не брезговал пиратскими копиями. Только всегда, выбирая сомнительный диск или кассету, просил подсказки у продавцов. Левые копии тоже бывали разные. Совсем уж плохие варианты, снятые прямо в кинотеатрах на камеру, с мелькающими силуэтами людей, постоянным клиентам здесь не подсовывали.

Взяв с десяток новых боевиков и примерно столько же комедий, Володя не забыл пополнить и обычную текучую продукцию: мультяшки, клипы и прочую канитель. Ящик с покупками оказался довольно приличным, и Толстый с трудом погрузил его в свой автомобиль. Машина у Кострова была ощутимо подержанная, типа «универсал», и вместимость багажника составляла одно из очень немногих её достоинств. Медленно развернувшись, «фольксваген» вырулил на главную дорогу и покатил к объездной. Удачно попав на «зелёную улицу», уже через пятнадцать минут, Володя свернул на евпаторийское шоссе, устроился за рулём поудобнее и прибавил газку.

Вокруг вовсю шелестела осень. И музыка из приёмника была подходящей. Что-то из раннего Шевчука. Трасса была почти пустой. Не то, что летом, когда приходилось напрягаться всю дорогу из-за густого потока иногородних машин, стремящихся к тёплому морю. А сейчас даже лёгкий дождик, который стал накрапывать при выезде из Симферополя, был под настроение.

И потекли опять мысли. Что-то о кризисе среднего возраста. Об отце, которого не видел уже несколько лет.

«А как теперь в столицу бывшей родины съездить, — думал Володя, переходя на пятую скорость, — через три дня пребывания в Москве, нужна регистрация. Просто с недельку побыть с родным отцом — уже проблема. Остановят на улице — оштрафуют. Напортачили, ё-моё, скобари хреновы с этими границами! Вроде и не лето — а бензин опять приподнялся в цене. Так незаметно, копеечек на пятнадцать. И всё тихо так, как будто всё так и должно быть. Хотя, может, так и должно быть, — Толстый прислушался. — Что-то шаровая справа постукивает. Тоска вечная с этой ходовой! Так классно, наверное, было бы накопить денежек и купить новую иномарку! Пусть не навороченную. Не супер-джупер. Взять, к примеру, тот же «Пассат», но новый. И ездить аккуратно на нём уже до конца дней. Хотя с нашими водилами и дорогами какая там аккуратность! Опять же — когда этот конец дней, мать его…. Печень побаливает уже довольно регулярно. И угораздило же переболеть этой грёбанной желтухой в двадцать пять! А до этого и не блевал ни разу — какую бы бурду в себя не вливал. А теперь почти всегда.… Хотя и пьёшь хорошую водку или марочное вино. Результат предсказуем — с утра на унитаз. Выворачивать из себя желчь и желудочный сок. Ливер, поди, медным тазиком накрывается. И на хрена, спрашивается в задаче, тогда новая машина?»

Костров невесело усмехнулся и переключил радиостанцию.

«Сплошной отстой передают! Вот тоска…Что бы ещё такого в жизни придумать-то?

Чтоб кровь взыграла, что ли.… Чтоб стало жутко и интересно. Эхе-хе-хе…»

Володя осторожно обогнал свою мечту — новенький «фольксваген Пассат» с временными номерными знаками, который почему-то ехал не больше семидесяти километров в час.

Это настораживало. Может, менты где притаились? Злые.… Эти уж точно помогут кровь разогнать! Но пост ДАИ остался далеко позади. И ограничений здесь как-будто никаких нет. Трассу эту он знал наизусть — как-никак раза три в месяц приходилось по ней мотаться уже в течение пяти лет.

Блин! Так и есть! Стоят.… Ещё и на иномарке. И что им здесь надо посреди чистого поля?

Долговязый гаишник нехотя приподнял жезл. Володя остановился, мельком глянул на своё отражение в зеркало и вышел из кабины с приготовленными правами и техпаспортом.

Длинный страж порядка козырнул:

— Майор Квашнин. Попрошу документы.

Костров с готовностью протянул документы:

— А какова причина остановки, товарищ майор?

— Причина… Причина очевидна. Сейчас вместе подойдём к машине и посмотрим на показания радара.

Инспектор долго и внимательно изучал права Кострова. Потом строго посмотрел на него, словно ожидая оправданий.

— Так здесь же не населённый пункт, — недоумённо развёл руками Толстый, — и, по-моему нет никаких скоростных ограничений.

В этот момент по трассе, словно ветер пролетел неуязвимый серебристый «фольс».

— Это по-вашему, уважаемый! — повысил тон майор. — А на дорогах Украины скорость свыше девяносто километров разрешена только на специальных автобанах — правила почитайте, Владимир Павлович. Вы же ехали со скоростью сто десять. — И он направился к симпатичной иномарке лазурного цвета, стоящей неподалёку на обочине. Озадаченный Толстый нехотя поплёлся за ним.

«Странные менты.… И бричка странная.… На личном авто, что ли, капусту рубят?» — промелькнула у него мысль.

Подойдя к новенькой «хонде», Володя увидел, что в ней сидит моложавый человек в штатском.

— Точно этот? — тихо спросил человек наклонившегося к нему гаишника.

Майор пожал плечами.

— А кому ещё быть? Сигнал с поста дан минуту назад. «Фольксваген Пассат». Время прохождения — двенадцать ноль три.

Володя подошёл немного ближе.

— А можно взглянуть на радар?

— Не просто можно — а даже нужно! — гаишник широко улыбнулся и гостеприимным жестом распахнул заднюю дверь автомобиля.

Толстый осторожно залез в салон, и тут….вот тут всё и закончилось. Как-будто оборвали киноплёнку. Хлоп — и полный мрак.

В большой совещательной комнате современного офиса, расположенного центре Симферополя, на чёрном кожаном диване сидели двое и негромко разговаривали.

Первым собеседником был мужчина, лет около тридцати, в дорогом тёмно-оливковом костюме и в кремовой рубахе, на которой красовался приспущенный галстук цвета молочного шоколада. В его нарочито небрежной позе проступало некоторое напряжение. Он тщетно старался скрыть его, выдерживая паузы между фразами и вертя в руках незажжённую сигарету.

При первом впечатлении симпатичное лицо молодого человека притягивало к себе юношескими чертами и ровной свежестью. Но во взгляде его карих, немного раскосых глаз чувствовалось нечто такое, что позволяло утверждать: он уже давно не питал никаких иллюзий, и теперь стремительно приближается к полному разочарованию в жизни. Дорогая одежда и стильная причёска, подчёркивающая красоту его густых чёрных волос, совершенным образом демонстрировали достаток и независимость их обладателя. Но вся эта респектабельность как-то уж совсем не вязалась с растерянным видом молодого мужчины, который что-то рассказывал пожилой даме, сидящей напротив.

Женщина, изредка кивая головой, с плохо скрываемой насмешкой смотрела на своего собеседника чёрными, блестящими как антрацит глазами. Одета она было строго и неприметно. Так обычно выглядят пожилые школьные учителя химии или биологии. Волосы у неё были тёмные, с проседью. Они были зачёсаны назад и заканчивались идеально-короткой стрижкой. Аккуратная такая простенькая причёска пожилого преподавателя средней школы, всю свою жизнь посвятившего вталкиванию в бестолковые молодые головы понятия фотосинтеза. Совершенно в тон её неприметной внешности была и одежда. Туфельки на маленьком каблучке, чёрные чулки под длинной серой юбкой и вязанный толстый жакет поверх невзрачной, на первый взгляд, кофточки. И только сведущий человек сумел бы рассмотреть, что за всей этой неприметностью скрывается дорогой консервативный стиль и достаточно высокая цена добротной английской мануфактуры.

Всю кажущуюся заурядность образа пожилой дамы нарушали её глаза. Небольшие, расположенные довольно близко к переносице, они были наполнены такой жизненной силой, что долго смотреть в них было невозможно. Не только смотреть — даже просто заглянуть в эти расширенные, как у кокаиниста, зрачки — и то было не простой задачей. В них плескалась та мистическая энергия, которая иногда ещё встречается у настоящих цыган и некоторых прорицательниц, живущих где-то далеко от наших мест.

Но молодой собеседник и не очень старался изучать глубину чёрной пропасти её взгляда.

Он нервно качал ногой в коричневом ботинке и рассеянно разминал сигарету, явно не собираясь курить.

Его собеседница с наслаждением курила папиросу «Беломорканал», небрежно стряхивая пепел в хрустальную пепельницу. Рядом с полупустой пачкой папирос лежала коробка конфет «Рафаэлло». В ней оставался всего один снежный шарик.

— Значит, вы взяли не того…

Она резко загасила окурок в пепельнице и взяла новую папиросу. Потом, подумав, отложила её в сторону и развернула последнюю конфету. Вкусно хрустнув орешком, пожилая дама твёрдо повторила:

— Вы взяли не того, Борис.

Мужчина, несмотря на свою презентабельность, имел явно кислый вид. Надо было что-то ответить в своё оправдание, и он, немного помявшись, сказал:

— Сигнал с поста был, Лидия Петровна. Марка машины совпала. И время прохождения тоже.

Женщина, аккуратно сложила прозрачный фантик в пустую коробку и снова взялась за папиросу. Чиркнув спичкой, она демонстративно швырнула её мимо пепельницы на полированный стол, и впилась глазами в немного растерянное лицо Бориса. Сизый дым от папиросы поплыл над диваном.

Мужчина под колючим взглядом собеседницы занервничал ещё больше. Она с минуту смотрела на него, не отрываясь.

— Ну-ну.… Продолжай, Боря.

— Нечего особо продолжать. Мой промах — я и отвечу.

— Документы-то у него были?

— Да. Но тут тоже мистика какая-то. Имя и отчество этого парня созвучны искомым. Владимир Павлович и Виктор Павлович.

— Та-ак.… А фамилия? — глаза женщины сузились. Пепел упал ей на колени, и она незаметным движением стряхнула его.

— Фамилия… — Борис невесело хмыкнул. — У взятого нами товарища фамилия Костров. А по вашему клиенту, сами знаете — информация пока очень неполная. Факс, что из Америки пришёл крайне плохого качества. Карточка гостиничная была неразборчиво заполнена. Да ещё и по-английски. Но точно известно, что фамилия на букву «ке» и довольно звучная.

Вот вам и совпадение.

Несколько минут они сидели молча.

— Сами вы, бля, на букву «хе»! — внезапно вспылила женщина. — Вы у меня эту букву надолго запомните! Твой мент что, новую машину от старой отличить не может?

— Я же сказал, Лидия Петровна. Виноват — отвечу. С мента — что за спрос? Он и свою фамилию, наверное, запоминает с трудом.

— Помощнички… — женщина задумалась на мгновение и быстро заговорила:

— Значит так. Слушай — два раза повторять не буду! Фрайер этот сразу из аэропорта двинул в город. Там взял в автосалоне «фолькса» нулёвого. Серебристый «Пассат» седан, шестая модель. И рванул, судя по его базарам с барыгами из салона, на Севастополь. Что у него на уме — пока непонятно. Но есть версия, что он хочет бабки какие-то поскорее получить и сдёргивать. Потому как нашу удавку он ещё в Киеве на шее почуял.

Выдохнув синий дым в потолок, она продолжила:

— Но тут ему загвоздка — а нам фарт. В банке, я думаю, раньше чем через день этому везунку ни хрена не выдадут. Сумма, я думаю, приличная. Пока проверят трижды — дважды.

Правила там у них строгие. Значит, Боря, твой расклад такой — берёшь Георгия — и в Севастополь! Но не сейчас… Дождёшься моего звонка. Задача прежняя — этого чепушилу поскорее найти и объяснить ему всё толково.

— А что с тем делать, которого мы… взяли?

Борис неодобрительно посмотрел на носок своего дорогого ботинка, куда упал пепел от папиросы. Женщина презрительно проследила за его взглядом и нехорошо усмехнулась.

— Дорогие, поди, штиблеты, а, Боренька?

Мужчина промолчал.

— Не жмут?

— Я же сказал, Лидия Петро-…

— Он сказал… — передразнила старуха скрипучим голосом. — Он ответит… Чем? Штиблетами своими фильдеперсовыми да портками от Версачи?

Она резким движением затушила окурок о спичечный коробок.

— Ладно. Оставим пока. А насчёт вашего терпилы — где он сейчас?

— В Центральном мусорском отделении отдыхает…

— Это негоже.… Совсем нехорошо. Он ведь совсем не при делах. Кто его знает, чем он дышит. Ежели просто выпускать — а ну как пойдёт жалобы строчить? Мента опознает. Незаконное задержание. То-сё. Сейчас с этим строго.

Женщина встала, подошла к окну и приоткрыла форточку. Потом, подумав, сказала уже совсем спокойно:

— Ладушки, Боря. Я сама покумекаю. А ты вызванивай Кликунова — и будьте вдвоём на стрёме. Смотри — выйдет в этот раз пусто-пусто — я тебя уже отмазать не смогу. Я не одна в этой теме работаю. Да и ты не маленький — сам понимать должен.

Мужчина с явным облегчением кивнул и встал с дивана. Он почтительно наклонил голову, словно собирался ещё что-то сказать, но Лидия Петровна подошла поближе и легонько щёлкнула его по носу.

— А что там у этого вашего арестанта в багажнике-то было? — спросила она.

— Видеокассеты новые.

— Кассеты? Он барыга что ли?

— Ну да.… Вроде того. Наверное, на опте скупился по мелочёвке.

— Так пусть твой кореш мусорок сунет туда порнухи какой-нибудь повеселее… И задержание оформит на полном основании. Но протокола не нужно, Боренька… Просто попугайте мужичка, чтоб в штаны наделал и отпустите…

— Я сейчас позвоню, Лидия Петровна. Спасибо за совет.

Когда молодой человек скрылся за дверью, женщина набрала на своём мобильном телефоне номер. Разговор был недолгим.

— Просрали мои-то везунка, Глеб Васильевич. Похоже, к тебе он направился. Теперь на тебя только и надеюсь. И на эту… сестрёнку твою. Кстати, где она? Понятно. Ну, может, это даже и к лучшему.… Всё — до связи.

«Обезьянник» был как «обезьянник».

Через решётчатую дверь виднелась дежурка. Грязноватый пол и стены были из потрескавшегося грубого кафеля невероятно серого цвета, который вряд ли можно встретить в природе. Удобства, как говорится, во дворе.

В своей жизни Володя впервые сидел в подобном месте. Вернее полулежал. Сознание возвращалось не очень быстро. Он в который раз с трудом открыл глаза и аккуратно обследовал голову. Как-будто не было никаких явных следов от удара. Только тошнило и слезились глаза. Скорее всего ему прыснули какую-нибудь гадость в лицо. А может, электрошок…Хотя вряд ли — тогда бы не мутило так… Наверное, нервно-паралитический…

Да теперь-то какая разница?

«Вот так история… И что теперь будет? За что же меня так лихо упаковали?»

Мысли путались и сбивались, и Толстый решил повременить с серьёзными вопросами.

Сначала надо было срочно отлить.

Соседом по милицейскому «аквариуму» оказался тихий пацан, лет шестнадцати. Он сидел на корточках в углу и страдальчески шмыгал носом.

Володя, решив хоть как-то прояснить ситуацию, вежливо поинтересовался:

— Эй, братишка… Давно я здесь?

Паренёк хитро улыбнулся.

— С прошлого года… — он посмотрел в округлившиеся от изумления глаза Володи, и успокоил:

— Да шуткую я, кореш, — часа с три прошло, как сюда тебя приволокли. Только менты тебя обдубашенного в хлам сюда закинули. На чём кайф ловишь, дядя?

Костров попытался привстать, но ноги не слушались. Он посмотрел на весёлого соседа мутными глазами и глухо пробормотал:

— На грязных носках зависаю, сынок… Поношу с годик — потом нюхаю. Прёт как глухонемого… Хошь дам пыхнуть?

Парень сразу затих и снова стал обиженно шмыгать носом.

Посидев на корточках с пять минут, Володя осторожно приподнялся. Кружилась голова, в ушах шумело, но можно было терпеть. Боже, как хочется отлить!

Он осторожно подёргал дверь с решёткой. Милиционер в дежурке нехотя посмотрел в его сторону и кому-то кивнул. Через минуту дверь открылась.

Сержант смерил скорчившуюся фигуру Толстого безучастными глазами.

— Чо надо?

— В сортир очень хочется, товарищ милиционер.

Володин голос звучал хрипло, как после сильнейшего перепою.

— Это можно, — сержант многозначительно приподнял резиновую дубинку и добавил: Только осторожно.

Вернувшись из туалета, Володя снова присел на корточки. Теперь можно было спокойно подумать. Но подумать не дали — зарешётчатая ограда опять открылась.

— Костров — к следователю!

Тот же сержант, который водил его в туалет, поднялся с ним на третий этаж. Всё время пути Володя вертел по сторонам головой.

«Кажется, Симферопольский Центральный РОВД…. Я здесь был однажды, когда у меня магнитолу с машины спёрли. Надо бы Алёнке позвонить — она быстро всё выяснит…»

Следователем оказался улыбчивый молодой парень в узком сером пиджаке и синих джинсах. Из-под мышки опера нелепо выпирала кобура. Он внимательно осмотрел Кострова хитроватыми глазками, и, как показалось Толстому, остался весьма доволен тем, что увидел.

Весёлым тоном он, утвердительно спросил:

— Ну что?.. Порнушкой приторговываем, гражданин коммерсант?

И ещё раз окинул взглядом приземистую фигуру задержанного.

Толстый был в замешательстве. Он ничего не понял и лишь молча беспомощно развёл руками, удивлённо глядя на следователя. Парень мгновенно стёр с лица улыбку, и официальным тоном нудно заговорил, чеканя слова:

— За распространение порнопродукции у нас в кодексе статья есть, гражданин Костров.

Володя потихоньку начинал догонять, о чём речь.

— Порно? Да я… Да не было у меня никакого порно!

Он с трудом выдохнул эти жалкие оправдания и почувствовал, как опять пошла кругом голова. Следователь как бы про себя улыбнулся и скупым жестом предложил ему присесть на стул. Некоторое время он всматривался в немного одуревшее лицо Кострова, а потом запросто, как бы по-дружески, подмигнул:

— Да я понимаю, тебя, мужик. Что тут такого? Девки голые в рот берут… жопы подставляют направо-налево… Подумаешь, эка невидаль! Все смотрят. И я смотрю. Всем нравится. Но вот продавать… — парень немного нахмурился, — это совсем другое дело. Это как с коноплёй. Куришь — кури. А распространять — ни-ни.

Прочитав эту коротенькую лекцию, следователь снова противно улыбнулся, склонился над столом и начал что-то быстро записывать.

«Кажись, по любому денег придётся отстегнуть, — грустно соображал Вова. — И где они там порно надыбали? Может, это та пиратская копия с эротикой? Думал же ещё: брать — не брать. Вот и взял. Да хер их сейчас разберёшь, где порно, где не порно! А этот фильм вроде как на больших экранах без напряга уже с месяц идёт…»

— Ну что будем делать? Оформлять изъятие или как?

— Или как, — буркнул Толстый.

— Вот и отлично. Машина ваша на штрафплощадке в ДАИ. Я вас могу подкинуть. Мне как раз в ту сторону надо. А кассеты мы ваши все вернём. Кроме, порнофильмов, конечно.

И парень, встал из-за стола, и заговорщицки, как-то совсем уж по- свойски, махнул Володе рукой.

«Странно всё это…» — ещё раз подумал Костров, и направился за молодым следователем, так похожим на соседского пацана из далёкого футбольного детства, который всегда плохо стоял на воротах.

… Витьке как-то не очень везло с самого рождения. Начиная с фамилии — Карытин. Да и кличка эта дурацкая «Корыто», прилипшая с третьего класса и на всю жизнь совсем мало его радовала. Проживание в малосемейном общежитии лакокрасочного комбината с тёткой, которая, хоть и была очень доброй, но через день любила пить портвейн с мужчинами и женщинами всех национальностей и возрастов, тоже мало походило на большую жизненную удачу.

Открытое, немного скуластое лицо Карытина, с широко расположенными по обе стороны слегка курносого носа синими глазами, щедро расцветало прыщами каждую весну. И поэтому он всегда немного терялся при тесном общении с одноклассниками и особенно с одноклассницами. И хотя Витька не был каким-то уж совсем некрасивым парнем, но издавна привык считать себя гадким утёнком, так и не ставшим прекрасным лебедем. «Да что там лебедем! До простого серого гусака с такой рожей и то не дотянуть», — думал Корыто с отвращением разглядывая себя в зеркале перед выпускным вечером. И поэтому даже в самых неподходящих ситуациях, симпатичный русоволосый парень Виктор Павлович Карытин мог широко смущённо улыбнуться и залиться краской, зажигая ярким пунцом свои немного оттопыренные уши.

Но невзрачная внешность, как известно, полбеды. Особенно ему не везло с двумя вещами — с деньгами и с женщинами. Деньги сваливались на Карытина прямо таки с неба, и тут же, как-то совсем по-дурацки, ускользали из рук. А в присутствии понравившейся девушки всегда весёлый и общительный Виктор становился мямлей, и необратимо портил первое впечатление неуместными фразами и неуклюжими комплиментами.

Первый раз ему не повезло с деньгами когда ему было лет восемь. На заводе, где трудилось всё население их рабочего посёлка, в тот день была зарплата. И он, возвращаясь со школы, возле самого подъезда вдруг увидел скомканную сизую бумажку, валяющуюся неподалёку от железной урны. Даже не разворачивая её, Витька сразу понял — деньги! Пять рублей! Огромные просто деньжищи! Резко схватив купюру, он сразу спрятал её в трусы и быстро побежал в общагу.

Закрывшись в туалете, он бережно вытащил находку, разгладил и даже тихонько пукнул от волнения — двадцать пять рублей!! Вот это да!

Маленького Витьку прошиб холодный пот. Четвертной! Трудно себе представить, что это было за богатство для советского школьника. Он зажмурил глаза. Но тут в дверь резко заколошматили.

— Открывай, бля, живее — усираюсь! — заорал пьяный голос.

От неожиданности и ужаса Витька поскользнулся в вонючей луже возле унитаза. Падая, он успел ухватиться за цепочку сливного бачка. Но драгоценная бумажка безнадёжно ускользнула из вспотевшей ладошки в зев изгаженной дыры треснутого унитаза.

— Открывай, падла!! — голос за дверью уже просто густо заревел. Заревел и Витька, не смея ещё поверить в произошедшее.

Когда он выполз из туалета, он просто ничего не соображал. Немногим позже, он убедил себя, что всё это просто ему показалось. И не деньги это были вовсе. Может просто похожий фантик…

Короче, не хотел вспоминать об этом конфузе Витька, по прозвищу Корыто. Но это было только начало.

Второй случай произошёл, когда Виктор учился уже в десятом классе. На этот раз было всё гораздо сложнее и серьёзнее. Тогда, гуляя по морскому побережью, он нашёл среди лохматой тины, выброшенной штормом на берег, увесистый обрывок золотой цепочки вместе с нательным золотым крестом. Крест был массивный, с четырьмя сверкающими камнями по углам, глядя на которые не нужно было быть ювелиром, чтобы признать в них бриллианты.

Первое, что он сделал — никому ничего не сказал. Спокойно и деловито Витька спрятал находку в сарае под прогнившей половицей. Целый месяц, ворочаясь без сна, Корыто соображал, как бы пристроить неожиданно свалившееся богатство. Он прекрасно понимал, что скупщики золота на рынке не дадут настоящую цену, а могут ещё и просто кинуть. И тут ему подвезло.

К тётке приехал в отпуск её сын из Симферополя. Он был довольно приличный дядька, и Витьку никогда не обижал. Родственник второй год трудился приёмщиком в комиссионном магазине, которые в период перестройки вырастали как грибы. Был гость в полтора раза старше Виктора, и пил двоюродный братец, правда, тоже изрядно, но всегда знал меру. И матери своей никогда не давал напиваться в хлам. И вот как-то после ужина, подождав, пока тётка захрапела за ширмой, Витька завёл с родственником, которого иногда называл дядей, серьёзный разговор. Начал он издалека. Берут ли в магазине, где работает Сергей, драгметаллы, камешки там всякие и почём…

— Не знаю зачем это тебе, паря, — ковыряясь ногтём в зубах, сказал брательник, — но предупреждаю: сядешь — помощи тебе ждать не откуда. Золото, которое в скупку попадает, оно всегда мутное. С душком…

— Да не, дядь Серёжа, я для друга — он хочет свою цепочку серебряную сдать.

— Для друга… ну-ну… — недоверчиво потянул Сергей, прищурив правый глаз. — Вот что я тебе скажу: серебро — это полная туфта. Дешёвка. А вот коли стоящее что будут друзья предлагать — позвони мне. Глядишь и подзаработаем на пару.

Родственник вытащил палец изо рта, накарябал карандашом свой телефон на коробке спичек и протянул её Витьку.

Выждав несколько дней, Корыто прихватил своё сокровище и покатил на электричке в областной центр. На привокзальной площади он позвонил из автомата Сергею и, волнуясь, сообщил, что есть серьёзный товар. Дядька был немногословен и кажется чем-то недоволен, но о встрече они договорились. Около двух часов дня Серёга ждал его в неброском кафе в центре города.

Заказав две чашечки кофе, он отвёл Витька за столик в дальний угол и тихо бросил:

— Ну, давай… Показывай, что там у тебя.

— Прямо здесь? — Витька испуганно оглянулся.

Дядя Сергей быстро окинул взглядом полупустую кафешку и укоризненно покачал головой:

— Ты чего так трусишься — рыжьё ворованное, что ли? Я же предупреждал тебя: загудишь — не отмажу! Просто не смогу — сам под сроком всё время хожу.

— Да нет — нормально всё, — успокоил Карытин родственника, хотя у самого от волнения вспотели ладошки. И, не долго думая, решился поведать Серёге всю правду. Родная кровь, всё-таки. Коль и надует, то не сильно.

— А ты не свистишь? — выслушав сбивчивый рассказ племянника, спросил дядя рассматривая цепь с крестом, не вынимая её до конца из грязного платка. — Так — таки на море валялась?

— Честное слово! Запуталась в тине, но крест на солнце блеснул — я и выкопал.

Сергей свернул в узелок драгоценность и осторожно передал её Витьке. Потом закурил, откашлялся и немного севшим голосом сказал:

— Да, брат, — подвезло тебе. Такая находка серьёзно тянет. Может и квартиру себе с тёткой организуешь. Тётку ведь не бросишь в вашем клоповнике? — Сергей внимательно посмотрел на Витька. Тот энергично замотал головой:

— Ты чо! Она ж меня с пелёнок растила!

— То-то…Квартирку, правда, небольшую, но взять можно. Всё же не рабочая общага…

Выйдя из кафе, они взяли такси и поехали на дом к какому-то приятелю Сергея.

— Ювелир он. Настоящий, — тихо объяснял дядька по дороге. — И цену даст приличную. Ты только со мной не ходи — не любит он незнакомых. Посиди здесь во дворе на лавке. И не юли!

Сергея не было полчаса. Карытин весь извёлся в ожидании. Когда дядька вышел, довольная улыбка сияла на его лице.

— Сколько? — только и сумел спросить Витька.

— Три штуки баксов. Из них — триста мне комиссионных. А за две семьсот буду вам с тёткой хату подыскивать. Налик пока будет у меня. Не бзди — это как в банке, — он крепко похлопал Витьку по плечу. — А ты пока дуй домой. И вот что… Не спеши матери обо всём трезвонить. Мало ли… Потом обрадуем…

Всю обратную дорогу Витька был весел. Жизнь в разваливающейся на глазах общаге давно стала для него настоящей проблемой. То ли дело в Симферополе! Пусть в небольшой квартире, но своей. И не где нибудь — а в столице Крыма!

Но всё сложилось совсем не так…

Лидия Петровна Афанасьева не выносила суеты. Не терпела она лишнего шуму и поспешности жизни. Может, поэтому она совсем не любила весну. Весь этот трезвон и так называемый весенний гул и гам, ей был просто невыносим. Птички там, почки набухающие, таяние снега и прочая маета не трогала её. Даже наоборот — сильно раздражала. И это всё было не нажитое годами бурчание, или, к примеру, там занудные старческие заморочки — нет. Это отвращение к любым проявлениям суетливого вешнего веселья преследовало её сколько она себя помнила. В школе Лидочка ненавидела стихи про весну. Особенно раздражал её так называемый «художественный» разбор на уроке рисования и литературы картин, написанных в стиле «Грачи прилетели». Также были неприятны Лидочке милые детские стихотворения Фета и Тютчева о весеннем громе, или о том, как хорошо птичке на ветке весной.

Зато очень по нраву маленькой девочке была звучная поэма «Мороз-Красный нос» и картина «Опять двойка», которое как напоминание о неотвратимости возмездия одиноко украшала вестибюль школы-восьмилетки. Мальчика на картине было совсем не жалко. Он вызывал отвращение всем своим видом. И Лида в своих фантазиях всегда видела, как ситуация на картине повторяется изо дня в день. И снова, понурив голову, стоит маленький, но скорее всего тупой и вредный мальчишка в ожидании неизбежного наказания. И всегда, проходя мимо репродукции, она с удовольствием повторяла про себя:

«Ну что, засранец? Опять двойка?»

Хотя сама Лида очень любила тепло, но тепло это обязательно должно было исходить от жарко натопленных печурок или тёплых мягких одеял. На солнце Лидочка Афанасьева быстро утомлялась и всегда сидела где-нибудь в теньке, пока её подруги-однокласницы весело прыгали через резиночку.

А ещё Лида очень любила сладкое. Годы её детства пришлись на сложные сороковые, когда люди, оглушённые войной и голодом, успели позабыть различные вкусные вещи.

Послевоенные прилавки как оспой были поражены карточной системой. Сахар был строго нормирован. О простых шоколадных конфетах и думать было нечего. Но был у Лидочки один секрет. После эвакуации у неё с мамой уцелела лишь одна книжка. Но что это была за книжка! Изданная ещё до революции, тяжёлая и дорогая «Поваренная книга». На её страницах Лида находила воплощение всех своих детских мечтаний. Огромные торты, украшенные марципанами и цукатами. Мороженное причудливой формы двадцати оттенков с различной начинкой. Пирожные всевозможных сортов от которых невозможно было оторвать глаз. И всё это исполнено в красках на вощёной бумаге с прозрачными шелестящими прокладками между каждой иллюстрацией. Лидочка могла часами листать волшебную книгу, забыв обо всём на свете. Но жизнь, как известно, далека от рецептов кулинарии.

И то ли от вечной тяги к сладкому теплу, то ли от странной неприязни к птичкам и весеннему переполоху, Афанасьева Лидия Петровна, двадцати двух лет от роду, холодным зимним днём выслушала свой первый приговор, вынесенный народным судом Серпуховского района московской области. Срок — четыре года с отбыванием в колонии общего режима. Статья — мошенничество.

Эти простые слова, произнесённые пожилым народным судьёй, вырвали у Лидочки кусок молодости и навсегда уничтожили все её детские иллюзии.

Только любовь к сладкому осталась на всю жизнь.

…Быстро темнело. Трасса, намокшая под мелким дождиком, переливалась серебром в дальнем свете фар.

Владимир Павлович Костров, он же Толстый, на своей машине снова возвращался домой.

Но совсем нерадостны были мысли его. Гадко было на душе, и чертовски хотелось спать.

«Чёрт бы с этими кассетами, — горестно размышлял Костров, массируя левой рукой болевший висок, — вот пятьдесят баксов отрулили ни за что…» Но самое неприятное было то, что все невероятные события последних часов произошли как бы на ровном месте. Словно в нелепом сне. Менты на какой-то левой иномарке. Дурь какая-то, оглушившая его на полдня. Обвинения в несуществующих грехах. И самое противное — ухмыляющаяся рожа следователя, которому он на штрафплощадке в ДАИ смущённо сунул последний полтинник долларов, оставшийся от закупки. Этот хреновый вратарь из далёкого детства, нисколько не смущаясь, сунул володькин кровный полтишок в задний карман и вкрадчиво посоветовал напоследок:

— Поосторожнее в следующий раз, Владимир Павлович, с выбором видеопродукции для продажи…

«Да уж… Поосторожнее. С чем поосторожнее? — думал Володя, тупо глядя на спидометр. Всю жизнь теперь, что ли, ездить под девяносто, и с мультиками «Ну, погоди!» в багажнике?»

Машину немного тряхнуло.

«А шаровая стучит уже и на ровной дороге, твою мать…Надо, коль успею, на СТО заглянуть. Может, подтянут её как-нибудь… Всё равно день пропал».

На перекрёстке перед въездом в Евпаторию, Толстый свернул на просёлочную дорогу и медленно поехал навстречу тускло светящемуся в осенней сумеречной хляби щиту с надписью: «СТО. Покраска, рихтовка. Все виды ремонта».

Местная станция технического обслуживания представляла собой два гаража, в одном из которых был установлен пневматический подъёмник. Рядом с боксами была огромная смотровая эстакада для замены масла. Вокруг неё повсюду виднелись тёмные лужицы старого масла, и валялись использованные масляные фильтры.

Другой гараж предназначался для регулировки развала-схождения. Он неплохо отапливался, и в нём обычно ночевал сторож. Все мастера Володе были хорошо знакомы. Не одну сотню гривен оставил он здесь за последние два года. «Чем старее становится твоя машина — тем быстрее мы побелим свой гараж», — шутил старший мастер, по кличке Билли-Бонс. «И не только гараж, — любил добавлять Володя, отсчитывая очередной гонорар ремонтникам, — и не просто побелим, а и красочкой импортной задуем…»

Костров, подъехав к боксам, два раза нажал на сигнал. Из гаража высунулась косматая рыжая голова.

— Извини Вован — на сегодня всё! Шабаш! — сверкнув щербатым ртом, крикнул ему сварщик Шура. — У тебя что-нибудь серьёзное?

И, не дождавшись ответа, скрылся в утробе гаража.

Толстый вылез из машины, размял затёкшие плечи и неторопливо зашёл внутрь бокса, где Шурик, присев на корточках, мыл руки в ржавом железном ведре. Рядом валялась куча ветоши. Костров почесал подбородок и без азарта сообщил:

— Да не так чтобы очень… Просто шаровая, по-моему, отваливается наглушняк. И в мусарню сегодня замели, пропарился там пять часов. И бабки последние отрулили… А так вроде всё в порядке.

— Да ты чо? — Шурик выкатил глаза и сочувственно покачал вихрастой головой — Ну дела!

Володя горестно кивнул и продолжил:

— Может, глянете на подъёмнике по-быстрому? А то вдруг, в натуре, развалюсь по дороге.

— Да я бы с радостью — тока подъёмник до завтра занят. Там твой братан висит. Вернее, не братан — сынок. Или внучек, — Сашка тщательно вытер руки, которые и после мытья не потеряли своего чёрного налёта, достал из пачки сигарету без фильтра и пояснил: — Этот родственничек твой себе от большой прыти правую рулевую тягу о бордюр размазал в гавно.

Володя, плохо соображая после тяжёлого дня, удивлённо поднял вверх брови:

— Что ты городишь, Шурыч, какой братан?

— Ну, в смысле, тоже «фолькс». Только помоложе. И пошустрее. «Бэ шестой» нулячий! И прикинь — так бедолага разогнался, что в Ореховке на отбойник возле остановки налетел.

Теперь запчасти нужные будет ждать минимум до завтра. Должны из Симфа передать.

Баксов на двести влетел чувак. Так что ты, брат, не один сегодня в попадосе.

Костров дал сварщику прикурить, закурил сам и, пару раз затянувшись, промычал в раздумье:

— Да…Уж… Это очень, наверное, больно — новую машину зацепить по глупости, — Володя покачал головой и уходя, предложил:

— Пойдём, Саня — глянем что ли, что там за натюрморт?

В ответ Шурик показал свои прокопчённые чёрные руки и тряхнул связкой ключей:

— Та не…Я уже с обеда нагляделся. Отмыться никак не могу! Ща буду закрывать здесь всё потихоньку. А ты хочешь — иди, смотри.

Володя подумал «Может это утренний красавец здесь завис? Который гнал как на пожар, когда меня вязали? Хотя… столько времени прошло…» Он немного постоял, размышляя над всем этим, затем бросил окурок в ведро с водой и пошёл в соседний гараж.

Там стоял Билли Бонс, и, видно, уже не в первый раз объяснял какому-то пижонистому малому в яркой куртке проблемы ремонта висевшего на подъёмнике серебряного «фольксвагена».

— Вишь — и саленблоки повылазили! Хули менять одну тягу — смыслу никакого нету! Эти резинки у тебя и месяца не проходят, — Билли Бонс хмыкнул и с каким-то садистским наслаждением заключил: — Да, мужик… Базару нет — упорол ты свою тачку на совесть!

— Да воткни ж ты, мужчина — дело, бля, не в деньгах!.. — горячился не по-осеннему загорелый пижон в яркой молодёжной куртке и навороченных кроссовках на толстой подошве, — всё дело во времени! Никак нельзя мне здесь до завтра торчать!

— Да по мне — хоть сейчас отваливай, — от такого непонимания Билли Бонс начал горячиться. — Из-за твоего рыдвана мне ещё и сторожа сёдни оставлять здесь придётся!

Пижон, резко замолчав, видимо начал догонять что к чему. И кто здесь главный. Он взял себя в руки и широко по-доброму улыбнулся:

— Извини, мужик. Просто я в таком движении. Тут надо как-то ускорить всё! Туда-сюда!

Тыры-пыры! Джики-пуки! — он даже подпрыгнул от возбуждения. — Сечёшь, старина?! За бабками дело не станет — бабасы имеются!

Володя с интересом прислушивался к разговору. Владелец нового «фолькса» по разговору был прикольный малый. Он так эмоционально жестикулировал и каждую минуту подсмеивался, как-будто над собой, что казалось он совершенно не удручён серьёзной поломкой.

— Опять ты не врубишься никак, господин хороший… Всё дело в зап-ча-стях, — успокоившись, по слогам протянул последнее слово Билли Бонс. — Догоняешь? В непростых таких иностранных железяках и резиночках, которые ты умудрился ухайдокать в хлам!

Тут, вытирая ветошью руки, из соседнего бокса подошёл Шурик и на ходу продолжил объяснять загорелому мужику:

— Тут ведь понимаете беда какая — нет у нас в городе нормальных магазинов автозапчастей для иномарок. Чтобы так тебе прямо вынь да положь! Есть стол заказов — туда мы уже позвонили. Завтра часов в девять утра, автобусом из Симфа передадут всю требуху дорогостоящую для вашего авто. Потом, я думаю, мы часам к трём дня закончим. И поедете дальше себе, на здоровье… Вот такая на этот момент картина вырисовывается…

Владелец охромевшего серебряного красавца-автомобиля задумался. Но думал он недолго.

— Эй, мужики! А чья это машина вон та, красная?

— Ну, допустим, моя, — нехотя отозвался Володя, стоявший чуть поодаль. — Только не красная она…

Он сделал пару шагов к подъёмнику, искоса посмотрел в тёмно-синие озорные глаза пижона и немного горделиво добавил:

— Этот приятный и довольно модный цвет носит название «гнилая вишня».

— Классно… «Гнилая вишня»… Надо же… — весёлый мужик глянул на часы и покачал головой:

— Блин, полшестого вечера! — и энергично почесав себя за ухом, шмыгнул носом и быстро заговорил, обращаясь к Толстому:

— Если ты, друг, выручишь меня — дам денег нормальных. И вы, добрые люди, мастера на все руки, — повернулся он к собиравшим свои пожитки ремонтникам, — не откажите в помощи путнику!

Володя переглянулся с Шуриком. Билли Бонс крякнул, и, положив на место спецовку, придал лицу самое внимательное выражение. Шурик заинтересовано спросил:

— А чо делать-то надо?

— План простой: мы сейчас на его «гнилой вишне», — светловолосый мужик ткнул пальцем в сторону Володи, — жмём в Симферополь. Магазины там, я думаю, никак не раньше семи вечера закрываются. Берём все запчасти — и опять сюда. А вы к тому времени, — тут пижон притворно строго посмотрел на застывших от такой прыти мастеров, — снимаете с моей тачки всё повреждённое барахло и готовитесь к его быстрой замене. Ночной тариф — плачу втройне!

— А когда он начнётся, твой ночной тариф? — хитро подмигнул Шурик, доставая из кармана ключи от гаража.

— Он уже начался, — широко улыбнулся весёлый мужчина. — А теперь давайте знакомится, раз такая возня приключилась…

Тут случилось странное. Костров, всегда такой тяжёлый на новые знакомства, первый протянул руку весёлому парню:

— Володя. Можно звать «Толстый» — я привык. Только у меня бензина мало. И шаровая постукивает.

Светловолосый мужчина крепко пожал протянутую руку и успокоил:

— Заодно и шаровую тебе купим. И бак зальём И сверху накинем, чтоб не скучал. А вас как звать-величать, мастера-кудесники?

— Шурик. А это — дядя Коля. Для знакомых просто — Билли Бонс.

Повеселевший владелец «фольса» ещё раз улыбнулся и как заправский урка цыкнул в сторону сквозь зубы. Затем обвёл взглядом своих новых знакомых и представился:

— Виктор. А для знакомых — Виктор Павлович Карытин. Ну что, братва — по коням?

Пока Володя звонил по мобильнику жене и объяснял причину задержки, Виктор Павлович Карытин, испросив разрешения, успел проскочить на «гнилой вишне» в продуктовый магазин, стоящий у дороги.

— Не хавал ничего целый день, — виновато пояснил он, и, ловко развернувшись, аккуратно ускользнул по размокшей дороге. Через минут десять он вернулся и вытащил объёмный пакет из салона машины.

— Это вам, мужики, подкрепитесь. Здесь шамовка и сигареты. Только бухала не брал — у нас сухой закон объявлен вместе с ночным тарифом! После ремонта — хоть залейтесь!

— Да мы и не пьём совсем, шеф, — весело отозвался Шурик.

— И не курим! — кашляя, прохрипел из глубины гаража Билли Бонс, окутанный густыми клубами табачного дыма. Кряхтя и матерясь, он уже что-то снимал с передней подвески пострадавшего «фольксвагена».

— Ну, как? С домашними договорился? — спросил Карытин Володю, когда они уже вырулили на трассу.

— Да жена всё равно не поверит — в ночь, и вдруг на заработки… Кого-то везти за запчастями. Моя Алёна и при более разумном объяснении всегда может по жопе настучать, — смущенно пояснил Толстый и покачал головой. — Это ещё мягко говоря…

— А ты что, ходок? Часто блудишь? — Витька озорно ткнул в бок Кострова, засмеялся и ободряюще добавил:

— Да ладно тебе — не стесняйся! Можешь не отвечать на пустые вопросы — вижу серьёзного мужчину перед собой!

Толстый тоже улыбнулся. Пижон всё больше начинал ему нравиться. И эта его непосредственная беседа с мастерами. И простая, без понтов, манера заговаривать с совершенно посторонними людьми. И главное — совершенно спокойное отношение к деньгам. Володя даже про себя уточнил: «Именно спокойное отношение, а не щедрость… «Фолькса» нового на ровном месте хрюкнул — и хоть бы хны. Даже не вспоминает. Наверное, бабла немеряно у парня…»

— Да, кстати, — промямлил Витя, пережёвывая какую-то снедь из пакета, — а ты хошь потрескать? Правда дерьмо одно — шоколадки да сок.

— Неа. Мне сегодня аппетит испортили… До сих пор подташнивает.

Машина ровно шла по мокрому асфальту. Только вот дальний свет работал как-то вяло и неубедительно. Поэтому Володя совсем не любил ночные поездки. Особенно теперь, когда все стали цеплять на отечественный хлам различные противотуманки и вставлять в них лампы бешеного накала. Иногда ночью, при встрече с таким охламоном Володя вообще ничего не видел. И потом ещё минуты две ехал как слепой.

— Хорошо прёт тёзка мой, — первым нарушил Витька тишину, — только свет по-моему слабоватый.

— Что да — то да… Я вообще машиной доволен. Хоть и десять лет ей с гаком. Бегает лошадка, — отозвался Толстый и переключился на ближний. Видимость стала немного лучше.

— Ох ты, ё-маё! Гляди — Ореховка! — Витька даже привстал с сиденья. — Я тут полжизни с тёткой в рабочей общаге протарахтел!

— А ты что, когда сюда ехал — не заметил её?

— Так из-за этого и на бордюр налетел. Указатель на трассе не заметил. А тут гляжу — места знакомые. Начал башней вертеть — и треснулся колесом на полной скорости.

Виктор негромко засмеялся.

— Да… Ореховка…Сто лет здесь не был! Ёбчик дрын! Жил здесь в полном отстое. Детство, юность — сам понимаешь. Запоминается-то только хорошее. Хотя как вспомню здешние сортиры….

— Да здесь и не изменилось ничего — только хуже стало, — заметил Толстый. — Совхоз развалился. Химзавод закрыли и народу вообще жрать нечего.

— Эх, выпить не взял! Обязательно бы дёрнул за Ореховку! И за тётку свою покойную тоже следовало бы пропустить рюман. А ведь ещё в школе была же возможность реальная дунуть отсюда. Как знать, может вся бы жизнь по-другому завертелась….

Витька прикрыл глаза и стал вспоминать…

…Да уж…. С найденными в морской тине брюлликами вышло всё не так радужно, как Виктор себе представлял, когда ехал в электричке домой. Дядька не обманул с квартирой.

И через неделю Витёк поехал в Симферополь смотреть варианты.

Сергей встретил его на железнодорожном вокзале. Он приобнял родственника и сразу начал деловой разговор:

— Я задатка без тебя нигде не давал. Нужно вдвоём посмотреть. Есть четыре нормальных хаты. Поехали!

На привокзальной площади оказалось, что брательник действительно времени зря не терял. У него уже был в пользовании неплохой жигуль «семёрка».

— По случаю взял — не думай чего, — нимало не смутившись, пояснил Сергей. — За штуку зелени отдал мне эту тачку один игрок.

Витёк и не думал ничего. Главное для него сейчас было то, что они с тёткой переберутся в этот огромный шумный город. Сидя на переднем сидении легкового авто первый раз в своей жизни, он вовсю глазел по сторонам. А мимо…. Мимо шли девушки одна лучше другой. Тёмные от загара и возбуждённые пьяным крымским летом. Цветные мини-юбочки призывно задирал весенний ветерок и Витьке казалось, что все они улыбаются ему одному.

— Чо пялишься, дурачок — не видят тебя пацанки эти! Стёкла-то тонированные! — Сергей грубовато заржал и потрепал Витьку за светло-русые лохмы:

— Ничо, братан — всё у нас с тобой будет! Девчонки, юбчонки и прочая мишура!

Из радиоприёмника певица ласково угрожала: «Американбой! — Уеду с тобой!» и жизнь была прекрасна. Но Сергей, посмотрев ещё раз на ошалевшую витькину физию, холодно заметил:

— Не расслабляйся, парень — сначала дела…

Но и дела были приятными. Вежливые хозяева жилья, выставленного на продажу, показывали нарочито хмурящемуся Сергею санузлы и лоджии. Расхваливали вид из окна и удобное месторасположения своих квартир. Но один вариант был просто невероятный. Люди собирались эмигрировать в Израиль, и предложили квартиру вместе с мебелью за ту же цену. Мебель, на взгляд Витьки, была просто роскошной.

— Ну как? Что глянулось из всего? — спросил Серёга после того как, осмотрев последний вариант, они вышли на улицу.

— Как что? Та, что с мебелью, конечно…

— «С мебелью…» — передразнил дядька. — А то, что квартира эта на Залесской, у чёрта на рогах — тебе всё равно?

— Не знаю…А ты что скажешь?

— Ладно, будущий столичный житель… Брать надо однозначно у автовокзала хату. Хоть и пошарпанная немного. И на сто баксов дороже. Но райончик чудесный. Я, честно говоря, уже на кухне им без твоего ведома залог сунул — полтинник баксов. Так что через три дня — прошу с тёткой на оформление!

«Три дня!» — вертелось у Витьки в голове всю обратную дорогу. И ещё песенка: «Три желанья! Три желанья! У меня всего лишь три желанья — нету рыбки золотой!» Напевая её, он зашёл к себе в комнату. Тётка спала на кровати. На столе стояли три пустые бутылки из-под пива.

«Вот кому до фени вся балалайка!» — зло подумал Витёк. Но, посмотрев на оставленную ему еду, заботливо накрытую полотенцем, тут же остыл. Любил он свою тётку и прощал ей всегда все её слабости. Ужиная, Корыто всё время размышлял о своей невероятной удаче и предстоящем переезде в Симферополь. Чувства переполняли его настолько, что он проворочался на продавленном диване без сна до самого утра. Оставалось лишь немного подождать…

Неожиданно брательник, он же дядя Серёга, заявился в Ореховку через день в шесть утра и растолкал спящего Виктора:

— Пошли поговорить надо!

— А чего ты так рано — договаривались же через три дня у нотариальной конторы?

Витёк спросонья ничего не соображал.

— Пошли-пошли…И тихо, — чтоб мамаша не проснулась.

Они вышли в прокуренный коридор. Дядька выглядел совершенно потерянным.

— Короче так, Витяй. Всё накрылось нах. И не просто накрылось. Слушай — тут вот какая беда…

Серега сплюнул на пол, нервно закурил и ошарашил сонного Витьку такой историей:

— Крест и цепура, что ты на море нашёл — это именное украшение севастопольского братка Тимура. И не просто братка, а крутого авторитета. Слыхал, я думаю, про таких?

Витька молча кивнул. Серёга глубоко затянулся папиросой и продолжил:

— А Тимур этот пропал месяц назад. Ну понятно — скорее всего кончили его свои по-тихому. И видно, в Чёрном море притопили. Одного не пойму — почему они с него не сняли побрякушки? Но ладно — это всё херня. Главное, что менты через ювелира этого долбанного на меня вышли. Вчера допрашивали, где взял украшения убиенного бандюка. Ну я, понятно, тебя топить не стал, — Сергей со значением посмотрел на перепуганного племянника, — сказал, что на море нашёл. Правду почти. Они, конечно, не верят, но сурово прессовать меня у них понта нет. Пока нет.

Витёк икнул, прислонился к стенке и пробормотал:

— Ну и?..

— Так и это всё херня. А вот беда в чём: вчера мне шеф мой из ломбарда домой звонил — говорит, что мной интересовались местные братки. Чем живу и так далее. Соображаешь?

Серёга опять сплюнул.

— Если они меня в оборот возьмут — кранты нам обоим!

Витёк на минуту замер. Много нехороших мыслей пронеслось у него в голове. Он уже был не рад ни своей находке, ни первой в жизни сделке, которая оказалась такой опасной.

Но его немного смущали бегающие глаза Сергея. Немного оправившись от испуга, Виктор спросил:

— И чо теперь делать?

— А делать нечего — надо откат давать. Крест и цепура у ментов как вещдоки залегли! — Серёга стукнул кулаком в стену, — А братков, скорее всего, недовольный таким раскладом ювелир на меня навёл, сука! Я ему позвонил. Он говорит, что всё можно порешать — только бабло надо ему до завтра вернуть. Полностью. Хорошо ещё, что без процентов.

С минуту Корыто переваривал информацию. Потом улыбнулся, хлопнул Серёгу по плечу и сказал:

— Да ладно — отдай им на хер всё! Как пришло так и ушло! Я ещё найду…

Серёга зло на него посмотрел.

— Бля! Ты не врубаешься, что ли?! Как отдай всё? Полтинник залог за хату ушёл — раз.

Второе — я штуку на тачку потратил — два! Да не смотри ты на меня так! Я бы вернул тебе всё со временем, кроме трёх сотен…

Витька сразу расстроился. Разул его всё-таки брателло. На семьсот зелёных. Хоть и двоюродный брат, но было всё равно очень обидно.

— Ну — что молчишь? — скривился Серёга и схватил Витька за футболку так, что она тихо треснула. Тот даже отшатнулся от неожиданности, но быстро справился с собой и почти спокойно сказал:

— А чего говорить. Мои бабки у тебя. А за тачку свою сам расхлёбывай. Хочешь — продавай, хочешь — бандюкам отдавай… Мне по херу, — Витька серьёзно посмотрел родственнику в глаза. — Полтинник, что за хату авансом ушёл, уж отдай как-нибудь — я верну. Когда разбогатею.

— Разбогатею…. — Сергей отпустил витькин рукав. — Ни хрена ты не понимаешь! Да если машину быстро скидывать — больше чем восемь сотен за неё не дадут.

Корыто как-то сразу стал совершенно равнодушен и недоверчиво посмотрел на брата.

Сделав шаг назад, он тихо и твёрдо отчеканил:

— Я понимаю. Но ещё я понимаю, что ты меня парил на деньги. Поэтому я всё сказал.

Выпутывайся сам…

Круто развернувшись, Виктор зашёл в комнату и запер за собой дверь на ключ.

Серёгу он больше не видел. К тётке брат больше не приезжал. Правда всегда поздравлял телеграммой с праздниками. И добавлял «И Витяю — особый мой привет. Пусть простит, ежели чего».

Но Витька и думать забыл про нехорошее поведение родственничка. Единственное, что он начал понимать — деньги ему вполне легко достаются, но в карманах никак не задерживаются. С этим надо было как-то бороться.

Корыто вообще был далеко не простой малый. С класса седьмого он уже внутренне научился выделять себя из окружающих, и, не выпячиваясь из коллектива, проводить свою линию поведения. Будучи наблюдательным от природы, Виктор сразу уяснил для себя, что большинство взаимоотношений между людьми строится на лжи, которая преследует в конечном итоге личную выгоду. Нельзя сказать, чтобы это обстоятельство его не огорчало, но он довольно рано научился воспринимать жизнь такой, какой она есть и не строить никаких иллюзий.

В школе Виктор много читал, неплохо учился, и к десятому классу твёрдо был уверен, что у каждого в этой жизни своя судьба. Однако, после случая с найденными сокровищами, которые не принесли удачи, планида Виктора Павловича Карытина стала ещё более туманной.

Поэтому закончив школу, не столько из-за тяги к предмету, а скорее всего просто из желания побыстрее покинуть ненавистное заводское общежитие, он довольно легко сдал вступительные экзамены и поступил на факультет физики Симферопольского государственного университета.

Бриллиантовый дым быстро растаял в шумных студентческих буднях…

…Впереди уже виднелись расплывающиеся в мелких каплях дождя огни вечернего Симферополя, и Володя немного расслабился. На въезде в город вдоль трёхрядной трассы горели мощные фонари, и видимость была куда лучше, чем на мокрой ночной дороге.

Толстый, покосившись на своего задумчивого пассажира, тихо включил радио.

— Слышь, Виктор, а это я не тебя часов в одиннадцать утра видел на трассе симферопольской? Ты ещё летел как сумасшедший?

Карытин поёжился и сладко широко зевнул:

— Аэх-хм..…Может быть… Может быть… — он тряхнул головой, чтоб согнать дрёму. — А что?

Костров перестроился в первый ряд и снизил скорость.

— Тогда почему ты только вечером к нам на СТО попал? — спросил он, осторожно вглядываясь вперёд, где по его расчётам должен находиться пост ДАИ. Карытин же сидел и зевал во весь рот, потягиваясь как котяра, возвратившийся с ночной прогулки. Выбрав промежуток между глубокими зевками, Витька недовольно ответил:

— Почему-почему… По кочану. Ты всегда такой любопытный? — но увидев насупившееся лицо водителя, Карытин улыбнулся и легонько хлопнул Володю по плечу.

— Да ладно тебе — шучу я, Вован! Просто дрых я. Съехал с дороги и харю мочил часа четыре. Устал как чёрт. Я же ещё вчера огни Бостона под собой видел. Слыхал про такой город в Америке? Вот так-то, старичок…

Толстый нетерпеливо заерзал на сиденье и недоверчиво поинтересовался:

— Так это ты там так загорел, паря? И неужели так прямо из Штатов на наше СТО подскочил? Ну ты, блин, даёшь! Подвижный ты, чувак, Витёк! Чешешь, поди…

— О, класс! Наконец-то одно приятное словечко за недолгие часы на родной земле. — И Виктор с наслаждением протянул немного в нос: — Чува-а-ак…

Потом подмигнул, и спросил Володю:

— Можно я музычку задыбачу, какая у тебя есть?

И не дождавшись разрешения, Корыто полез в бардачок. Там лежали аккуратно сложенные кассеты.

— О! «Дорс», «Аквариум», «Кино» и даже «Аукцыон»! Слушай — да ты, я смотрю, реальный чувак по жизни, Воха!

Толстому стало приятно. Он очень нелегко сходился с новыми людьми, но всегда быстро проникался симпатией к тем немногим правильным ребятам, которые так редко попадались ему. Правильными он считал тех немногих мужчин и женщин, которые читают не только детективы в ярких обложках, а с большим удовольствием интересуются более серьёзной литературой. Которые никогда не будут слушать крикливую и безвкусную попсу, а предпочтут или старый добрый рок-н-ролл, или что-нибудь незатасканное современное.

К правильным людям Володя также причислял и тех, кто не кичится, как попугай опереньем, своими жизненными успехами. Нравились ему и те знакомые, которые если и не сильно преуспели на современном рыночном поприще, то никогда прилюдно не ныли над своими жизненными неурядицами. Так же он считал, что правильным чуваком может быть только тот, кто понимает толк в настоящей дружбе. Но не в этом левом мужиковатом дружбанстве, которое, казалось, навечно заняло место на экранах в сериалах и в многосерийных бумажных детективах. Типа, «дружба спецназовцев», «дружба бандитов». Он прекрасно понимал, что всё это нереальная туфта. Дружба никогда не строится на совместном проливании чьей-то крови. В володькином понимании дружить — это означало иметь общие интересы в музыке, книгах, фильмах. Бухать под гитару. Раз в году пыхнуть косячком в тихую летнюю ночь где-нибудь под Коктебелем. И, желательно, не вступать между собой ни в какие серьёзные финансовые отношения. Ну, кроме, конечно, таких вариантов:

«Эй, бобёр! Перехвати сотню гришемов на недельку — будун особенно близок!».

Это правило он вывел сам, и неукоснительно придерживался его. Потому как слишком часто видел, как весёлые реальные чуваки плевали друг дружке в фэйс из-за тысячи, а то и больше, невозвращённых долларов. Но и здесь была своя тонкость. Даже при такой наступившей бедуле, как денежный прокат, истинные чувачеллы никогда не обращались ни к ментам ни к бандитам, чтобы проучить нерадивого плательщика. Просто старались поскорее забыть этот печальный факт, или отнестись к нему философски. И чаще всего бывало так, что по прошествии нескольких месяцев, должник и кредитор опять мирно распивали пузырёк веселящего портюшика под музыку Вити Цоя.

И вот теперь, Толстый понял, почему этот пижонисто одетый мужик, владелец дорогой иномарки, сразу глянулся ему. Его стиль был узнаваем за версту. Он был реальный чувак. И это была для Кострова лучшая рекомендация и он полностью расслабился.

Витька быстро разобрался в кнопках, и магнитофон проснулся:

«Сегодня над нами пролетел самолёт — завтра он упадёт в океан. Погибнут все пассажиры…»

Виктор подпевал своему тёзке. И у него неплохо получалось.

«Завтра где-то, кто знает где…Война…Эпидемия…Снежный буран…Космоса чёрные дыры…»

Корыто, убавив громкость, задумчиво произнёс:

— Да. Следить за собой и быть осторожным — это мне сейчас очень важно, братан…

Володя хотел что-то спросить, но побоялся снова показаться навязчивым. Просто предупредил:

— Вон пост ДАИ перед въездом в город. Меня сегодня уже прессовали. Будем оба осторожны, окей?

Виктор вытащил из бумажника десять долларов и сунул напарнику в руку:

— А вот на всякий случай пропуск в страну самых осторожных ганджубасеров. Президенту Гамильтону таможня всегда даёт добро.

Сотрудник ДАИ, в кожаном реглане и светящемся под светом фар жилете, лениво указал жезлом на обочину.

— Добрый вечер! Сержант Макаров. Всё в порядке?

— Полный порядок, — непроизвольно почувствовав утреннюю тошноту, немного неуверенно отозвался Володя.

— Документики можно?

Милиционер, подсветив фонариком, изучил права и техпаспорт, пожелал счастливого пути и, козырнув, отошёл в сторону.

Машина тихо тронулась, и через пятнадцать минут Вова притормозил у заправки «Лукойл».

— Бензин финиширует, — немного виновато пояснил он.

Виктор сразу встряхнулся:

— О, блин! Чего ж ты молчишь? А если б на трассе застряли? А я и забыл совсем! Давай полный бак, — кивнул он заправщику и просунул деньги через окошко. — Обменник-то у вас есть? А то у меня доллары.

— Да хоть йены… Всё обменяем в лучшем виде! — заверил заправщик, вставляя пистолет в горловину бензобака.

— Слышь, братан. Тогда ещё пять сотен баксей разменяете?

Парень в фирменной красно-жёлтой куртке и глазом не повёл.

— Да хоть пять тысяч. Но курс у нас….

— Да ладно тебе, — улыбнулся Витька, — знаем мы ваш курс. Курс, между прочим у нас один — в царство капитализма!

И он по-ленински вытянул вперёд руку, зажав в кулаке пять сотенных купюр.

Парень лихо принял из рук Карытина доллары и потрусил к обменнику. Толстый, прихватив тряпку, вышел из машины и взялся вытирать заляпанные грязью передние фары.

Когда он закончил, то застал Виктора в глубоких раздумьях. Но тот, увидев приятеля, ожил и быстро заговорил:

— Так, Толстый. Сейчас сразу поедем в салон, где я сегодня тачку брал. У них там магазин запчастей должен быть. Список мне работяги нарисовали. И тебе, забыл, чего там надо для твоего коня в вишнёвых яблоках?

— Шаровая передняя опора, — подсказал Толстый.

— Во-во….Шаровая на шару! — заразительно засмеялся Витька.

Володя не выдержал и впервые за сегодняшний день широко улыбнулся в ответ.

— Хотя…. Может и не стоит в тот же салон, — опять нахмурил лоб Карытин, что-то прикидывая в уме своё. — Ну да ладно — прорвёмся! А то будем рыскать по городу — так и магазины закроются.

… Десятью минутами раньше на посту ДАИ при въезде в город майор Квашнин давал выволочку молодому сержанту.

— Слушай, ёшкин кот! Так мы просто с тобой не сработаемся. Вот смотри — пять минут назад ты совершенно правильно тормознул иномарку. Так?

— Ну да….

— Ты не бурчи — а слушай! Какого хера ты пришёл с пустыми руками?

— Так, они ж вроде…это…не нарушили ничего…И документы в порядке.

— Не нарушили… — передразнил Квашнин. — А тонировка, ёб твою? Талон проверял?

— Забыл, товарищ майор.

Сержант поморщился от неприятного запаха, исходившего изо рта начальника, и про себя выругался. Майор продолжал поучать несообразительного напарника:

— Ты не талон забыл проверить — запомни! Ты просто подарил незнакомым людям деньги…

— Учту, товарищ майор.

Квашнин недовольно поёжился:

— И так вечерок мерзкий и пустынный, а тут ещё напарничек чистое лаве на дороге оставляет. Ладно — пойду подшивать протоколы, — он зевнул. — А ты тут смотри повнимательнее и не занимайся благотворительностью!

И майор, оставив сержанта в отвратительном настроении, пошагал к домику, на крыше которого расплывалась в осеннем вечернем мороке надпись «ДАИ».

… В огромном автосалоне «Фольксваген» было пусто. Новые модели, выставленные на продажу, как игрушки на ёлке красиво сверкали под ярким неоновым освещением зала.

Виктор сразу направился в отдел запчастей. А Володя остался в главном зале, завороженно рассматривая новенькие иномарки. Его внимание привлекла последняя модель компании Фольксваген — «Фаэтон», класса люкс. Своими размерами великолепный автомобиль не уступал пресловутым шестисотым «мерсам». И смотрелся как инопланетный корабль, по ошибке приземлившийся не на ту планету.

«Да уж… Народный автомобиль — ничего не скажешь!» — невесело подумал Володя, ознакомившись с ценой красавца. Но тем не менее с восхищением продолжал осматривать внутреннюю отделку шикарного авто. Вскоре из-за двери отдела автозапчастей, размещавшегося прямо в салоне, показалось довольное лицо Виктора:

— Эй, Вован, хорош глаза протирать! Иди, расскажи этой доброй и красивой тёте, что тебе нужна за железка!

Все запчасти, включая шаровую опору на Володину машину, оказались в наличии, и, расплатившись, приятели залезли в успевшую остыть на вечернем холоде машину.

— У-у-ух…Дубарь-то какой, — забираясь в холодный салон, поёжился Виктор. — Скоро, поди, и зима…

Володя завёл свою «гнилую вишню» и стал прогревать двигатель.

— А что — электронный подсос не работает? — с видом знатока поинтересовался Карытин.

— Неа. Прошлым летом наебнулся. А покупать — дороговато. Ничего — я педалькой пару минут покачаю… — Володя хитро глянул на Карытина: — У тебя-то хоть в твоей фильдеперсовой тачке всё работает?

— В машине? Ага… Вроде пока всё. А вот в башке уже, кажется, ничего не работает.

Витька сильно сдавил пальцами виски, призадумался на секунду, и, как бы размышляя вслух, заговорил:

— Слушай, кореш… Они там на этой вашей ремонтной станции всё равно полночи возиться будут. Может, пустишь к себе до раннего утра покемарить? А то я уже труп, в натуре.

За постой плачу отдельно.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Володя, — и так шаровая на шару. Поди, полтинник вытянула?

— Восемьдесят пять. Но всё это херня, чувак. Мы щас закинем запчасти мастеровым. Потом где-нибудь в твоём городишке найдём ночной магазишек. Жене — цветы, дитям мороженное. И нам по стопарю заслуженному…

Володя был совсем не против. День выдался очень насыщенным. Да и витькина довольная физиономия располагала к небольшому вечернему забуху. И гадость эту ментовскую надо из организма чем-нибудь вывести.

— Ладно, согласен. Только ко мне доехать сначала надо — вон опять выползает из будки своей, орёл сизокрылый, с палочкой.

На посту ДАИ сержант толкнул начальника, который успел прикемарить над протоколами.

— Товарищ майор! Опять тот же «фольксваген» тонированный едет.

— Какой «фольксваген»? — спрсонья ничего не понял Квашнин. — А-а-а…Вот смотри, как надо работать. И он, нахлобучив фуражку, взял в руки жезл и вышел из смотровой будки.

Повинуясь сигналу автоинспектора, машина послушно прижалась к обочине. Квашнин, словно контролёр в автобусе, сразу начал с главного.

— Добрый вечер, господа-товарищи! Талончик на тонировочку, пожалуйста.

Витька толкнул Толстого под руку, и Володя, немного смутившись, высунул из ветрового стекла десять баксов.

— Такой пойдёт?

— Э-э…Вполне современный талончик у вас, господа. Очень правильный талончик…

И Квашнин, козырнув, стал отходить от машины. Но, не пройдя и двух метров, остановился и вернулся.

— А мы уже с вами сегодня встречались, уважаемый! — он внимательно присмотрелся к Володе. — Смотрите — не превышайте больше скорость, а то как бы чего не вышло…

И хитро подмигнув совершенно ошалевшему Кострову, не спеша удалился.

— Этот мент — твой знакомый, что ли? — спросил Витька замершего в испуге Толстого. — Тогда талон ему надо было помельче выдать. Пяти баксов вполне хватило бы…Эге-гей, чувак! Втыкаем? Земля на проводе!

Володя молча сидел, приоткрыв от удивления рот. С минуту он ничего не говорил, потом, хмурясь, ответил:

— Нет, дружище…Далеко не знакомый…. Просто он меня за превышение сегодня остановил. Ехал я, видите ли, больше девяноста. А потом вообще такая петрушка началась — как в кино…

Витька заинтересовано придвинулся к приятелю.

— Что за петрушка? Только давай сначала заведёмся — и уедем из этих гиблых мест!

Володя послушно повернул ключ зажигания и нажал на газ.

Когда габариты «фольксвагена» растаяли в темноте, Квашнин вернулся на пост. Внимательно посмотрел на десятку долларов, потом достал мобильник и, набрав номер, сказал:

— Борис Юрьевич! Я тут может зря звоню. Только наш сегодняшний утренний нарушитель за каким-то хером в Симферополь вечером приезжал. Уж не жаловаться ли на нас надумал?

В трубке что-то сказали. Лейтенант, подумав, ответил:

— Нет. Был не один. С ним второй какой-то гражданин-товарищ был. Нет — не рассмотрел.

Вроде с бородкой светлой. Ну как у, этих… у испанцев, — забыл, как называется… Хорошо. Спасибо — Вам так же.

Лидия Петровна уже укладывалась спать. Ей никогда не было одной скучно в огромном доме, который расположился в тихом пригородном районе Марьино, вдалеке от городского шума.

Не так давно на участке, где раньше прятались в зелени два небольших домика, за полгода вырос солидный особняк. С огромными соборными окнами, в которых переливались немыслимо дорогие зеркально-тонированные стёкла. В нём было шесть просторных комнат — по три на каждый этаж, две ванные, два туалета и большая кухня. Под домом, в цокольном этаже, расположился солидный гараж на два автомобиля.

— Дом должен внушать почтение, — любила говаривать Лидия Петровна, когда её спрашивали зачем столько всего и ей одной.

На самом деле, Афанасьева, конечно, была не совсем одна. Один человек, из её охраны, неотлучно находился в доме, в небольшой комнате на первом этаже. На все пожелания своего заместителя увеличить охрану хотя бы до двух человек, она отмахивалась:

— Прекращай, Борис! Да мне и этот дармоед нужен только для того, чтобы пацаны соседские черешню по весне не обнесли!

И действительно — мало кому могло прийти в голову проникнуть в дом этой загадочной и суровой пожилой дамы, которая была весьма известна в узких кругах своим жёстким характером.

Вечер Лиды проходил как всегда. Немного полежать в горячей ванне с хвоей. Потом час в Интернете. Затем две больших чашки чая с лимоном и пирожными. И на закуску обязательная папироса. Потом следовал крепкий, без сновидений, сон, которым не могли похвастаться её сверстники, страдающие старческими бессоницами. Что и говорить — здоровье у Лидии Петровны Афанасьевой было под стать её характеру.

Так было заведено в течение уже нескольких лет. Помотавшись вдоволь по жизни, Лида последние лет эдак десять больше всего на свете ценила покой.

— Покой — он не приходит или уходит. Он просто или есть, или его нет никогда. Мой покой — это два часа перед сном. И тревожить меня без весомого повода никому не советую.

Так поучала она своих немногочисленных, но весьма толковых работников. Хотя, конечно, случались различные ситуации — её бизнес неустанно наворачивал обороты днём и ночью. Но всё-таки она всегда настаивала на том, что если без её личного решения того или иного вопроса можно было обойтись, то лучше так и сделать. Это правило соблюдалось свято.

И сегодня всё было как всегда. Только в Интернете Лидия Петровна провела немного больше времени. Она скрупулезно изучила все городские сайты продаж новых автомобилей и поинтересовалась международными авиаперевозками. Утренний промах её лучшего работника Бориса, который уже много лет выполнял различные поручения без грубых ошибок, неприятным осадком лежал на душе.

Выключив компьютер, она припомнила разговор в офисе и в сердцах пробурчала:

— Фамилия созвучная…. Мать вашу! Чуть попроще дельце — обязательно завалят! Как что позаковырестей — выполнят чисто и до срока…. Что за люди?

Удобно устроившись на широкой кровати, она расслабилась, и закурила последнюю папироску.

Не успела она сделать вторую затяжку, как тихо запиликал телефон. Чертыхнувшись, Афанасьева подняла трубку.

— Это я, Лидия Петровна. Простите, что так поздно.

— Если что не срочное, Борис — оставлю без сладкого!

— Информация не совсем ясная — но решил доложить. Наш утренний терпила, ну второй, который случайный пассажир…

— Ну? Вернулся чтобы настучать вам по пустым головам? Одобряю!

— Что-то вроде того. Он довольно поздно посетил Симферополь — и отбыл обратно. В свою Евпаторию, наверное…

Лида стряхнула пепел, и на секунду замолчала. Потом высказала предположение:

— Ну и что из этого? Может, он тёщу на поезд ездил провожать…

— Может быть. Но он был с каким-то мужиком.

— Это твой мент тебе что ли доложил?

— Точно так, Лидия Петровна.

— Ладно, молодец, что позвонил. Но нужный нам человечек скорее всего в Севастополе уже. И вот что, Боря, я подумала — тебе с Жоркой пока нечего туда соваться. Там его другие выпасут. Над этим серьёзные люди уже работают. И, кстати, Борис, когда у нас будет фото этого красавца? Пора бы уже… Не тяни с этим… Всё — отбой.

Положив трубку, Лидия Петровна крепко призадумалась. Пришлось опять потянуться к пачке «Беломорканала».

Всю свою жизнь Афанасьева была игроком. Но не карточным каталой и не ломщицей у обменников. Она была лохотронщицей высшей категории. Правда, после того, как наивная девочка Лида отсидела срок в пятьдесят девятом за первую афёру с подделкой железнодорожных билетов, она каждую свою новую махинацию проворачивала сама от и до.

Откупаясь от случайных помощников, после выполненной ими той или иной роли, Лида предпочитала в конце процесса собирать нектар только в свой улей. Эта невинная привычка и обеспечила ей вторую отсидку, уже по более тяжёлой статье — валютные махинации.

Потом девочка Лида повзрослела на пять лет, и твёрдо решила больше не посещать места заключений. По-прежнему её мозги идеально отслеживали дырочки в психологии людей, откуда тихо, но верно, можно было извлекать, так называемые, «нетрудовые доходы». Но теперь уже всё всегда делалось чужими руками.

У неё всегда были два постоянных помощника, которые непосредственно руководили различными операциями. Разрабатывалась схема. Через помощников нанимались люди.

Иногда актёры провинциальных театров, а временами и просто бомжи.

К примеру, это Лидии Петровне Афанасьевой, и никому другому, принадлежала идея психологического давления на коммерсантов, отказывающихся платить дань столичным бандитам.

Для разрешения проблемы, грязного бродягу с вокзала приводили в респектабельный вид в лучшей парикмахерской. Потом одевали по высшему разряду, Затем вместе со строптивым барыгой, который не хотел платить дань, увозили в лес. И там, на глазах обезумевшего от страха нувориша, бомжу, в котором должник видел своего собрата по несчастью, отрезали бензопилой какую-нибудь конечность. Некоторые из более «отмороженных» бандюков для пущего эффекта предпочитали отчекрыжить подставному бродяге голову. Увидев такое, настоящий коммерс готов был безропотно платить своей «крыше» до конца своих дней.

Много было различных постанов за годы перестройки. Некоторые придуманные Лидой хитрости позже стали классическими в мире кидал. Но одному правилу она следовала твёрдо — если дело серьёзное, ничего не делать своими руками. Даже телефонный номер не набирать.

Но шло время. Бурно прошла перестройка. Подрастало новое волчье племя, которое не уважало разговоры, а просто перегрызала глотки за сладкий кусок. И Лидия Петровна, проанализировав ситуацию в стране, на два года уехала за границу.

Вернулась она в твёрдой уверенности — деньги нужно добывать за бугром. Разгоревшаяся криминальная война в бывшем Союзе, с многочисленными жертвами среди серьёзных уголовных авторитетов, окончательно утвердила её в своих намерениях. Так понемногу создался небольшой проверенный штат игроков и разводящих катал в европейских казино. Работали небольшими группами на блэк джеке, баккаре и покере. Группы всегда были сменными. Поэтому засечь и занести кого-нибудь из особо «удачливых» русских в реестр нежелательных для казино гостей, натасканный на цивилизованных европейских ломщиков персонал успевал далеко не всегда.

За жадность в работе следовало увольнение. Часто с нанесением тяжких телесных повреждений. Но так как отбор кадров Лидия Петровна производила лично, случаи воровства были скорее исключением. Авторитет Афанасьевой был непререкаем. Многие промахи она замечала раньше, чем их успевали совершить.

С годами она становилась всё замкнутее и жёстче. Даже криминальные авторитеты, с которыми приходилось работать и делится, дали ей уважительное прозвище «Железная Лида» или, иногда для краткости, «Леди». Отъявленных бандитов она не любила, но мирилась с ними как с травматизмом на производстве. Штат свой почти не расширяла, но часто сама вылетала в Ниццу или Мюнхен лично проконтролировать ситуацию на месте.

Были у неё и в Украине несколько интересных тем развода людей на деньги. Фиктивные турбюро и агентства по трудоустройству украинских граждан за границей, куда они никогда не попадали, тоже приносили неплохие дивиденды. Она даже не стала делать себе серьёзную фирму прикрытия. Вся легальная коммерция сводилась к пяти залам игральных автоматов в Алуште, Ялте и Симферополе. Львиную долю доходов с этих точек она щедро отстёгивала криминалу. Она никогда не спрашивала, приносят ли автоматы вообще какой-нибудь доход. Конечно, у фирмы «Игросоюз» были и сотрудники. Был свой бухгалтер и секретарь. Был небольшой, солидно обставленный, офис в Симферополе. Но настоящие цифры своей «коммерческой» деятельности, Лидия Петровна держала в голове и у себя дома в личном компьютере.

Когда первая технологическая волна, в виде персональных компьютеров и Интернета, шумно ворвалась в экономическую жизнь страны, несмотря на свой преклонный возраст, Леди целый год терпеливо изучала современные компьютерные программы, не жалея на это средств. У неё, к тому же, были несомненные природные способности к различным юзерским фишкам. Она одной из первых в Крыму изучила программы всемирной сети и подключилась к Интернету. Всё это позволяло ей быть всегда в курсе всех событий. У неё в доме даже не было телевизора. Все новости Лидия Петровна узнавала из сети. С несвойственной пожилым людям любовью, она так же обожала все электронные новинки: сканеры, мобильные телефоны, глазки видеонаблюдения, ноутбуки и прочие чудеса прогресса.

И настаивала, чтобы их вдумчиво осваивали все её партнёры и работники.

Начиная где-то с двухтысячного года, Лидия Петровна перенесла свой профессиональный интерес за океан. В Европе стало тесновато для её растущего бизнеса. Люди быстро примелькивались. Мелкие группировки российских бандитов досаждали неуемной жадностью. И был уже случай, когда её двух хороших работников просто ликвидировали где-то на юге Германии.

А вот в Америке имелся простор для широкого размаха её непростой игровой деятельности! Например, казино «Фоксвуд». Это был не просто небольшой игровой квартальчик, а скорее целый город в индейской резервации, со своими гостиницами, ресторанами, магазинами и многоярусными автостоянками. Клиентов со всего мира туда везли автобусами.

Там можно было работать по три месяца, не выходя из роскошного комплекса игорных залов.

В часе езды от этого Эльдорадо находилось не менее грандиозное игровое королевство — «МагиканСан». И снова, десятки тысяч посетителей и огромное количество игорных залов.

Было бы глупо пройти мимо таких денег, и Леди начала осваивать этот рынок.

Дела пошли в гору. Лидия Петровна даже подумала после своего шестидесятилетия перебраться в Америку насовсем. Конечно, без отрыва от производства. Но такой шаг требовал немалых средств. Пожилая дама, немало помыкавшись в молодые годы по жизни, теперь желала бы иметь особняк в Калифорнии. Квартиру на Манхеттене. Ну и ещё чегонибудь там…

Это здесь немудрено прожить на двадцать тысяч долларов чистого дохода в месяц. А там? Вряд ли.

И к тому же, Лидочка всё так же любила сладкое…

… Закинув запчасти мастеровым и заскочив в магазин за покупками, приятели направились в центр Евпатории. Там, на тихой улице, расположенной недалеко от моря, и проживало семейство Костровых.

Заехав во двор двухэтажного хрущёвского дома, Костров вышел из машины и пошёл открывать ворота гаража, расположившегося возле дальней стенки здания.

Виктор неторопливо выбрался из салона и стал рассматривать жилище своего нового приятеля.

Двор был не проходным и довольно уютным. Под раскидистой вишней примостилась крепкая лавочка с небольшим столиком, на который Карытин и пристроил объёмный пакет с покупками. Хотя общий вид дома давно взывал о ремонте, одна сторона его, вплотную примыкавшая к володькиному гаражу, была недавно добротно оштукатурена и побелена.

Володя загнал машину и аккуратно, стараясь не шуметь, закрыл ворота. Затем подошёл к другу и легонько подтолкнул Витьку к подъезду:

— Ну что — осмотрелся? Поскакали домой — душа горит!

Алёна сильно удивилась, открыв двери. Перед ней, несмело улыбаясь, стоял Володя с большим тортом и с бутылкой шампанского. Рядом с ним перетаптывался весёлый незнакомый мужчина с шальными глазами и большим пакетом. Володя немного смущённо чмокнул жену в щёчку и сказал извиняющимся тоном:

— Знакомься, Алёнушка…Это, как только что выяснилось, мой институтский приятель — Виктор Павлович Карытин. Представляешь — закончил физический факультет СГУ, и всего на два года позже меня! И надо же — ни разу мы там с ним не пересеклись!

Увидев, что Алёна не сердится, он улыбнулся уже смелее:

— Но всё равно — перед тобой реальный чувак, любитель группы «Дорс», и крутой денежный мешок! Жалуй его…Но не люби. Люби только меня!

Синеглазый короткостриженный мужчина с широким лицом и небольшой светлой бородкой, стоявший рядом с Толстым, расплылся в улыбке. После таких высокопарных рекомендаций своего нового друга, он звонко отбил небольшую чечётку, почтительно наклонил голову и коротко, по-военному, представился.

— Унтер-офицер Корыто, мадамммм…

Алёна тоже не смогла сдержать улыбки при виде такой необычной пары. Хотя за минуту перед этим, она пообещала себе быть очень холодной с мужем и не верить никаким его объяснением. Но теперь она видела по измотанному виду мужчин, что лучше быть с ними поласковее. И будучи, вообще говоря, весьма гостеприимной хозяйкой, она пропустила их в прихожую и притворно строго спросила:

— Ну и где же вас носило, господа? Поди, все местные бордели подсчитывают невиданные выручки? — Алёна посмотрела на загорелое лицо позднего гостя. — А судя по вашему виду, унтер-офицер — так вы вообще в солярии где-то сутками валялись. Откуда такой загарчик посередине осени?

— Не знаю, как бордели, а то, что Билли Бонс на днях закончит свой вечный ремонт — это сто процентов! Виктор за спонсора у них сегодня… — кивнул на разувающегося приятеля Володя, и, вздохнув, грустно добавил: — На моих-то скудных вливаниях дальше побелки у них дело не пошло…

Алёна всё-таки решила немного покуражиться:

— А где машина и товар, бизнесмен?

Когда она говорила слово «бизнесмен» применительно к Володе, она всегда чётко и с ехидцей проговаривала все буквы «е».

— Так это… — Володя мигом сделал тупое лицо. — Вишь ли, барыня… Коляска в стойле….

А товар? Товару купец нужен! О как.

— Вы что уже выпили? — расслабившись, поинтересовалась Алёна у Виктора, который не знал куда поставить кроссовки и смущённо топтался у входа на кухню.

— Никак нет-с ваше высокородие! — Виктор с пакетом в одной руке и с обувью в другой, как и положено подчинённому, поедал начальницу глазами. — Не извольте беспокоиться — всё с собой!

Он кивнул на объёмный пакет. Алёна сжалилась:

— Ладно — проходите уж, горемыки. Вы, Виктор, кеды свои вон туда под полочку поставьте. Там не умыкнут. А я сейчас колонку включу — душ примете. После вашего-то СТО…

И, давая понять, что главные расспросы впереди, она многозначительно посмотрела на мужа.

Спустя полчаса они все втроём сидели на небольшой кухонке за столом. Виктор пластал роскошный торт щедрыми кусками, а Володя тем временем занялся нарезкой ветчины и сыра. Алёна умиротворённо прихлёбывала шампанское и с интересом наблюдала за обоими мужчинами.

На дальней стенке мерцал светильник-ночник. На столе догорали, оставшиеся после дня рождения Толстого, две толстые сиреневые свечи. Было как-то невероятно уютно на этой небольшой кухонке, из окна которой виднелись невысокие строения маленького курортного городка.

Вообще-то Алене всегда очень нравились такие посиделки. За долгие годы, прожитые с мужем она убедилась в одном — что касалось собутыльников или друзей, которые зачастую и являлись этими собутыльниками, Костров был невероятно избирателен.

Он не был склонен к случайным знакомствам. Володя иногда был не прочь выпить и последнее время всегда это делал один. Часто, но ненадолго, компанию ему составляла Алёна. Когда же она, бросив его одного на кухне с остатками спиртного, уходила к телевизору, сразу увеличивался счёт за междугородние телефонные переговоры. Без того, чтобы не обзвонить всех своих бывших сокурсников, Толстый не мог. Он играл им по телефону на гитаре, рассказывал анекдоты, приглашал выпить на брудершафт. Словом, создавал полный эффект своего присутствия. Хотя потом, с утра мучился угрызениями совести из-за того, что друзья из вежливости должны были выслушивать по телефону его пьяные бредни и песни. Но эти невинные шалости Алёна ему прощала — всё-таки лучше счёт за переговоры, чем незнакомые пьяные мужики в уютной семейной кухне.

Небольшой город, где они жили, был расположен у самого моря. Поэтому старые институтские друзья приезжали к Володе обычно летом или в начале сентября. И тогда, конечно, портвейн лился рекой и дом превращался в шумное студенческое общежитие. Но с такими гостями было интересно и весело. И Алёна, выросшая в глухой деревне, втайне обожала эти наезды. Хотя всегда потом хмурилась и пеняла Володе:

— Ну сколько можно пить, Вовка!

Поэтому и сейчас она особо не удивилась. А даже порадовалась, когда Володя ещё в коридоре, сунул ей сто баксов и, прищурившись, сказал на жаргоне мелких бандитов:

— Ну это… Как бы заработал немного бабасов сегодня муж-то. Тоже не лох, поди… Иди, герла — поцелуй кормильца!

Выпивая по-второй за хозяйку дома, приятели не спеша поведали ей историю про аварию серебристого «фольса». Про их поездку в Симферополь и про вынужденный ночной ремонт машины Карытина. Потом Виктор попросил дать ему будильник, чтобы он мог встать в пять утра, чтобы пораньше добраться до ремонтной мастерской.

Алёна успокоила гостя:

— Да ладно уж. Я сама встану — чаем тебя хоть напою. Вы, буржуи, небось без чая и овсянки с утра и с места не сдвинетесь?

— Да…уж… — протянул Виктор и разлил ещё по рюмке.

Почувствовав, что мужчинам надо поговорить наедине, Алёна поднялась.

— Ладно, детки — мама спать хочет. У мамы завтра таможенный конфискат на очереди.

Виктор удивлённо поднял выгоревшие брови:

— И кто же наша мама?

Володя гордо улыбнулся:

— Налоговый полицейский наша мама. Советник второго ранга Алёна Игоревна Кострова.

Съел?

Карытин привстал, и вытянулся во фрунт. Потом отрапортовал:

— Спокойн-ночи Ваш-шество!

— Вольно, унтер-офицер! Не забудьте свет погасить, путешественники… Виктор, я тебе на диване в зале постелила. Спокойной ночи, мальчики!

После ухода Алёны, Володя тихонько включил группу «Дорс» на маленьком кассетнике.

Виктор, одобрив выбор приятеля, продолжил незаконченный в машине разговор:

— Говоришь, прыснули чем-то в репу и кинули в ментовку? Действительно странная история. А я, вроде как в это время мимо проезжал, да?

— Ну скорее всего ты. Сам же говорил, что потом спал в машине на обочине. Или начесал всё про Америку, а, бродяга?

Володя подмигнул Карытину, который мыслями был где-то далеко. И поэтому его ответ Толстому прозвучал как-то совсем рассеянно:

— Ну да, ну да… вполне возможно…

Витька помешал ложечкой кофе и почесал переносицу. Немного пьяненький Володя после вечерней поездки в Симф был вполне романтично настроен:

— Да хрен с ними, с ментами — может, ошиблись! Выкинь из головы. Жаль, Витяня, что тебе рано вставать. А то бы ещё пузырёк раздавили. Попели бы под гитарку. Повспоминали бы универ. Мне под зиму и выпить совершенно не с кем…

Виктор медленно разлил остатки водки и поднялся:

— Пошли лучше покурим, чувак!

Витька немного замялся:

— Так давай здесь — окно только открою.

— Нет. Курить и пить в одном помещении я не люблю — потеря кайфа. Пошли на улицу.

Парни, накинув куртки, вышли во двор и закурили.

Далёкое чёрное небо было усыпано холодными звёздами. К вечеру похолодало и воздух был уже по-зимнему крепок. Хорошо курилось после нескольких рюмок на свежем воздухе… Приятели, думая каждый о своём, некоторое время молчали. Володя вспоминал прошедший день, удивляясь его нелепости. Но, в принципе, среди однообразия осенней жизни, всё получилось даже неплохо. Особенно в конце. И денег немного заработал. Хотя, когда Витек выдал ему целую сотню долларов, Володя смутился:

— Да много же, Виктор! Бензина полный бак. Шаровая, опять же, на шару. Давай, полтинник гони, братан — и краями!

— Бери-бери… У меня ещё есть, — спокойно сказал Витька. — А у тебя семья… И в мусарне попарился ни за что. Ты же там свой полтинник отслюнявил? То-то.

А теперь во дворе володькиного дома, мысли Карытина, оживлённые водкой, работали со скоростью хорошего компьютера.

«Скорее всего они не Вовку, а меня прицепить хотели. Это ясный-красный. Когда я в Борисполе ускользнул от этих гоблинов, так они тут же в Крыму зашевелились. Шустрые ребятишки! И менты, видно, у них на подхвате… Н-да — дела… Теперь в Севастополь двигать нельзя однозначно. И на хера я эту бричку поспешил купить? Хотя так хотелось…

Первый раз в жизни автосалон с ноги открыть! Вот и допрыгался… Ладно — херня. Теперь-то что? А теперь вот что. Задача у меня одна — прорваться в штаты снова. И как можно скорее… Жаль виза закончилась… Не было бы всей этой свистопляски».

В соседнем дворе мяукали коты. Даже не мяукали — орали как резанные.

— Слышишь? — нахмурился Володя. — И так чуть ли не каждое утро! Задрали, в натуре! И что интересно — камни бросать бесполезно. Я как-то прямым попаданием зазвездил одному — так эта жирная сволочь даже не моргнула. Только громче орать стала.

— Надо собаку привести, — автоматически ответил Виктор. Его мысли раскручивались в другом направлении.

«Раз такие они шустрые, эти ребятки, значит с ними придётся считаться. А посему — надо сбрасывать хвост. И параллельно вырывать в киевском консульстве новую визу. Здесь-то, скорее всего, проблем нет. Америкосы её сразу дадут, в связи со сложившимися обстоятельствами… Проблема теперь — это уйти с радаров этой шпаны. Хотя, может, и не совсем шпаны… Похоже, это кто-то взрослый меня прицепил. И дёрнуло же тогда при всём зале по-русски орать. Хотя, кто бы на моём месте не заорал. Немой Герасим — и тот бы заблажил при таких обстоятельствах… Ладненько — будем делать ноги. И без помощника, скорее всего, не обойтись. Как там у классиков? «А жулик он, кажется большой…» Жаль, что Володька семейный. А вот что не жулик — это плюс. Ладно, учтём и это».

И Корыто, ещё с минуту подумав, толкнул речь:

— Понимаешь, Вован, — произнёс он торжественно, держа сигарету на отлёте как цилиндр. Тут такая возня приключилась со мной. Мне, практически на шару, обломился небольшой куш в штатах. А тут, видно, местные хулиганы меня срисовали, и захотели прищемить.

Расклад такой… — он внимательно посмотрел на Володю: — Моя тачка уже засвечена. Вместе нас с тобой они связать не смогут никак. И мы действительно никак с тобой не связаны. Знакомы мы с тобой случайно. А то что любим правильную музыку и выпить не дураки — это не в счёт. Ты внимательно слушаешь?

— Угу, — пробормотал Толстый. И подумал: «Сейчас попросит о чём-нибудь. Если что левое — сразу откажусь. Твёрдо».

— Так вот, — продолжил Виктор. — Хочу предложить тебе непыльную работёнку. И деньжат по-лёгкому срубишь. Но подумай хорошенько. В принципе, без тебя я тоже обойдусь. Но это будет гораздо сложнее. Работа следующая: завтра утром мы быстренько оформляем на тебя генеральную доверенность на мой новый «Пассат». Или нет…. Не на тебя — лучше на твою жену. Хотя, погоди-ка — она у тебя госслужащий… Ещё вопросы какие пойдут…

Что, да откуда…

И Витька на минутку задумался.

Володя совершенно ничего не понимал. Но всё-таки он решил дослушать приятеля до конца. И также твёрдо Костров решил не принимать предложения своего нового друга.

«Ну да — держи карман шире! Машина, наверное, в угоне. Или ещё чего похуже… Нет уж — ищи дурака в другом месте — за четыре сольда!»

— Так вот, — снова заговорил Виктор, — мы сами у неё спросим с утра. Не хлопотно ли ей это будет. Ведь доверенность — это херня. Факта купли продажи не было… Ну это детали.

Карытин серьёзно посмотрел на притихшего Толстого и подумал:

«Боится… И верно — я бы сам на его месте очканул». Но, несмотря на замешательство своего нового случайного знакомца, Виктор развивал свою мысль дальше:

— Сама работа в следующем. Мы садимся на твою «гнилую вишню» и совершаем автопробег Крым — Киев. Там я получаю в американском консульстве визу и мы с тобой слёзно прощаемся — и все дела. А за это плёвое мероприятие, я оставлю тебе мой свежекупленный «фольксваген». На вечное хранение и пользование. Ну как?

Вова нечаянно прикусил язык и даже перестал думать о форме отказа от предполагаемых сомнительных предложений, которую он выстроил в своей голове минуту назад.

— Этот свой «фольс» отдашь мне?! — изумлённо воскликнул он на весь двор. — Ни за хрен собачий? Ты чо, чувак? Грибов обожрался? Ну ты даёшь, Витяй! А я-то думал…

Он медленно отошёл от приятеля, открыл дверь в подъезд и обиженно пробормотал:

— Пошли, что ли… холодно уже.

Виктор терпеливо покачал головой и достал пачку сигарет:

— Погоди, чувак! Давай ещё по одной сигаретке — и спать. И всё-таки прислушайся, череп, что тебе старый монстр рока предлагает! Три-четыре дня, и вместо твоей милой хромоногой старушки — у тебя реальный рыдван. Конечно, кататься сразу не стоит — подождёшь немного. Скажем, с месяц пусть этот «фольс» в гараже твоём постоит. Пока уляжется вся эта муть. А потом гоняй себе за своими кассетами как взрослый пацан на приличной тачиле.

Володя глубоко затянулся новой сигаретой, и прямо посмотрел в глаза Карытину. Тот был совершенно спокоен.

В широко открытых глазах Виктора Петровича горел весёлый огонёк. Но это происходило с этими глазами уже лет эдак тридцать с лишним. Так что шутит он или говорит всерьёз, никто никогда не знал.

— Тут что-то не то, чувак. Тачка мутная, что ли? — неуверенно начал Костров.

— Покажу сейчас все документы. Сегодня лично брал в салоне, где мы с тобой запчастями отоварились. Все бумаги со мной. А что повредил малёхо — не обессудь. Её ж за ночь подкуют — будет как новая.

Тут пришла пора мыслям Толстого показать свою прыть. В принципе, за неделю с бизнесом его ничего не произойдёт. Тем более что новый товар он сегодня привёз. Продавщица и одна справится. Если что — Алена проконтролирует. Здесь трудностей нет. В голове не помещалась расписанная новым другом ситуация. Блин, новый «Пассат»! С ума сойти!

Ладно. Не будем отвлекаться. Витька что-то не договоривает — это понятно. Но какая. В принципе, ему, Толстому, разница. Опасности здесь большой не видно. Чем он рискует?

Даже если за Витяем и щимятся все гоблины мира… Володя здесь ни при делах. Просто за деньги отвёз знакомого человека в Киев. Как таксист. Что тут такого?

Конечно, Вова понимал, что здесь много чего такого. Но он также понимал, что отказаться уже не сможет. Ни за что. Никогда. Бля, новенький «Пассат»! Улёт!

Тот вариант, что Витька просто его обманывает, Володя даже не рассматривал. Он немного разбирался в людях, да и Карытин всем своим непосредственным видом и непринуждённым поведением внушал полное доверие даже осторожному Кострову. И Вова видел перед собой просто весёлого мужика, которому действительно где-то как-то подфартило. И, несмотря на небольшую внутреннюю тревогу, он смело протянул Виктору руку:

— Уломал, бобёр! Согласен, — и тут же пошутил, — но харчи твои!

Карытин улыбнулся ему своей открытой детской улыбкой и хлопнул по протянутой ладошке:

— Не бзди, чувачок — прорвёмся! Ну пошли — харю замочим! Завтра день тяжёлый…

И они бодрым шагом направились к дому.

Когда друзья вошли, Костров, зевнув, отправился переводить будильник на восемь часов утра. Потом осторожно, чтоб не разбудить жену, пристроился рядом. И уже засыпая, обалдевший Толстый подумал совсем уже какую-то ерунду: «Хорошо, что Витьке тоже серебряный цвет нравится. Хотя, в принципе, я согласился бы и на чёрный перламутр… Ну и дела…»

И, ещё раз удивившись прошедшему дню, провалился в сонную пустоту.

Витька Корыто действительно не обманывал Володю. Он даже сильно бы переживал, если бы из-за его проблем с Володей или с его женой Алёной что-нибудь случилось. И старался в своих планах максимально учитывать все обстоятельства.

Об одном лишь он умолчал.

О том, что небольшой куш, отломившейся ему в Америке, составлял шестьдесят семь миллионов американских долларов.

…Всего лишь пять дней назад до описываемых событий, по автостраде из Аризоны в штат Невада на предельной скорости мчался открытый белый «шевроле». В нем сидели двое мужчин среднего возраста и, перекрикивая друг друга, по-русски орали:

— Школа жизни — это школа капитанов! Там я научился водку пить из стаканов! Школа жизни — это школа мужчин! Там научился я… Обламывать женщин!

Они пели гораздо громче автомагнитолы. И похоже это придавало им ещё большего вдохновения.

— Ты можешь ходить как опущенный в зад! А можешь всё наголо сбрить! — надрывались весёлые хлопцы, слегка подправляя знаменитую песню «Машины Времени».

Один из довольно странных для американских широт пассажиров, был довольно крупным мужчиной, смуглым и бородатым. Огромный орлиный нос украшал его немного удлинённое лицо. Наружность его полностью соответствовала расхожему образу арабского террориста. Но по жизни, как это часто бывает, он был стопроцентным евреем. Широкополая панама с круглыми полями ловко сидела на его косматой голове. Руки и лицо отливали красным аризонским загаром. Он уверенно держал руль и пел с особенным удовольствием человека, поющего редко, но в кайф.

Второй, сидящий рядом, был помельче. Немного подпухшая от пива нагловатая физиономия, украшенная короткой светлой стрижкой, была тоже красная от загара. Яркая пёстрая рубаха и огромные мотоциклетные очки, не скрывавшие озорной блеск ярко-синих глаз, должны были всем встречным напоминать, что перед ними всего лишь мирный турист.

Однако своими замашками и жаргоном светловолосый крепыш невольно наводил на мысль об интеллигентном уголовнике средней руки, выпущенным под залог недальновидным судьёй.

Он первым прекратил дикий рёв, и как дирижёр сделал финальный жест руками:

— Всё! Достал, бля! Слышь, Димон — хорош орать! Скажи лучше, сколько нам ещё шпилить до Вегаса?

Мужчина, похожий на злого террориста, не сбавляя скорости, посмотрел на электронный навигатор.

— Около ста миль ещё. Так что сиди тихо и не воняй, — отрезал он и снова врубил магнитофон на полную мощность.

— Я жрать уже хочу, — заныл пассажир, разглядывая в мареве далёкий поезд с надписью «Фиеста», серой гусеницей ползущий по раскалённой пустыне, — и пивка с утра не треснул…

— Ты только жрёшь и срёшь. Больше ни хера не делаешь. Где я тебе посреди пустыни пиво найду? Сиди тихо, Корыто. Вот допрём до Вегаса, там буфеты шаровые в казино наверняка имеются — там и отожрёшься!

— Так я же, вроде, как в гостях. Хули мне ещё делать? Только жрать и срать и остаётся… — пассажир недовольно заёрзал на кожаном сидении. — И жопа уже вся мокрая…

— Вокруг смотри, запоминай всё — внукам расскажешь! А жопа у тебя мокнет оттого, что ты её плохо вытираешь… — и мнимый арабский террорист смачно рассмеялся сочным густым басом.

Пейзаж вокруг был классическим голливудским. Жара и марево окутывали бескрайнюю аризонскую пустыню. Кактусы разных размеров и форм, словно сказочные часовые, взяли в почётный караул раскалённую автостраду, убегающую под колёса широкой серой змеёй с яркой жёлтой разметкой посередине. Дорога была довольно пустынна. Изредка навстречу двум странноватым путешественникам попадались огромные автотрейлеры, раскрашенные в яркие рекламные цвета. Вымытые и надраенные до невозможности, они слепили глаза своими никелированными цистернами и огромными зеркалами.

Витька Карытин всё же слегка прикрутил громкость. Повертев вокруг головой, он доложил:

— Слышь, Димыч… А я думал, брешут в американских фильмах. Что в пустыне машин нет. А тут и вправду, практически, пустотища.

— А хуль им тут делать? — отозвался Дима. — На то она и пустыня…

Корыто с хрустом потянулся и попросил:

— Я покемарю, чел. Будь друганом — не врубай музыку громко! И крышу подними — ветер достал уже!

Устроившись поудобнее, он сомкнул глаза. Розов, нажав кнопку, поднял откидную крышу и в машине сразу стало темно. Убаюкиваемый тихим шорохом шин, Витька сладко и лениво думал:

«Офонареть можно — мы с Димасом прём в Лас-Вегас! По пустыне. Но странно — не вставляет как-то… Не то, чтобы не верится — просто всё как-будто так и должно быть…

Привык я уже к жизни, что ли…»

И он стал вспоминать, как они впервые встретились с Димой Розовым. Но первая встреча как-то стёрлась из памяти. Карытин помнил, что он учился на третьем курсе физического факультета, когда Дмитрий поступил на первый. Они частенько выпивали, а иногда даже и покуривали травку. Но по-настоящему их сблизило лишь одно приключение.

А было это… Это было… Ровно пятнадцать лет назад…

Он погрузился в воспоминания…

…Четвёртый час ночи.

Эге…Это кто там крадётся в ночи? Не воришка ли это, позарившийся на скудное студенческое имущество?.. А может запоздалый любовник ползёт на подмывку в умывальник? Или же одуревший от теорем студиоз решил таки сигануть с пятого этажа, чтоб не плестись поутру на экзамен?…

Неа. Это Он, старый Призрак студенческого общежития, зевая, обходит свои владения.

Стараясь не ступать ногами в смачные харчки, осторожно он шествует с этажа на этаж.

Чего только не перевидел он за долгие годы своих ночных обходов! Ничем не смутить его косматую седую голову. Да, это Он — Умудрённый и Невозмутимый. Это Тот, кто всегда рядом. Страшно сказать — Призрак общаги…

Но, чу… Шаги…Эхе-хе-хе…Старик усмехнулся.…И чего это не спиться этим отчаянным умным головам? Ну и чем на этот раз порадуют? Какая выдумка не даёт смежить веки этим расшалившимся большим детям? Неужели они думают удивить Меня — Старого Призрака здешних мест? Ну что там затевается? Окно что ли решили выбить по синьке? Огнетушитель испробовать? Или какую смешную бумажку наклеить на двери соседям? Ну было это всё, было! И сколько раз! Однако, чем это так стрёмно пахнет?…

Пойду, пожалуй, посмотрю…

И Призрак на цыпочках крадётся к туалету.

Было бы на что смотреть… Это в дымину бухие Витька Корыто с приятелем Димой Розовым, расписывают стены родного коридора отличным студенческим дерьмом.

Спросите — как? Очень просто. А не хер строителям оставлять ножки от привезённых новых кроватей на видном месте возле туалета! Не могут же два слегка выпивших художника при наличии таких отличных кистей пойти и просто отлить! А уж за красками дело не станет! «Окуните ваши кисти, словно листья…» Главное — чтобы на ботинки не капнуло…

— Маэстро, подправьте слева, — образ не вырисовывается…

— Позвольте узнать, коллега, какая школа даровала вам такое изящество линий?

— Сударь, не пора ли снова окунуть наши кисти, — краска быстро скатывается и засыхает…

— Ладненько, давай ещё узорчик, — и на покой…. Фу…вонища непереносимая…

Увидев эту картину, ошалелый Призрак в гневе молча удаляется, заткнув нос.

И Витька с Димычем тоже идут спать.

А хули?…. Поздно уже…

…Витька открыл глаза. И улыбнулся, вспомнив какой шум был с утра в студенческой общаге, когда все увидели полотна из какашек великих мастеров нового жанра Димы и Вити. Коменда была просто в ярости.

Зевнув, он осмотрелся. Пока он предавался воспоминаниям, пейзаж вокруг поменялся.

Гладкая пустыня сменилась огромными угрюмыми утёсами, между которых вихляла дорога. Машин на ней стало побольше. И почти все были с номерами Невады и Аризоны.

— Слышь, Димыч? Вот бы нас поубивали, если бы узнали про наши настенные росписи дерьмом тогда? — давясь от смеха, спросил Карытин.

— Какие росписи? А — а- а… ты про это! — весело захрюкал Розов. — Эхе-хе-хе… Да уж, не пощадили бы…

Витька, отсмеявшись, уточнил:

— А все тогда на Вонипёра подумали, помнишь?

— Ну да. Он же самым невменяемым в общаге был. Так что, тому что мы с тобой сейчас катим в Лас-Вегас, мы немного обязаны и Вадику Репинову. Кабы не он — выкинули бы нас из универа, как пить дать!

Дима Розов посмотрел на навигатор, и толкнул Карытина в бок:

— Хорош дрыхнуть, мужик! Мы уже в Неваде. Здесь, кстати, проституция официально разрешена… Но предупреждаю сразу — наебут и всё заберут.

Виктор достал из кармана гавайки платок и протёр запотевшие огромные очки.

— Это конечно очень кстати. Но как бы так пожрать поскорее?..

Он сменил диск в магнитоле, и стал глазеть по сторонам.

Розов правой рукой повернул его голову в сторону возникающего из дрожащего от жары воздуха большого города.

— А вон и Лас — Вегас! Вперёд смотри, дубина!

Карытин посмотрел.

Далеко впереди в белёсой дымке замаячил знакомый по голливудским фильмам шпиль Лас-Вегаса с шишаком на конце.

— Димастый, а чо это за херня торчит? Аэропорт у них та что ли?

— Эх, деревня… Это ж самая кушевая гостиница. Но мы будем жить в той, что немного поскромнее. Хотя все они, которые в центре, наворочены до безобразия.

Они медленно въезжали в город. Дима часто склонялся к автонавигатору, чтоб не проскочить нужный поворот. Витька смотрел вокруг во все глаза. Хотя пока смотреть особо было не на что. Пригород Лас-Вегаса был совершенно обычным. Такие окраины сплошь и рядом окружали небольшие американские города, на которые Виктор насмотрелся за долгий автопробег по южной части Америки. Какие-то бесконечные склады в окаемке железнодорожных путей. Кондоминимумы, серые от пыли… Правда, наружная реклама призывала, тянула, заставляла немедленно свернуть в то или иное злачное место — и сделать свои ставки!

«У нас буфет — по семь долларов круглосуточно!», «Каждый вечер разыгрывается спортивный автомобиль!», «Не упустите свой шанс!» — кричали вывески. И было страшно жарко, блин… Душно…

— Зырь! Буфеты уже по пять баксов! Димыч!

— Да… Дешевеет всё на глазах.

Карытин продолжал вертеть башкой:

— А на шару не кормят?

— На шару только лошару, — хмыкнул Розов. — Какая шара? Ты хоть раз в Америке шару видел?

Витёк всерьёз призадумался. Потом натянул на голову синюю бейсболку с вышитым номером «пятьсот пять» и ответил:

— Видел. Пакеты бесплатные в супермаркетах. И ещё — помнишь, на завод пивной «Будвайзер» заезжали? Там два стакана пива на шару отстегнули. И прецели, опять же, бесплатные были…

— Так пакеты наверняка в стоимость продукции включены. А пиво это вонючее ты же сам видел — пол-Америки туда ездит хлебать. И некоторые по нескольку раз, — Дима опять сверился с навигатором — Ага, вот и главная улица. Здесь наша гостишка.

Они проехали огромный фонтан, сзади которого расположилось величественное здание отеля «Мираж». Благодаря просмотренным американским фильмам, Виктор как-будто попал в давно знакомые места. И маленькая Эйфелева башня, и копия египетской пирамиды — всё было как-то знакомо, словно декорации старого мультика.

Дима аккуратно припарковал машину возле входа в гостиницу «Бродбридж». Отдав ключи от машины парковщику, друзья направились в холл. Там царила освежающая прохлада.

Приободрившись с помощью нескольких отборных ругательств по поводу жары на улице, весёлая парочка подошла к стойке администратора.

— Наш номер-то хоть с кондеем? — тревожным шёпотом спросил Карытин.

Дима, не оборачиваясь, прошипел:

— Нет, бля — с обогревателем! Тихо — не мельтеши. Сейчас разберёмся…

Быстро заполнив простенькие гостевые карты, ребята направились в свой номер.

— Ого! Здесь и в лифтах курят! — удивился Виктор, зная насколько в Америке сложно перекурить.

— И срут и ссут, — добавил в своей любимой манере Димон.

Номер был действительно простенький. Телевизор, как оказалось, без дистанционного пульта. Видно, кто-то его тиснул на память. В наличии имелся небольшой холодильник и две полуспальные кровати. Но главное — в номере было прохладно.

Приятели принялись распаковывать вещи.

За окном уже смеркалось, когда после небольшого передрёма, настало время выйти в свет. Знаменитые огни бесконечных реклам казино Лас-Вегаса маняще переливались за окном.

— Ну что? Когда начнём? — довольно потирая руки, спросил Карытин.

Димыч, зевая, с недовольным видом рассматривал прайс-лист. Убедившись, что звонки из номера влетят им в копеечку, он повернулся и поднял глаза на приятеля:

— Ты же жрать хотел? Или увидел одноруких бандюганов внизу — и всё забыл? Нет ужсначала обследуем здешний буфет. Только подмыться не мешало бы…

И, наскоро ополоснувшись, друзья отправились на поиски харчей.

Буфет, расположенный над игровыми залами, оказался неважнецкий. Ни китайский, ни португальский. А какая-то смесь дагестанского с нижнетагильским. Даже изголодавшийся Витёк сделал всего два подхода к длинной стойке, на которой располагались нехитрые, по американским меркам, закуски.

— Гавно, — веско подвёл черту под всем съеденным Дима. — Завтра с утра поприличнее искать чего-нибудь будем. Нам здесь два дня торчать, в этой дыре.

Витька, встав из-за стола с полным ртом, прошамкал, дожёвывая:

— Ну шо — пошли разувать здешних мафиозников?

Но Димон был строг и неумолим:

— Праибать свою дендушку всегда успеем. Вначале надо винца прикупить — смыть это дерьмо, которым здесь накормили всего за семь баксов с рыла.

Друзья, беспощадно ковыряясь в зубах, отправились на поиски спиртного.

Главная улица самого знаменитого игрового города мира встретила их тридцатипятиградусной жарой, людской толчеёй и пылью. Со всех сторон звучала музыка, сияли огоньки, и везде были люди, люди, люди. И хотя время уже подходило к восьми вечера, духота не отпускала город, сжимая его в каменных тисках окружающей пустыни.

Супермаркет со спиртным был на той стороне бульвара Лас-Вегас. С полчаса поискав перехода через заполненную автомобилями улицу, мужчины плюнули на это дело — и мелкими перебежками пробрались к заветным дверям.

После непродолжительных поисков, Дима нашёл на дальней полке, полюбившееся им в дороге, красное калифорнийской винцо. Так как второй раз перебегать широченную улицу с кошмарным потоком автомобилей никому не хотелось, друзья решили взять три полуторолитровых пузырька.

— От, бля! — громко, на весь магазин, сказал Димон, разглядывая ценник. — На целых два доллара дороже, чем в Анжелосе! — он возмущённо посмотрел на еле сдерживающегося чтобы не засмеяться Карытина. — Ну не пидоры?

Стоит заметить, что Дима Розов родился и вырос в славном городе Севастополе. Его дед был высоким чином на Черноморском Военно-морском флоте. Отец имел степень доктора наук и написал несколько солидных научных работ в области изучения рельефа дна Чёрного моря. Мама Дмитрия работала главным администратором престижной гостиницы.

Можно было перечислять ещё много его близких и дальних родственников. Но это никак не помогло бы исследователю генеалогии Розова, если б таковой имелся, найти среди его сородичей, к примеру, биндюжников с одесского Привоза. Не числились также в запутанных ветвях Диминого фамильного древа такие любители солёного словца как боцманы с норвежского китобойного судна. Таким образом, его пристрастие к русскому мату было совершенно необъяснимо. Но никто не собирался проводить сейчас по этому поводу какие-нибудь изыскания. Во всяком случае, из присутствующих.

Приняв из рук Розова бутылку вином, Виктор негодующе потряс кулаком в сторону кассы, и воскликнул:

— Жлобы мохнорылые, наживаются на трудягах! Мало им пробыченных бабасов в их вонючих казино, так ещё и с выпивкой народ натягивают!

И два трудяги, горько сетуя на высокие цены, с тяжёлым пакетом отправились к себе в номер. Добравшись до заветной прохлады, приятели тут же налили себе по стаканчику винидла.

— Ну что? За нашу победу над здешними воротилами игрового бизнеса! — провозгласил Витька.

— Хрен им всем в глотку по самые абрикосы! — закончил Димон — и залпом выпил полный стакан.

Разлив ещё по одному, Розов улёгся на кровать и спросил:

— Слышь, Корыто… А что там у тебя на американской таможне произошло? Я же тебя целых два часа ждал, уже после того как последний пассажир твоего самолёта выполз.

— Долгая история, — отмахнулся Витёк. Он смотрел в окно на сногсшибательные световые рекламы и тихонько пускал дым сигареты в форточку.

— Так успеем наиграться ещё. Расскажи поподробнее… И вообще — как добрался? А то мы почти месяц по Америке шароёбимся — а только ты собираешься доложить про перелёт, как мы засыпаем.

— Ладно, — Витька ловко опрокинул в рот содержимое стакана, — наливай-ка ещё по половинке! Началось это ещё в Киеве….

… Самолёт мой, как ты помнишь, улетал из Борисполя в семь утра. Значит мне там надо было в пять тридцать уже ошиваться. Понятно, что приехал я накануне. И снял там же в гостинице «Борисполь» нумер. Кстати — за двадцать баксей вполне приличный номерок.

Короче… Уже в четыре часа дня, за день до вылета, я валялся один как болт в номере и пытался читать Достоевского. Но, сам понимаешь, читать получалось плохо — возбуждение перед полётом, то да сё… Всё-таки не осёл пукнул — в Америку лечу! К другану лепшему — богатею знаменитому.

— Это я, — поклонился Розов сам себе. Он всё время подливал калифорнийское в стаканы, и уже второй пузырёк винца потихоньку истощался.

— Ну вот… Кручь-верчусь. Само собой, собрался пораньше лечь дрыхнуть — горничной сказал, чтоб меня в четыре утра растолкала. Но — дохлый номер. Думаю: «Придётся немного накатить. Для сна».

А вёз я тебе помимо водяры чудной хохляцкой, так же коньяк пятизвёздочный «Коктебель».

— Коньяк? Что-то не видал я среди твоих подарков коньяка! — всполошился Димон. — Ах ты мудило! Выжрал, значит, практически, мой коньяк? Повинен смерти!

Он резким движением опустил большой палец вниз и со вкусом отрыгнул. Карытин виновато наклонил голову.

— Каюсь… Но без него — мне бы край пришёл стопроцентово. Дальше слушай. Начал помаленькой. Под курятинку копчёную. Телик врубил. Но там муратень одна как всегда. И так после третьей мне хорошо стало — не поверишь. Готов прямо всех любить и жаловать.

— Я думаю, — недовольно буркнул Розов, — после моего дивного коньяка завсегда всем хорошо. Кроме меня.

— И так мне расчудесно стало, — продолжал, не обращая внимания на ворчание Розова, Виктор. — Нет, ты сам прикинь: за окнами пыль, жара и полная суета сует. Народ в конце лета просто одурел от маеты. А у меня: в кармане виза в штаты, билет в два конца Киев — Амстердам — Бостон. Доллары какие-никакие. Друган за океаном ждёт. В путешествие с ним на целый месяц завалимся… От всех этих приятных мыслей меня просто размазало.

Не поверишь — лет десять так не было кайфово.

Витёк мечтательно прикрыл глаза и отхлебнул винца. Димон присел на диване и стал разглядывать телефонный справочник.

— Ну и хули? Давай дальше.

— Ну дальше, понятное дело, хуже. Думаю: «Ещё б с девахой какой потереться на сон грядущий. Был бы полный ништяк». Ну не с проституткой какой-нибудь. Ты ж знаешь — не люблю я за бабки. Просто повешать ей немного лапши на уши, дёрнуть по рюмахе — и бай — бай. Без всяких там продолжений.

— Дальше давай… — широко зевнул Димон.

— Ну а дальше — вообще труба. Спустился в бар внизу. Сидят две крыски. Ничего такие себе. О, думаю, — то что нужно. Как раз две. Не потяну же я к себе в номер двоих! Да и боязно, сам понимаешь. Бабки, паспорт. Угостил я их для порядку коньячком из бара. Свойто в номере зашкерил — всё надеялся тебе хоть полбанки довезти. Потом пошло-поехало.

Единственно, что помню — когда в номер уже втроём щемились — успел горничной отдать документы, билеты и бабло. И снова напомнил ей про мой подъём в четыре утра.

— Так ты с двумя тётками скакал всю ночь?

— Ну, типа того. Меня и будить не пришлось. В четыре утра мы ещё с этими матрёшками в карты на одевание уже играли.

— На одевание?

— Ну да. Это когда обратный процесс идёт. Эротическая штучка, кстати.

Розов с уважением глянул на друга:

— Блин, ну ты, терминатор, даёшь! И что — сразу в самолёт?

Карытин улыбнулся:

— Слушай дальше. Распрощались мы с девицами. Денег они с меня не взяли — говорят, что у них, типа, выходной был. И все наши потехи — как бы для души.

Бреду я на посадку никакой. Чувствую — это даже не похмел у меня. Просто я ещё бухой в хлам. А тут на паспортном контроле как примахалась ко мне жирнющая, как свыня перед пасхой, прапорщица из погранвойск. Типа, это не ваше рыло на визе — и всё тут. И вообще залупилась — кто, мол, таким бомжам кривым визы в Америку выдаёт? Злющая такая баба. Пошла с моим паспортом куда-то. Ну, думаю — звиздец. Отлетал своё, сталинский сокол…

Вернулась она минут через пять с лейтенантиком помятым каким-то. Но тот, по-моему, круче меня страдал от последствий дурман-воды. Стоит, пошатывается как облучённый.

Сказать ничего не может. Ни он мне, ни я ему. Наконец он кое-как из себя выдавил:

— Ещё есть какие-нибудь документы, кроме загранпаспорта? — и отвернулся. Видать самому стыдно стало за сивуху, которую он отключал без меры накануне. Вонища от негомама дорогая! Даже я, даром что тоже ещё бухой, всё равно почувствовал.

Я малёхо приосанился и прочувственно так говорю ему:

— Вот права мои и общегражданский паспорт, товарищ лейтенант.

И протягиваю ему все мои доказательства, что я, типа, не бомж, и всё такое. Лейтенанта при этом качнуло немного назад. Он поморщился, и еле выдавил из себя:

— Нормально всё вроде. Чего эта бля…Ох, ё… Эта военная на вас взъелась? — и почувствовав во мне родственную душу, наклонился и шепнул: — Видать не мнёт никто такую страхолюдину!

Вслух же довольно внятно произнёс:

— Все в порядке, господин Карытин — прошу на посадку!

И пошёл я в накопитель, сам не свой. Начался у меня отходняк далеко недетский. Еле забрался в этот грёбанный самолёт. До Амстердама лететь два часа. Да там в аэропорту топтаться часов пять, пока на Бостон дилижанс подадут. Да в нём ещё…Охо-хо-хо… Как представил я себе это всё — ужаснулся. Ещё не взлетели, и я попытался закемарить. Какой там! Моими соседями по креслам оказались два мужичка. Юркий такой старичок профессор-зоолог с ассистентом, лицо которого было изрядно помято непомерными возлияниями. Они в Брюссель на какую-то свою гадючью конференцию летели.

Представь, Димыч — на шару у них всё. Билеты, визы, проживание и прочая карусель. Но, как быстро выяснилось, они были тёртыми учёными — ничего не скажешь. Еще и самолёт не шелохнулся — они уже из дипломата ноль семьдесят пять «Перцовой на меду» тянутпотянут. И вытянули! Кстати, напомню тебе: время — семь утра. И один так вежливо мне:

— Доброе утро, коллега. Далеко летите?

Я еле выдавил из себя:

— В Бостон.

А у самого уже одышка и испарина холодная пошла после весёлой ночки.

А старичок сочувственно, как бы с сожалением, гнёт своё:

— Да, неблизкий путь. Судя по всему — вам необходим небольшой допинг. А то рискуете не долететь, милейший…

Потом, как выяснилось, не в кайф им вдвоём квасить. Без третьего участника старые монстры науки грустят. Не привыкли. Да и между собой у них какой разговор? Знакомы они уже полвека, а тут, можно сказать, новое лицо. И как дали мы по полстакашика горилки с жевачкой «Орбит» на закусь. Забазарили. То-сё. Лихие старикашки. Из-за границ не выползают. В Америке оба раз по пять побывали. Но самое прикольное — только взлетели, они тут же свой пузырь обратно затолкали в дипломат. И стали вдвоём лихорадочно нажимать кнопки вызова стюардессы.

Как только прискакала эта румяная девка, они строго затребовали себе и мне по двойному вискарю. На шару, понятно — зачем свой продукт переводить. Продуманные со всех сторон кексы. С такими за нашу науку можно не беспокоиться.

В Амстердаме я с ними распрощался. А сам просто помираю. Шатает меня во все стороны как на палубе, в глазах круги жёлто-синие. Полный стрём, короче. Сунула мне на прощанье смугленькая шоколадка, в форме стюардессы, какой-то левый обрывок бумаги, заместо моего багажа. И написала на нём номер экзита, по-нашему, выхода, какой мне надо искать.

После долгих шатаний по многочисленным эскалаторам, я, таки, нашёл себе укромное местечко возле туалета — и вырубился. А надо сказать тебе, что Амстердамский аэропорт — самый крупный в Европе. И сброду там всякого не счесть. И все спокойно спят, орут и тусуются где придётся. И бизнесмены, и супермены и всякая накипь рода человечьего. Ну и я под шумок отрубился.

Просыпаюсь как солдат — ровно через четыре часа. Во рту — гавнищем намазано. Башка как под прессом побывала. Только вискарь вспомнил — сразу стошнило меня — еле успел до туалета добежать.

Как я блевал, Димон! Какой-то зеленью с кусками вчерашней курицы. Потом просто желчью. Слёзы из глаз бегут. Сопли из носа. Задыхаюсь наглушняк! Тут слышу: кто-то вякает по матюгальнику, типа:

— Бла-бла-бла — Бостон!

Пора значит. Ну я кое-как умылся, смочил волосы водой и порулил к двадцать первому выходу секции «А». Полегчало мне неслабо после блёва.

Стал в очередь огромную. И увидел через огромные стёкла наш самолёт. Вот это махина!

Сначала даже не поверил, что это для людей. Думал, может, транспортник какой. Ещё подумалось — да как же он взлетит?

— Мой дед говорит, что эти самолёты демоны на своих плечах носят, — задумчиво произнёс Димон.

— Во-во. Похоже. Я тоже подумал о каком-то подобном фокусе. Но сейчас не об этом.

Стою, значит, я — и подходит моя очередь побакланить с агентом безопасности. После одиннадцатого сентября такой закон ввели на трансатлантических перевозках. Стал он мне заряжать что-то по-английски. Но я не втыкаю ни бельмеса. Тогда вызвал он какого-то педика-толмача. Тот югославом оказался. И более ли менее сносно стал пытать меня, как я вёз свой багаж в аэропорт. Всё время ли он был в поле моего зрения. Не принимал ли я подарки или передачи от незнакомых мне людей. И прочую стандартную муру. А меня тут снова замутило. Но уже, правда, без фанатизма. Отбился я кое-как от этих пустобрехов — и забрался в эту громадину. Соседкой моей оказалось страшилище женского пола с обожженной рожей. Третье кресло пустовало.

Не передать тебе, что я испытал, пока всё это стадо, рассаживалось, снимало шмотки, запихивало всю эту багажную муть в верхние ящики. Квохчут что-то на своём. Пересмеиваются, волки заморские… А тут человек практически сдыхает.

Половина этих солидных гадов поснимали башмаки и остались в одних портянках. С ногами забрались на пустые сиденья. Устроились по-взрослому. Как-будто здесь остаток жизни провести собрались. А я помираю конкретно….

— Это тебе наказание за выжратый чужой коньяк, — назидательно заметил Дима.

— Ну, может быть, не спорю. Короче, взлетели мы кое-как. Я тут же ловлю первую попавшуюся стюардессу. Не зря же ридна украинська профессура мне попалась в попутчики — обучили нужной фразе. Говорю, и показываю жестом на всякий случай:

— Дабл дринк, плиз….

Что-то она мне протарахтела в ответ совсем уж непонятное. Я по жестикуляции этой ведьмы догадался, что надо ждать, пока эти пидары-пилоты высоту наберут, потом пока она у них у всех отсосёт, потом пока они отсосут друг у друга…. Короче, чувствую — хана мне.

Уже мысленно к твоей подарочной водке подбираюсь. Вздохнул я поглубже и из последних сил приподнялся. Поймав эту нацистку в униформе в конце салона, я жалобно, как новорожденный барашек проблеял:

— Пли-и-и-из….

Что-то дрогнуло в её арийских беспощадных глазах. Я сменил тональность, и голосом рыжей пробляди из «Пятого элемента» зашёл на третий вираж:

— Хе-е-лп….. Пли-и-из…

Она, видно услышав что-то знакомое, улыбнулась, кивнула седой гривой и быстренько куда-то свалила. Но довольно скоро вернулась со стаканом и двумя маленькими бутылочками и баночкой.

В бутылочках оказался довольно неплохой джин. В баночке — тоник. Я всё это быстренько смешал — и шарахнул. И вот тут меня попустило конкретно. И немедленно накатил на меня остаток вчерашнего счастья. Опять все окружающие показались мне милыми и захотелось делать добро. Первое добро, которое я сделал — это заставил свою соседку-американку со страшными шрамами на лице, которая летела домой из Африки, слушать свой плэйер с диском группы «Аукцыон». В частности, композицию «Остановите самолёт — я слезу!».

На третьем прокруте этой мелодии она сдалась — улыбнулась мне улыбкой Квазимодо, вежливо отстранила наушники и отодвинулась от меня подальше на пустое кресло. Второе моё доброе дело — я решил, что нечего старушке-стюардессе лишний раз сбивать свои кривые варикозные ноги, чтобы тащить мне очередную порцию бухла, и сам настиг её в предбаннике, где стюарды в это время раскладывали жратву. И снова затянул свою волынку:

— Пл-и-из…..

В этот раз она уже не улыбалась. Молча, с хмурым видом, прям как врач — нарколог выдала положенную дозу. Не улыбалась она, когда я отловил её в третий раз уже в другом салоне. Эта старая карга (и кто их берёт в таком возрасте в стюардессы?), скрепя сердце, вручила мне малюсенькую бутылочку красного сухого и подвела меня к моему месту.

— Вэ ё хоум, сэр? — спросила она строго. Но мне было не до диалога — я возился с золотистой крышкой сухаря.

— Декларэйшн, андестенд? — протянула она мне бланк декларации.

— Йа…знаю, — что-то промямлил я в ответ, и жадно припал к сухарю.

Димон на этом месте рассказа встрепенулся:

— Я ж тебе, падла, писал, что декларацию надо в самолёте заполнять. И образец даже тебе выслал заполненный!

Витёк махнул на него рукой:

— Погоди — дойдём и до твоего образца. Из-за него то весь сыр-бор в конце и произошёл.

Потерпи — осталось немного.

Розов ободряюще улыбнулся:

— Да не — всё в порядке. Рассказывай. Может третью откроем? Хотя ладно — ещё успеем.

Витёк продолжил рассказ о своей нелёгкой одиссее:

— Короче, декларацию я с твоего сраного образца кое-как перерисовал. А стюардесса от меня в конце полёта просто прятаться стала. То в туалете запрётся, то за подружку свою жирную присядет, якобы в шкафчике что-то достаёт. Как маленькая, ей богу! Пришлось последний дозняк бухла клянчить у лысого стюарда. Ну это когда мы уже на посадку заходили…

Короче, выполз я кое-как вместе со всей этой галдящей бандой на американскую землю.

А попутчики, сволочи, свеженькие. Выспались, гады…. Почуяли родное гнездо — ржут как лошади. Раскудахтались, как на птичьем базаре. Выстроились как по команде на паспортный контроль. Я же хоть и бухой добряче, но уже как-то по-доброму. Предвкушаю, что ты наверняка меня не пустыми руками встретишь. Единственное — курить хочу сильно. Огляделся. Народ с солидными паспортами вокруг. Американцы, шведы, немчуганы. Я один, как чмо, с хохляцкой корочкой. Думаю: «Поди, и не знают здесь такую страну…» Оробел малёхо. Как оказалось — не зря. Только моя очередь дошла — меня так сразу вежливо в сторонку — хоп! Мол, знай своё место, кривая вонючка!

Проводили меня два мужика в форме к транспортёру, и жестом предложили забрать мне мою сумку. Потом повели в какую-то кутузку, где сидели два араба, явных злодея. И одна малюсенькая, как гном, китаянка — видно её контрабандой в футляре для очков пытались провезти. И я четвёртым присел на лавку, чувствуя себя полным пидаром. Классификации со стороны злобных америкосов, скорее всего, я не поддавался. С тремя моими соседями по лавке быстро разобрались и увели. Наверное, на расстрел. Настала моя очередь.

Витька перевёл дыхание, и отхлебнул из стаканчика.

— И начали эти двое, гитлерюгентов в форме, тарахтеть наперебой. Горячатся, суки… А толмача у них нет русского. Наверное, в кипятке сварили…. Но я же ни фига не рублю в их щебете. Ещё и малёхо, так сказать, под балдой…

Потом вывернули всю мою сумку, бумажник и тут…

Витёк строго посмотрел на Розова, и взял паузу.

— Что тут? — Дима поднапрягся.

— А тут они нашли два предмета, которые их очень и очень заинтересовали. Первым предметом была ксерокопия твоего грёбанного образца, которую я забыл выкинуть. А второй — пакет с пемзой, которую заказал, из-за совершенно необъяснимой ностальгии по Чёрному морю, твой папашка. Как-будто во всей Америке нечем пятки потереть!

— А чем это им мой образец не понравился?

— А суди сам. Ты же всё написал правильно, по-английски за меня. Чтоб я срисовал, так?

— Ну…

— А что ты написал в графе: «Фамилия, имя, отчество»? Не помнишь — я напомню. Имя у меня в твоём образце было «Витя». Ну это ещё туда-сюда. Второе имя, то есть отчество, писалось как «Моржовый». А фамилия, соответственно короткая, но выразительная «Хер». И тоже всё в английской транскрипции. Вот ребята из паспортного контроля и прихуели. В руках две декларации. С одинаковыми абсолютно данными. Место и даты рождения — всё сходится. Проживание тоже. Но с разными фамилиями и именами. Причём одна из фамилий какая-то уж очень короткая. Явным шпионажем запахло в этой живодёрне.

— Ну а пемза чем их так раздраконила?

— Вот ты, Димастый, восемь лет в Америке….

— Семь.

— Ну не важно. Ты знаешь, как по-английски пемза? И вообще, если бы не жил в Крыму — представлял бы себе, что это за беда, пемза, и на хрена она вообще нужна? И они не знают. Они видят фальшивые данные в одинаковых декларациях. И странные пресованные кирпичики, числом шесть. Которые, если их потрёшь, крошатся в беловато-серый порошок. Так же господа таможенники с отвращением разглядывают мою уголовную, измотанную перелётами и бухлом рожу. От которой несёт за версту пойлом всех континентов.

И понимают, что этот мистер «Хер» ох как не прост!

Дима почесал бороду:

— Надо же. Вот, бля… Я об этом и не подумал. Ладно — чем возня закончилась-то?

— Рассказываю. Кусочек пемзы куда-то унесли. Потом отвели они меня вместе с сумкой в пустую комнату. А сами, типа, ушли.

Но мы же ушлые бобры — фильмы в перерывах между запоями смотрим. Значит, думаю, или стенка у них прозрачная. Или камеры скрытые стоят. Ждут, видно, когда я брошусь двойное дно вспарывать в своём видавшем виды сумаре. Или яд из воротника доставать.

А мне так всё внезапно сиренево стало. Ну, думаю, коль отправят обратно — значит не судьба нам с тобой в штатах побухать. И в самолёт захотелось как-то. К седой нацистке под крыло.

Целых полчаса я там сидел. Даже прикемарил. Не знаю, что они там с порошком от пемзы делали. Может, пытались ширнуться или раскурить его. Или на пленных иракцах испытывали…

Но минут через сорок припёрлись оба. Отдали мне все документы и проводили на ещё один досмотр. Карантинный, на предмет жратвы. Там стоял какой-то молодой румяный педик и, натягивая на руки резиновые перчатки, нехорошо улыбался во весь свой белозубый американский рот:

— О-о-о…Раша! Водка, икра, еда?

И тут же полез в мою раскуроченную сумку. Нашёл три банки чёрной икры, и показал плакат, на котором было нарисовано четыре банки икры, две из которых перечёркнуты.

Я понял, что можно провозить всего две банки. Лишнюю протянул ему:

— Презент. Рашен сувенир.

Он чуть в обморок не хлопнулся от ужаса. Видно, дико боялся взяток и подношений. Замахал на меня своими резиновыми клешнями:

— Ноу! Импосибл!

И сам запихнул все три банки обратно, широким приглашающим жестом распахнул передо мной турникет. И произнёс слова, которые я уже думал теперь только в кино и услышу:

— Вэлком ту Юнайтед Стэйт!

Вот так я и добрался, чувак…

Дима вздохнул:

— Да… Натерпелся ты, братан. Но зато же мы теперь в порядке! И в Голливуде были. И Гранд Каньон посетили… Можно сказать, весь юг Америки прошерстили. Будет теперь что вспомнить на помойке!

Витёк разлил остатки из второй бутылки себе и другу и мрачно возвестил:

— А теперь пора как следует выпотрошить этих жирных клопов!

И выпив на дорожку, они направились в казино.

В лифте дико воняло. В нём была огромная пепельница, полная окурков и Витька закурил, чтобы сбить запах. Дима, который по жизни никогда не курил, поморщился:

— Давай, давай! Ещё ты здесь покури — и я сдохну, не добравшись до рулетки! Кстати, ты сколько намерен просадить в этом воровском шалмане?

— Двести пятьдесят долларов. Больше у меня и нет.

— Правильно. Тогда я тоже примерно на эту сумму буду рассчитывать. Хоть у меня и есть, — многозначительно добавил он.

Витёк затушил сигарету и похлопал друга по плечу:

— Да не бзди — не просадим мы! В Питере помнишь как взлохматили казино на четыреста баксей? И здесь задрочим буржуинов на пару-тройку сотен бакинских!

— Задрочишь их, как же… — проворчал Димон, и двери лифта открылись.

В игровом зале было полно народу. Карытину сразу не понравилось здесь: шумно и как-то неопрятно. К столам с рулеткой не подобраться. Официантки, разносящие напитки, страшноваты и суетливы. Правда, его обрадовало то обстоятельство, что в зале были игровые автоматы со ставкой пять центов.

— Так я в них могу все два дня играть, — улыбнулся он. — А как здесь с бухлом?

Дима, доставая из кармана кошелёк, сообщил:

— Вообще-то бесплатно. Но предупреждаю — не дашь официантке бакс — в следующий раз она тебе плюнет в стакан. Или нассыт — обычное дело. И бухало здесь самое поганое и дешёвое. Так что в этом плане не очень… Ладно — я на блэк джек ломанулся! Ежели чего — мы с тобой незнакомы. Шутка. Покеда!

И он отправился к карточным столам.

«С чего же начать? — подумал Витек. — Пожалуй, с рулетки». Он минут пять наблюдал за шариком. Ставки были невысокие. Максимальная — двадцать долларов на чёт-нечет. По цифрам можно было ставить от доллара до пяти. Скучновато. Когда они с Димой, в начале своего путешествия, летели в самолёте Бостон — Лос Анжелос, Витька перечитывал «Игрока» Достоевского. И для прикола переписал все ставки, которые делал в свою счастливую ночь удачливый герой романа. «Заглянем мистике в глаза…», — подумал Витек и сделал первый ход. На цифровой ряд от девятнадцати до тридцати шести. Двадцать долларов.

Правда у того парня были какие-то «фридрихсдоры», — мелькнула у Карытина мысль.

Шарик закрутился — и выпало число одиннадцать. Виктор проиграл. Он про себя выматерился, и тут же, плюнув на мистику, выбросил листок с записями в пепельницу.

«Да-а…Недаром Фёдор Михайлович в долгах всю жизнь прожил, — подумал Виктор. — В его романах можно только проигрывать научиться». И стал ставить без всякой системы. В основном, на колонны, и пару фишек на цифры или зеро. Промучавшись так около часа, он всё же выиграл около шестидесяти долларов.

Дав долларовую фишку официантке, он заказал себе красного вина. Получив заказ, Виктор поднялся и пошёл в другой конец зала узнать как дела у друга.

— Ну как?

Дима, не оборачиваясь, ответил:

— Так себе. Где-то полтишок выдурил у этого гандона, — он вежливо улыбнулся узкоглазому крупье, ловко раздающему карты. — А ты?

— Да я тоже слабенько пока, но в плюсах. Ты это… вина здесь не пей — фуфло.

— Да я уже выпил. Чуть не сблевнул. Ну что — пойдём по этому гнусному городишке пробздимся? Пофоткаемся, то-сё…

Они вышли на бульвар Лас-Вегас, который в просторечьи назывался Стрип. Действительно, от раздатчиков календариков с телефонами обнажённых девушек было не протолкнуться.

Витёк через пять минут устал отмахивать рукой протянутые россыпи дешёвой порнопродукции.

— Блин. Как в море, когда медуз навалом… Откуда их столько здесь накопилось?

— Живут они здесь… Да хер с ними. Давай фотографироваться!

Друзья, по ходу дела, делали снимки, и продвигались по сверкающему огнями ночному Лас-Вегасу.

Притормозив возле площадки, где сдавались проклятым капиталистам на прокат шикарные автомобили, Витёк со вкусом закурил и выпустил приличное облако дыма. От него сразу шарахнулось какое-то семейство америкосов. Он, не обращая на это внимания, заметил:

— Ты правильно, чувак, сделал, что только на двое суток гостиницу забронировал. Как-то странно здесь. Суетно… Хотя, скажу тебе и здесь маты русские я слышал не только от тебя. Какие-то нашенские тёлки в казино возле сортира что-то перетирали и жутко матерились.

— А хули тут делать дольше? Это же тебе не Венеция… Проябуй дендушку — и все дела. А с русскими ни в коем случае не заговаривай! Они все здесь проституцией и наркотой пробавляются.

Друзья, притомившись от толчеи, заглянули в казино «MGM». Здание было построено с размахом. Внутри началось какое-то шоу, но пробраться туда не представлялось возможным. Народ, почуяв бесплатное, плотным кольцом окружил эстраду.

— И чего они туда так прутся? — Витёк толкнул Розова под локоть. — У нас в любом кабаке поприличней тётки выплясывают! Дима пожал плечами и показал рукой вверх.

— Зырь, Корыто, животинки настоящие!

Скептически осмотрев сонных живых львов, что расположились на стеклянной крыше прямо над игровыми столами, Витька с Розовым сделали пару ставок и выиграли тридцатку баксов. Так же здесь они затарились бесплатными колодами карт, раздаваемых прыщавой напудренной девицей с глубоким декольте, которое демонстрировало полное отсутствие молочных желез. Потом направились дальше. Время от времени они заходили в какое-нибудь казино, и ставили на среднее поле или на чёрный цвет. В основном, выигрывали.

Выйдя из очередного заведения, Дима заметил:

— Видишь, чел — здесь, в принципе, одно и тоже. Только в одних залах почище, и рекламы разной побольше, типа этих несчастных дохлых львов. А в других просто разувалово без лишних пантов. Может, пойдём поближе к винцу?

— Подожди — вон у того фонтанчика цветомузыкального меня щёлкни — и порулим!

Пройдя всю центральную улицу, усталые друзья больше всего на свете захотели двух вещей — стакана нормально пойла и поспать всласть в прохладном номере. Поэтому когда они добрались до родимой «Бродбридж», они сразу, не заходя в залы, поднялись наверх.

Выпив на сон грядущий, Дима произвёл подсчёт:

— За вечер почти по девяносто долларов на брата. Карытин добавил:

— Плюс восемь колод шаровых карт. Двенадцать ручек. И три зажигалки. Это мне на сувениры.

И чуваки с чистой совестью завалились спать.

На следующий день Карытин встал поздно, часа в два дня. Но Розов ещё дрых без задних ног. Зная, как опасно будить Димыча в его законный отпуск, Витька тихо приоткрыл окно и закурил. Город казался мёртвым. Ни горящих огоньков ни людей, ни машин. Желтоватое мутное солнце и духота пустых улиц.

Витька невольно засмотрелся на эту картину.

«Да… Есть что-то жуткое всё-таки в этом месте. Столько бабла… Поломанных жизней.

Смертей. И всё это варится в пустыне по ночам. Днём эти вурдалаки отсыпаются. Однако жрать уже хочется не слабо, в натуре!» Докурив, он отхлебнул из бутылки винца и пошёл чистить зубы.

Вернувшись из ванной, Виктор всё-таки решился и несильно толкнул спящего друга.

— Э, бля… Ща йобну! — как обычно, с добрыми словами на пересохших от жажды губах, пробудился Розов. Быстро совершив утренний туалет, он приказал:

— А ну-ка быстренько ломанулись к жратве!

Через десять минут они спустились вниз. Изнывая от жары, приятели ещё минут пять искали свою машину на десятиярусной парковке. Дима, выехав с паркинга, сразу свернул со Стрипа в город.

— Так. Теперь наша задача найти буфет покруче. Желательно японский или китайский.

Чтобы в нём было морепродуктов побольше.

И через полчаса они его нашли. Отличнейший японский буфет всего по одиннадцать долларов с рыла. Добравшись до харчей, Дима серьёзно приналёг на суши и красную икру.

Карытин хрустел жареными креветками и ел вкуснющий зелёный супчик, сваренный из неведомого морского животного. Закончив с первым, он тщательно вытер салфеткой бороду и весело посмотрел на жующего друга.

— Слышь, Димон! А как эти заведения не прогорают? Мы же жрём здесь дорогущие морепродукты, сколько влезет… И подходить и снова набирать можем сколько захотим. Даже в супермаркете в сыром виде это стоило бы намного дороже!

Дима, с набитым икрой ртом, промычал:

— Угу… Гораздо дороже. Сам над этим который год голову ломаю. У меня есть две версии, — он, помедлив, проглотил суши и продолжил:

— Первая — это нас снимает скрытая камера, а потом толстопузые богатеи у себя на виллах ржут, как народ пытается в себя впихнуть больше, чем отпущено природой. Вторая — все эти буфеты прикрытие для отмывания денег. Просто под ними в огромных ангарах несчастные голые китаянки фасуют героин.

— Но нам-то по-любому в кайф, — Витёк длинно и сытно отрыгнул, — пойду ещё по мидиям ударю!

За час в японском буфете, друзья так набульбенились даров моря, что из буфета выползали боком, как крабы. Еле вместив себя в машину, Розов вздохнул:

— Уффф…уф…Ху-ух!.. До очка успеть бы добраться…

Виктор просто сидел с выпученными глазами и поглаживал раздувшийся живот. Ему было не до разговоров. Он помимо прочего ещё кувшин кока-колы сдуру засосал.

— Ты это… — борясь с одышкой, пропыхтел Дима, — зря в буфете кока-колу пьёшь. Меньше же остальному добру места в брюхе остаётся.

Витёк лишь протяжно отрыгнул в ответ. Так, с большим трудом, приятели по-крабьи добрались до своего номера. Розов сразу же засел в туалете. Корыто, полежав с минут двадцать, немного отошёл от объедоса и поднялся. Погладив рукой свою светлую бородку, он прокричал через дверь:

— Слышь, Димастый! Я спущусь вниз — однорукого бандита подрочу. Пройтись надо, а то усну к ебеням!

Из туалета донёсся натужный голос:

— Да-авай — давай… Я тоже скоро подтянусь.

Придя в зал, Карытин обрадовался. Народу днём было гораздо меньше и воздух в заведении был посвежее. Разменяв пять долларов, он пристроился к пятицентовому автомату и стал играть по третьей линии. Примерно на десятом прокруте выпало три джокера. Максимум. Автомат недовольно загалдел и замигал. Витька посмотрел на щиток. Выигрыш составил две тысячи пятьсот монет. То есть сто двадцать пять баксов.

— Неплохое начало, — послышался за спиной голос Розова. — Ловко ты его на кукан подцепил…

К ним спешил улыбающийся крупье. Поздравив Виктора, он вручил ему сто двадцать пять долларов наличными и угомонил визжащий от досады игровой автомат.

Карытин тупо посмотрел на деньги. Потом на Диму.

— Н-да. Можно сегодня уже не играть. Но делать-то особо и нечего в этой богадельне. Ты что — как всегда, в картишки?

Дима кивнул и обречённо потащился к столам с блэк джеком. Виктор же бросив в опустошённый автомат пару монет для очистки совести, подозвал официантку и заказал двойной виски, не забывая сунуть бакс в её кармашек.

Прихлёбывая дешёвый вискарь, он нехотя походил вокруг покерных столов. Потом заглянул на рулетку. Но по местным меркам для настоящей игры было ещё рано, и столы пустовали. Одному делать ставки было скучно. Пошатавшись по залу, Карытин подошёл к долларовому игровому автомату, стоявшему в стороне от всех, и за две минуты спустил сорок баксов.

— Вот гнида! — разобиделся Витёк и заказал ещё виски. Дождавшись выпивки, он со стаканом сделал ещё круг по залу и вернулся к обидевшему его однорукому бандиту. Зловеще посмотрев ему в табло, Карытин бросил в щель доллар:

— На, падла — подавись!

Автомат весело схрумал монетку и продолжал невозмутимо подмигивать Витьку цветными огоньками. Тогда Карытин, в каком-то странном исступлении, стал кормить автомат выигранными двадцатидолларовыми купюрами.

— Жри! Жри, гнида заморская, мои нетрудовые доходы! — приговаривал он, всовывая в щель для банкнот двадцатки, и с силой дёргая за ручку. На шестой купюре внутри автомата что-то хрустнуло. И автомат, как-будто разобидевшись выплюнул на экран знакомую уже комбинацию из трёх джокеров в синих колпаках и со злыми лицами. Дзинь-харк!!

И тут уже сирена на крыше однорукого завыла совсем тревожно. Автомат залихорадило.

Замигали какие-то лампы на бегущей строке, приделанной над злосчастным игровым агрегатом. Витёк испугался не на шутку. «Сломал я его, кажись. Ё-моё! Вот сейчас вонищи-то будет!»

К нему уже шли. Не шли — а бежали трое крупье! Ещё какие-то люди в униформе спешили к растерявшемуся испуганному Карытину. Розов, бросив карты, нёсся на выручку из другого конца зала. И все игроки, из тех, кто находился в казино, повскакивали со своих мест и ломанулись в сторону озверевшего игрального автомата, возле которого, открыв рот от ужаса, стоял ошарашенный Витька.

— Я не нарочно, — только и смог он прошептать рослому крупье, когда тот затараторил ему что-то прямо в ухо.

Дима, спеша на помощь, с трудом протолкался сквозь, выросшую за две минуты вокруг Карытина, толпу. Он внимательно выслушал крупье, и хлопнул Витька по затылку:

— Молодец, чувак! Кр-расавец — нечего сказать! Поздравляю, тебя, уродец ты долбанный!

Ты на хера только что обул злейших мафиозников Лас-Вегаса на… — Дима посмотрел на замершие цифры электронного табло и заорал прямо ошалевшему другу в лицо, — на шестьдесят семь миллионов долларов?!!!

И тут до Витька дошло. Застучало в висках, и зал немного поплыл перед глазами. И он хриплым рёвом заматерился так, что окружающие его люди немного шарахнулись назад:

— Мать вашу!! Это же Джек пот! Потный Джек! Ебись-провались! Мы сделали этих пришельцев! Димон!! Братишка!..

И друзья, обнявшись, неловко закружились около игрального автомата.

Все вокруг аплодировали, выкрикивая что-то поощрительное. Но самыми счастливыми казались почему-то крупье и охрана. Четыре охранника, улыбаясь, плотным кольцом взяли Розова и Карытина в оцепление. Дима что-то спросил по-английски у старшего крупье, и тот предложил им пройти в его офис.

Остальное Витька помнил плохо. Он подписывал какие-то бумаги. Кто-то поднёс бокал с шампанским. Витёк автоматически его выпил. Розов бегал в номер за документами, и долго заполнял какие-то данные в многочисленных анкетах. Вся эта тряхомудия заняла около часа. В конце им выдали пластиковый чек на всю сумму выигрыша, и ещё целый пакет документов. Всё было как во сне.

— Эй, проснись, миллионер херов! — толкнул Димон Карытина. — Менеджер спрашивает — охрана до аэропорта нужна?

Витька затравленно посмотрел по сторонам:

— А ты как думаешь?

Дима секунду подумал и приглушённым голосом сказал:

— Я думаю нет. Сами допиздухаем. — и добавил чуть потише: — Сама эта охрана и прихлопнет нас по дороге, пожалуй… Как мух — пустыня же кругом… Мы с тобой сейчас быстро пакуемся — и рвём отсюда, усёк?

Наскоро распрощавшись с администрацией казино, друзья быстренько собрали манатки и двинули в аэропорт.

Как только они вырулили на хайвэй, Розов впервые после офиса заговорил относительно спокойным голосом:

— Не знаю, правда, как и что. Что за порядки здесь… При мне, понятное дело, первый раз такие бабки выигрывают. Но знаю одно: нужно как можно быстрее добраться до самолёта, переоформить билеты на ближайший рейс — и в Бостон! А там положим всю эту документацию в ячейку банка, спокойно сядем и будем думать, что дальше творить.

Витек от быстрой езды тоже немного пришёл в себя:

— А с бумагами и чеком не надули?

— Нет, кажись. Там ведь пока ты еблом щёлкал, понавалили юристы из разных казино. Ставили подписи. Порядок-то у них отлажен чётко. Пара журналюг промелькнула, опять же… Или ты забыл, как интервью давал? Так что на хрена им гимор в виде антирекламы потом нужен…

Розов внимательно глянул на Витьку, который беззаботно улыбался, разглядывая чек.

— Ну что миллионер голозадый? Мне-то сколько за хлопоты дашь? Или просто пойти к тебе теперь в услужение? Пиво из холодильника подносить, обувку чистить и всё такое…

Витька твёрдо, не поднимая головы, ответил:

— Половина бабла твоя. Железно, кореш. Если б не ты, сам понимаешь…

Шутливый тон Димастого оставлял желать лучшего. Он был немало смущён таким простым решением.

— Нехуёво… Я, честно говоря, ожидал более скромного вознаграждения. Но теперь, смотри — не передумай!

И он нежно потрепал Витька по голове:

— Спасибо, братан! Теперь мы вроде, богаты, а, чувак? Очень я енто багатство люблю и уважаю! А какого ты всё время орал возле однорукого: «Ай эм стьюдент! Май нэйм рашен стьюдент!»? Совсем озверел от счастья, что ли?

И Розов, разразившись сатанинским хохотом, врубил на полную мощность магнитофон.

По сверкающей угольно-чёрной автостраде с жёлтой разделительной полосой в аэропорт Лас-Вегаса на предельной скорости летел автомобиль с открытым верхом, а в нём двое мужиков орали в унисон музыке, гремящей из динамиков:

— Мама — анархия! Папа — стакан портвейна!

Над пустыней Невадой сгущались сумерки…

…«Да… Всего лишь пять дней назад. Даже не верится», — подумал Витёк, ворочаясь без сна на широкой кровати. Он прислушался. Тихо тикали часы. Из комнаты Толстого и Алёны не доносилось ни единого звука. Стараясь не шуметь, Виктор осторожно прокрался на кухню, открыл окно и закурил.

…Буквально позавчера, уже сидя у Розова в доме в Бостоне, они составляли нехитрый план. На столике стояла наполовину пустая литровая бутылочка «Джим Бима». Дымились две дорогие сигары. Всё было неторопливо и обстоятельно. Проблема была в одном — у Карытина через день заканчивалась месячная гостевая виза. И в сложившихся обстоятельствах, нарушать американские иммиграционные законы было совершенно нежелательно.

— Да нормально всё, Димон. Я бы всё равно на родину полетел бы. Надо ж денег тамошним бомжам раздать немного. Тётке памятник поставить. Братана Серёгу найти и поддержать… Ну и побалдеть немного, расслабиться… Здесь сам видишь — строго как-то.

Не разгуляешься…

Розов сидел в глубоких раздумьях. Помолчав с минуту, он ответил:

— Так-то оно так… Но ты ж начнёшь по-пьяни всем трещать про свой выигрыш. Дворцы себе вшивые покупать… Мерседесы краденные…. Тут тебя и прихватят за яйца бандюки какие-нибудь…

Виктор аккуратно стряхнул пепел с толстой сигары и успокоил его:

— Да не на что мне будет покупать, чувак! Чек здесь останется. Ты же сам говорил, что всё не так просто: пока налоги с него отслюнявят немерянные; пока проверят ещё раз триста всю законность выигрыша, мою личность и так далее…

— Да уж. Месяца три нам больших денег не видать. Оно и к лучшему. Пусть поуспокоиться всё. Визу, я думаю, теперь тебе без проблем выдадут. Так что сделаем вот как. Я выдам тебе тысяч двадцать пять наликом. Чтоб ты там мог своё вонючее самолюбие тешить.

Витька обиженно засопел на что Дима лишь ухмыльнулся:

— Что мало? А ещё, падла, вчера утром в буфете развонялся из-за цен на графин кокаколы! Ладно уж, — расщедрился он, — дам двадцать пять с собой. И переводом по «Ист Юнион» переведу, если нужда появится, ещё двадцать пять. И всё — хватит с тебя.

Карытин расцвёл и улыбнулся:

— Вот это нормалёк! Мне же ещё корешам студенческим нашим хоть отстегнуть бабла охота. Пусть бухнут нормально и порадуются за другана.

Дима отхлебнул виски и снова стал серьёзным.

— Ох, чую — напылишь ты там лишнего! На всякий случай мы составим акт поручительства на часть суммы. Может, ты там на зону загремишь, или ещё чего похуже. Чтоб у меня была возможность тебя выкупать, жопа твоя с ручкой.

Витька же, наоборот, был спокоен и весел. Он не чувствовал в себе никаких перемен, после внезапно свалившегося богатства. Просто ему стало как-то интереснее и веселее жить.

— Не ссы, Димастый. Я на месяцок туда — и обратно. А вернусь — зажируем мы уже тогда по-взрослому! А ты пока пробей, сколько бабла надо для получения вида на жительство.

Может америкосским гомосекам больничку какую отгрохать? Или новый авианосец построить? Можно, как Бендер, помнишь? Объявить войну, к примеру, Северной Корее…

Прикуплю верблюдов — и атакую Багдад! — Витька заржал, видимо реально представив эту картину. — Короче — выясни всё поподробнее. Я хочу с такими реальными бабасами быть американским подданным!

Розов, подумав немного, достал новую бутылочку вискаря, и разлил по полстакана.

— А теперь давай просто наебенемся за твою удачу, Корыто ты дырявое! И запомни — деньги я переведу тебе на Севастопольский Морской банк. Сумма не маленькая, но там у меня в отделе переводов родственница работает. Она сама тебе тихонько всё выдаст. Чтобы без лишней рекламы. Дашь ей сотку баксей за услуги — и все дела.

— Окей, мэн! — поднял стакан Виктор — за нашу удачу, мать её!

Уже в аэропорту, провожая Витьку в обратный путь, Розов, после крепких дружеских объятий, достал из кошелька купюру в один доллар, и разорвал её пополам. Одну половинку аккуратно сложил обратно в свой портмонет, другую протянул Карытину:

— Держи, чудик!

Витька недоумённо взял протянутый обрывок доллара.

— И на хера он мне?..

— Фильмы про шпионов видел? Обратно прилетишь — сверимся половинками. А ту вдруг тебя подменят какие-нибудь пидоры… Смотри — не проеби!

… Теперь, стоя на кухне у Толстого, Витёк с досадой подумал: «Да уж… В Севастополь теперь дорога заказана. Надо ж было мне в автосалоне с девками растрепаться так! Прав был Димастый — тут и трезвому опасно болтать лишнее. Тем более, что я уже под чьим-то серьёзным надзором нахожусь. Вот, в натуре, не было печали!».

Карытин в раздумьях ещё немного постоял возле приоткрытого окна. Потом посмотрел на часы и тихонько вышел в зал. Там он достал свой бумажник. Вытащив из него двадцатидолларовою купюру, положил её под телефонный аппарат, стоявший на журнальном столике. Потом взял трубку и вернулся на кухню.

Набрав код Америки, он на секунду замешкался. Глянул в зеркало, висящее над столом, сделал грустную физиономию и продолжил набирать остальные цифры. После третьего сигнала, трубку подняли.

Витька негромко сказал:

— Здорово, Димон! Чо делаешь-то, чувак?

Слышно было хорошо, но Димин голос доносился с каким-то эхом.

— На работе зависаю. Горбилю по-полной…

— Не достало? Бросай ты это грязное дело. Ты ж теперь миллионер — не забывай!

— Да нет уж. Пока денег этих на счету у меня нет, погорбатюсь. Мало ли чего…

Витька не выдержал и рассмеялся:

— Вот ты старый еврей! Ну, ладненько — дело твоё. Тут вот какая петрушка. Давай бабло перекинь мне лучше на киевский какой-нибудь банчок. Сбербанк, например или ещё какой поскромнее.

— А что случилось? Проблемы? — сразу встревожился Дима.

— Никаких. Просто не охота мне в Севастополь. Там мест злачных полно. Да и атмосфера там какая-то…развратная. Боюсь сорваться там.

Диму сложно было водить за нос. Он с недовольством проворчал:

— Темнишь ты что-то, чувачок. Смотри — мне по хрену куда бабки переслать. Но ты с визой не тяни. Я через Интернет заказал тебе собеседование в консульстве на одиннадцатое ноября. На два часа дня. Осталось три дня — не опоздай. И вот мой тебе совет: как получишь визу — сразу же резко уябувай оттуда! Потом, когда станешь почётным буржуином — тогда и вернёшься на свою родину долги совести раздавать.

Виктор постарался ответить как можно радостнее:

— Пожалуй, я так и поступлю. Ладно, чувачок, не скучай — скоро балдёж сплошной у нас начнётся! Покеда, бабанька, покеда!

И дал отбой.

Потом он сделал ещё один короткий звонок в Киев:

— Здорово, Лосяра! Дык я только оттуда! А ты как — всё там же в Киеве обитаешь? На Воровского? Да вот, думаю к тебе на пару дней подскочить…Может завтра… Приютишь?

Приеду — расскажу. Твоим привет! Ну всё — до встречи!

Тихонько прокравшись в зал, Карытин осторожно лёг на кровать и, прогнав все посторонние мысли из головы, задремал.

…В эту ночь Лидия Петровна никак не могла уснуть. Она волновалась. Завтра должны были произойти события, которые могли очень сильно изменить её жизнь. Конечно, Глеб Кораблёв — человек серьёзный, не чета всем этим помощничкам. Он-то уж не подведёт. И девка у него — первый сорт! Если даже такой солидный и осторожный авторитет как Клешня, и тот на неё повёлся. И на этом сгорел. Вернее — взлетел…

Да и задачка не очень хитрая. Очень облегчил нам жизнь этот Виктор Павлович. Хоть и ловко он от ребятишек Иваныча в аэропорту «Борисполь» соскочил… Шустрый фрайерок! Но в Крыму тут же дал промах — купил такую броскую тачку в центровом автосалоне. Маршрут свой этим мокрощёлкам-продавщицам разболтал. Видно голова у него до сих пор кругом. Ещё бы — такие бабки!

Но что-то сильно смущало Лидию Петровну в поведении клиента. Понятно было, что он просто невероятно везучий. Это не вызывало сомнений. Уже одно это обстоятельство было очень не по душе Железной Лиде, которая зубы съела в теневом игровом бизнесе.

Она прекрасно знала, что везучим прёт ровно до какой-то невидимой полосы. Это потом уже начинается пропасть, в которую валятся все скороспелые, разбогатевшие игрой любимцы фортуны. Но эта чёрная полоса могла наступить и через месяц. Или даже год. У Лиды же этого времени сейчас не было. Этот быстрый мужичок скорее всего не задержится на родине. Будет сваливать в штаты. И в запасе у них максимум неделя. Если не меньше…

Так же ясно, что в Севастополе ему надо получить бабки. Скорее всего на текущие расходы. А может, недвижимость задумал в Крыму прикупить — сейчас это хорошая тема. Но если вдруг невероятное везение этого фрайера поможет ему в Севастополе избежать тесных объятий Глеба, надо ставить засаду возле консульства, в Киеве. Вот где он неминуемо прорисуется. И ментов поднапрячь, чтоб на вокзалах в Симферополе и в Севастополе поприсматривались. В аэропорт пару человечков зорких откомандировать. Вдруг Витюша этот тачку сбросит свою где и фьють! Парень он теперь не бедный…

Короче, не до сна сейчас.

И Афанасьева, загасив в пепельнице папиросу, потянулась к телефону.

На следующее утро Толстый проснулся в прекрасном настроении. Он сладко потянулся и приобнял спящую Алену.

— Вставай золотко! Сегодня много дел!

Жена открыла глаза:

— Ой! Что это я? Проспала? А как же Витя? Он же просил в четыре разбудить! — она быстренько соскочила с кровати и, накинув халат, поспешила на кухню. Володя догнал её возле двери, и крепко обнял:

— Эгей! Дифчонка — не так быстро! За ночь усё переменилось… Твой муж вчера нанялся на работу. Значица, планчик у нас такой — сейчас завтракаем, потом съездим к нотариусу, где сделаем две доверенности на машину Виктора. На тебя и на меня. Потом её из мастерской к нам в гараж перегоним. А потом, извини, родная — мы с ним в Киев уезжаем!

Алёна непонимающе захлопала глазами и освободившись из володькиных объятий, с недоверием посмотрела на мужа:

— Погоди-ка, Толстячок. Не гони лошадей… Какая доверенность? Какой Киев?

Костров, как был в трусах, вернулся и прилёг на кровать. Затем, интригующе поглядывая на супругу, подробно обрисовал события вчерашнего дня в деталях, подробно остановившись на щедром предложении Карытина.

Алёна присела рядом на краешек кровати и задумчиво произнесла:

— С чего бы это такие подарки? И ты думаешь, ему можно доверять? И почему, интересно, на тебя менты так набросились? Полный бред…

— Что с ментами — полный бред, я согласен. Но Виктору можно доверять, — твёрдо сказал Володя. — Тем более мы же ничем не рискуем. А менты — они, скорее всего, просто денег хотели срубить, — закончил он и немного неуверенно добавил: — Наверное…

Алёна, закачав головой, сильно засомневалась:

— Ну да — так-таки и ничем! Я, к примеру, мужем, может быть, рискую.

И она растерянно посмотрела на Володю. Но тот был спокоен. Обняв Алёну, он горячо зашептал ей на ухо:

— Да не бандит же он — видно сразу! Просто подвезло чуваку… Вернусь через пять дней — и машина наша! И потом — ты же у меня не просто жена! А работник юстиции! Посмотри там у себя, что и как… Нет, ты прикинь, Алёнка! Новая тачка! Когда такое ещё может с нами случиться?!

Кострова минуты две посидела в молчании, задумчиво глядя в серьёзное лицо мужа, и приняла решение:

— Ладно! В принципе пока никакого криминала в вашей затее я не вижу. Хотя, полный бред, конечно… Машины просто так никому в этом мире не дарят! И твоего Виктора сегодня по нашей картотеке проверю. По полной программе. А машину его, Василий Николаевич, капитан наш бравый, по базе угонов пробьёт. Ну и вообще подстрахую, где смогу…

Поговорив о деталях минут пять, супруги вдвоём направились на кухню.

Карытин крепко спал, когда Володя тронул его за плечо.

— Подъём, о, щедрый незнакомец! Пора за дело приниматься, коль не подшутил ты над бедным крестьянином!

Витька сразу открыл глаза:

— Не шутил. И уже, заметим, не бедным — а вполне реальным идальго. Практически, обладателем прекрасной новой иномарки, — он скинул с себя одеяло. — Погнали к нотариусу!

Пока Витёк умывался, Володя, сидя в кресле, внимательно изучал документы на машину.

— Алёна! Что это за бабло под телефоном? — крикнул Вова на кухню.

Витёк выглянул из ванной, и прижал палец к губам:

— Не ори. Я вчера с Америкой поговорил. Это за переговоры.

— А-а. Ну ладно, — это как раз на доверенности уйдёт! — подмигнул Толстый и засунул купюру в карман. — Эй, есть кто живой? Давайте завтракать!

Наскоро перекусив, они втроём поехали на володиной машине к нотариусу. Доверенности решили, как и предлагал Виктор, делать две — на Володю и на Алёну.

Через час, вручив Алене две голубые гербовые бумаги, Володя нежно поцеловал её в губы.

— Ты — моё сокровище… Пока я буду в отъезде, на учёт поставишь машину в МРЭО, ладушки?

— Вова — время! — Виктор постучал по запястью. — Давай на СТО!

А ещё через полчаса, Толстый с превеликой осторожностью заводил отливающий серебром «Пассат», в свой гараж. Виктор одобряюще кивал и подначивал друга:

— Давай-давай. Поднажми! Царапни его для почину! В обморок только не упади, хозяин!

Когда Володя вышел, Карытин протянул ему полиэтиленовый пакет.

— Держи. Дома оставишь. Вся документация на тачку. Сервисная книжка и второй комплект ключей… Имей ввиду — она год на гарантии! Ежели чего — не стесняйся грузить этих дилеров по-полной!

— Спасибо тебе, чувак, — неуверенно пробормотал совершенно счастливый Толстый.

— Ну давай, — заплачь ещё! Рано благодарить — отработать придётся. Лучше проверь у себя в машине масло, тосол… Водичку в бачок омывателя залей. Ну, в общем, проведи техосмотр небольшой перед дальней дорожкой. Ещё полчаса терпит.

Володя открыл капот своего «фолькса», и занялся подготовкой машины к дальней дороге.

Что-то подкручивал. Доливал. Поменял один дворник. Но после передумал — и переставил обратно. Потом достал электронасос, и стал подкачивать колёса. Виктор с лёгкой улыбкой, наблюдая за суетящимся приятелем, присел на лавочку и закурил.

«Засветло до Киева добраться не успеем. Наверняка подальше от Крыма и снег и гололёд, — он посмотрел по сторонам. — Эх, хорошо всё-таки здесь! Середина ноября, считай — а тепло как весной!».

Он внезапно вспомнил, как классно было поздней осенью в университетском парке пить холодное пиво из трёхлитровых банок. Разноцветная листва на солнце… Ароматный дымок папиросы… До сессии ещё ого-го как далеко! Девушки мимо ходят красоты необыкновенной… Лепота!

Приятные воспоминания прервал голос Толстого:

— Ну что, Виктор Павлович? Авто к пробегу готово. Ломанулись?

— Поехали, коль не шутишь, — Карытин поднялся, и отряхнул джинсы. — Всё взял? Документы, мобильники — дебильники? Смену белья? Презервативы?

— Да всё в порядке. Вот ещё и термос с зелёным чаем Алёна соорудила.

— А это что за библия? — Виктор показал на увесистый фолиант в чёрной обложке, который Володя осторожно пристроил на заднем сидении.

— Эзотерический сборник «Волшебная Гора». Философия там всякая. Новинки психологии. Стишки попадаются интересные… Может, почитаю в дорожке…

Виктор одобрительно похлопал друга по плечу:

— Молодец! Главное — чтоб никаких детективов! А философию я уважаю. Ну что — кто первый за рулём?

Толстый поднял руку и забрался на место водителя. Он опустил стекло, и протерев напоследок боковое зеркало заднего вида, ловко выехал со двора. Карытин подстроил под себя переднее пассажирское сиденье, достал из бардачка потрёпанную карту дорог Украины и приготовился руководить движением:

— В Киев на машине ездил когда-нибудь?

— Было дело — пару раз пришлось в своё время столицу посетить. Да нормально всё будет, Палыч!

Виктор стал серьёзным. Он со значение поглядел на Володю и чётко обрисовал ситуацию:

— Так вот. Так как у нас всё-таки не увеселительная прогулка, а взрослое мероприятие, задание тебе первое — ехать по такому маршруту, чтобы встретить как можно меньше постов ДАИ. И вот тебе на всякий случай, — он выложил на панель пять новеньких купюр по десять долларов. — В разговоры с ментами не вступай. Сразу пытайся решить проблему через эти зелёные пропуска. Но с умом. Менты, тоже, знаешь, они разные бывают….

Володя коротко кивнул и сунул зелёные бумажки в нагрудный карман. Виктор продолжил инструктаж:

— И главное помни: если что — ты ничего не видел и ничего не знаешь. Я просто нанял тебя за двести баксов подбросить меня до Киева. Не думаю, что вопросы такие всплывут — машина другая, водила другой… — он осмотрелся в салоне, как бы желая убедиться, не осталось ли здесь чего-нибудь от его серебристого «Пассата». — И даже маршрут наш не совсем тот, который известен моим навязчивым незнакомым «друзьям». Но случись что — задницу ты себе этой легендой прикроешь…

Толстый согласно кивал, внимательно слушая своего загадочного пассажира. Приятели уже выехали из города, и теперь за окном мелькали дома пригородных деревень. Володя, включив обогрев салона, успокаивающе сообщил:

— Вот, в основном, по такой глухомани и будем ехать. Возле Херсона только пост никак не проскочишь. А дальше вроде бы ничего серьёзного нет. Ну, и перед Киевом, понятно, — он посмотрел на Карытина, и улыбнулся: — Ты поспи немного, если хочешь. Глаза вон какие красные — небось ворочался до утра?

Виктор кивнул, и откинулся на спинку сидения. Перед глазами мелькнул указатель «Симферополь — Киев». В Симферополь было направо. В Киев налево. Виктор прикрыл глаза:

«Направо поедешь — коня потеряешь. Налево… Да и налево всё потерять можно. Быстро меня выпасли, гады! Эх, надо было Димыча слушаться! Прямо в Америке попробовать пробить продление визы. Или из Киева никуда не уезжать. Хотя в Борисполе-то те таксисты похоже не совсем таксисты были…»

Заморосил мелкий дождь. Стёкла машины сразу же покрылись мелкими каплями. Володя включил дворники. Правый действительно плохо чистил лобовое стекло. Толстый прошептал еле слышно:

— Лишь бы не приморозило… А то начнётся кордебалет.

Он осторожно посмотрел на дремлющего приятеля и слегка прибавил газку.

Но Виктор не спал. Он никогда не любил долго думать об одном и том же. Тем более грузиться проблемами, которых ещё как бы и не было в наличии. Ходы свои он просчитал как-будто правильно. Теперь нужно было просто немного удачи.

Указатель с надписью «Симферополь» и тихий шелест осеннего дождя настроил его на ностальгический лад. И он предался воспоминаниям тех далёких дней, когда даже слово «доллар» большинство слышали только по телевизору.

«Блин, когда же это всё началось? Где же та развилка, где мы успели позабыть самих себя, кружась в каких-то потусторонних танцах с этими сатанинскими зелёными купюрами? Как я, весёлый и бесшабашный студент физического факультета Витька Карытин, стал миллионером, хер бы побрал эти бабки? А теперь ещё и мишенью для невидимых злодеев?»

В машине негромко запел Гребенщиков:

«Но в кодексе чести считалось существенным… Не приходить на урок…»

За окном промелькнула красочная реклама Крымских вин. Витька сквозь прикрытые ресницы посмотрел на большой щит, на котором была нарисована гигантская бутылка вина «Чёрный Доктор», и вдруг отчётливо припомнил тот далёкий морозный денёк, когда он тоже собрался поторговать этим достойным винишком. Но не совсем так, чтобы именно этим…

«Когда же это всё было?.. лет эдак четырнадцать назад, пожалуй… Только не припоминаю — я к Мишке пошёл, или он ко мне?.. Ага — вспомнил! Я тогда ещё с утра с трудом открыл один глаз…»

«… Я с трудом открыл один глаз, и увидел то, что и ожидал. Комната студенческого общежития с самой ветреной стороны, с самыми грязными стёклами и с самым глупым человеком внутри. Все эти обстоятельства привели меня в мрачное расположение духа, и я снова закрыл глаз.

Трещала голова от выпитого накануне вина, и главное было непонятно, почему так сильно. Неужели причиной всех этих мучений стали шестьсот грамм лёгкого ароматного портвейна! Стало обидно. Это же не литр палёной водки или вонючего самогошика.

И даже не огромный жбан бессовестно разбавленного пива. Это же дивный винчик, после которого и проблеваться-то грешно.

Но моему организму, похоже, было начхать на подобные доводы. Башка продолжала раскалываться, а язык грязной жёсткой тряпкой вываливался изо рта. Собрав всю волю в кулак, я открыл оба глаза и с силой оторвал голову от подушки. Сантиметров эдак на десять. Тьфу ты! Опять на наволочку за ночь натекло слюны цвета варёной сгущёнки.

Вчера ж только обмен белья был! Экое свинство!

Неверной рукой я нащупал под кроватью стакан с водой, который всегда ставил накануне в предвкушении ночной жажды. Но коварная судьба подготовила моему ослабленному винными парами организму новый сокрушительный удар — стакан был пуст! «Вот ты скот эдакий, — подумалось мне, — взял и в беспамятстве ночью всю воду выжрал…» Хотя, позвольте, какое может быть беспамятство после семисот граммов портвейнюги, пусть даже крепкого и вонючего, каковым и является мой любимый портвейн «Таврида»? Чутьё профессионала подсказывало мне — здесь что-то нечисто. Да и ощущения во рту наводили на мысль о различных, знакомых по горькому (вот уж воистину!) опыту, гремучих смесях. Поток ассоциаций и воспоминаний стал вырисовываться в нечто конкретное, и окончательный диагноз проступил в голове: «Острое алкогольное отравление, скорее всего бутылкой дешёвой водки с отвратительной закуской или вообще без таковой». Вот тебе и винишко…

Реанимационные мероприятия требовались безотлагательно. В этот привычный комплекс входило обильное умывание, лучше душ. Дальше предполагалось немедленное выдвижение в ближайшую бомжовочку, где внутрь следовало принять порцию горячих пельменей с бутылкой пива «Славянское». Необходимо было включить в похмельную программу категорическое некурение, и тщательно отследить количество похмеляющего пива, иначе возможен рецидив. Но первым делом нужно немедленно восстановить тот момент вчерашнего дня, когда в голову начала поступать дезинформация о размере принятого внутрь, и окружающий мир, потеряв привычные очертания, исчез в алкогольном вихре. От этого зависела вся линия сегодняшнего поведения. Как с официальными представителями власти, так и с соратниками по борьбе с зелёным змием. Итак, всё по порядочку, не спеша.

… Проснувшись вчера, я не умывался, и сразу погрёб в город по свежему снежку. Так. А зачем? Что-то мне надо было сделать срочное. Прямо как в анекдоте про доктора и провалы в памяти, который я никогда не мог запомнить до конца. Ладненько, пусть будет так: вышел я по какому-то важнючему делу. Иначе с чего бы меня чёрт вынес в такую рань?

Хорошо…Допустим. Только башка дико разламывается. А вчера с утра не болела. Значит, накануне я не сандалил. Уже теплее. Вот! Вспомнил! Я хотел завалиться к Мишке Беляеву с геофака, чтоб обговорить важное прибыльное дельце, сулящее быстрое и непыльное обогащение. Это дело я, практически, сам придумал. А Мифодия пришлось привлечь из-за отсутствия начального капитала — у него была свадебная страховка на книжке, хотя к этому моменту он уже развёлся. Ну, всё — гора с плеч!

Значит, пошёл я к Мишке. По дороге захватил пять пива. Или шесть.… Ну, это и не важно. Мишаня ещё дрых. И я долго колошматил в дверь его времянки. Затем за пивком мы начали обсуждать мой план. А состоял он вот в чём. Приближается Новый Год, и, соответственно, увеличивается потребность населения в изысканных винах, которые не стыдно, так сказать, на стол поставить. А в магазинах давно нет ни хрена — антиалкогольная компания в разгаре. На этом и строится наш нехитрый расчёт. Можно было, конечно, по-простому накупить водяры, и безбожно спекулировать ей в родной общаге.

Но это пошло и неинтересно. Опять же, из универа загреметь можно. Гораздо интеллигентнее сделать людям приятное. Так вот, — у меня есть пачка винных этикеток для вина «Чёрный Доктор». Их я тиснул на заводе Массандра, когда был там на экскурсии с последующей дегустацией. Ох, и нахрюкались тогда! Но не об этом. Этикеточки новьё.

А такое дефицитнейшее вино как «Чёрный Доктор» пили в нашем городе десять-двадцать человек не больше. А попробовать мечтает каждый. Тут мы с компаньоном берём рубликов на сто пятьдесят «Церковного Кагора». Он изредка бывает в магазинах по три сорок. Аккуратно переклеиваем этикетки — и по пятнашке рваных рубликов спуливаем мирному населению. Тем более, что «Кагор», сам по себе, очень приятное сладенькое винишко. А самовнушение поможет обывателям на праздник ощутить тонкий букет нашей продукции. Риск минимальный, так как госцена «Доктора» тоже пятнадцать рубликов, и всегда можно закосить, что мы сами пали жертвой обмана.

Вот всё это мы не спеша обсуждали, когда пили пивко. Детали были немаловажны, а именно: как перенести к Мишке на хату полсотни бутылок, сколько надо клея, в каких магазинах есть «Кагор» и так далее. Для изучения обстановки мы решили посетить ближайший вино-водочный магазинчик напротив, тем более, что дело уже шло к двум часам. Сказано — сделано.

В грязном затоптанном павильоне царило привычное оживление. Очередь была «рабочая» — метров эдак пятнадцать в длину, и плохо измеримой в ширину. Хвост её выплёскивался на улицу. Кто за кем стоял, никто даже и не предполагал. Тема разговоров была привычная до тошноты — что завезли, по-сколько будут давать в одни руки, и будут ли сегодня продавать вообще. Как человек тренированный подобными препятствиями, я сразу стал протискиваться поближе к входу, не обращая внимание на злобные напутствия, щедро летевшие мне в спину. И уже через сорок минут отчаянной работы локтями и глоткой, я был внутри. Главное в этой ситуации — не останавливаться ни при каких обстоятельствах, и ни на кого не обращать внимания. По роже днём не дадут, а матерщиной меня не запугать — сам злословлю как извозчик.

Короче, там был «Кагор». Церковный, или другой какой, я сразу не рассмотрел. Не важно. Но главное, что он был чёрный как чернила. По три сорок. Я купил три бутылки на пробу. При этом мне пришлось доказывать дородной продавщице, что нас двое, так как давали всего две бутылки в одни руки. После сложной процедуры запихивания в кошмарной толчее бутылок в карманы своей старенькой куртки, я протиснулся в узкий проход и оказался на улице. Мишаня был в восторге, который я слегка притушил, сказав, что вино нужно для дела. Правда, потом он воспрянул духом, узнав, что для дела его надо попробовать. Условились выпить две бутылки, а на одну наклеить этикетку «Чёрного Доктора».

Сделать, так сказать, сигнальный экземпляр. Выполнив, таким образом, первый пунктик нашего плана, мы отправились к Мишке.

Падал мокрый снег. Буксовали на гололёде троллейбусы. На остановках скопилось куча злющего промёрзшего народа. Но мы шли по замерзшей улице совершенно счастливые.

Две пачки «Беломора» и банка кабачковой икры окончательно превратили студенческий будень в пир богов. А то обстоятельство, что впереди маячил непыльный и быстрый заработок, само по себе пьянило своей необычностью.

Вот здесь-то и начинаются проблемы с воспоминаниями. Нет, конечно, я помню даже вторую бутылку и концерт «Цеппелина» её сопровождавший. Помню, что на перекур мы поначалу выходили из мишкиной времянки, но потом плюнули, и дымили прямо в «спальном отделении». Немного припоминаются настоятельные просьбы хозяйки сделать музыку потише и не орать вместе с вокалистом. Потом какое-то такси, снова вино-водочный отдел и тут всё. Приплыли.

Но моя сегодняшняя головная боль явно не винного происхождения. Правда это уже не шестьсот грамм, что пришли мне в голову с пробуждением. Ну, два литра «Кагора», подумаешь.… Ну, допустим, пиво, что было выпито с самого утра. Но это сто процентов не всё. Не может так мутить человека от чудного церковного вина! Ведь ещё Иисус говаривал…. Хотя, причём тут Иисус? Да что Библия! Меня поддержал бы любой классик русской литературы! Два литра вина на двоих — это смешно! Надо вспоминать дальше, но это сложнее.

Пока я занимался анализом вчерашних событий, боль переместилась из головного отсека в грудной и забилась там испуганной птицей. Ну хватит! Пива, минеральной, или просто водички из-под крана!

Кое-как сбросив ноги с кровати, я обрадовался. Старая добрая привычка пьянючим заваливаться спать в верхней одежде, сэкономила мои скудные энергетические запасы. «Молодец, — похвалил я себя, — если б ещё и воду не вылакал…» Итак — вперёд к благам цивилизации!

Выйдя в грязный коридор, я вдохнул в себя проклятый общаговский смог, состоящий из остатков ночного табачного дыма, блевотины и мочи. Замутило со страшной силой.

Возле мужского туалета мельтешила старушка-ведьма с ведром и кляла юных мужей науки на чём свет стоит:

— Вот академики хреновы! Опять весь туалет заблевали! Чтоб вы передохли от этих пьянок бесконечных!

Я отметил про себя, что её пожелания близки к осуществлению. Ещё минута-другая без воды, и одним молодым перспективным учёным-физиком станет меньше.

— О, вышла рожа твоя наглая опухшая! — поприветствовала меня на весь коридор старушенция. — Это ты вчера весь туалет обблевал?

В высокопарном молчании я проследовал мимо, и на последнем издыхании углубился в сырые казематы санузла. И тут… да помогут мне все мои покровители! В кранах нет ни капли воды! «Не может быть… — шептал я наждачными губами, — это сон…» В этот трагический момент из коридора донёсся хохот старой гарпии:

— Что, водицы захотелось, пьянь пустынная? А, вот, хрен тебе — нету водицы-то! А я ещё и за комендантом ща сбегаю — пусть полюбуется на ентих алхимиков! Энштейны проклятущие!

Руки мои задрожали, сердце стало проваливаться куда-то вниз, как при быстром спуске в лифте. Момент наступил очень ответственный. Нужно было собрать все силы, чтобы вступить в бой с очередным похмельным буднем. И первым делом уничтожить его авангард в лице уборщицы, которая не теряла времени даром. Увидев моё беспомощное состояние, она заняла угрожающую позицию и, держа швабру наперевес, загородила собой выход из умывальника.

Я попытался сфокусировать изображение и не качаться.

— Зря вы так про меня, бабушка. У меня экзамен сегодня, я всю ночь не спал — готовился. Вот и приопух маленько. Хотите, дыхну?

Последнее предложение было весьма рискованным — как от меня смердило сивухой, чувствовал даже я сам. Но на старуху, кажется, подействовало.

Она немного неуверенно сказала:

— Ну не ты, так сосед твой. А ты сегодня опосля экзамена его догонишь и перегонишь. У вас ведь окаянных что сдал, что не сдал, всё одно — нажраться — и весь разговор!

— Да куда мне нажираться с моей-то язвой, — грустно вздохнул я. И при этом подумал, как всё-таки тонко простой русский народ чувствует проблемы интеллигенции: что сдал, что не сдал — результат один. Порочный круг.

Бабка подозрительно оглядела меня и, догадываясь, что дело не совсем чисто, нехотя освободила выход.

— Сходи в душ, там пока есть вода, — пробурчала она мне в спину и зашаркала шваброй по полу.

Первые минуты свободы не принесли ощутимого облегчения. Хотелось пить и не хотелось жить. Надвигалась депрессия и чувство одиночества. И почему вся эта психико-физическая схема похмелья, которая повторялась тысячу раз в строгой последовательности, не выработала в организме привычку? Иммунитет, в конце концов? Ну, что это за наказание такое, — как нажрёшься как следует, наутро ощущение как-будто убил кого-то, или умер кто-то близкий. Наверное, я нездоров. Другие пьют — и хоть бы хны.

Довольны и веселы наутро. Одна беда — как снова дёрнуть? А я со своими мистическими заморочками страдаю от вселенского одиночества и покинутости. Оттого и рецидивы так часто случаются. Хочется увидеть кого-нибудь, поговорить. А тут ещё и воды нет, — хоть в петлю! Хотя мне знакомый доктор-нарколог недавно объяснял за поллитрой причины всей этой котовасии. Мол, люди, с богатым духовным миром, всегда психически сильно страдают с похмелья. Так как у них обостряется реальное мироощущение на фоне контраста с безмятежным вчерашним состоянием эйфории. И вполне естественно возникают невротические синдромы одиночества и страха. Ибо одиноки и пугливы мы в этом мире. А с личностями попроще и дела обстоят куда лучше. У них утреннее желание выпить не что иное, как желание повторить вчерашнее веселье и почувствовать себя снова сильным и интересным. Самоутвердиться в своих глазах ещё раз. И тоски в них нет, и одиночество их не пугает. Они просто не чувствуют всего этого. Счастливцы…

Всё это я вспоминал, собирая банные принадлежности. И одна мысль не давала мне покоя: есть ли в душе вода? Если и там глухо, то очень логично будет повеситься в этом душе — обратно пять этажей, с таким мрачным сушняком во рту, мне не вымахать ни за что. Но если там есть вода, можно напиться, помыться, побриться, и ещё чёрт знает что с собой сделать! А, впрочем, выбора у меня нет. Бодро хлопнув дверью, я обречённо отправился в долгий путь. Все воспоминания, которые я с таким трудом извлёк из своей головы утром, улетучились.

На смену им пришла одна проблема — выжить. Хотя спуск давался мне на удивление легко. На пролёте первого этажа мелькнула страшная мысль, что я захлопнул дверь на замок, а ключ не взял. Подниматься и проверять это предположение не было ни сил, ни желания.

Вот и лабиринт душевой нашего старого общежития, скудно освещаемый красноватой лампочкой. Стены в мокрых подтёках. Вода капает как в фильмах Тарковского. «Оставь надежду всяк сюда входящий…»

И на любого психически здорового непьющего человека наш душ произведёт неизгладимое впечатление. А в моём положении следовало быть особенно осторожным, чтобы не испугаться собственной тени. Или товарища по несчастью, забредшего сюда по ошибке.

Проходя мимо женской двери, я услышал журчание воды, и это вселило в меня надежду.

Плюнув на все страхи и предчувствия, я устремился навстречу влаге. Слава богу, лампочка в мужской душевой горела. Правда, грязной мыльной воды было по щиколотку. Но вопросы санитарии меня сейчас трогали мало.

Ворвавшись в первую кабинку, я прямо из-под душа насытился тёплой мутноватой водой. Это, конечно, не холодненькая минералка, но полегчало. Ей богу, полегчало! Теперь водные процедуры, и — вперёд к знаниям! Постояв немного под холодной водой, я перешёл к мытью своего ослабшего тела. В этот момент кто-то захлюпал босыми ногами и вошёл в соседнюю секцию. Как я вспоминал позже, весьма несуразным показался мне сразу рост соседа по душевой. Он был не то что ниже среднего, а просто какой-то детский. Но детей, способных помыться в нашей бане в одиночку, ещё на свет не родилось.

Это и не каждому взрослому под силу. Да и не пустит никто, будучи в здравом уме, ребёнка в эти трущобы.

Короче, странный рост любителя утренних водных процедур смутил меня, но пару от горячей воды в душевой было уже так много, что другие подробности внешнего вида незнакомца я не разглядел. А, наверное, стоило. Немного настораживала и молчаливость гостя. Так как почти всё мужское население общаги было со мной накоротке. А ввиду общительности моего характера, неразговорчивость его была, по меньшей мере, странной.

«Но хотя, — подумалось мне, — это может быть какой-нибудь малорослый электрик или плотник». И я вновь занялся своим делом.

Шумела вода, и мы мылись в полном молчании. Тут вдруг мне показалось, что в соседней кабинке раздаётся хихиканье. Недоброе, знаете, такое повизгивание.

«Дрочит он там, что ли…», — пронеслось в голове. Мне стало гадливо. Онанизм вещь, конечно, полезная, а в некоторых случаях просто необходимая. Но не в общественном же месте! Извращенец какой-то. Я уже почти решился заглянуть через перегородку, как внезапно погас свет.

— Твою мать! — заорал я, перекрывая шум воды. — Эй, сосед! Пойди, глянь, что там!

Но в ответ не услышал ни слова.

— Эй, приятель, пойди, говорю, посмотри! У меня башка в мыле!

Не услышав опять ничего, я закрыл воду и, проклиная бесчувственного посетителя, пошлёпал к выключателю в коридор. Естественно, он был выключен. Дебильные шутки игривых дамочек. Я, чертыхнувшись, включил свет и вернулся в свою секцию.

Открыв воду, я агрессивно спросил:

— Тебе что, урод, трудно было пойти посмотреть, когда у человека вся морда в мыле?

Ответом мне был шум воды. Я здорово разозлился, и без всяких предупреждений заглянул в соседнюю секцию. Она была пуста. Никакого намёка на недавнее пребывание молчаливого негодяя. Хотя в углу лежала половинка мыльницы с чем-то, похожим на обмылок.

Я протянул руку, и меня опять затошнило: в мыльнице лежал обсосанный леденец с прилипшими волосками явно лобкового происхождения.

Он что же, конфетами моется? Вот уж точно извращенец. Вторая половинка мыльницы плавала здесь же на полу.

Когда я во второй раз намылил голову, то вдруг подумал: «А как, интересно, смылся этот дегенерат, если мимо меня он не проскальзывал?» Мы должны были неминуемо столкнуться на выходе. Хотя он мог свалить, когда темно стало. Или, скорее всего, это он и подшутил, вырубив свет. Вот так.

Найдя разумное объяснение, я успокоился, и опять начал смены температур воды: горячая-холодная. И только когда я основательно стряхнул с себя груз похмелья, меня озадачила мысль: «А как он припёрся совсем голый?»

Надо заметить, что в нашем славном душе раздеваются там же, где и моются, только в противоположном углу, где сухо. Но этот угол отлично просматривается из моей кабинки. И никакой одежды ни до, ни после визита коротышки, я там не видел. Вот это номер! И тут снова погас свет. Напрочь. Наглушняк. Жуткая темнотища. Я громко выругался, поддержав свою репутацию неунывающего парня, и по-настоящему испугался.

То есть так испугался, что замёрз, стоя под кипятком. Мысль, которая тайком от меня уже идентифицировала незнакомца, ещё боялась ворваться в мой мозг, но была уже где-то на подходе. Для смелости я заорал что есть силы:

— Вам что, чумаходы, делать нехрен?! Вылезу — ноги пообрываю, недомерки!

Угроза повисла в воздухе и захлебнулась в шуме воды. Стало ещё страшнее. Похмелье возвращалось вместе с леденящим душу страхом. Я закрутил кран дрожащими руками и нехорошая тишина повисла в темноте. Из женской душевой тоже ничего не было слышно, только гулко капала тарковская вода. Прочь отсюда! Схватив одежду, я с зажмуренными глазами, теряя банно-прачечные принадлежности, нагишом выскочил из подземелья.

Свет на пролёте первого этажа ослепил меня, и я попытался мокрыми трусами вытереть лицо от мыла. Это мне удалось, но не принесло облегчения: прямо передо мной стояла коменда общаги, ощерившись как загнанная волчица. Ко всем моим недостаткам, известным ей в той или иной степени, добавился ещё один — я был совершенно голый.

— Ну что, Карытин, — прошипела она, — до ручки допился? Орёшь, нагишом из душа выскакиваешь, да ещё и замыкание устроил?

Голый человек — беззащитный человек. Голый человек с жестокой багмелюги — просто грудной младенец. Что я мог противопоставить огромной пятидесятилетней фурии, обличённой властью и обладающей десятком золотых фикс в зубастой пасти? Ничего.

Кое-как прикрывшись полотенцем, я под презрительным взглядом старой обезьяны влез в спортивные штаны. Комендант был олицетворением незыблемости земных законов, и я с каким-то садистским наслаждением принял в свой мозг ту самую мысль, которой так боялся внизу.

— Я, Генриетта Дмитриевна, не пью давно. А вот у вас в душевых нечисто…Тут не только замыкание — ещё и серой скоро вонять будет! А там, глядишь, и студенты пропадать начнут — все мы грешники…

— Ты, дружок, мне ерунду не городи. Лучше про вчерашнее расскажи, как нажрались всей комнатой. Мне уборщица на вас докладную написала. И про рыгачку вашу, и про бутылки битые и про окно.

«Поздно ты спохватилась, миленькая! — подумал я про себя. — Даже ежели чего и было вчера, то меня надо было тёпленького с утра в постели брать! Когда у меня на морде всё написано было. А теперь я вымыт, выбрит и зубки почистил. Теперь я на все вопросы связно отвечать могу, да и не качает почти».

— У меня экзамен сегодня, — какие тут могут быть гулянки!

— Разберёмся в деканате, — зловеще пообещала коменда.

И недобро кивнув мне, она исчезла.

Насвистывая известную арию Мефистофеля, я поднимался наверх. Преодолевая последний пролёт, я услышал дикие крики. Так кричать мог только один человек- Хала. Или, если более официально, Сергей Халтурин. Своими повадками он немного напоминал мне двоюродного братца Серёгу, сгинувшего давно из моей жизни. Такой же наглый и шумный.

— Бля, Витяй! Где тебя носит? Я уже полчаса под дверью скулю!

— А в душ спуститься трудно было? — огрызнулся я.

— Причём здесь душ! — заорал мой сосед по комнате. — У меня сегодня в девять комиссия в военкомате. У тебя, кстати, тоже, — многозначительно добавил он.

Вот тебе и экзамен. Дошутился. Комиссия в военкомате процедура пренеприятнейшая.

Особенно если вспомнить, что вслед за ней грядёт и призыв. Со всеми вытекающими.

Мы зашли в комнату к соседям, чтобы узнать время, но там все дрыхли.

— Да ну их, пока проснутся…, - сказал Хала, — пошли к нам — сейчас уже, наверное, почти девять. Ключ у тебя?

Ну что я мог ему на это ответить! Тот факт, что я забыл ключ в комнате у меня не вызывал сомнений ещё на третьем этаже, но я всё-таки надеялся, что он у Серёги.

Кстати, о моём соседе можно было рассказывать часами — личность приметная, сильно пьющая, и обладающая неслыханной потенцией.

Года два назад он был чемпионом Украины по велоспорту среди юниоров. Но зелёный змий победил его в честной схватке, и сейчас, в счёт былых заслуг, он учился на третьем курсе факультета физфоспитания, а жил у нас, в общаге, как-бы в изгнании. Пил безбожно, благо на здоровье не жаловался. Умудрялся через день затаскивать в комнату очередную жертву своей похоти, и нам приходилось всю ночь слышать нескончаемый скрип кровати и приглушённые ахи и охи. От Халы я впервые узнал о высшем классе полового мастера — не вынимая кончить три раза. Для меня это было недосягаемой вершиной. А для Серёги делом обычным и простым, что и позволяло ему столоваться в женских комнатах на халяву. Иногда хоть и случались вспышки ревности между его пассиями, но он сам же быстро подавлял бунт на корабле, и вновь был желаем и любим. Хотя, мне кажется, что ревновать Халтурина всерьёз было глупо. Девушки, наверное, это тоже понимали и никогда не претендовали на серьёзность отношений. Каждый получал своё, и все были довольны. Случалось, правда, что мелкая месть прекрасного пола мешала Серёге наслаждаться студенческой жизнью в полный рост. Так, дня три назад, после очередной бурной ночи, он вернулся с буро-синей от засосов шеей. Разглядывая себя в зеркало, Хала вяло бормотал о шизанутой ревнивой дуре, и о том, как ему стрёмно теперь домой ехать.

Позже я встретил его после обеда на автовокзале в костюме а-ля Бендер. Шея у Серёги, как шарфом, была замотана белым вафельным полотенцем, на глазах, в пасмурный день, нелепо чернели солнцезащитные очки «Феррари», и он был в банных тапочках на босу ногу. Как выяснилось, его горячая поклонница, туфли вместе с носками в припадке ярости выкинула с шестого этажа. На мой вопрос о причине гнева подруги, Хала промямлил что-то невнятное о жёстком режиме спортсменок, и об их пуританском непонимании всей прелести анального секса.

Но надо признать, что все его похождения и запои не мешали ему даже сейчас соревноваться в скорости с электропоездами. Он иногда ездил домой в Севастополь на своём фирменном велосипеде, и приезжал намного раньше своих однокашников, выехавших электричкой примерно в одно и тоже время. Иными словами, это был спортсмен с большой буквы. А какие чудеса он вытворял в безнадёжно длинных винных очередях!

Здесь слова бессильны. Это надо было видеть. И мы были друзьями…

Короче, я спросил, стараясь придать голосу безразличную интонацию:

— А что, ключ не у тебя?

— Ты что, перепил, что ли! — взвился Хала. — Да я никогда его и не брал. Я ведь в комнате редко ночую!

— Обидно. Значит надо ломать дверь.

При словах «ломать дверь», Серёга оживился, и стало видно, что настроение его заметно улучшилось. В вопросе выбивания дверей ему равных не было. Это был его конёк. Халу приглашали для подобной процедуры все шесть общежитий студгородка. Как опытного медвежатника засыпали различными вопросами плотники и слесаря. Но всех секретов своего увлечения Халтурин не раскрывал никому. Он мог сделать это с первого удара ногой в область замка. Но замок становился непригодным к дальнейшему использованию.

Мог, по желанию заказчика, вышибить дверь плечом с разбегу, нанося удар в центр. Но тогда страдала сама дверь, давая трещины, или рассыпаясь совсем. Дверь могла быть вынесена с косяком или без такового. Для особых случаев имелся в запасе способ «нежного» выдавливания двери таким образом, что всё можно было восстановить за пять минут с помощью двух гвоздей и молотка. Этот способ как раз подходил к нашему случаю.

Конечно, по тому, как Хала приближался к нашей двери, и с каким сожалением посматривал вокруг, я понимал, что ему очень хочется продемонстрировать настоящий класс.

То есть вынести дверь вместе с косяком к чёртовой матери одним коронным ударом ноги. Но это была наша дверь, и ставить её на место было нужно нам самим. Это сдерживало вдохновение мастера. Поэтому, после недолгих простукиваний и прикидок, замок аккуратно был отделён от косяка, и мы оказались внутри.

Халтурин зашёл в комнату, и присвистнул:

— Красиво сделано!

Посмотреть, действительно, было на что. В комнате недоставало многих деталей интерьера, а разбитое окно указывало на способ избавления от них. В эти детали входили такие необходимые трезвому обитателю комнаты вещи: радиоприёмник, пудовая гиря, тумбочка нашего третьего соседа Ромы, электрочайник, и запасное колесо для серёгиного велосипеда. Общую картину дополняла разнокалиберная крошка зелёного и белого стекла. Сорванные шторы, одна из которых представляла собой кучку пепла, и огромная дыра в фанерном шкафу — всё говорило о том, что вчера здесь крепко пили. И неслабо покуражились. На спинку моей кровати была аккуратно нанизана гитара, струны которой безжизненно свисали на пол. И было очень тихо.

— Нехило вы вчера погудели — жаль, я был занят! Колесо-то куда дели, синюшники?

— Да я, понимаешь, ни хрена толком не могу вспомнить, — пробормотал я в растерянности. — Хочу вспомнить, да не могу.

— Что, «доктор, у меня это… провалы»?

— Да не смейся, полудурок! Я действительно не помню концовку. Скажу больше — мне вообще непонятно происхождение этого бардальерро. Погоди-ка — сейчас сверюсь с финансами.

Я подошёл к изуродованному шкафу и начал шарить по карманам куртки. Там были осколки стекла, два окурка, смятый листок контрольной работы с двумя очками и мой студенческий билет. Денег не было никаких. Я грустно вздохнул:

— Теперь всё сходится. Денег нет. А ещё вчера с утра было двенадцать рублей с мелочью.

Хала подозрительно сморщился и ещё раз оглядел комнату:

— Но размах-то минимум сорокарублёвый! Даже если сухим винчиком или пивом накачиваться — не меньше сорока.

— Я сам вижу, — угрюмо сказал я. — Надо вспоминать, поискать свидетелей. Обычная процедура — ты ведь знаешь.

— Да… Грохоту, наверное, было на всю общагу. Можно и вылететь за такие гудежи.

Причём легко.

Хала, с видом заправского эксперта-нюхача, повёл носом над пустым трёхлитровчиком, который гордо возвышался на загаженном столе.

— Ладно, хрен с ним со всем, потом приберёмся. Давай в военкомат собираться!

Мы начали переодеваться, и тут я с ужасом заметил, что всё тело у меня в каких-то синих прожилках. Да и все мои внутренние физические и психические характеристики были безнадёжно далеки от признаков юного призывника, будущего защитника Родины.

И нужно было как-то решать проблему с деньгами — неделя только началась, а пропито было всё до копейки. Так же открытым стоял вопрос спекуляцией «Кагором», куда подевался вчера Миша Беляев, да и учёба, наконец, не последнее дело. Близится сессия, а я, как выяснилось только что, контрольные на двойки пишу… Нехорошо… Уф-ф-ф! Одышка…

Да и не мешало пойти поискать под окнами инвентарь, пока народ ещё не вернулся с учёбы. Пятый этаж — не шутка!

Я с опаской выглянул в окно, ожидая увидеть труп несчастного прохожего, пригвождённого к земле гирей или тумбочкой. Но от гири осталась только вмятина в грунте, а раскуроченная тумбочка и приёмник были на месте. Чайник, естественно, спёрли. Я подозреваю, что в общежитии напротив давно уже следят за нашими попойками, а рано утром собирают под нашими окнами неплохой урожай. Если вспомнить, что в прошлый раз Рома с Лосём выкинули в окно несметное количество вилок и ложек, а в придачу совсем новый рефлектор. Думается, что желающим раздобыть что-нибудь на халяву, есть смысл установить за нашей комнатой круглосуточное наблюдение. Трофеи оправдают потраченное время. У нас, видимо, в крови избавляться в пьяном виде от предметов мещанского быта. Вот только гирю жалко. Мы её из самого центра города пёрли втроём по очереди.

От навалившихся проблем я прилёг на кровать, нащупал под ней окурок пожирнее, и закурил, нарушая тем самым все каноны отходняка. Сразу болью отозвалось сердце, и комната, вместе с суетящимся соседом, начала слегка вращаться по наклонной оси.

В это время Хала тщетно пытался избавить свою кровать от осколков. В третий раз он перетряхивал её содержимое, начиная от матраца и заканчивая покрывалом, а стекляшки всё сыпались разноцветным дождём.

— О, вещдоки пошли! — оживился Хала и начал рассматривать обрывок этикетки, прилипшей к наволочке. — Ничего себе — «Кагор»! Смотри, Корыто!

И он протянул мне пахнущую вином бумажку.

Меня замутило.

— Вы что же, синяки, целые бутылки вчера били?!

Я с трудом стал смотреть на этикетку. Действительно, «Кагор». Церковный. Тут воспоминания нахлынули на меня, но почему-то в обратном порядке. Я устало сказал:

— Серёга, а ко мне сегодня в душ чёрт приходил. Мыться.

— Что, чувачок, до белки допился?

— Нет пока только до чёртиков. Вернее до одного и немытого. Ма-аленького!

От скуренного натощак бычка, у меня истощились все жизненные ресурсы, и я тихо прошептал, стараясь унять сердечную скачку в грудной клетке:

— Давай сегодня не пойдём в военкомат, давай пивка дёрнем, а то сдохну…

В халиных глазах промелькнуло сострадание.

— Ну, давай по кружечке, а там, может, и в военкомат успеем.

Он быстро отыскал два трёхлитровчика, ополоснул их, и через пять минут мы шагали по направлению к турбазе «Таврия», где находился павильон с разливным пивом…»

… Виктор глянул на спидометр «фольксвагена», устроился поудобнее, и опять погрузился в воспоминания:

«Интересно, чем сейчас Хала занимается? Поди, рекэтирствовал где-нибудь… Может, и вовсе прихлопнули нашего чемпиона. У них после перестройки весь факультет физвоспитания в рэкет ринулся… А дальше-то что было? Помню, что пока мы брели за пивасиком ноги у меня насквозь промокли… Оттепель была…

… Да — на улице была оттепель. Всё капало, текло, утопало в тёмной жижице, которая ещё вчера была весёленьким снежком. Идти следовало аккуратно, поминутно рискуя угодить в огромную лужу. Свежий воздух несколько взбодрил меня, но из-за непросохшей после душа головы, меня снова стало морозить.

«Ничего — литр пивка, и оттянет…» — подумал я и пошёл быстрее.

Хала шёл рядом молодцеватым спортивным шагом. Помахивая спортивной сумкой с бутыльками, он что-то рассказывал мне о своих ночных злоключениях. Я слушал вполуха и ни черта не понимал. То ли случилось небывалое — ему не дали, то ли он сам не захотел, что совсем уж походило на бред сивой кобылы.

Одним словом, он был переполнен либидо, и умудрялся даже на скользкой дороге рыскать по сторонам своим хищным взглядом в поисках самки.

Я снова попытался прислушаться к его болтовне, и оказалось, что вчера Серёга дал зарок не пить. Хотя бы месяц. На этот страшный шаг его подвинул последний недельный запой, после которого он весь покрылся красными крупными пятнами, как ягуар. Это меня немного развеселило, но ненадолго. Я вспомнил утренний осмотр собственного тела, и тоже решил, что небольшой перерывчик в употреблении мне не помешает.

Потом мы заговорили о военкомате, и царившем там скотине-майоре. О том, как глупо прерывать учёбу на третьем курсе и топать в армейку. Я рассказал ему, что уже почти дозрел до отлёжки в дурдоме. На что Хала справедливо заметил, что мне и косить не надо — психопатия на почве алкоголизма у меня на лице написана. Я возразил, сказав, что больше чем на невроз не тяну. Он добавил: «отягощённый алкогольным синдромом». С этим я спорить не стал. Но с такой статьёй в университете, выпускающим девяносто процентов учителей ловить нечего. Так, за разговором, мы незаметно добрались до цели.

Павильон разливного пива был пуст. На входной двери висела, до ненависти знакомая каждому гражданину страны периода перестройки, табличка «Пива нет».

— И омрачая всю планету, висит табличка «Пива нету», — процитировал Хала чью — то идиотскую присказку.

В моей голове закружились дурацкие ненужные вопросы: «Как нет? Почему нет, и когда будет? А где есть?» У меня началась вторая волна похмельного синдрома. Нужно было срочно что-то делать. Я взмолился:

— Поехали в пивбар на Воровского! Там всегда есть.

— Да, но сейчас без закуси они не отпускают, — считают, что пиво больно крепкий напиток. И с деньгами у нас слабовато, — рассудительно заметил Хала, — вот если б занятьу кого червончик.…Но на парах же все.

— Вот что, — он почесал затылок, — сейчас ломимся в общагу, и проводим экстренную операцию «Хрусталь». Тем более что после последнего нашего набега уж дней десять прошло — глядишь тара и подкопилась!

Под красивым названием операция «Хрусталь» подразумевался стремительный налёт на множество комнат, и выдуривание у полусонных обывателей пустых бутылок, с последующей реализацией посуды в ближайшем стеклопункте. Это была неплохая мысль.

Но претворение этой идеи в жизнь требовало недюжинных физических затрат, а у меня их в данный момент не было. Оставалось понадеяться на друга или умереть.

Вскоре серое здание родимой пятиэтажки поглотило нас, и началась работа. Рассредоточившись по этажам, мы с помощью наработанных фраз умело избавляли студенчество от излишков стеклянной посуды. Не все, правда, расставались с охотой. Но спортивная репутация Халы производила безотказное действие на строптивых, но тщедушных студентов.

Через полчаса мы сошлись на пятом этаже. Охота удалась: четырнадцать молочных, пятьдесят две винных и восемнадцать водочных. Я быстро произвёл подсчёт, и объявил конечную цифру. От её размера и внушительности все военкоматы вместе с майорами вылетели у меня из головы.

— Хорошо сидим! — рявкнул на весь коридор Хала, заставив затрепетать и забиться поглубже в своих комнатах непьющую молодёжь общежития.

Не прошло и полминуты, как в глубине коридора показалась массивная фигура Лося.

Это уже был опасный поворот событий.

Поясняю: не появись этот приятель, можно было ограничиться пивком, а оставшиеся от сдачи стеклотары денежки разделить. Теперь же это не представлялось возможным. На языке врачей-наркологов наше трио представляло собой «устойчивую репринтную группу». На простом языке это означало: если мы собирались втроём, то результат всегда был один — немедленное злоупотребление алкогольными напитками.

Лось, он же Игорь Ладышев, был весьма приметной фигурой на нашем факультете. Он уже, в отличие от многих из нас, отслужил армию, и там изрядно подпортил себе желудок. Поэтому с момента моего с ним знакомства он блевал беспощадно. То есть не так, как все нормальные люди, с перепою там, или от отравления. Нет — Лось занимался этим с удовольствием и со знанием дела. Рыгал он так беспрестанно и обильно, что на многих приличных студенческих пирушках для него всегда стоял тазик в прихожей, так как до туалета он мог и не доскакать. Причём извергался он не всегда при наличии спиртного в организме. Например, идём с ним по парку отдыха вечерком. Трезвые. А он говорит тихо так: «Голова что-то разламывается — щас сблевну». Как говорит, так и делает. И эта дурацкая привычка делала его невыносимым собутыльником. В тот момент, когда ты всем существом своим борешься с, только что выпитым без закуси стаканом смердящего самогошика, эта скотина преспокойно всё выблёвывает, и минут через пять требует выпить с ним на брудершафт. У тебя ещё слёзы с глаз не сошли от принятого, а он уже готов к новому возлиянию. Какой там брудершафт! Ты косой уже как чёрт, а Лось трезвёхонек. Лежит, конспект почитывает между прочим. Или жрёт за троих. Чтобы через час опять всё выблевать. Вот такое странное животное.

Правда, когда он был помоложе, ему удавалось сдерживать блёв до утра. Но что творилось с ним утром — словами не передать! Ну, разве что если представить гибкий рукав для заправки самолётов топливом, внезапно лопнувший под большим давлением. Что-то в этом роде.

Лось с одинаковым спокойствием заблёвывал людей и животных; могучих физвосников, неосторожно проходивших под его окном, и нарядных первокурсниц, спешащих на свой первый экзамен. И чтобы полнее раскрыть его яркий образ, стоит добавить, что он был большой любитель бить ногами беспечных голубей на площадях, материть преподавателей в лицо, орать на людей в общественном транспорте, смачно отрыгивать и бздеть где ни попадя. И при этом всегда ходил в бабочке, солидном костюме и с портфелем, поминутно расчёсывая свою академическую бородку.

Лось тоже был моим корифаном. Напиваясь в дым, он любезно называл меня «Витенька» и целовал в макушку. Я отвечал ему тем же, величая «Гариком».

Именно этот милый субъект вышел, услышав боевой клич Халы, неумолимо приближался к нашим стеклянным сокровищам.

— Что, бухать будем? — без предисловия начал Лось. — Подождите, у меня тоже есть бутылок десять…

Развернувшись, и взяв слишком резкий старт, он оглушительно пёрнул и помчался к себе в комнату. Мы приуныли.

— Придётся серьёзно заквасить, — подвёл черту Хала, — а жаль — я домой завтра собирался…

Меня замутило не на шутку, и я промолчал, давая понять, что мне сейчас не до словопрений.

Спустя полчаса, наша троица, с двадцатью рублями в кармане, ехала в тачке к пивбару на улице Воровского. По пути Хала тихонько убеждал меня не платить водиле рубль, а нагло смыться. Я пообещал, что сделаем это на обратном пути, когда мне не будет так худо. Лось, сидя на переднем сиденье, втыкал раскалённые иглы в мою студенческую совесть, перечисляя пары, которые мы пропустим сегодня и завтра. С особым смаком он описывал сложнейшие лабораторные работы, так необходимые для получения различных зачётов. Серёгу Халтурина мало волновал тонкий и прекрасный мир физики, и он заявил, что завтра хоть потоп, а он домой. «Это твоя несбыточная мечта», — сказал Лось, и все невесело рассмеялись. Мы скоро подъехали к бару и, расплатившись с водителем, торопливо спустились в знаменитейший в нашей среде погребок на улице Воровского, известный среди выпивающей молодёжи под названием «Воры». С ударением на последний слог.

Здесь было очень дымно, и воняло нехорошим пивом. В этот утренний час народу было немного. Публика выглядела сурово и однообразно — все с дикого похмелья. И у всех денег кот наплакал.

Мы выбрали столик почище, и расселись, в ожидании официанта. Несмотря на довольно высокие цены, этот пивбар никогда не отличался ни хорошим пивом ни быстрым обслуживанием. Но пиво в нём было всегда. Поэтому, как отделение утренней реанимации, он имел солидную репутацию, и особо качать права здесь не следовало.

Через пятнадцать минут бесплодного ожидания, я не выдержал, и вопреки местным обычаям, попытался довольно громко подозвать официанта. Тщетно. Глас вопиющего в пустыне. Хала ткнул меня в бок локтём — сиди, мол, не рыпайся. И действительно, через пять минут мерзкий халдей заметил наши голодные глаза, и соизволил подойти.

— Шесть пива, — начал было Хала, но, посмотрев на меня, смутился, и сказал уже твёрже:

— Двенадцать пива, и этой вашей…закуски.

— Закуски, если можно, поменьше, — начал буреть Лось.

Официант заученным голосом ответил:

— На каждые две кружки положена порция закуски. И исчез.

Ох уж мне этот мягкий сухой закон! Очередной дядя, доползший буквально по трупам своих предшественников до кресла начальника страны, вдруг решил, что народ многовато употребляет горючей жидкости. И нате, получите — водку по карточкам, тридцатиметровые очереди с милицейскими нарядами. По одной бутылке шампанского в руки под Новый Год. Ну, и закуску под каждые две кружки безбожно разбавленного пива.

Обсудив эту больную проблему, мы закурили по едкой «Беломорине». Тут же всей тяжестью и зловонием на меня снова навалился утренний будун. О, эти самые тяжёлые минуты ожидания, как верно подметил Венечка! Или как иронично написал мудрый доктор Чехов:

«Лучше пять часов прождать поезда на морозе, чем пять минут ожидать выпивки с похмелья».

Наконец пиво, с обильной неестественной пеной, было на столе. Воцарилось величественное молчание, нарушаемое лишь причмокиванием и звуками судорожно проглатываемой влаги. Не знаю, что в это время чувствовали мои друзья, но, вонзившиеся в организм после первых глотков, ощущения были испытаны мной не впервые. Ситуация стандартная — жесточайшее похмелье, отягощённое продолжительным ожиданием и нечистой совестью. В моём первом огромном глотке были собраны все мои утренние страдания, и мне пришлось пережить их вновь. Где-то в дремлющей пустоте вен ожил и залихорадил неровный пульс…. Второй, более спокойный глоток — момент очищения и прозрений. Окружающий мир стал принимать более отчётливые очертания. Целесообразности и чёткости в нём стало гораздо больше. После пятого глотка обычно у меня перестаёт ныть сердце. И, наконец, первая выпитая кружка восстанавливает прерывистое дыхание до нормы и можно спокойно, уже с наслаждением, закурить.

Вторая кружка частично возвращает память — это известно даже младенцу. Вернулась она и ко мне. Но от этого не стало легче — даже наоборот.

Я вспомнил, как посреди всеобщего разгула, я взял со стола огромный нож, и сказал, что немедленно сведу счёты со старостой этажа, постоянно стучавшей на нас коменданту.

Дальше провал — и снова картина: я кидаю этот нож в чью-то дверь снаружи. А голос за дверью жалобно просит меня не делать этого. Мать честная! А куда ж я потом делся?

И куда делся нож?

Когда я пересказал все эти кошмарные фрагменты друзьям, Лось меня немного успокоил, заявив, что сегодня утром видел старостиху в умывальнике. Целёхонькую. Но тут же снова испугал, сказав, что вчера, в самом конце, тоже поучаствовал в нашей пирушке и ясно помнит, как я исчез с огромным тесаком, а вернулся через полчаса уже без него.

Картины страшной ночи стали рисоваться у меня в голове. Куда ж делся этот проклятый нож? Я, вздрогнув, залпом выпил третью кружку.

Хала сказал, что всё это херня, просто я его потерял где-нибудь на этажах. И завёл свою волынку про баб.

Оказывается, вчера ему попалась настоящая цыганка. Худющая, правда, как смерть, но прикольная. Он попросил её погадать ему оригинальным способом. Поставил её раком, и дал в руки карты. И пока она, давясь от оргазмов, рассказывала ему, что ждёт его в будущем, он преспокойно шпилил её в настоящем. В другой позиции, юная гадалка умудрялась рассматривать Серёгины ладони и в конце сеанса поведала ему, что таких крутых парней она ещё не встречала, и что кони он двинет во время траха. А также приглашала заходить всякий раз, когда он снова захочет узнать свою судьбу.

Лось спросил, нельзя ли и ему погадать подобным образом. Я добавил, что сперма ничем не хуже кофейной гущи, и мы стали изобретать различные способы «гадания». Победил Лось, предложивший одновременный сеанс предсказывания будущего для троих, причём используя у гадалки все рабочие места. Карты ей будет показывать тот, у которого она сможет их беспрепятственно видеть. Руки же её будут задействованы для добывания гадательной гущи. Он также предложил привлечь ещё и живого чёрного петуха, вспомнив обряды Вуду. Но Хала был противником зоофилии, так как был в школе юннатом, и поэтому нам пришлось сменить тему.

А сменить её стоило, так как на пиве далеко не уедешь. После третьей кружки, мир плавно качнулся, и собрался камнем внизу живота. Резкая боль в мочевом пузыре напомнила мне, что пора отлить. Я встал, и размеренной походкой поднялся в сортир. В вонючей комнатушке, служившей когда-то гардеробом, я был атакован щуплым замухрышкой, который настойчиво предлагал мне купить у него коробок анаши. Отмахнувшись от него, я залез в кабинку и, облегчаясь, непроизвольно открыл все клапана своего заднего отсека. Тут я с ужасом почувствовал, что мимолётное планируемое облегчение по-маленькому грозится перейти в серьёзный продолжительный процесс.

Боже, только не здесь! Ни бумаги, ни салфетки, ни платка носового, мать его! Но природа брала своё, и пришлось мне взгромоздиться на заплёванный загаженный толчок, придерживая одной рукой штаны, а другой дверь. Восседая на толчке, я невольно вспомнил один смешнейший случай, произошедший со мной на втором курсе.

А дело было так.

Перейдя на второй курс, я получил подарок от тётки. Уж не знаю, какими способами ей удалось скопить сто рублей, но она достала через знакомых новенькие итальянские джинсы «Rifle», которые и были мне торжественно вручены в конце августа.

Я вообще довольно равнодушен к своему внешнему виду и к одежде. Но если всё новое и довольно престижное — я доволен.

И вот, первого сентября, я встал пораньше — мне надо было ещё добираться час на автобусе до Симферополя, а там ещё полчаса до университета. Тётка, запоздав с завтраком, быстро порезала салат из свежих помидор и сварила два яйца всмятку. Всё это я заполировал стаканчиком свеженького молочка. Нарядившись в новый прикид, я самодовольно взглянул в зеркало, и настроение у меня приподнялось. Вот студентишки-то обкефирятся. Скажу, что за лето заработал. Сам. Бу-га-га.

Я с трудом запихнул себя в первый автобус — толкучка была неимоверная. Схватился за какую-то ручку, и поехал. Неподалёку от селения с птичьим названием «Скворцовка», я почувствовал неладное внизу живота. Там что-то недовольно заурчало, и вдруг мне в бок словно вонзили спицу. Потом вторую. Я скорчился и моментально вспотел. Позыв немного ослаб. Но на время. Через полминуты скрутило не на шутку. Если бы я был новичок в этих делах, я бы попытался постепенно выпустить газы. И на этом бы погорел — навалил бы полные штаны к ужасу всех пассажиров. Но я давно знаком с приколами собственной задницы, и поэтому предательские советы внутреннего голоса, типа: «Пёрни — полегчает…» и так далее, я всегда, по возможности, гордо игнорирую.

Как точно выразился один знакомый проктолог, любивший автомобильные термины, — мне не мешало бы перебрать всё окончание желудочно-кишечного тракта, чтобы поменять там прокладки, сальники, вкладыши и прочую требуху. Но сейчас не об этом…

Тогда, в автобусе, я быстро оценил безвыходную ситуацию, в которой оказался. Пробиться к водиле, и попросить затормозить среди чистого поля — нереально. Пока буду ползти вперёд — потрачу последние силы, и может случиться непоправимое. Нужно попробовать дотянуть до железнодорожного вокзала Симферополя — и там рысью ломануться в клозет. Сказать, конечно, легко, — до Симферополя… Рысью…

Через десять минут дороги, мой внутренний счёт пошёл уже на секунды, каждая из которых сопровождалась невероятным сокращением сфинктера и пресса. И очередной волной холодного пота. Вот уже и железнодорожный мост. Я уже не ехал в автобусе. Я жил по схеме: внутренний толчок — испарина — зажим. Пока победа. Пока… А вот и железнодорожный вокзал. Автобус как в замедленной съёмке заруливает на стоянку. Я стараюсь не дышать. Давай, разворачивайся быстрее!!

До спасительного туалета ещё минимум метров восемьсот открытого пространства.

Медленно, как парализованный, я спускаюсь со ступенек на землю. Большие башенные часы бьют ровно восемь. И с каждым ударом, слёзы наполняют мои глаза. Шаги замедляются. И с последним ударом я начисто проигрываю! Терплю полное поражение от собственной задницы! Уже не сдерживаясь, я чувствую, как тёплый поток бежит по моим ногам, безвозвратно унося новизну новеньких джинсов. Проклиная и наслаждаясь, я бреду к уже практически ненужному туалету.

Здравствуй, День Знаний!

Потом была позорная обратная поездка в тамбуре электрички, где все курящие мужчины недоумённо принюхивались. Благо снаружи моя роскошная одежда не утратила свой впечатляющий вид. Запомнился ещё ошарашенный вид тётки — тебе же семнадцать лет…как ты мог…

Такие вот пироги с помидорами у меня на первое сентября получились.

Тут за ручку двери кто-то дёрнул.

— Выходи — дома надо срать! — заорал испитый женский голос.

Вот, твою мать, не успел! А тут как назло самый кайф ломанулся. Со звуковым сопровождением.

— Во, срань господня — ещё и пердит на всю ивановскую! — возмутился тот же голос. — Слышь, труба, хорош дудеть — выходи!

Я через силу заклинил бурный органический процесс, и, воспользовавшись почти пустой пачкой «Беломора» выполз из сортира.

Мадам, сорвавшая мне мероприятие, презрительно усмехнулась мне малозубой улыбкой, и, на ходу задирая юбку, проследовала в уборную.

Спустившись в бар, я увидел в заблестевших глазах Халы и Лося призыв: «Пора!». Пора продвигаться к более крепким напиткам. Благо бабло еще имелось в достаточном количестве. Да и денёк, так непросто начавшийся, обещал прикольную оконцовку. Как там у классиков: «Надо смазать краску будня…»

Когда я провозгласил своим собратьям по борьбе с зелёным змием этот девиз, Лось, всегда тяготевший к искусству, проблеял, подражая знаменитому барду: «…виногра-адную косточку в землю заро-о-ойте…» Это было немного не в дугу, но учитывая прилежность исполнения, сошло. Хала же, будучи от природы слабоватым в тонких материях, басом подтянул: «Чому же ты, боже мнэ крыла нэ дав…».

На этой мажорной ноте решено было с поэзией временно покончить, и перейти ко второй части марлизонского балета, а именно: раздобыть максимальное количество бутылок самого дешёвого креплёного винища.

Выбрав в качестве объекта для набега вино-водочный магазин на улице Чехова, мы тормознули машину, и несчастный водила стал свидетелем примерно такого разговора, отточенного нашей троицей давно и в многократном повторении.

Хала, взгромоздившись на переднее сиденье дряхлого «Жигуля», закурил «беломорину», и со зловещим прищуром спросил хриплым голосом у Лося:

— Так шо, Череп, ты базланишь, ноги делал он прошлый кон через проходняк?..

Лось, насупившись так, как только позволяла ему природа, отвечал писклявым подобострастным голоском:

— Ага, сквозанул гнида. Ну ничего — сегодня достанем фрайерка…

Водитель съежился, и стал нервозно покусывать губы. Хала нагнетал:

— Малый, а ты опаску взял?

Я не медлил с ответом:

— Слышь, Черва, а когда я без пики по городу тусняк лепил? Себе дороже…

Водила побледнел. Мы подъезжали к нужному месту. Хала небрежно бросил:

— Череп, разойдись с дядей краями по баблу!

Лось рявкнул на самое ухо мужику:

— С четвертака сдача будет?

— Да ладно, мужики, в следующий раз, — натянуто улыбаясь, сказал водитель, — я ж понимаю — времени у вас в обрез.

Мы величаво вылезли из старенького авто, и поплёвывая сквозь зубы в серый асфальт, отправились к магазину…»

Витька улыбнулся, припомнив сцену в такси и приоткрыл глаза.

«Да… Частенько мы так водил кидали. Целый спектакль, ё-моё. Гораздо веселее, чем просто убегать. Сейчас, поди, из газового ствола схлопотать за такие шутки можно. Или из пневматики по конечностям… Были же безмятежные времена…»

Дождь усиливался. Карытин немного приоткрыл ветровое стекло и закурил:

— Слышь, Толстый… А ты, будучи студентом, сильно бухал?

Костров, не поворачиваясь, хмыкнул:

— А то…Особенно в колхозах на практике, — и, словно подслушав витькины мысли, с сожалением произнёс: — Вот времечко было… Ништяк! Теперь — гавно.

Оба парня замолчали и каждый стал думать о своём.

Кроме любви к хорошей музыке, их незримо объединяло и влекло друг другу то обстоятельство, что оба они были невостребованными специалистами, вышвырнутыми на обочину жизни перестроечной бурей. Оба вызубрили неимоверное количество довольно серьёзных дисциплин, сдали немыслимое количество зачётов и экзаменов.

И вот теперь, в рыночном водовороте, приобретённые с таким трудом знания, пригодились лишь для того, чтобы не опуститься до уровня откровенного криминала. И чтобы не захлебнуться в том мутном урагане, который крутил их страну второе десятилетие, таким как они приходилось заниматься буквально всем. Покупать, продавать и перепродавать.

Договариваться, выкручиваться, арендовать и снова выкручиваться… Но, к сожалению, всё это не имело никакого отношения к полученной с таким трудом специальности.

Когда Виктор думал об этом, он про себя всегда добавлял: «Но что бы ни говорили — образование вещь необходимая. Иначе где встретить столько неглупых и весёлых людей на один квадратный метр земной поверхности?» И сейчас вслух он сказал эту фразу приятелю.

— Конечно, — отозвался Володя. — Я вот по своей специальности всего три месяца работал.

Но потом понял, что с такой зарплатой подохну в дерьме — и махнул в Польшу на заработки.

Виктор огляделся по сторонам:

— Из Крыма уже выехали?

— Уже с полчаса как. Ты нормально покемарил? — Толстый оглянулся на заднее сиденье, где лежал большой термос. — Может по чайку?

— Давай уж до развилки на Киев дотянем. Потом по чайку — и я тебя за рулём подменю. А может и перекусим там же…

Володя кивнул и включил габариты. Дождь почти закончился, но из-за грязи и низких туч видимость была неважной. Дорога была не очень загружена. Изредка попадались микроавтобусы, спешащие в Одессу за товаром. Но Костров знал, что с выездом на большую автостраду картина резко изменится. Груженые фуры будут нестись в обоих направлениях, беспощадно поливая грязью лобовое стекло. Появятся скрытые машины ДАИ, отслеживающие скоростной режим. Но главное — видимость станет ещё хуже. И тогда уже будет не до отдыха за рулём.

Не отрываясь от дороги, он поменял в магнитоле кассету, и композиция группы «Даэр Стрэйтс» органично вплелась в темп езды.

«Сикс плэй найф…»

Сегодня Лидия Петровна приехала в свой офис рано утром. Накануне, почти ночью, когда она по телефону раздала многочисленные поручения разным людям, к ней пришла уверенность, что этот американский фартовый малый сегодня будет отслежен. А, может, даже удастся и лично с ним познакомится.

Выслушав у секретаря отчёт о текучих делах своей международной конторы, она расположилась у себя в кабинете за компьютером. Но страницы Интернета перелистывала автоматически, практически не улавливая сути информации. Отламывая от плитки шоколада небольшие кусочки, и со вкусом пережёвывая их, она ждала. Ждала звонка от Глеба. Ждала Бориса, который с утра укатил в областной отдел УВД, чтобы добыть любую стоящую информацию по клиенту.

Но главное, чего ожидала дважды судимая гражданка Афанасьева — это внутреннего сигнала своей интуиции. Факты, собранные на сегодняшний день, сопоставлялись где-то глубоко внутри, но результат, или как она сама выражалась, «джокер голоногий», никак не хотел выскакивать на поверхность. Что-то не давало ей покоя. Четвёртая с утра папироса дотлевала в пепельнице, пуская вверх ровную синюю струйку дыма.

Внезапно, после тихого стука, дверь открылась, и в проём просунулась голова её заместителя, Бориса Юрьевича Фролова, который своими утренними энергичными действиями пытался выправить свой вчерашний промах.

— Можно, Лидия Петровна? У меня тут кое-что прорисовалось.

И, не дожидаясь разрешения, он зашёл в кабинет. В его руках был серенький скоросшиватель.

Лидия Петровна с интересом прищурилась:

— Ну давай, тимуровец — порадуй пенсионерку!

Фролов, одетый, как всегда с иголочки, раскрыл папку.

— Вот всё, что выдал главный налоговый компьютер на нашего парня, — Борис аккуратно разложил на столе четыре ксерокопии.

— Не густо, — сказала Афанасьева, одевая очки. Но потом передумала: — Читай уж. А то пропущу ещё чего важное по старости-то лет.

Борис Юрьевич очень чётко, выговаривая слова, как дежурный вожатый на пионерской линейке, стал читать:

— Карытин Виктор Павлович. Одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года рождения.

Разведён. Детей не имеет. В тысяча девятьсот девяностом году закончил Симферопольский государственный университет по специальности «физика». По окончании учёбы на место распределения не прибыл. Через полгода зарегистрировался как частный предприниматель. Около двух лет имел небольшой продовольственный магазин. В двухтысячном году продал его и уехал в Москву. С учёта в налоговой инспекции и в пенсионном фонде снялся…

Борис виновато пожал плечами и закончил:

— А потом, собственно, про него и неизвестно ничего…

Но увидев презрительное выражение лица своей начальницы, поспешил добавить:

— Есть ещё факс из Киева. От нашего охранника в консульстве. Здесь фотография с его американской визы. И копия анкеты.

Лидия Петровна опять одела очки и взяла листок с фотографией. Она была плохого качества. Но на чёрно-белом изображении вполне разборчиво прорисовывались широко посаженные глаза молодого мужчины и упрямый подбородок, очерченный небольшой аккуратной бородкой.

Она прокомментировала:

— Да уж… Фрукт… Но сразу видно, что не дурак. И своего так просто не отдаст. Ты вот что, Боря. Эту физию срочно по факсу в Севастополь Глебу! И менту своему скинь — пусть ознакомится. Все посты ДАИ, он, конечно, напрячь не сможет — кишка тонка. Но на те, что при въездах в крупные города — пусть кинет ориентировку. В связи с угоном там, или ещё придумает что-нибудь…

Борис, кивнув направился к выходу. Возле самой двери он обернулся и сказал:

— И ещё. Мне один наш человечек звонил сейчас с Севастопольского поста ДАИ. Интересующая нас машина в город не проходила. Ни вчера, ни сегодня.

И он осторожно прикрыл за собой дверь.

Лидия Петровна опять вгляделась в фотографию и призадумалась.

«Не проходила… Хм-м-м… А должна была бы. Значит, мальчуган наш, почуяв неладное, скинул машину в какой-нибудь отстойник. Или просто на стоянке где-нибудь бросил. И добирался на перекладных. На такси, например… С его-то бабками двадцать тысяч — не деньги».

Она пошелестела фольгой. Шоколад закончился. В голове Лиды всплыла песенка пиратов из мультфильма: «И нам не надо ни мармелада, ни шоколада. А только маленьких… ну, очень маленьких… детей…»

«Однако, и детей у него нет. И с женой в разводе. Какой молодец! И зацепить его, получается, не на чем. И бабки, про которые он распинался той шлюшке из автосалона, он в Севастополе, возможно, получать уже не собирается. Или собирается, но в другом месте.

Если за день нигде не прорисуется — значит проскользнул через сети наши, везунок. Нет уж — так дело не пойдёт…»

Лидия Петровна встала, открыла сейф и достала из него ещё одну плитку шоколада. Небрежно надорвав упаковку, она закинула в рот сладкий квадратик и продолжила размышлять: «По-любому его в Киеве надо пасти. Возле консульства. Куда он теперь от своих миллионов денется? В Америку ещё попасть надо. Америка-то — она далеко… Пожалуй, придётся самой в Киев лететь. А то опять всё просрут, не дай бог! Так до конца дней и пердеть в этом совке недоделанном буду…»

Лидия Петровна вытерла салфеткой сладкие губы и нажала клавишу на интеркоме:

— Борис! Закажи-ка два билета на самолёт до Киева. На завтрашний вечерний рейс. Себе и мне. Давненько что-то я в столице нашей самостийной не была. И дедушку Гриба порадуем. А то он последнее время какие-то отчёты мутные по нашей теме шлёт всю дорогу… И ребята его сопли стали жевать — меченного фрайера в аэропорту упустили. Вот на месте и разберёмся, что к чему.

— Уже делаю, — откликнулся Борис и застучал по клавишам компьютера. Бронируя билеты в Интернете, он думал: «Если эта старая профурсетка с насеста снялась — значит бабло суровое на кону. Как бы мне в этом ералаше свой маленький пасьянсик умудриться разложить? Надоело перед этой грымзой навытяжку стоять. Уж сколько лет…» В кармане зазвонил мобильный.

— Борис Юрьевич, доброе утро. Это Квашнин.

— Ну что там у тебя? Факс получил? Просьба моя ясна, насчёт постов и прочего?

— Поэтому и тревожу. Сообщаю: человек на высланном мне фото был в машине нашего, так сказать, потерпевшего вчера вечером. Я уже вам докладывал…

Борис, подпрыгнув на стуле, изменился в лице:

— На красном «Пассате»?! Который из Симферополя ехал?! Ты ничего не путаешь, Петрович?

— На все сто, конечно, ответить не могу. Качество плохое у снимка, да и вчера было темно.

Но скорее это он, чем не он.

Борис едва сдерживая эмоции, проговорил:

— Вот это интересная информация. Спасибо.

— Всего хорошего. Фото я, как вы просили, на вокзал в линейный отдел сам отвезу. До связи.

Борис выключил трубу и стал задумчиво смотреть на заставку сохранения экрана.

По монитору неторопливо пыли разноцветные трёхмерные рыбки. Не двигаясь, он просидел так минут пять, потом решительно встал и направился в кабинет Афанасьевой.

… В пустой придорожной татарской закусочной Володя с Карытиным уже двадцать минут ждали второго блюда. Оба, вальяжно развалившись на пластмассовых стульях, ковыряли в зубах зубочистками. На первое была чудесная наваристая шурпа с большим куском баранины, и если бы не зверский аппетит, разыгравшийся в дороге у обоих, второе блюдо было бы не совсем и кстати.

— Отлично кормят. И недорого, — первым нарушил сытное молчание Витёк.

— Угу. Только жирновато немного для меня. Грёбанная желтуха жестоко подрезала мою печень, — пояснил Володя. — Теперь и бухаю с оглядкой.

— У тебя тоже была желтуха? И когда?

— Да лет в двадцать пять не пофартило. И где я её цепанул — ума не приложу!

Витька неторопливо достал сигареты.

— Ну что, чувак — подымим, пока они там для нашего плова собачку режут? — протянув пачку другу, он с удовольствием закурил. После первой затяжки, Карытин посмотрел на разомлевшего от еды напарника:

— А знаешь, я тебе вот что скажу. Желтуха для некоторых людей — она, на мой взгляд, как дар божий. Вот взять меня. Я ведь с этими бизнесами бесконечными бухал — мама дорогая! Презентации, дни рождения сотрудников и прочая хреноприпедрень… Знаешь ведь, как это бывает?

Толстый понимающе кивнул.

— Так вот. К годам так двадцати восьми у меня уже проблемы с синькой начались серьёзные. Ну, там, блёв по утрам, провалы в памяти и всё такое… Но это ещё ничего.

Вот когда начинаешь важные бумаги терять, или ключи от дома и машины — тут уже не до веселья. И вот однажды я из одной деловой поездки домой в одних трусах приехал…

Витёк цыкнул зубом, и засмеялся. Костров с интересом посмотрел на развеселившегося приятеля, и попросил:

— Расскажи. Мне как старому борцу с зелёным змием будет интересно.

— Подожди… Вон плов несут. Давай потопчем его — и тогда под чаёк доложу тебе свой конфуз.

Плов тоже оказался превосходным. Как и положено — из баранины, с крупно нарезанной морковью. К огромной тарелке с дымящимся рисом, в котором весомо проступали солидные куски прожаренного мяса, полагалась маленькая тарелочка с невероятно вкусной аджикой.

Витька, попробовав аджику, не сдержался:

— Девушка! У вас здесь рай! Возьмите меня к себе жить! Я — хороший…

Молоденькая черноглазая официантка, забирая грязную посуду, улыбнулась:

— Жить-то взять не трудно, а вот прокормить… Приятного аппетита, мальчики! Сейчас чай принесу.

Мужчины принялись за еду. Минут пять над столом стояла тишина.

Витька закончил первым и, вымакав хлебом до капли всю аджику, налил себе из чайника в пиалу зелёного чая. Попробовав его, он немного поморщился:

— Да… А вот чай у них неважнецкий. Но это всё фигня — главное жратва по масти!

Он сытно отрыгнул и продолжил:

— Так вот насчёт трусов… Лет семь это назад было. Жил я тогда в Симферополе и кормился с маленького продуктового магазина. Правда, мой продмаг скорее на ларёк походил, но это не важно. В то время у меня ещё жена была, — он отвёл в сторону глаза, — хорошая девушка. Мы, правда, тихо так разбежались с ней лет пять назад. Но это тоже неважно.

И случилось так, что я в Москву поехал к корифанам. Ну, поехал вроде как по делу, но, точнее сказать, побухать с друзьями. Но это, так сказать, предисловие.

Попили мы в столице порядком. Что-то порешали по делам, и засобирался я обратно в Крым. Зарулив на Курский вокзал с неплохого будуна, я сразу взял билет на поезд «Москва-Севастополь». Отходил он в двадцать один тридцать, и времени у меня было ещё часа три свободных. И тут на мою беду вокзальный матюгальник объявляет: «Электропоезд «Москва — Петушки» будет отходить с седьмого пути… Повторяю…» и так далее.

Ну ты-то меня понимаешь — Ерофеич это же классика!

И вздумалось мне отужинать в ресторации курского вокзала, где, как ты наверняка помнишь, Венечка Ерофеев интересовался хересом. Вот, думаю, какая недоработка в моей биографии. Столько езжу с Курского вокзала — и не разу не спросил вымени с хересом в здешнем ресторане! Ну и бабки были нормальные с собой, что-то около двух сотен долларов. Я и пошёл. Понятно, поострил немного по теме с официанткой. Но ни вымени, ни хересу опять в этой богадельне не нашлось. Зато нашлась бутылка московского коньяка, порция отбивных на кости и прочая тряхомудия. Ну, в принципе, бутылка коньяка под закусь — это не мой предел. Но это всё равно очень близко к состоянию нирваны. Тем более у меня не первый день возлияния был уже.

Просидел я там около двух часов. После четырёхсот грамм пытался склонить официантку к лёгкому дорожному приключению в служебном туалете. Но не склонил. Это меня сейчас немного радует — бабе было лет под пятьдесят или даже больше. Страшная накрашенная рожа с бородавкой возле носа, скрипящие при каждом её движении сожженные химией ядовито-зелёные патлы, и толстые, с бревно, волосы в носу. Короче — не фонтан…

Витёк брезгливо передёрнулся, и продолжил:

— Так вот. Посадку объявили на мой паровозик. По пути я, естественно, прицепляю в минимаркете ещё бутылочку конины. И смело иду навстречу судьбе.

В поезде уже началось, сам понимаешь. Из суток, проведённых в пути, я помню только пару картинок.

Первая — это ржущие две дебелые тётки-проводницы, смотревшие на то, как я пытаюсь поссать в титан, где кипяток для чая добывают. Судя по тому, что они за это особо меня не ругали, я позже заключил, что мы были с ними одной командой. И вторая картинка — это я в вагоне ресторане играю на деньги в армреслинг с таким непростым подкаченным дядей, которые только в журналах для женщин встречаются. Шварценеггер и Сталлоне в одном лице. Бабло у меня, понятное дело, быстро закончилось, и вот уже мой новый, купленный на Арбате спортивный костюм «Рибок» по частям переходит в собственность этого качка. А потом и кроссовки. И сумка. Хорошо, что культурист оказался с душой — у повара прикупил мне висячие совковые спортивные штаны. Все в копоти. Какие-то разноцветные вьетнамки на одну ногу. И рваную майку в следах то ли клея то ли спермы.

Потом — полные провалы. Разбудила меня, опухшая с похмелья, проводница, как и следовало ожидать, не в Симферополе, а в Севастополе. В час ночи.

— Всё, сокол! Приехали. Балаган закрывается — выметайся с богом!

И вышел я на ночной перрон в роскошном прикиде бомжа-новобранца с вывихнутой ступнёй, и с, изрядно помятыми во время силовых соревнований с поездным Гераклом, пальцами правой руки. Естественно, без гроша.

Витька откинулся на спинку стула и закурил. Толстый попивая чаёк не без восхищения заметил:

— Силён ты, бродяга! А в Симф как же добрался?

— Да просто подвезло. Голосовал с час на дороге. И тут два явных уркагана на какой-то задроченной «копейке» ехали то ли с дела, то ли на дело. И подрядились меня довезти домой за денежку немалую. Вопросов, типа, «А вдруг сбежишь?», или «Вдруг не отдашь?», они не задавали. Просто один пересел ко мне на заднее сиденье и спокойно заметил: «Ты, это, паря, — не шали…» И всё.

Довезли нормально, я взял дома деньги и рассчитался. Все были довольны. Кроме жены, конечно. Она было просто в шоке…

Тут у Толстого зазвонил мобильный. Звонила Алёна:

— Ну как, Толстенький? Полёт проходит нормально?

Володя доложил:

— Всё в порядке. Кушаем. Почти полпути отмахали. У тебя как? — и незаметно прижал посильнее трубку к уху.

— Тоже ничего. На приятеля твоего плохой информации не накопали. Так что расслабься — расчленять он тебя в лесополосе не станет. Машина тоже чистая — её только вчера в автосалоне купили. Завтра буду её на учёт ставить.

Володя отжал трубку от уха:

— Классно. Ну, всё — целую.

Костров положил телефон на стол, и стал смущённо рассматривать счёт, который принесла официантка минут пять назад.

Витька, подметив замешательство друга, усмехнулся и успокоил:

— Да будет тебе, чувак! Убедился ведь, что не гоню я — и расслабь булки!

Володя, немного покраснев, виновато улыбнулся:

— Да я и так тебе верю. Но сам понимаешь — ситуация как в сказке, — он облегчённо вздохнул. — Кстати, всё хотел спросить. А у этих…уродов, что тебя пытаются прищемить, твоё фото есть?

— Не знаю, брат, не знаю… Наверное нет пока… Если бы было — они бы вчера утром тебя бы не прессанули. А насчёт сказки — так на этой прикольной планете и не такое бывает, поверь мне… Ну что, дружище Штирлиц — я за рулём?

И Карытин, улыбнувшись чему-то, рассчитался с подошедшей официанткой.

Через десять минут, «фольксваген» тёмно-красного цвета вновь устремился по направлению к столице. До Киева оставалось чуть больше трёхсот километров.

Алёна Игоревна Кострова на служебной машине возвращалась с работы. Целый день в Евпатории на таможенном терминале морпорта описывали конфискат, скопившийся за месяц. Работа привычная, но только очень уж утомительная. Параллельно приходилось делать звонки и просматривать базы данных по своему семейному, так сказать, делу.

В целом, Кострова была довольна сегодняшним днём. Подтвердилось законное приобретение, теперь уже почти их с Володей, автомобиля. И новый друг доверчивого Володи, оказался чист перед законом. Во всяком случае Карытин Виктор Павлович не был в розыске, и никогда не отбывал наказания в местах лишения свободы. Не числился он так же и в должниках по кредитам и уплатам в бюджет.

Напоследок она договорилась со знакомым инспектором МРЭО о постановке на учёт, свалившейся как-будто с неба, новенькой иномарки.

— Клад вы там раскопали, что ли? — пошутил краснолицый капитан, записывая модель и год выпуска.

— Сокровища затонувших кораблей тяпнули, — весело отозвалась Алёна. — Значит, завтра в девять?

— Милости просим, Алёна Игоревна. Оформим в лучшем виде.

И теперь, расслабившись, она улыбалась, думая о муже.

«Вот ведь странный мне человек в мужья достался. Читает всё время что-то. Пьёт на кухне в одиночку. Стихи какие-то сочиняет. Песни по телефону поёт. А тут гляди-ка — сумасшедшего миллионера где-то подцепил…»

Пожилой шофёр служебного автомобиля, Павел Сергеевич, заглянув в зеркало заднего вида, уточнил:

— Вас куда, Алёна Игоревна? Домой? Или в управление будете заезжать?

Алёна устало махнула рукой:

— Нет, Сергеич… Давай сразу домой. Лучше завтра пораньше приду. Сегодня всё — держаться нету больше сил.

Служебная «волга» свернула с центральной улицы и подъехала к двухэтажке. Алёна открыла дверцу и собиралась попрощаться, когда вдруг разглядела в осенней темноте во дворе её дома стоявшую машину. Какое-то нехорошее предчувствие холодной волной накатило на её беззаботное настроение. В их непроходной двор кроме Володи, вообще никогда никто на машине не заезжал. Разве что вовкины друзья летом.

— Сергеич! Постой-ка здесь с пять минут. Я сейчас из дома тебе один график дежурств вынесу — оставишь у охранника. А то я совсем завертелась — ещё вчера должна была его на вахте прикрепить.

— Добро, — заглушил двигатель водитель. — Я пока покурю.

Алёна медленно подходила к автомобилю. Её беспокойство возросло, когда она увидела, что это была милицейская «шестёрка» с мигалкой на крыше. Человек в форме, сидевший на лавке в темноте, заметив её, поднялся и подошёл.

— Всё в порядке, уважаемая госпожа Кострова. Майор милиции Квашнин, — он протянул удостоверение. — Можно с вами поговорить?

И как-то по-хозяйски кивнул на открытые двери подъезда.

Алёна даже не взглянула на протянутую красную корочку. Отступив на шаг, она, внутренне подобравшись, отрезала:

— Если это внеслужебный разговор — будем говорить здесь. И не больше пяти минут — меня шофёр ждёт.

— Хорошо — как скажете, — сразу согласился майор. — Вам известно, что вашего мужа, Владимира Павловича, вчера задержали?

На Алену его сухой тон не произвёл никакого впечатления. Наоборот — она сразу перешла в нападение:

— Да, он мне рассказывал. Но судя по отсутствию официальных мероприятий, которыми должно сопровождаться каждое задержание, это была ошибка. Я правильно понимаю положение вещей? — она немного презрительно посмотрела на растерявшегося милиционера.

— Вы, наверное, приехали, чтобы извиниться?

Квашнин действительно не ожидал такой мгновенной реакции. Чтобы немного отыграть ситуацию, он прибавил темп:

— Не совсем так, уважаемая Алёна Игоревна. У вашего мужа были изъяты нелицензированные видеокассеты, по содержанию близкие к порнографии. Их уже отдали на экспертизу. И вполне возможно, что придётся заводить уголовное дело.

Алена презрительно хмыкнула.

— Заводите. И не забудьте только, что любое дело начинается с протокола задержания и изъятия. Он у вас есть? Муж мне довольно красочно описал ваше, так называемое, задержание. Вы сами-то, майор, готовы предстать перед судом? И, кстати, — у вас осталось две минуты, чтобы закончить угрозы в мой адрес.

Майор выглядел совсем потеряно. Но всё же в последний раз попытался переломить ход событий:

— Имейте в виду, уважаемая… Если будет нужно — будет и протокол… Я ведь ничего особенно и не хочу, просто побеседовать с ним.

— О ценах на порнопродукцию в наших видеосалонах? Понимаю, — Алена жёстко усмехнулась и совсем не шутливо закончила:

— Короче, майор. Катись отсюда! Муж мой у свекрови водку пьёт — адрес я позабыла. Если буду тебе нужна — вызывай повесткой. И желательно высылай её по месту работы — в федеральную налоговую полиция. Прямо там и поговорим!

И, повернувшись на каблуках, она направилась к своему служебному автомобилю.

Майор застыл во дворе памятником собственной ментовской глупости. Потом, немного опомнившись, проследовал за ускользнувшей дамочкой, но увидел лишь габариты уезжающего автомобиля. Шевеля губами, он достал авторучку и записал номер. Почесав пальцем переносицу, Квашнин подумал:

«Бля… А номер-то действительно государственный. Что она там прогнала про налоговую полицию? Вот бикса вёрткая! Зря только машину гонял. Позвоню Бориске — пусть и у него голова поболит!». И, усевшись в машину, он достал мобильный.

«Волга» направлялась в сторону трёхэтажного сумрачного здания налоговой инспекции, в котором, несмотря на шесть вечера, почти все окна горели.

— Что, сами решили отвезти? — спросил Павел Сергеевич.

Алёна, немного помешкав, ответила:

— Сама. А заодно и сегодняшний отчёт начальству занесу. Завтра всё равно надо будет на пару часиков с утра со службы сбежать.

Поднявшись в приёмную начальника налогового управления, она посмотрела на себя в зеркало. От приподнятого настроения не осталось и следа. Из зеркала на неё строго и официально смотрел советник налоговой полиции второго ранга Кострова А.И.

«Так тому и быть!» — решила она и, решительно постучавшись, вошла в кабинет.

Из-за стола ей навстречу вышел приземистый поджарый мужчина, лет сорока. Он заулыбался, и потёр руки:

— Ну что, Алёнушка, неужто порадуешь нас отчётом по этому застрявшему в зубах конфискату?

Алёна протянула ему толстый скоросшиватель.

— Здесь вроде как всё, Олег Иванович — можно, как говорится, дышать ровно.

Мужчина осторожно взял папку, взвесил её в руках и удовлетворительно хлопнул ладонью по столу. Затем, приблизившись, галантно поцеловал женщине руку:

— Спасибо тебе наше душевное! Ты как всегда — всё за этими неповоротливыми вахлаками, подчищаешь. Думаю — быть тебе с премией к Новому году! Что такая суровая? Устала сильно?

Алена провела руками по волосам и серьёзно посмотрела на начальника:

— У меня просьба к вам. Не хотелось бы лишний раз напоминать, но придётся. Если можно — я завтра поставлю номер своего мобильного на тревожный сигнал?

Мужчина сразу по-другому посмотрел на Алёну:

— Что — угрожают?

— Да нет. Просто какие-то мутные типчики вокруг дома вертелись вчера. И сейчас проезжала мимо — кто-то курит во дворе. А Володя сегодня уехал по делам дня на три. Ничего особенного, конечно — просто для женской, так сказать, безопасности. Вы меня понимаете?

Начальник расслабился и улыбнулся:

— Конечно, понимаю. Но смотри — если что серьёзное, можно и квартиру на охрану поставить. У нас сейчас есть такие полномочия. А может тебе оружие выдать?

Алёна притворно вздохнула:

— Ага. Реактивную установку «Град». И ездить буду на танке, — она улыбнулась. — Спасибо, Олег Иванович. Заявление на тревожный звонок я вам завтра напишу.

— Да какое там заявление! — замахал руками мужчина. — Я сейчас сам распоряжусь — а ты иди, отдыхай.

Кострова выйдя от начальника, зашла в свой кабинет. Открыв сейф, она положила туда обе доверенности и документы на «фольксваген», стоявший у них в гараже. Посмотрела на свой газовый пистолет, но брать его не стала. Затем полила цветы и сдала кабинет под охрану.

И уже возле дома, она, вспомнив счастливое утреннее лицо мужа, не смогла сдержать улыбки:

«Ох, Володька, Володька! Что бы ты без меня делал, чувак ты мой пожизненный?»

… В Симферополе уже было около восьми вечера, когда Афанасьева оторвалась от компьютера. Весь день прошёл в напряженном ожидании, однако новостей не было. Ни плохих, ни хороших. Это раздражало больше всего. Хотя её людьми был сорван неплохой куш в блэк джек в «Фоксвуде», и деньги были уже переведены, настоящего удовлетворения не было. И в Интернете Лидию Петровну вдруг заинтересовали цены на недвижимость в штатах. Она сама удивилась своему любопытству — прежде никогда бы не позволила себе до конца операции даже предполагать на что уйдёт так называемый приз.

«Скверно… Видно старею — стала события опережать».

Повернувшись на крутящемся кожаном кресле, она позвала:

— Эй, работнички! Есть кто живой? Борис, поди-ка сюда!

Встретив Бориса Юрьевича облаком синего папиросного дыма, Лидия Петровна жестом пригласила его присесть.

— Ну что, Боренька, скажешь хорошего? Видел, как расклад меняется? Как в буре при трёх лбах без козырного. Ты-то, поди, в карты уже не большой любитель, а?

Борис нахмурился. Он не любил, когда ему напоминали о его, как Борис выражался, «странных ошибках молодости».

— Нет, Лидия Петровна. Отыграл я своё. Если бы не вы…

Афанасьева поморщилась:

— Да ладно — будет тебе… Я к тому, что наш-то Витюля смотри какой разносторонний оказался. И от бабушки Лиды ушёл… И от дяди Бори… — она улыбнулась, обнажив коричневые прокуренные зубы с золотой коронкой сбоку, — но от дедушки Гриба не уйти ему, как ты думаешь?

— Не знаю, Лидия Петровна, — непроизвольно ответил Борис, и тут же поправился — не уйти, конечно. Куда он денется?..

Афанасьева резко подалась вперёд и, щёлкнув у отшатнувшегося Фролова перед носом пальцами, отрубила:

— Вот первое — это ты в точку! А потом слукавил, хитрец… И я не знаю, Боренька, — она снова расслабилась и глубоко затянулась папиросой, — такая карта прёт этому мерзавцу, что даже наш дедуля Гриб уже успел раза обосраться. Взял бы он его сразу, по прилёту — не бегали бы все теперь со свечкой в заднице! Поэтому мы завтра с тобой и полетим в столицу. Чтобы потом не было обидно, так сказать, и очень больно. Ну, давай, показывай — что ты там наработал?

Борис развернул два небольших листа. На первом были аккуратно начерчены кружки и квадратики с фамилиями и номерами. Из них друг к другу были проведены стрелки. В центре был большой овал, внутри которого было написано: «Виктор Павлович Карытин».

От него расходились и к нему же сходились все стрелки.

Внизу были сноски с биографическими данными. Второй лист представлял из себя копию карты авто дорог Крыма. В некоторых местах стояли звёздочки, обведённые кругом. Возле звёзд расположились цифры.

Борис сделал пояснения:

— Вот все связи и контакты нашего парня за последние сутки. Включая продавщиц автосалона, заправщиков на бензоколонках и этого нового фигуранта Кострова. Внизу — данные на Карытина, его двоюродного брата, и семью Костровых. Всё, что удалось раскопать, — Фролов придвинул второй листок. — А вот на этой карте обозначен достоверный маршрут нашего клиента с указанием времени появления его в поле зрения свидетелей. А жёлтым обозначены предполагаемые маршруты. Хотя севастопольский вариант, я думаю, можно уже отбросить.

Лидия Петровна одобрительно рассматривала картинки:

— Всё-таки ты недаром свои портки от Версачи протираешь! — похвалила она. — Надо жесам додумался ещё раз съездить к тем мандавошкам из автосалона! Да и работяг этих мастеровых раскопал за полдня. Молодец!

Она привстала и ласково потрепала Бориса за щёку:

— Слов нет — свой хлеб ты сегодня честно заработал, — но тут же, резко повернувшись к монитору зло добавила: — Жаль, что и результата нет. Ясно одно — снюхались как-то эти два фрайера!

— Так ведь жена Кострова…. — начал было Борис.

Афанасьева, услышав это, не на шутку разозлилась:

— Ты мне про эту суку налоговую вообще лучше не напоминай! Нашёл кого к ней отправить — Квашню! Послал слепого рассвет рисовать! Больше туда не соваться! Нам ещё хвоста федералов не хватает для полного шухера!

Все в её окружении знали — если Лидия Петровна начинала ругаться матом, надо просто помалкивать в тряпочку. Что Борис и делал. Но тут, совсем внезапно, Лида перешла на вкрадчивый полушёпот, от которого Борису стало совсем худо.

— Самому надо всё делать, Борюшка. В таком деле ни на кого положиться нельзя. Поэтому и волоку я свои старые кости в Киев. И ты там будешь моими ушами и ногами. И мозгами.

Ну всё, родной, иди работай!

«Вот падаль старая, — подумал Борис, — такой расклад ей за день раскинул — а она всё рычит. Нет — по-любому надо сваливать от старухи. А то у неё уже крышняк совсем едет… Фу-ух… — выйдя из кабинета начальницы, глубоко вздохнул он, — даже сердце защемило…Умеет старая карга на интеллигентного человека страху нагнать! Нет, определённо пора делать ноги. Однозначно…»

И, всё ещё волнуясь, он уселся за компьютер и занялся проверкой электронной почты.

Избавившись на скорую руку от пронырливого спама, Борис стал перечитывать ежедневные отчёты всех групп, входящих в игровой синдикат Афанасьевой и её партнёров. Новости были привычные. Мелкие и средние выигрыши в различных казино. Очень неплохая сумма из Америки. Переводы денег и коды системы «Ист Юнион» для их получения.

Одна жалоба на посторонний рэкет в Питере. Это письмо он, не без злорадства, сразу переслал на почту Лидии Петровны. Пусть подумает о непростых тёрках со своими уголовниками… А вот опять из Америки — с пометкой «Для Леди». Это значит лично для Лидии Петровны.

В другой раз такой проверенный прилежный работник, каким был Борис Юрьевич Фролов, не задумываясь перекинул бы письмо на почту Афанасьевой. Потому что прочтение, а тем более сокрытие корреспонденции с такой пометкой, грозило даже не увольнением, а кое-чем похуже. Но прошедшие сутки сильно изменили отношение Бориса к своей «крёстной бабусе». И он чувствовал, что речь идёт о чём-то особенном, раз старая так закопошилась. И словно нажимая на курок, он два раза кликнул мышкой по синему конвертику на экране.

«Уважаемая тётушка! Подтверждаем наличие партии цитрусовых в количестве шестьдесят семь ящиков на складе в Бостоне. Выясняем данные на второго поставщика товара.

Твои племянники».

Борису Юрьевичу понадобилось немного времени, чтобы разобраться в заокеанском послании. Он был немного знаком с нехитрым шифром, которым пользовались люди Железной Леди. Он достал сигарету, и повертев её в руках, отложил на край стола.

«Так-так-так. Не иначе, как про миллионы идёт базар. Бабки-то, действительно, какие-то чудовищные! И скорее всего они каким-то образом достались этому нашему чудику. И лежат они в Америке. А что там у нас недавно было в Америке?»

Он вызвал, специально созданную для их фирмы, программу, автоматически собиравшую из Интернета в архив все случаи и происшествия, так или иначе связанные с игровым бизнесом. Набрав в поисковой системе слова «Америка. Новости за последнюю неделю», Борис всё-таки не выдержал, и закурил.

Через несколько секунд на экране высветилось два события, отобранные для просмотра.

Первое было связано с выигрышем актёра Брюса Виллиса в баккару в казино, расположенное в Атлантик-сити, полмиллиона долларов. А второе гласило: «Русский студент после сытного обеда в японском ресторане срывает джек пот в Лас-Вегасе!»

Борис быстро перечитал краткое сообщение и загасил сигарету. От этой информации у него даже немного вспотели ладони.

«Неплохо! Шестьдесят семь миллионов долларов! А мне эта старая грымза трандела о каком-то старом долге в пятьдесят штук. Ну, ладненько, теперь всё гораздо проще, — он в волнении встал и зашагал по своему кабинету. — Приз известен… Интересно только, где можно такие бабки обналичить? Это не беда — я не Бендер, готов взять и частями…».

И одним движением мышки он удалил письмо, незаметно для себя перешагнув невидимую черту между жизнью и смертью.

…- Нет — я так дальше ехать не могу! — проворчал Виктор, и, включив аварийку, затормозил на обочине. — Тряпка есть какая-нибудь, фары протереть?

— Сейчас дам, — встряхнулся, закемаривший под шум дождя, Толстый. Выйдя из машины, он достал из багажника пластиковую бутылку с водой и тряпку. С усмешкой посмотрев на помрачневшего Карытина, который с недовольным видом рассматривал грязные фары, Володя слегка отпихнул его в сторону:

— Да ладно тебе — я сам…

И щедро плеснув воды, стал тщательно протирать фары и лобовое стекло.

Витька отошёл от машины на пару шагов и осмотрелся. Пейзаж вокруг был просто фантастический. Невдалеке от трассы возвышалась огромная бетонная плотина, стоявшая посередине парящего на холодном воздухе озера. Вдаль простирались какие-то белые купола, похожие на обсерватории. Среди всего этого нагромождения неизвестных конструкций возвышались башни немыслимой конфигурации. Они высились как неземные минареты другой цивилизации. Огромные плетёные столбы линии электропередач походили в осенних сумерках на мёртвых марсиан Уэллса, поражённых зловредным земным вирусом.

Вдали мерцали огни какого-то большого города.

— А что это за кошмар такой? — спросил он у Володи, не отрывая глаз от инопланетного ландшафта.

— Атомная электростанция. А там дальше, — Толстый махнул рукой, — город Южно Украинск.

— Атомная? — Витёк даже поперхнулся дымом от сигареты. — А вон, посмотри — мужики рыбу ловят в этом озере! Это же вода, охлаждающая реактор, наверное!

Толстый рассудительно заметил:

— Зато здесь, скорее всего, водятся рыбы-мутанты с человеческий рост.

— Ага. И этих великанов сразу варёных наверняка тягают. Вода-то в озере горячая! Посмотри, как парит! Ну, люди…

Витька ещё раз удивлённо посмотрел на рыбаков, спокойно расположившихся по обе стороны плотины, и поднял воротник своей роскошной лыжной куртки:

— Поехали-ка поскорее отсюда. А то я уже чувствую, как мой конец подсыхает от здешних миллирентгенов!

Толстый напоследок выжал тряпку и насухо вытер лобовое стекло. Потом добавил воды в бачок омывателя и предложил:

— Может, давай я за рулём поеду?

— А какая фиг разница? У тебя что дворники по-другому работать станут? Или, может, попросишь эти чёртовы фуры не брызгать нам на фары? Не, чувак — ты свою долю на сегодня отломал. Вот перед Киевом поменяемся. Мало ли что…

Дорога действительно становилась всё хуже. Дождь перешёл в мелкую снежную сечку. И дорожное покрытие с каждой минутой всё больше покрывалось ледяной коркой. Почти каждый километр на обочине попадались венки или маленькие надгробия. Пожухлые изделия из пластмассовых цветов беспорядочно качались под порывами ветра, напоминая о чьей-то самой последней неудаче.

Карытин показал на очередную фанерную пирамидку с крестом на вершине:

— Ты видал — прямо братское кладбище, а не дорога!

На Володю сумерки на скользкой дороге, которая была украшена последствиями аварий, тоже произвели тягостное впечатление.

Он покачал головой и сказал:

— Это народ спит за рулём. Но на этой трассе ещё много аварий из-за грузовиков. У меня дядька на фуре работает дальнобойщиком. Так вот он говорит, что если на таком гололёде фура тормозить начнёт, то она складывается как циркуль. То есть начинает заметать всю встречную полосу движения. У него пару раз так было. Говорит, едешь и видишь, как тебя твой же прицеп обгоняет.

Витька заинтересовался:

— И что, уцелел твой дядька?

— Да почти. Говорит, что надо просто выпрыгивать если что. Такую махину при заносе остановить невозможно. И ещё рассказывал, что при подъёме затяжном, особенно зимой, та же петрушка, только ещё пострашнее. Если не вытянул до конца подъёма — ну там мощности не хватило, или колёса по гололёду нарезать стали — фура начинает медленно катиться назад. Вот тут тоже не зевай — сразу выпрыгивай!

Витёк изумлённо поднял брови:

— Надо же. А я и не знал, что всё так ужасно. Хотя предположить можно — машины гавно, дороги гавно. Только на таких камикадзе, как твой дядька, наверное, и держатся отечественные грузоперевозки.

Приятели некоторое время молчали. Но Карытин, не умевший подолгу грустить, через минут пять воскликнул:

— Слышь, Толстый! Давай о хорошем о чём-нибудь базарить! А то и так хреново что-то на душе…

И, аккуратно обгоняя длинную турецкую фуру, усыпанную словно новогодняя ёлка, цветными огоньками, он спросил:

— Ты вообще как, братан, веришь в судьбу там? Поклоняешься ли двум главным вселенским силам: Прухе и Попадосу? Или у тебя уже всё так накатано, что ты уже и не различаешь чёрное и белое?

Толстый хмыкнул и с готовностью ответил:

— Конечно, на сегодняшний день меня эти силы особенно как-то не беспокоят. Но, понимаешь, Витёк, для кого-то и прокол шины — трагедия. А кто-то новые иномарки раздаривает, не почухав яйца.

— Ну это, как бы, ясно. Просто мне было бы интересно узнать твои личные масштабы.

Толстый тихонько улыбнулся и, подумав, сказал:

— Была у меня непруха сплошная с полгода назад. Сейчас расскажу поподробнее, чтоб ты не задрых случаем. Но поверь — всё в этой истории правда от начала и до конца.

Он протянул руки к регулятору и немного увеличил поток горячего воздуха в обогревателе салона. Потом, не спеша, стал рассказывать:

— Так… С чего начать? Начну с того, что месяц март в этом году выдался у меня, мягко говоря, гнусненьким. Понятно, началось всё с видеокарты в новом компьютере. Она через месяц, как я купил комп, приказала долго жить. Главный герой во всех играх-стрелялках стал напоминать бывалого наркомана. Еле волок ноги. Стрелял через раз. Бегать ни фига не хотел. Машины марки «Дъяболло» и «Феррари» в гонках ездили как мой первый «запорожец». Даже хуже. И Гэндальф в фильме «Властелин Колец» стал капризен и болен. То рассыпался на квадратики. То говорил голосом орка. И выглядел не лучше. Ну и прочие радости больного видеожелеза…

Помучался я денёк — другой и отвёз комп в фирму. А так как он был на гарантии, там меня обнадёжили — ничего страшного, говорят. Сломался кулер, или, по-нашему, вентилятор у видеокарты. Новая видюха придёт из Киева через три — максимум через пять дней.

Стал я ждать. А тут вдруг приспичило мне поставить брызговики на машину. И выдал знакомому мастеру на них деньги, чтоб тот купил их на авторынке. Ты, кстати, его видел.

Ну тот, что постарше — хромой Билли Бонс.

Витька, не отрывая глаз от дороги, кивнул, и Володя продолжил:

— И вот, раскинув сети, стал я ждать результатов своей бурной деятельности. Прошло десять дней. Потом ещё пять. Нет ни брызговиков. Ни карты. Ни хера. И звоню я в фирму многократно — чувствую себя полным опуском, когда они мне заливают, что, мол, может месяц придётся ещё повременить. Что в Киеве нет нужных карт и прочую туфту.

И куда-то мастер мой пропал. Ни денег, ни товара. Вот хорь хромоногий!

Дома начали смотреть на меня немного косо. Особенно сын, когда приезжал с учёбы.

Кульминацией моих телодвижений стал консервный нож, купленный за пять гривен на евпаторийском рынке. Он ничего не хотел открывать. Более того — при попытке вскрытия так корёжил банки, что консервы приходилось выбрасывать Домашние надо мной стали вначале тихо, а потом и в открытую, посмеиваться.

Не выдержав морального прессинга, я как-то с утра поехал в Симферополь в компьютерную фирму, где вторую неделю прокисал мой компьютер без нужной видеокарты. Мне объяснили, что после четырёх часов дня мой вопрос решат. Я ждал в машине шесть часов.

Читал, курил, жрал… Только что не дрочил — время, сам знаешь, тянется в таких случаях как слюна с хорошего будуна. Но ни после четырёх, ни после пяти ничего не решилось. Я, понятно, вспылил. Но мне вежливо объяснили, что криком ничего не добьёшься. И предложили уебнуть по-хорошему, и опять ждать.

Что я и сделал. На обратном пути заехал на СТО и встретил мастера. Он сказал, что нужных мне брызговиков не было. Но и денег моих у него пока нет — он, видите ли, поистратился на авторынке. Предложил подождать. Я снова вспылил. Но и он мне пояснил, что орать не хер — отдаст он мне эти вонючие деньги. Но надо подождать.

На следующий день, не выспавшись от злости, я поехал в Симферополь за видеокассетами для своего салона.

И здесь (клянусь всей выручкой за всю жизнь — не вру!) произошло вот что.

Около села Родникового меня обогнала маленькая машинка, типа «хонды» или «ниссана» двудверного. Старенькая. Совершенно мне не знакомая. И на её грязном заднем стекле большими буквами детской рукой были выведены слова: «ТОЛСТЫЙ ЛОХ».

Мать честная!!!

Я чуть не сошёл с дистанции…

Мало того — ситуация на трассе была такова, что до самого тоннеля, который возле Симферополя, я не мог её обогнать. И пришлось мне всё время перечитывать кошмарную фразу, так нелестно меня характеризующую.

А ты говоришь: пруха-непруха…

Правда, на следующий день всё стало быстро выравниваться. И нож консервный поменял на нормальный. И видеокарту новую выдали. И мастер отдал с извинениями мои бабки.

Но тем не менее… Вот такая история.

Витек за рулём тихо давился от смеха:

— Чувак… такое захочешь — не придумаешь! «Толстый лох!» Не, — ну что, в натуре, так и написано было? Ну уморил, бродяга!

Толстый тоже немного посмеялся за компанию. А потом с интересом спросил:

— Слышь, дядя? А что ты там плёл в кафе, что желтуха — это дар божий? Я что-то не вкурил до конца тему…

Витька громко щёлкнул пальцами:

— Да просто всё, Толстяк. Просто ты бухаешь, жрёшь всякую херню, пьёшь воду из-под крана с будуна, а тут в расцвете лет — динь — дилинь — звоночек с того света. Типа, стоять — бояться, мохнатый! И по печени тебя — хрясь! И вот ты уже водичку кипятить начинаешь.

На свининку опасливо поглядываешь. Да и с бухалом — сам же говорил — не то уже…

— Ну, в принципе, я согласен, — задумчиво ответил Володя. — Я ведь как с первого курса начал подливать шар, так и всю дорогу гасил как глухонемой. Но после желтухи попустился — это точно.

— А ты в каком году закончил нашу богадельню? — спросил Витька, включив омыватель стёкол.

Толстый недовольно посмотрел на плохо работающий дворник и пробурчал:

— В девяносто первом. Потом покорячился три месяца на заводе как бы инженером, и, после двух первых невыплат зарплат, дунул в Польшу за турецкими свитерами.

— А бухать в школе начал? Или в универе? Ты что-то там про ваш прикольный колхоз плёл, как вы там упивались в сиську. Расскажи — уж больно весело у тебя получается, чел!

— Виктор ободряюще глянул на друга, и заметил:

— И как мы с тобой в универе не встретились — ума не приложу!

Володя расслабился, и откинувшись на спинку сидения, артистически поклонился. Затем устроился поудобнее и приступил:

— Только ты главное на дорогу смотри. А то будет нам колхоз… С чего же там у меня всё начиналось?

«…Было это давненько…В один из пасмурных дней июня я сел на унитаз с одной единственной целью — прочитать программу для поступающих в вузы. А надо сказать, что я был очень способный в средней школе. Я успевал участвовать в общественной и в общеобразовательной жизни родной школы только по одной единственной причине это не стоило мне большого труда.

И поэтому, получив лишь одну четвёрку по физической культуре в аттестате, я был весьма самоуверен. Так вот — в конце июня я зашёл в клозет с программой для абитуриентов, чтобы сделать свой выбор. Сделать выбор своей дальнейшей судьбы и профессии, если угодно. После десяти лет нормальной учёбы я имел на это полное право, и сиденье унитаза показалось мне достойным местом для такого важного решения.

И я его сделал.

Заметив, что программа по математике занимает всего две страницы, (в отличие от программ по истории, биологии в пять страниц и более) я решился. И в течение недели подал свой почти отличный аттестат в Симферопольский университет на факультет математики.

Меня приняли. Приняли, и всё тут. Может потом жалели они, может быть немного сомневался и я — теперь это не важно.

Одним словом, первого сентября одна тысяча … года, среди студентов, принимавших клятву на верность университету, стоял и я, слабо понимая текст, но отчаянно шевеля губами:

«…как советский студент обязуюсь высоко нести знамя науки, и хранить честь и достоинство … служить истине и не забывать о товарищах…»

О, как я был молод и наивен! Я нравился только сам себе, своей маме, ну и, может, ещё кому-нибудь, там, далеко на небе. Там высоко, наверное, тоже кто-то шевелил губами, и вторил: «обязуюсь служить…» Смешно. Но игра есть игра. И клятва была произнесена.

А потом меня поселили в студенческое общежитие в комнату за номером двести тридцать восемь.

Боже, сколько там было блевотины, когда я впервые переступил порог своего будущего жилища! И выбитое окно. И ободранные обои. И вышибленная дверца у шкафчика для верхней одежды. Мы с мамой всё это вымыли дочиста, постелили мою кровать и прикрыли разбитое окно одеялом. И потом, я, проводив её на автобус, пообещал, что со мной всё будет в порядке. И остался один. В огромном, как мне тогда казалось, взрослом мире.

Когда я вернулся с автовокзала, уже стемнело. Под моим новым жилищем стояло четверо курсантов местного военного училища. Они были сильно на взводе и ревели как ненормальные:

— Короля общежития! Пусть выйдет король! Мы желаем иметь его разных позициях, и ваша общага будет нашей!

Я, ничего толком не понимая, на всякий случай укрылся за ближайшим толстым деревом.

Курсанты продолжали орать как резанные, и через некоторое время в проёме входной двери показался крепенький человечек в семейных трусах. Он не спеша спустился со ступенек, и вразвалочку подошёл к дебилам в военной форме. Широко расставив ноги, крепыш вежливо пояснил:

— Король нынче в академотпуске — я заместо него!

— А нам по хэру — для начала тебя атхуячим! — закричал самый маленький и задиристый воин, который судя по акценту был из южан.

Тогда человек схватил его за ремень и с силой откинул метра на два. Затем прихватил ближайшего бойца за шкварник и резко ударил его лбом в лицо. Я затаил дыханье. Я кое-что понимал в деревенских драках, но обычно всё сопровождалось какими-то угрозами, матом и криками. Здесь же всё было безмолвно и быстро. Оставшиеся желающие лицезреть короля растерянно отступили на несколько шагов, отдалившись от поверженного товарища, и один из них примирительно проблеял:

— Да ладно тебе, мужик — чего ж сразу так драться? Не надо… Мы так…

— А если так — то и не хер в жопу орать, короля тревожить — спит он!

— Мы поняли всё… — прошептал старший боец с нашивками сержанта. — Спит — значится мы, это… потом придём… дело у нас к нему…

Увидев замешательство противника, вышедший заместо короля мужик тихо без шуток посоветовал:

— Валите нах лучше, а то не дай бог он проснётся!

Закончив плодотворный диалог с опозоренными воинами, парень широко зевнул, подтянул трусы, и медленно побрёл в сторону входных дверей моего, теперь уже родного общежития.

За ним потянулся и я. Предъявив на вахте новенький студенческий билет, поднялся на второй этаж к себе в номер, и уснул крепко-крепко. Но не надолго…

Заполночь меня разбудил громкий стук в окно. Стояла тихая сентябрьская ночь. И стучать в окно второго этажа должны были только ветви деревьев. Но стучал какой-то мужик. И стучал активно.

Я, слегка дрожа от страха, подкрался к подоконнику.

— Вот, бля — одеяло какое-то…, - проворчал ночной бэтмен и сдёрнув мою импровизированную заглушку, свалился прямо мне на голову.

Я тихо застонал.

— Мамочки, а ты откуда здесь, человече? — крепко удивился ночной гость, вставая с моей спины. — Здесь же ещё вчера никто не жил!

— А ты откуда здесь? — насмешливо передразнил я его, заметив, что он одного со мной возраста. — Занятия уже начались, дядя!

Парень поморщившись, икнул, испустив густой сивушный дух:

— Меня, вообще-то, Игорем зовут. Я на абитуре здесь жил. Выпить есть?

Мой новый знакомый, видно, не отличался особой сообразительностью. Он был с крепкого будуна и не совсем ещё пришёл в себя. Это я понял по его манере задавать вопросы.

Не дождавшись ответа, Игорь, глядя на меня во все глаза, задал ещё один странный вопрос:

— Слышь, чувак, — ты кто-о-о?…

В то весёлое время я ещё не сталкивался с такими глубокими мыслями и ответил кратко:

— Я — Володя. Выпить нет.

Ночной гость расстроился. И задал вопросик попроще:

— А балабасы есть? Ну, в смысле, деньжата?

Так как мне на ум пришёл отрывок из студенческой клятвы о взаимопомощи, ответ мой был положительный, и как потом выяснилось, весьма конкретно определивший дальнейшее моё путешествие по жизни.

Да-а…. Вот так и происходят самые обыкновенные вещи. С далеко идущими последствиями.

А надо сказать, что в школе я как-то не успел пристраститься к спиртному. Ну, не то чтобы совсем не успел…но так… немного. Чуть-чуть.

Но мой новый друг оказался с Дальнего Востока. Точнее, с городишки якутского Нерюнгри. Поэтому его познания в деле выпивки были основательны и развиты. Несмотря на то, что Игорю только недавно стукнуло семнадцать. Как выяснилось, он тоже в этом году поступил на первый курс матфака. Но, правда в отличие от меня, успешно завершив сдачу вступительных экзаменов, уже с недельку как принимал различные горячительные смеси. И, конечно, ни о какой утренней клятве первокурсника слыхом не слыхал. О товарищах там. О братстве студентов. И прочей чепухе.

Как бы там ни было, он сразу расставил всё по местам:

— Сколько монет у тя, гуманоид?

— Двенадцать рублей, — промямлил я, вспоминая наказ мамы особо не шустрить в расходах.

— О-оо!.. ништяк…Так мы на пьянчике щас чудно отоваримся!

И с этими словами, странный паренёк поволок меня к окну.

— Давай через дверь… — поосторожничал я, прикидывая незнакомое слово «пьянчик» к моему скудному школьному словарному запасу.

— Ты чо, мужик — полвторого ночи… Какие двери?

И Игорь ловко сквозанул обратно в проём окна, и, повиснув на руках на подоконнике, спрыгнул на землю. Я тоже осторожно проделал эту процедуру.

Но очень скоро я узнал, что такое «пьянчик». Пьяный угол. И почём там ночью самогон и портвейн. Да и многое другое…

Следующее утро университет встретил без двух первокурсников, которые с припухшими лицами еле доползли только к началу третьей пары…

Понимаешь, Витёк — все далёкие события и люди, сильно повлиявшие на мою жизнь, видятся мне сегодняшнему более отчётливо, чем прошлая неделя. И, когда я, пытаясь обмануть время, заводил некое подобие дневника, всё мною написанное, каким-то непостижимым образом превращалась через несколько лет в творение чужого пера и фантазии.

Где-то здесь кроется сильный подвох природы, — ощущал я своим сумбурным сознанием.

И в тщетных попытках перепрыгнуть через изменчивость мироощущения, я снова и снова обращался к книгам. Мне казалось, что вот-вот скажется то, о чём так много и безнадёжно пишутся тысячи страниц. Но чем больше впитывал я в себя мудрость философов и писателей, тем дальше уходил я в определении своего верного местоположения и предназначения в этом мире. И, наверно, благодаря излишней любознательности, мне теперь уже не слышатся по ночам тихие шаги Степного Волка. И совсем уж потеряна свежесть причастности к чему-то неземному, неприступному. И в этой новой зрелости я чувствую себя, честно говоря, обобранным и жалким. Теперь лишь недолгие приступы похмелья возвращают на миг далёкое ощущение странности и зыбкости каждого вздоха, каждого дня…Временами бывает так тоскливо — не поверишь!

Но я отвлёкся…

Моего нового друга звали Игорь Гладков. Имел он богатых родителей на Севере. Также безусловно имелись в наличии у этого весёлого паренька две вещи: немного фантазии и стойкое пристрастие к дешёвым спиртным напиткам. Зачем он приехал в Крым, и уж тем более зачем поступил на матфак — остаётся загадкой для меня и по сей день. Сам он объяснял это своим восхищением процессом решения задач и сверкой результата с правильным ответом. Причём восхищало его вечное несовпадение этих двух цифр. Почему-то в свои семнадцать, он отпустил бороду, и это сомнительное украшение его добродушного, слегка рябоватого лица, смотрелось скорее как постоянная похмельная небритость.

Тем не менее, Борода имел очень независимый вид. Курил «Беломор», знал все цены на спиртное, и места, где можно разжиться бухалом в любое время суток.

Впереди у нас, первокурсников, маячил колхоз. То есть то место, где весь сентябрь и часть октября будущие преподаватели и профессора должны были ползать раком по мёрзлой земле, выдирая из неё различные гниловатые дары природы. Плюс, как нам объявили, мы должны отрабатывать свои харчи, которыми нас будут потчевать в местной колхозной рыгаловке. Этот минимум рабства оценивался в три рубля сорок копеек ежедневно. Так что лень была поставлена в некие границы. И на мой глупый вопрос о том, что будет, если я не вытяну норму, прозвучал вполне конкретный ответ: «Вычтем из стипендии».

Но всё равно большей массой первокурсников овладело предвкушение некоего первого самостоятельного шага. Создавались небольшие группки по интересам. Выпускались стенгазеты. Назначались различные ответственные неведомо за что. Делались какие-то складчины и приобретения. Но весь этот детсадовский студенческий энтузиазм мало трогал наши с Бородой юные сердца. Ибо двух студиозов волновало только одно — наличие в сельмагах региона достаточного количества дешёвого спиртного. «Не бзди, утешал меня со знанием дела приятель, — наверняка у селян имеется море самогона».

И надо же так случится…

На небе со скрежетом провернулись какие-то заржавелые шестерни — и прямо накануне отъезда у нас появился третий единомышленник. Ставший впоследствии идейным вдохновителем и организатором всей асоциальной деятельности небольшого круга людей, в который входил и я.

Сцена появления этого персонажа просится в отдельный рассказ.

Решив вспрыснуть прощание с двухнедельной учёбой в уже немного надоевшем университете, я и Борода приобрели дюжину бутылочек сухого винца под романтическим названием «Струмок». Пить его без добавления сахара было невозможно. При первой дегустации этого нехитрого пойла невольно приходила в голову мысль о близком родстве вина «Струмок» с уксусной эссенцией. Но, добавив в бутылочку пару столовых ложек сахару, тщательно разболтав, мы получали вполне сносный слабоградусный напиток. Слабость градусов вполне компенсировалась количеством — двенадцатью бутылками на двоих, и полным отсутствием закуски.

Выпив по паре бутылок, мы обсудили достоинства и недостатки наших сокурсниц.

Странно, что при наличии на первом курсе матфака ста сорока особей женского пола и всего около тридцати мужского, на факультете имелся серьёзный пробел с симпатичными мордахами и, уж совсем полный провал с нормальными фигурами. Эта несправедливость нас весьма угнетала. Она же и явилась причиной посещения двумя благородными студентами соседней женской комнаты. Правда, это случилось после девятой бутылочки чудного напитка «Струмок», и некоторых словопрений по поводу доказательства теоремы Коши о пределе последовательности. Но приличия были соблюдены: в девичью комнату нами было привнесено три бутылки сухаря и, как нам казалось, неотразимое обаяние двух благороднейших донов.

Девушки были заняты сборами в колхоз. Но выпить, тем не менее, предрасположены.

Как, впрочем, в любое время суток, и практически любые девушки, проживавшие в нашем славном ковчеге, именуемом «Общежитие номер два математического факультета».

Не успели мы открыть второй пузырёк с сухачевским, как двери распахнулись, и двое бухих мордоворотов с факультета географии внесли распростёртое матерящееся тело.

Аккуратно положив его на пол возле электрокамина, один из носильщиков, немного заикаясь, сказал: «С-саша назвал номер вашей комнаты. В-возитесь с ним сами. Мы уже его носить не можем». Затем они безмолвно исчезли.

На принесённом теле были интеллигентного вида очочки. В небольших тёмных глазах за стёклами скакал нехороший огонёк. Длинный благородный нос говорил о несомненном родстве незваного гостя с римскими патрициями. Небольшие залысины свидетельствовали о незаурядности интеллекта и глубоких мысленных процессах. Да и фразы, вылетавшие с слегка припухлых губ субъекта вместе со слюной, вызывали уважение:

— Чо за гонки! Мне здесь не в кайф! Бычьё!..

И прочие достойные вещи и пожелания рассыпались по комнате как жемчуг.

Девчонки же, как ни странно, заулыбались:

— Это же Шурик! Шурик, здравствуй, золотой ты наш!

Шурик попытался подняться, но, после тщетной попытки опереться о пол ногами, снова устало прилёг на ковёр и с третьей попытки закурил папиросу.

Мы с Игорем одурели от такого тёплого приёма столь хамовитой враждебной личности. Между нами и девицами произошло быстрое объяснение. И всё выяснилось. Шурик, или Саша Кузьмин, учится с нами на курсе. Сам он из Ялты, куда уже возил дня три назад девушек на экскурсию. Интеллигент в пятом поколении. Книголюб и философ. Острослов и искромёт. Очарователен и любезен с дамами. Предупредителен и корректен с парнями.

— Идите вы…нах… — вежливо подтвердило лежащее тело.

И в колхоз он едет с нами. Но имея при этом одно бесспорное преимущество: его двоюродный брат уже студент четвёртого курса. И он открыл Шурику все тайны поведения и все подводные рифы колхозного студенческого бытия. Так что, в некотором роде, Саша является экспертом досуга и труда в сельской местности.

Мы с уважением посмотрели на долговязое тело, которое перевернулось на бок и с интересом стало ковыряться спичкой в розетке.

— Пожалуй, надо с ним забухать, — шепнул мне Бородатый, — говорят в Ялте дурь термоядерную продают…

Я не возражал. Тем более что всегда уважал в людях лаконичность и умный вид. И степень опьянения неожиданного гостя впечатляла.

В это время девушки втроём перетащили Сашу на кровать, где он мирно захрапел, послав всю нашу компанию по старому адресу ещё разок. Видимо, для верности.

В момент последнего посылания, на небе ещё разок провернулись шестерни — и я проблевался прямо на пол.

Полный восторг аудитории!

Хмурым пасмурным днём…. Восьмого сентября. года Симферопольский госуниверситет выезжал на поля родины, чтобы подтвердить на деле связь науки с практикой.

Никого не смущало, что к сельскому хозяйству ни один человек из доброй полутысячи отбывающих, не имеет никакого отношения.

На лицах преподавателей отражалось предвкушение каких-то неведомых грозных событий, которые ничего им хорошего не предвещали.

Студенты же (в особенности первокурсники), разбившись на стайки, томились в ожидании не менее странных, но многообещающих приключений, которые скрывались за одним ёмким словом «колхоз».

Саша с Бородатым курили уже по пятой с утра «беломорине» и недовольно подсчитывали наличность, выцарапанную у родственников на благие цели. Наличности было мало.

Мои чахлые рубли, предъявленные к осмотру, тоже не очень подняли настроение.

Тут подъехали автобусы, внешним видом напоминавшие грязных доисторических животных, и студенты ринулись занимать места.

В одном из разболтанных жизнью «пазиков» наша троица заняла заднее сидение. Я немедленно достал из рюкзачка бутылку самогона, прихваченную в деревне у знакомых.

Мои друзья переглянулись и весьма оживились. Рванув зубами пластмассовую крышку, я вежливо предложил продегустировать напиток.

Странный запах имел этот первач. Мне сперва показалось, что он пахнет жжённой резиной. Шурик, понюхав мутную жидкость, сделал заявление, что так вонять могут только носки дровосеков, и то не у всех. Бородатому вообще эта тема была по барабану. Но для приличия он тоже глубоко втянул в себя миазм предлагаемого напитка.

— Круто… — задумчиво произнёс он, — так пахнут якуты.

Более точного определения запаха мы предложить не смогли. И разлили по первой. Девушки, сидящие впереди, заткнули носы, и подняли дружный вой:

— Ребята! Ну что за наглость! Брызгать в автобусе жидкостью от комаров! Здесь же люди едут!

Автобус, испортив воздух сизой гарью, к всеобщему восторгу тронулся в путь.

Первая прошла без закуски.

Мы помолчали минут пять. Говорить было тяжело — влитая внутрь жидкость не располагала к немедленному общению.

— Интересно, — первым нарушил я молчание, — из чего гонят эту амброзию?

— Наверное, из навоза умерших свиней, — развил тему Саша.

— А мне понравилось, — хрюкнул Бородатый, — главное впирает по-серьёзному. Давайте повторим!

— Не-ет… Надо хоть яблочком разжиться а то сблевну, — поморщился я и пополз через рюкзаки и сумки вперёд к знакомым девицам.

Когда я вернулся с плавленым сырком и двумя червивыми яблоками, ребята уже успели повторить.

— Тебя за смертью посылать, — тщетно пытаясь отдышаться, в агонии прохрипел Шура.

Я с интересом подметил, что глаза его зажглись тем недобрым бесовским огоньком, который так поразил меня при первой встрече. И тоже выпил, закусив яблочком. Самогон действительно был на редкость омерзителен. Но своей крепостью он компенсировал недостаток вкуса.

Мимо проносились новостройки окраин. Мы выезжали из города. Накрапывал мелкий дождь. Впереди два преподавателя вступили в ненужную дискуссию с умником в толстых очках. Спорили, как всегда, о математике. Какие-то левые базары о замкнутости и ограниченности пространства. Короче, вели себя крайне неприлично. Стоило немного разрядить обстановку в салоне, и я потянулся за гитарой.

Первые же аккорды полузапрещённой блатной песни заставили приутихнуть передних мозгоёбов. Бородатый, не имея ни слуха ни голоса от природы, смело подхватил мой рёв.

Все в автобусе заулыбались и оживились.

«Бабы любят чубчик кучерявый!..Всюду бабы падки до кудрей!»

Припев орали все, кто хоть раз слышал песню. Преподаватели, будучи в душе диссидентами, сделали вид, что всё ништяк. Наступил тот долгожданный миг эйфории, отделяющий трезвость от полного опьянения. И такой он был краткий, мать его!

— Не…Действительно… Почему так быстро нажирается человек? — громко спросил я, закончив петь.

— Закуски мало, — высказался какой-то остряк, сидящий спереди.

— У тебя мозгов мало, Вася! — откликнулся Игорь. — От закуси горячей ещё больше впирает.

— Всё дело в трансцендентальном подходе, — задумчиво почесал нос Шурик. — Мыслишь иррационально — вот и пьянеешь с пол-оборота.

Он посмотрел вокруг совершенно дикими пьяными глазами, сверкавшими из-под очков, и хотел продолжить свою интересную мысль, но передумал. Разговор, который начал было превращаться в философский диспут, был прерван ловкими руками Бороды. С виртуозным мастерством он поровну разлил остатки самогона по стаканам.

Бульк! И снова молчание, прерываемое возмущённым ропотом женского контингента.

— Фу… Без закуски какую-то политуру дуют… С кем учиться придётся?

Автобус тем временем проезжал такие места, о которых пишут только в щедринских сказках. То есть названия, типа Жоповка, Мухосранск или Раздолбаево, лишь слегка могли передать заброшенность и унылость пейзажа за окнами. Полуразвалившиеся серые строения среди покошенных деревянных столбов линии электропередач, напоминали кадры военной кинохроники.

С переднего сидения поднялся преподаватель аналитической геометрии Василий Иванович.

— Ребята! Внимание! Вам необходимо выбрать комиссара потока. Он будет организовывать и контролировать процесс уборки урожая. Я понимаю, что вы друг друга знаете пока плохо. Но, может, попробуем?

Со всех сторон раздались недовольные голоса:

— Давайте по приезду! А то как-то не с руки в такой тряске! Ну и дорога!

На том и закончилось первое собрание и наш самогон.

Неслабо кружилась голова, и дико хотелось курить. Петь уже не хотелось совсем.

— А д-долго ещё ехать? — как-то совсем пьяно крикнул я и с натугой икнул.

— Подъезжаем, — лаконично ответили спереди, и нам оставалось только безмолвно медитировать.

Автобус ещё несколько раз подкинуло на ухабах, и мы подъехали к пожелтевшей от времени пятиэтажке.

— А вот и наше общежитие! — с деланным воодушевлением провозгласил преподаватель.

Несколько минут молчания показали ту степень нежелания не то что здесь жить — просто видеть этот кошмар. Многочисленные выбитые стёкла этого единственного в селе пятиэтажного здания пустыми глазницами зловеще смотрели на своих будущих жильцов. Штукатурки на этом строении давно не было и в помине — из боков дома проступали железные прутья арматуры, похожие на рёбра узников лагеря смерти. Но это, как выяснилось позже, была только внешняя стороны вопроса. Матерясь, студенты стали выползать в липкую глину двора, не познавшего асфальтового покрытия.

Впереди был «колхоз».

Ну что я вам могу рассказать про картину, открывшуюся нашим шальным от чудодейственного деревенского напитка глазам? Кто не бывал в самой глуши разрушенных коллективных хозяйств нашей родины в начале перестройки — тот вряд ли мне поверит.

Первое — в общежитие не было воды. Её просто не предвиделось. Сопровождающий нас местный бригадир просто указал на виднеющуюся вдали колонку.

— Ребята молодые — ничего страшного, — успокоил он себя.

Девушки тихо простонали.

Второе, пожалуй, самое пикантное. Туалеты в конце коридора не закрывались. И на них не было никаких указателей для уточнения половой принадлежности посетителей. Кучи засохшего дерьма давно забили полуразвалившиеся унитазы. Увидев это, удивились даже видавшие виды преподаватели.

В грязных «номерах» зловещей пятиэтажки не было кроватей. Их надо было принести из двухэтажного здания, уныло серевшего напротив нашего узилища. Как оказалось позже, это была столовая.

Все нехотя приступили к работе. Таскать кроватные сетки на третий этаж — занятие весьма утомительное.

— Извините, — после третьего подхода, вызывающе подступил Саша к нашему провожатому, — а где здесь магазин?

— С магазином, ребятки, полный порядок! — улыбнулся дядя в замызганной фуфайке. — Километра полтора по дороге — и справа будет наш универсам.

Мы переглянулись. Опьянение покидало нас прямопропорционально количеству перенесённых наверх кроватей. Глумясь над нашими действиями, неподалёку стояла группа местной молодёжи. От весёлых аборигенов доносился явственный запашок анаши.

После восьмой ходки, Бородатый плюхнулся на металлическую сетку кровати и закурил.

Мы с Шурой расположились рядом. Я многозначительно взглянул на часы. Было без четверти два.

— Всё верно, — резко поднялся Саша, — пора….

Ровно через пять минут трое молодых людей, не обращая внимания на посвистывающую в их сторону сельскую молодёжь, чёткой военной походкой выдвинулись в направлении сельмага.

— Бля, что тут делать-то будем? — рявкнул Борода — Бабы страшные, побалдеть негде, ишачить ломает…

Он на ходу смачно харканул в сторону.

— Как что? — искренне удивился Саша: — Бухать, бухать — и ещё раз бухать!

— Ну это если будет что, — поддержал я пессимистический настрой Игоря.

Саша и не думал сдаваться. Он лихо подцепил ногой пустую консервную банку, и одним ударом отправил её в сторону брошенного на обочине трактора с работающим двигателем. Потом обернулся к нам:

— Ерунда, чуваки! Чем херовее село — тем дешевле самогон. Аксиома, мать твою! И, соответственно, меньше покупают в магазинах государственную водку.

Подобная железная логика призывала нас прибавить шаг.

У продавщицы местного продмага был, наверное, запор. Или наоборот. Только этим можно было объяснить получасовое отсутствие её за прилавком. Правда, это позволила трём благородным донам изучить скудный ассортимент, предлагаемый отечественной пищевой промышленностью труженикам полей.

— Та-ак… Ну что там у нас из бодрящего? «Альминская долина» — рупь восемьдесят…Неплохо для затравки.

— А вон, ух ты! Смотри — сухарик по рупь десять. Водки, конечно, нет. Да и хер с ней — под неё закуси надо немеряно!

— Господа! Внимание! Нет «Беломора» и «Ялты»… Вот тоска! Неужто придётся долбить «Приму» всю дорогу? Знал бы — захватил бы с собой папирос…

Наконец перед нашими очами в облаке табачного дыма появилась служительница Гермеса. Она по-матросски поплевав, загасила окурок и немного презрительно посмотрела на наши оживлённые лица.

Саша поправил очки и вежливо поинтересовался:

— А пиво у вас бывает?

Мужик в спецовке, рассматривающий что-то в конце прилавка засмеялся. Засмеялась и огромная тётка в белом грязноватом халате.

— Вот это юморист — пивка захотел! Послушай, дружок… Даже если и бывает здесь пиво, то загодя его заказывают по ящику. Да и то мало кому достаётся. Пе-ре-строй-ка, — ехидно протянула она по слогам.

Не вдаваясь в подробности распределения по селу пива, Саша сразу перешёл к делу.

— Ладно — приступим. Два… Нет — три огнетушителя «Долины». Четыре сухаря «Солнечная гроздь». И три пачки «Примы». И поскорее, любезная — нам ещё гранит науки грызть вместо закуси!

— А-а… Так это ж студенты припёрлися! — заулыбалась продавщица. — Ну, теперь по дерьмовому вину завсегда план будем делать!

— Мы весьма рады посодействовать отечественной торговле! — улыбнулся в ответ Борода и положил мятые купюры на весы.

Первую бутылку «Альминской Долины» мы уконтрапупили прямо под магазином. Я впервые пил эту… это…блин, вино. А, надо заметить, что напиток был смерть каким крепким и таким же вонючим. Сделан он был из плодово-ягодных отходов с добавлением низкокачественного спирта.

— Мать честная! — что ж ты, падла, такое поганое? Господи! — закашлялся я после второго стакана.

— Странно, мой юный друг… По сравнению с вашим самогоном — это просто лёгкий яблочный сидр, подаваемый на десерт в Объединённом Королевстве, — съязвил Саша.

Бородатому как всегда всё понравилось. «Выучусь — поеду на Север, — с завистью подумал я, глядя на причмокивающего от удовольствия друга: — Такое дерьмище — а ему хоть бы хны!»

Забегая вперёд, скажу, что в недалёком будущем мои вкусы изменились, а познания расширились до неузнаваемости. И такое изделие как креплёное плодово-ягодное вызывало во мне только хорошие и почти приятные вкусовые ощущения. Но первая бутылка шмурдяка в жизни — это всегда сурово.

Однако, несмотря на низкое качество пойла, настроение у нас заметно улучшилось.

Пора было и пообедать что ли. Тем более, что невидимый счётчик, накидывающий по три рубля сорок копеек за питание, наверняка уже тихо щёлкал и жужжал.

Вперёд — к жратве и забитым унитазам! Да здравствует колхоз!

…Господи! Почему темно-то так? Не голова — а кусок асфальта, прилипший к раздробленному позвоночнику… Мама моя родная! Где я? Что это за звериный храп вокруг, и почему такая вонь?

Всё это пронеслось в моей разбитой винными парами башке за долю секунды.

Я потрогал себя за лицо. Маслянистая жирная кожа, и полностью заплывшие глаза…

Ой, йо! Это же колхоз, мать его! Так-так-так… Вторую мы распили по дороге — это я хорошо помню. Потом отрывочное воспоминание о столовой, где Бородатый пытался танцевать с подносом на голове. Девочки, девочки, девочки… Так, что-то припоминается… Были в гостях у сокурсниц — отмечали прибытие. Песни Новикова…Гам какой-то невообразимый…

Причём, в гости я, кажется, шёл уже не своим ходом. Об этом напоминали порванные в лоскутки носки на моих изодранных ногах. Ой-ой-ой! Да нас, вроде, преподы накрыли, ужратых в мясо… Ну да! Помню отрывочно их нотацию о том, что, мол, таким как мы не место в рядах советского студенчества, и прочий нудный моралин. Да уж… Кажется, пришёл конец моему высшему образованию. Обидно…

Натянув кое-как грязнючие кеды, я на ощупь выбрался из конюшни, именуемой комната номер одиннадцать. Бляха-муха! Ибись-провались! Вода-то на улице! Вот стрём-то! Да хер с ним — главное… И тут, вместе с воспоминанием о запахе «Альминской Долины» к горлу подкатила такая нешуточная тошнота, что я еле добежал до конца коридора.

Туго набитый разноцветными студенческими испражнениями унитаз, как никакое другое рвотное средство, способствовал моментальному очищению желудка. С дикой натугой проблевавшись, я долго ещё сморкался и вытирал слёзы. Потом медленно побрёл обратно. «Неужели отчислят? — с отчаянием думал я. — Ещё ж и учиться не начали!»

Когда, вернувшись, я присел на край кровати, на соседней койке медленно повернулся на бок Бородатый. Не открывая глаз, он нашарил на полу бычок «Беломора» и прохрипел:

— Дай спычку, товаришч…

Закурив, он приоткрыл веки, и посмотрев на меня, засмеялся глухим похмельным смехом:

— Гхы-гхы-хы! Ща уссусь! Ты на якута похож! Точно — якут! Глаза как щёлки! Щеки как у хомяка!

Мне было совсем не до смеха. Я действительно так опух, что без зеркала видел свои щёки.

Тут заворочался и Саша. Надев очки, он приподнялся на локте и внимательно посмотрев на мой фэйс, выдал:

— Да-а… Ты сегодня какой-то не такой… толстый какой-то…

— Какой толстый, нах! Просто опух как сволочь! — огрызнулся я. Потом панически посмотрел на проснувшихся приятелей:

— Только я одного не понял, пацаны — что, сегодня опять будем пить? (Боже — только не это!)

И умоляюще глянул на Игоря, ища поддержки в своей антиалкогольной позиции. Бородатый выпустил вверх дым и задумался. Но, скользнув по жёлтому потолку, его взгляд встретился с неумолимым взглядом сашиных маленьких злых глазёнок за сверкающими очками, на которых прилип лепесток кислой капусты.

— Я думаю, других мнений не будет? — угрожающе прошипел Шурик и посмотрел уже на меня:

— А, Толстый?

Я обречённо опустил голову и сдался:

— Да ладно, пацаны… Нормально всё. Если не выгонят — нажрёмся конечно. А коль не быть нам студентами — нажрёмся однозначно!

На этой оптимистичной ноте прения были закончены.

Признаюсь, вообще-то я был против ежедневных возлияний. Тем более, что вчера мы были взяты с поличным и нам грозило отчисление. Так же я ещё находился в плену общепринятых предубеждений и антиалкогольных плакатов, типа: «Пьянство не отдых, а тяжкий труд». Или: «Родители пьют — страдают дети», «Не омрачайте юность пьянством» и прочей наглядной агитации, которая, как выяснилось позже, ничего общего с процессом употребления спиртных напитков не имела. Но это прозрение наступило не сразу.

А пока я просто был озадачен. С одной стороны авторитет Саши и его старшего брата, бывалого судента-колхозника, который наказал Шурику, чтобы в колхозе каждый день он примерно заливал шары. Иначе, типа, это не колхоз. А суета и томление духа.

С другой — неунывающий Бородатый с замашками профессионала-алканоида.

Но, как ни крути, мне нравились мои новые друзья, которые вели себя независимо и свободно. И мне казалось, что где-то рядом с моими новыми ощущениями и познаниями находится та жизнь, о которой я только догадывался, учась в школе. Именно в этой жизни должны мудрствовать и познавать мир весёлые и щедрые на не всем понятную радость люди. И если им по ситуации необходима именно «Альминская Долина», чтоб надорвать, так сказать, покрывало будничной суеты, то это вполне приемлимо.

Я даже сам не подозревал тогда, насколько верны мои предчувствия!

Потом, после завтрака, было общее собрание, на котором выяснилось ещё одно пикантное обстоятельство. Оказывается, пока мы весело ходили за винидлом, Сашу выбрали комиссаром курса. Так как он один среди студентов был в возрасте полных восемнадцати лет. И девочки, опять же, стояли за него горой. Ну и его вышеописанная интеллигентная внешность сыграла не последнюю роль. Но теперь, после нашего фиаско, когда свежевыбранный комиссар лежал в мрачном подпитии вечером под сеткой кровати на которой не было матраца и пускал пузыри, неминуемо было его позорное переизбрание.

— Я одного не могу понять, Александр, — сетовал расстроенный преподаватель матанализа, — зачем надо было лезть под кровать?

Саша слегка улыбнулся и спокойно пояснил:

— Видите ли, я как-то не придал значения тому, что без матраса меня будет видно сверху. На кровати-то сетка. А цель была проста — избежать прямого контакта с преподавательским составом. Я был не совсем в форме…

Короче говоря, нам влепили строгий выговор с пожеланием, что добросовестным трудом мы исправим первое ложное впечатление о нашей троице. Комиссаром же единогласно выбрали сисястую бабёнку с лицом ехидны, и она сразу недобро зыркнула в нашу сторону.

— Кузьмин, Гладков и Костров — в разные бригады! — отрезала она, составляя список.

— Так бригады-то две! — возмутился я.

— Вот ты и будешь отдельно от своих собутыльников, как самый молодой.

Мне действительно было всего лишь шестнадцать, и я уныло поплёлся во второй автобус.

Впереди замаячило горбилово в полной изоляции.

Вообще говоря, я к работе плохо отношусь. И не понимаю расхожих выражений типа «удовольствие от сделанного», или «мужчина должен работать» и прочую агитацию рабства.

Незнакомо мне также и удовольствие от сделанного. Даже если это деланье будет не из-под палки, а, как говорится, по собственному почину. Скорее всего я просто фанат безделья.

К примеру, такой вариант.

Скажу несколько слов по поводу совокупления. Я часто не против вступить в мимолётную лёгкую связь с противоположным полом, но когда доходит до дела, меня обуревает ужасная лень придумывать новые позы, применять предварительные ласки и прочее. И уж совсем смешно здесь говорить об «удовольствии от сделанного». Скорее тоска, и желание больше никогда этого не делать. А что уж говорить о тупой физической работе по принуждению. И, уж, упаси господи, если это происходит ради денег или еды!

Работа же советского студента в колхозе гармонично сочетала черты египетского рабства и мелкого рыночного воровства. Воровались ящики с соседнего поля, чтобы добыть себе вожделенную среднюю норму. Давались обещания упоить бригадира до синих соплей с первой зарплаты за приписывание себе несуществующих результатов. Но всё равно около пяти ящиков гниющих мелких помидор требовалось наковырять до обеда.

После обеда обычно шёл дождь, на который молились все — тогда полевые работы прекращались и можно было тихонько шастать по деревне в поисках самогона, чтобы потом скрытно распить его в лесополосе.

Мои соратники по вступлению в студенческую жизнь горбатились на другом поле. И встретившись, мы с отвращением обменивались впечатлениями. Обстановка была нерадостной. В этой стрёмной общаге даже нельзя было навалить как следует, по причине полного аута канализации. А так как нас кормили, в основном, гороховым супом и дерьмовой кашей, близлежащая лесополоса на глазах превращалась в непроходимое минное поле. Быстро заканчивалось курево и наше бытиё стало напоминать небольшой чумной карантин крепостных людей времён Анны Кровавой. Но самое ужасное было то, что приказали долго жить балабасы. Или филки. Или бабло. Шуршики. Воздух. Лавэ, мать его! Не было ни хрена!

Занимать у преподавателей на выпивку казалось несколько неинтеллигентным. Остальной же народ так же бедствовал и скулил в полном безденежье. Но бог покровительствует юным выпивающим студентам. И по истечении двух недель в колхозе, весь курс срочно сняли и увезли обратно.

Объяснение было простым. У старшекурсников, работавших на каком-то заводе, прищемило краном зазевавшуюся студентку. И сверху, из Минобраза кинули приказ — отправить учащихся на учёбу, пока всех не передавило к свиням собачим.

Отъезд отмечали шумно. Некоторым особо ретивым пахарям всё же выдали зарплату, равнявшуюся нескольким бутылкам водки. Но, в основном, все остались должны колхозу за харчи и дивный приют. Из чувства солидарности счастливые обладатели нескольких купюр немедленно отоварили их в сельпо и устроили небольшую попойку.

Пили все. Даже преподаватели у себя в каморке. Безумная радость возвращения домой, которое было куплено безвестной покалеченной героиней, охватила весь народ. Неужели скоро можно будет интеллигентно оправляться в унитаз типа очко, а не блуждать по лесополосе, натыкаясь на кучи дерьма и стыдливые стайки студенток?

Вперёд, к знаниям и стипендии! Долой сельское хозяйство во всех его уродливых формах!

И погрузившись в автобусы, толпа одичавших дурно припахивающих студентов распрощалась с кошмаром по имени «колхоз».

Чтобы лучше понять моё внутреннее состояние в начале самостоятельной жизни, нужно представить себе оживший клубок шерстяных ниток разной плотности и толщины, застрявший глубоко в пищеводе. Конечно, крутило меня неслабо. Здесь и ранний романтизм с учащающимися на глазах полупьяными совокуплениями. И потребность уйти из жизни молодым не ради красного словца. И невероятная тяга к совершенно непонятной науке под туманным названием «высшая математика».

И рано проснувшись с похмелья, и сидя на парах в универе, и вечером, в конце коридора, с тридцатой папиросой в давно не чищеных зубах — всегда и всюду присутствовал физически ощутимый зуд в грудине.

«Надо что-то ещё… Что-то идёт не так…Это не моё… Почему я жив?.. Зачем трезв?

На хера так нажрался?…Кто это спит рядом?…Дайте курнуть…Нет-нет…Не надо!

Кто это, боже? Теорема Коши-Вейерштрасса…Что за дебилизм так писать конспект?.. Какого члена надо декану?…Где бабки, бля? Вчера ещё были…Классная задница у этой козы…Херня — прорвёмся…Жаль будет маму. Когда повешусь…»

Такая несусветная чушь вплеталась в мои дни и ночи первых месяцев учёбы. Обстановка в нашей комнате в общаге была, мягко говоря, не совсем здоровой. Трое пьющих и не брезгующих лёгкими наркотиками молодых людей с неадекватной психикой, отягощённых непростыми зачётами и экзаменами.

Длинный (Шурик), Толстый (я) и Бородатый Игорь. И четвёртый — комсомолец, с гипертрофированным желанием жить, учиться и работать, Витя Молибог. За одну такую фамилию, казалось, можно убивать. Но мы крепились как могли. А Витя продолжал пить нашу кровь, добросовестно назначая дежурных и ответственных за варку супа из дерьма.

Нас не любили, и это понятно. Как можно любить человека, из башки которого девочки, сидящие в аудитории на задней парте, все три пары вынимают перья от подушки и строительный мусор. И где же это ты спал, дружок?…

Хотя справедливости ради нужно отметить — не любил нас актив. То есть послушная комсомольско-студенческая биомасса. Девочки более свободных взглядов и ребятишки с идиотизмом (не путать с дебилизмом) в глазах, неустанно тянулись к нашей троице.

Ещё бы! Кто с таким изяществом может прятаться в женском туалете от вахтёрши, если не Саша Длинный? А кто может внезапно сорвать со стены огнетушитель и полностью опустошить его на визжащую пьяную толпу? Правильно — только стрёмный Борода. И уж, конечно, никто не мог так орать Высоцкого с надувшимися жилами на горле и истеричными слезами, как гитарист Толстый.

Так за короткий период времени наша слава стала приносить нам свои горькие плоды. А именно: уж если кто и наблевал в коридоре — так это отморозки из двести тридцать восьмой комнаты. Неважно, что в это время мы честно дули план в подвале, а потом там же и заснули. И если поражённые уборщицы находили остатки сожжённых денег, они конечно не знали, что это следствие наших долгих ночных бесед на тему творчества Анатоля Франца и бренности злата. А кто, бля, разбил в щепки комнату соседей и потом уехал в Ялту на рогатом троллейбусе? Чтобы там под сенью кипарисов ужраться до поросячьего визга? Да — признаю… Я и Саша.

Там же, в Ялте, я прочитал свою первую настоящую книгу.

Герман Гессе «Степной волк». За одну ночь. Это было серьёзно.

В школе я отличался неуемной тягой к чтению, и за время учёбы прочитал всех классиков русской литературы. Неплохо знал мифы Древней Греции. Ну, одним словом, всё, что было доступно мне в качестве небольшой стандартной домашней библиотеки.

Но Гессе…Это было ни на что не похоже. Для меня, шестнадцатилетнего неврастеника в расцвете полового созревания, эта книга явилась настоящим откровением. Там както круто сочетался романтизм с метафизикой самоуничтожения. Как раз то, что мне было тогда нужно. В точку!

Не скажу, что это прибавило мне оптимизма в жестоких испытаниях молодого организма на прочность различными химическими ингредиентами. Но глаза мои немного приоткрылись. Оказывается, есть писатели и книги, которые явно помогают приподнять занавес внутреннего мира. Позже, я у того же Гессе узнал, что эта граница называется «майя». Это меня наполняло новыми веяниями и надеждами. И, конечно же, прибавило шарму в общении с женщинами.

«Ибо… Ибо… Ну, если… Понимаешь, — всё не так просто… Нет-нет…Что ты… Загляни глубже. Через мириады звёзд вглубь себя… Там я, и множество других весёлых и грустных картинок. Смотри же… Ну…Это просто и сложно… Да нет, — жизнь моя как и твоя…Полна…Пуста… Рядом… Вместе… Давай….Ну… Пожалуйста… Ну… Вот… так…хорошо…Йе!»

Примерно так.

А однажды произошло событие, которое рассекло мою первокурсную жизнь надвое. До и после.

Саша Длинный вообще был нашим, так сказать, домашним доктором. Это он добывал чудные пилюли, которые надо было запивать пивом, чтоб шарахнуло по мозгам не по-детски Или не запивать ничем вообще, а просто подолгу держать их под языком. Это он приносил, похожую на зелёный чай, странную травку для совместных воскурений и медитаций. Это добрый Шурик доставал различную дрянь и заставлял варить из неё сомнительное варево, которое лично мне кроме бешеной изжоги ничего не приносило. И всё это оттого, что наш очкастый волшебник жил в Ялте, которая была всекрымским центром метафизики и ебанутости, приправленной наркоманией, во времена застоя и перестройки.

Но на этот раз он превзошёл себя.

Пятновыводитель.

Однозначно!

Какой ужас!

Но какое волшебное название было у этой жидкости — «Сополз»! Маде ин Прибалтика.

Именно название хотелось вдыхать в себя до бесконечности. Но то, что было внутри небольшого пузырька в форме конуса — позвольте! Минуточку! Может это вредно? Да хер с ним — как дышать-то?..

Оказалось, механизм употребления чудодейственной жидкости таков. Бутылочка с пятновыводителем ставится посредине комнаты. Господа желающие подходят по мере надобности с носовыми платочками или чистыми тряпочками, смачивают их, и укладываются на кровать (чтоб не грохнуться на пол, когда прицепит). Вдыхают глубоко и важно. Ну а там — как попрёт. И попёрло, надо заметить, круто…

Сначала я боялся отдаться этому чувству отъезда. То есть, после третьего глубокого вдоха моё тело загудело, как-будто на него накинув мелкую сетку от кровати, подвели небольшое напряжение. А после следующей задержки дыхания, моя телесная оболочка вообще собралось свалить от хозяина — медленно и аккуратно въехала в стенку. И тут началась такая тусовка, от которой мне до сих пор не по себе. Моё «Я» было представлено в какой-то геометрической форме. И самое интересное — стойкое ощущение, что я не первый раз в этом тёмном замкнутом пространстве. Скажу больше — кроме меня-мудака здесь было ещё несколько похожих, но других сущностей. И они тоже в форме каких-то геометрических тел, но все разные. Но самое неприятное, что только въехав в это странное место, я понял, что меня здесь давно ждут. Более того — что без меня народ, собравшийся здесь, не может разойтись. То есть сквозануть как можно быстрее из этой стрёмной ловушки.

Только лишь я подвалил — началось радостное движение — и все заспешили на съёб. Я тоже заспешил, потому что хоть и прикольно без привычного толстого тела быть какой-то геометрической хуетой, но страшновато с непривычки. Но как я не спешил — все мгновенно вырвались на свободу, а я не успел. И я остался там один! Это вселило НАСТОЯЩИЙ УЖАС!

Не знаю, сколько это длилось по времени, помню, что третий раз мочить свою тряпочку я не стал — хватило ощущений под завязку. Я лежал тихо и молча, и думал над случившимся. Бородатый с Сашей ещё делали подходы к бутылочке. Но я был в полной прострации от «увиденного». Или почувствованного? Или пережитого? Хотя, какая разница. Не было ничего, кроме удивления и горечи, что меня так жестоко обманули в той тёмной комнате.

— Ну что, Толстый? Теперь ты догнал, что бухлом можно ноги мыть? — тихо спросил Шурик минут через …дцать.

— Н-да… — лишь смог я промычать, — н-да…нехило…

А Бородатый опять был в восторге. Рассказывал про какую-то карусель. Про то как он, говоря любое слово, приводил её в движение. Но я подозревал, что он пережил примерно то же самое, что и я. Только воспринимает и рассказывает по-другому.

— А всех одинаково впирает? — спросил я у мудрого Длинного, подозревая, что его сущность тоже присутствовала на наркотическом рандеву.

— Да нет… Одним кажется, что за ними львы гоняются, — улыбнулся «доктор» Саша, другие в коммандос играют, палят во всё, что движется…

Но, честно говоря, я ему не поверил. Не поверил — и всё тут.

Уж больно хитрозадо он улыбался.

Но бутылочку мы честно выдышали до конца — и вечер за окном изменился.

Всё было и так и не так одновременно. Память ещё держала звуки и образы странной игры сознания. Коридор общаги сразу бросился в глаза своей геометрической замкнутостью. Мы молча курили и смотрели новыми глазами вокруг. Вернувшись, я заметил, что и комната имеет строгие черты параллелепипеда. Как гроб…

— Наверно, это дико вредно для лёгких, — как в лужу пёрнул я.

— Да уж, — не полезно это точно, — задумчиво сказал Длинный и прилёг на кровать.

— А мне понравилось! Ахуенно! — Бородатый, как всегда, напоминал большую игривую и небритую собаку. Ему всегда всё нравилось. Даже когда Витёк Молибог приплёлся из библиотеки и принюхавшись строго спросил:

— А что вы красили здесь, а?

Борода среагировал мгновенно:

— Пятна выводили… С души….

И туту меня в голове всплыла концовка «Степного Волка». Но, не сказав ничего вслух, я долго перед сном вспоминал и думал. Думал и удивлялся. Особенно тому образу, который возник, когда Саша поведал про свои ассоциации пятновыводителя «Сополза». Как в детском фильме, когда оживали шахматы. Очень похоже. Очень…

После этого случая течь в моей крыше стала расширяться. Я всё вокруг примерял к «подпространству Сополза». Доставал Бородатого и Длинного вопросами, на которые они потом уже просто не реагировали. Короче, вёл себя крайне неприлично и возбуждённо. И, действительно, бухло уже не приносило того психологического удовлетворения как раньше. Но опять же появилась возможность ещё более мрачно и эффективно загружать мимолётных весёлых подруг по постели, которые всегда тянулись к трансцендентальному. Конечно, про пятновыводитель — ни слова! За это из универа бы попёрли на раз-два-три. Но про иные миры и измерения тёр я неслабо. Потому что почти не врал. Именно в тот период я заметил, что не могу врать на ровном месте. Даже ставил опыты. Я могу лишь приукрашать виденное и слышанное. Но ума не приложу, как люди заливают на все сто.

Итак, мир мой изменился. Всё стало зыбким и подвижным. А тут ещё и Шура Длинный залёг в дурдом.

Саше как правильному ялтинцу было западло идти в армию. Дело в том, что в Ялте среди реальных пацанов считалось дурным тоном служить: «занятие мужчин — это рок-н-ролл…». Собственно, всякая социальная активность среди определенного круга ялтинцев была подозрительна — и даже поступление Длинного в университет, многими его приятелями воспринималось с недоумением.

Обычно правильные ялтинцы выбирали карьеры «дворников и сторожей», а вовсе не капитанов дальнего плавания. Ялта, в определенном смысле, была крымским Питером — со всеми вытекающими из этого последствиями.

Саша не был настроен нарушать неписанные правила хорошего тона, тем более, что с поступлением в университет можно было рассчитывать на отсрочку. Каково же было его удивление, когда ему, свежеиспеченному студенту, пришедшему сняться с учета в ялтинском военкомате сообщили, что с учебой придется подождать, а пока — послужить, и вручили повестку.

Первым делом было отмечено такое событие в общаге — проводы удались на славу. Однако вместе с проводами закончились и положительные моменты в таком повороте судьбы. И Саша, запасшись больничным листом, явился на призывной пункт только через месяц после окончания призыва.

Серьезные мужчины в форме объяснили, что статья за уклонение у Саши уже практически в кармане, и посоветовали не играть с огнем. Отсрочку до весны все же дали. Нужно было срочно что-то предпринимать… И он залёг в дурку.

Остались мы с Бородатым одни с неунывающим комсомольцем Витей Молибогом.

Правда, Саша навещал нас раз в две недели — но ему пить было нельзя, поэтому он одаривал нас различными похищенными в психушке таблетками.

Это, говорит, от страха. Это для сна, и так далее…Доктор, одним словом.

И вот настал день, когда Шурик приплёлся с убитым видом, белым военным билетом и какой-то страшной отметкой в паспорте.

— Влепили таки, ублюдки, — сетовал он на врачей, — четвёртую статью влепили — шизофрению! Совсем нюх потеряли, мутанты в белых халатах!

Я ни фига не понял, и попросил:

— Да расскажи ты в чём дело? Что за беда?

Длинный тяжело опустился на стул, закурил и поведал нам следующее:

— Первую неделю все шло просто отлично: По утрам я ходил с коллегами на трудотерапию, совершенствуясь в сборе картонных коробок под мармелад, а после обеда беседовал с лечащим врачом. Очень, кстати, миловидной девицей по имени Оля, недавней выпускницей симферопольского мединститута. Беседы сводились, в основном, к обсуждению проблем современной психиатрии, систем классификаций психологических типов и прочих вещей, не лишенных приятности.

И вдруг… — все переменилось буквально в один день: Ольгу переводят в другое отделение, я перехожу под опеку другого врача.

Саша помрачнел и, помолчав, продолжил:

— Этот гнус…. Ну, в общем, пришлось начинать все с начала. Доказывать, что даже если я не пою по ночам в палате оперных арий, не грохаюсь на больничной дискотеке в припадке эпилепсии, и даже не пытаюсь сигануть из окна, когда его сиделка по дурости закрыть забывает — словом, не пользуюсь обычными развлечениями сопалатников — это еще не повод выписывать меня с приговором «здоров». Доказал, бля, на свою голову — он мне «четверку» влепил! — Чему их там учат, в этом грёбанном медыне?!

Любому первокурснику должно быть известно, что шизофрения подразумевает нарушения как в мыслительной, так и в эмоциональной и волевой сферах. Косить по первому пункту мне, как студенту матфака, было не с руки, а по третьему — влом: больно хлопотно овоща изображать. Я и упирал на нарушения в эмоциональной сфере. Нарисовал бы коновал хоть маниакально-депрессивный психоз, не так было бы обидно: пережал я, значит, просто. И вот, пожалуйста — «четверка» на ровном месте!

Мы с Бородатым утешали его как могли. Даже пытались острить: типа, «четвёрка» это вовсе не такая уж плохая отметка; в следующий раз подучит урок получше — будет «пятёрка», и так далее. Пришлось даже сходить занять медицинского спирта с пол-литра у студенток-медичек на пятом этаже.

А что делать?

Спирт. Медицинский. Чистый как слеза!

О, сколько в этом словосочетании!..

Выпили, слегка разбавив водой. Горло драло неслабо. Снова обсудили сашину ситуацию.

Но сам он, пребывая в состоянии депрессии, только всё более активно материл врачей-вредителей. Робко постучались девочки-медички, испросив разрешения присоединиться. С ещё поллитрой неразбавленного. Почему нет?

Ну да… почему бы не взвыть песнягу-другую на фоне скорби друга?! Почему бы не станцевать на столе?! И ногами в баклажанной икре? Саня! — Не бей очки!! Они у тебя одни!.. Какого хера?.. Игорь, — я люблю тебя… И как давно? Что за хуетень под ногами?

Кто наблевал?…Длинный — не бзди — прорвёмся! Дайте кто-нибудь папиросу!.. Уберите нож, мать вашу! Шизофреники! Саша — я не тебе!.. Прости… Нет!! Не надо!.. Окну — звиздец…. Витя — иди к бую!.. А к-как тебя з-зовут?.. Ирра?… Иррационально!!

Суперр!.. идём ко мне… Мы уже у меня? Это ништяк!

Длинный, заткнись, — скорую вызову! А-а-а-а!! Серы давно не получали, уроды? Дайте поспать, анацефалы! Заткнись! Всё…спать…спать…спатььььььь…

Глубокая ночь…Я пытаюсь нащупать окурок пожирнее под кроватью. И вдруг с ужасом вижу под лунным светом, льющимся в разбитое окно, тёмный силуэт на полу. Распростёртый. Неужто грохнули вчера кого-то?… Но кого?..

Силуэт застонал и зашевелился. И тут началось мистическое действо. Я в детстве видел фильм «Последний дюйм». Там папаша-лётчик, с обкусанными акулой ногами, ползёт к самолёту. Медленно так… Ну и немного от Маресьева с его бредовой историей что-то было в этой сцене…

Так медленно и тяжело полз Саша…

По заблёванному грязнючему полу, в своём новом шерстяном спортивном костюме, постанывая от натуги, он упорно полз в направлении двери.

С кровати Витька Молибога донёсся зловещий шёпот:

— Толстый…Щаз будет беда…

Я и сам это видел, но ничего не мог поделать. После выпитого спирта у меня отказали все конечности. Я мог только наблюдать за мужеством истинного мачо, ползущего к своей заветной цели.

А мачо дополз до двери. С трудом, опираясь о косяк, поднялся. Открыл её. Потом, не выходя из комнаты, закрыл дверь. Затем достал из штанов свой шланг, и с невероятным усердием помочился на мою тумбочку, стоявшую рядом. Затем, облегчённо вздохнув, лёг на пол. И пополз в обратном направлении. Но на полпути силы оставили его, и он закатился под мою кровать.

Я решил, что самое лучшее сейчас — это заснуть. Что и сделал.

Наутро наш комнатный шизофреник весь в пуху спал сном младенца у меня под кроватью и у него была невероятная эрекция. Я, костеря на чём свет стоит медицину и спирт, встал и осторожно подошёл к своей тумбочке.

Мама дорогая!

Обмоченными оказались все мои гигиенические принадлежности, паспорт, студбилет, и, — не-е-ет! Только не это! Компьютерная распечатка моей курсовой работы! Я два месяца корпел над этими результатами. С чем теперь идти к своему научному руководителю? С куском размокшей пожелтевшей бумаги, которой место на толчке?

Я был в ярости.

Витя тихо захихикал со своей кровати. Почувствовав общее возбуждение, Саша начал просыпаться. Очки он вчера всё-таки разбил. После нашего краткого рассказа о его ночном подвиге, и посмотрев на мою растерянную физию, он стал безумно хохотать. Он просто зашёлся смехом. Я с опаской прикинул, чем его связать в случае полного аута.

Тут проснулся Борода, и присоединился к общему веселью. Но мне было не смешно. Не смешно, ей богу! Не смешно — и всё тут…

Вообще говоря, все наши пьянки на восемьдесят процентов состоялись из-за удовольствия, получаемого от утренних воспоминаний. Похмельные пересказы вчерашних приключений приносили гораздо больше положительных эмоций, нежели сами похождения в состоянии полного анабиоза. Немного приукрашенные и правильно акцентированные, наши пьяные поступки превращались в настоящие подвиги. Хотя, наверное, никогда ими не были на самом деле.

Если я в пьяном виде пытался выброситься из окна в умывальнике, вызывая неподдельный ужас трезвых курящих студентов, то с утра обсуждалась только вероятность при падении попасть на случайного прохожего. И резюмировались различные реакции посетителей курилки на этот суицидальный рывок. Таким образом, мой странный поступок в утреннем пересказе уже не представал в неприглядном виде. Напротив — он вызывал уважение и одобрение моих собутыльников. На него наслаивались различные предварительные обстоятельства. Например, темы, затронутые в высоких беседах, когда все ещё помнили себя. Песни Башлачова… Стихи Лорки… И прочее и прочее…

И таким образом, я уже был не просто малолетним дегенератом, который пытался по синьке сквозануть в окно. А кем-то более серьёзным и красивым. И на событие, выглядевшее со стороны полным бухим беспределом, накладывался мистическо-героический оттенок.

Я только одного не пойму:

Почему никто из нас за пять лет учёбы так и не вылетел из окна, не отравился таблетками и не убил кого-нибудь страшным кухонным ножом?

Вот это представляется мне очень странным.

Если не сказать больше…

Однако метафизика с шизофренией нисколько не мешали буйным порослям половых раскладов. И хотя все единодушно признавали, что женщины (девушки) такие же вонючие мешки с костями как и мужланы, только посисястее, всё равно, их эротические тушки не оставались без нашего внимания. Невозможно было из-за того, что красивая девушка тоже пукает, оправляясь в конце коридора, утратить тот странный щекочущий холодок в области паха. Как верно подмечено простым народом: «Обожаю нежности в области промежности».

Но и в этой области есть несколько удивляющих меня обстоятельств. Никогда не пользовавшись презервативами по причине их отсутствия, что такое трихомоноз я узнал только на пятом курсе. А, надо заметить, что чудные наяды и дриады, нимфы и валькирии, с которыми пришлось возлежать на ложе страсти за пять лет, мягко говоря, не все были девственницы. И это, очень мягко говоря. Да и горячая вода в общаге была редкостью.

И вообще мы как-то не о триппере думали в порывах полупьяной страсти. Как-то больше о Брюсове с его «Мёртвой любовью». Крайний случай я мог завыть Высоцкого «Поля влюблённым постелю…» Но никогда бы не догадался спросить сиювечернюю возлюбленную о мазке или прививке… Фантазии не хватило бы. Да и стыдно было, ё-моё!

На ниве весёлой разнузданной любви не было больших рекордов и достижений. Просто за стаканом как-то само собой забывалось влечение. А когда вспоминал, зачем ты заволок в комнату это милое ужравшееся существо, сам был наглушняк упит. Хоть мелом обводи.

Но…Никогда не было ни одной интимной связи, которой не придавалось бы значение вселенской роковой страсти. Пусть даже она длилась одну ночь или два часа. Но всегда с надрывом. С мыслями о самоубийстве… С патетикой шекспировской.

Может это действие смеси дешёвых алкогольных напитков и молодости? Не знаю.

Уверен я лишь только в том, что все наши чувства были искренни, хотя и не продолжительны. Иначе на хера оно вообще всё было нужно? Потыкать хуем в живого человека, как говорил знакомый студент-медик? Это было не для меня. Неинтересно. Неинтеллигентно. Не в кайф, одним словом…

И особо циничным наши отношения к чудным непонятным особям женского пола тоже назвать трудно. Вернее, цинизм как бы сквозил в выражениях и обменах мнениями по поводу и без. Типа: «…классный станок у козы из двести восемнадцатой. Так бы засадил ей под хвост по самые абрикосы!»

Но когда дело доходило до дела (хм…), наутро мало кто хвастался и вдавался в подробности своих ночных половых приключений. По вышеупомянутой причине недолгой искренности чувств. Неважно, что смутный объект желаний чаще всего по трезвяне превращался в сильнокурящую невзрачную девицу с щуплыми формами (попадались иногда такие страшные лошади — бр-р-р!).

Главное, что был момент откровения. И никаких утренних подъёбок и насмешек товарищей в случае пьяного просчёта художника. Ну, может, только лёгкий укор: «Толстый, ну ты, блин, даёшь…У неё же ноги волосатые как у Кикабидзе!»

Одним словом, женскую красоту искали повсюду — в грузных и замужних пятикурсницах, прошедших страшно говорить что; в залётных студентках мединститута, слывших за сладких опытных развратниц; в расхипаченных и обкуренных до одури девицах на тусовках… И находили… И трахали весь этот винегрет, выжимая из него соки вдохновения. И окружали атмосферой таинственной планеты захарканный умывальник. И осторожно отпихивали подальше под кровать свои неинтеллигентные носки и трусы, нашёптывая на ушко расслабленного создания какую-нибудь милую басню. И аккуратно с утра дышали в сторону от спящей рядом подруги, стараясь, чтоб её ноздрей не достигал запах помойки, исторгающийся из собственного похмельного рта. А сколько надо было виртуозности и изящества, чтоб спариваться в комнате милой, где сопят ещё три совершенно незнакомые подруги! Да и ни хера они не спали в большинстве случаев…

И всё это варево бурлило, дышало, шумело…Спаривалось и расходилось…Уходило в армию… Выезжало навсегда домой целыми комнатами после трудного экзамена. Бухало, блевало, похмелялось…. Недоедало и обкуривалось. Училось ночи напролёт, чтоб утром получить твёрдое «два» и упиться навсегда!

Общежитие номер два. Матфак. Советский Союз».

…Закончив свой долгий рассказ, расчувствовавшийся из-за собственных воспоминаний Толстый приоткрыл боковое окно и закурил. Витька, понимая взволнованное состояние друга, некоторое время не произносил ни слова. Только шум мотора и свист ветра в приоткрытом окне были слышны в салоне машины.

— Вот так и жили, ё-моё, — тихо сказал Володя, докурив сигарету. — Ну, ты как там, не заснул?

— Да нет, Вован. Просто взгрустнулось мне немного. Ты как будто и мою молодость описывал. Не совсем так всё, конечно, но очень близко.

Карытин неожиданно правой рукой приобнял Володю и начал его тормошить:

— Эх, бля! Что же это с нами со всеми произошло, а? Где же весь этот кайф, мать его? — он отпустил Кострова и скрипнул зубами. — Ну, ничего — дай только до этой Америки добраться! Всех заставим железный краковяк плясать!

Толстый грустно улыбнулся на внезапный энтузиазм друга:

— Нет, чувак.… Никакая Америка нам уже не поможет. Это просто молодость ушла. Читал Курта Воннегута?

— Только «Бойню номер пять», по-моему — припоминая, сказал Витёк.

— Так вот. У этого писаки в романе, не помню в каком, главный герой — старый пердун, встречается с автором, который его же и придумал. И, типа, оба узнают друг друга. Один знает, что этот мудила, который стоит перед ним — человек, который его придумал. А второй в курсе, что эта задрота немытая — плод его художественного вымысла. И вот придуманный старикан кидается догонять реального автора. Ну, тот сваливает, ясное дело — кому охота от неудачного собственного персонажа люлей огрести! А тот бежит за ним и орёт: «Верни мне молодость! Верни мне молодость!»

— Вот и у нас с тобой немного похожая ситуация — продолжил Толстый — Никто ни в чём не виноват. Просто то была молодость. И она была ништяк. Так что нам ещё сильно повезло. Бесплатное высшее образование. Стипендия, которой хватало на пиво и на винишко. Поэтому — не грусти, приятель! Лучше на дорогу смотри повнимательнее. И будет нам щастя…

— Утешил — нечего сказать, — хмыкнул Витька. — Ладно — сегодня у нас другие цели и задачи. Но запомни — если я по приезду в Киев уйду в запой, что действительно в моём положении смерти подобно, виноват будешь только ты со своими студенческими байками!

— Погибнем вместе, чувачок! Давай по газам!

И машина рванулась вперёд по скользкой трассе, мутно светившейся под далёкими колючими звёздами осеннего украинского неба.

…Борис Юрьевич Фролов в десятом часу вечера отвёз Афанасьеву из офиса домой в Марьино.

— Завтра летим, Борис, — прощаясь напомнила она, — от этой командировки многое зависит. Очень много должен мне этот Виктор Павлович. И тебя не обижу, если обломаем ему рога И не шатайся ты сегодня, ради бога, по этим клубам дешёвым! Выспись хорошенько — и к девяти заезжай за мной!

Последняя фраза прозвучала как приказ.

Когда Лидия Петровна скрылась за массивной калиткой, Борис резко рванул с места и уже через пять минут был в центре города.

«Семь лет пашу на эту бабу, а всё никак её бояться не перестану! — со злобой думал он, выискивая место для парковки. — Шататься по клубам, конечно, особенно не буду. Но пару рюмок пропустить не мешает на сон грядущий».

Фролов поставил машину на платную стоянку возле театра и направился по Пушкинской улице в свой излюбленный тихий подвальчик с притягивающим названием «Сила Кельта».

Нехотя моросил чахлый осенний дождик, и голые деревья переливались мокрыми ветвями в жёлтом свете фонарей, застывших по обе стороны центральной улицы города. На скользких лавках подхипованная молодёжь, потягивая пиво, лениво бренчала на гитарах.

Поодаль пожилой подвыпивший саксофонист, что-то бормоча себе под нос, укладывал свой инструмент в футляр.

На душе у медленно бредущего Фролова было так тоскливо, хоть вой.

«Нет — надо обязательно выпить, а то не засну», — подумал он и свернул под арку. Затем осторожно спустился по крутым скользким ступенькам в бар.

В заведении было немноголюдно и уютно. Широкие дубовые столы, в основном, пустовали. Горел камин и тикали старые часы под тихие переливы шотландской музыки.

Заняв небольшой столик на мощных резных ножках за стилизованной под старину колонной, Фролов закурил, что с ним бывало довольно редко. Официант в короткой шотландской юбке подошёл, без азарта взглянул на Бориса и, не говоря ни слова, положил перед ним папку с перечнем блюд. Но Фролов сразу отодвинул её от себя:

— Спасибо — я в курсе… Мне — двести грамм «немировской перцовой». Потом — горячий чай с лимоном. И что-нибудь закусить. Сыра порежьте. И маслин покрупнее. Чтоб с косточкой.

Официант кивнул и тихо ускользнул.

Фролов осмотрелся. В ближайшем углу за столиком сидели две девушки и пили пиво из высоких бокалов. Между ними на столе догорала толстая оплывшая свечка. Девчонки были ничего себе. Стильные. Но ему сильно не нравились курящие женщины. А эти дымили одну за одной. Да и не совсем к месту было бы сейчас флиртовать с незнакомыми девицами. Не то настроение.

Напротив Бориса, полная ухоженная мамочка с толстым карапузом, уничтожала блинчики, макая их в кленовый сироп.

«Хорошо здесь, когда народу нет…» — подумал Боря и принялся бездумно смотреть на язычки пламени в камине. Тоска не проходила. Её причины лежали не в сложных отношениях с Афанасьевой, которые довольно резко обозначились в последнее время. В конце концов он очень неплохо у неё зарабатывал, никогда не впутываясь в дела, связанные с уголовщиной. Точнее она сама его туда не пускала, поговаривая: «Кулаков много, а голова твоя у меня одна. Думай, Боренька, думай…». И дело было даже не в том, что в свои тридцать лет он не имел ни семьи ни детей. Два скоротечных развода навсегда отбили у него охоту к семейной жизни. И друзей у него настоящих не было. После того, как Борис был отчислен с третьего курса философского факультета МГУ за прогулы, он вообще очень редко встречал людей, которые могли бы стать ему хотя бы приятелями. Мимолётные связи с девушками, приятными во всех отношениях, были столь незапоминающимися, что он стал просто относиться к этим романам как к ежедневному аперитиву.

«Нет — шалишь… — с горечью думал Фролов, выпивая вторую рюмку, — своя квартира, машина, диалоги Платона и собственные философские опусы перед сном — что ещё надо, чтобы встретить зрелость?»

Однако он остро чувствовал — чего-то в жизни сильно не хватало. Только вот это «что-то» всё время ускользало от его аналитического внутреннего взгляда. Не жениться же в третий раз, в самом деле! Он даже тихонько пристукнул кулаком по деревянной столешнице.

Девушки прервали разговор и с интересом посмотрели в его сторону.

— Эх-ма… Что же мне делать, девоньки? — неожиданно для себя вдруг громко обратился к ним Борис. — Злая тоска снедает мои всё ещё молодые внутренности!

И он обречённо опустил голову на грудь.

— А вы к нам идите — мы её прогоним! — улыбнулась светловолосая девушка.

— Мы с ней быстро справимся! — поддержала её рыженькая подружка.

«И так всегда…» — подумал Фролов, обречённо и покорно перемещаясь поближе к бойким барышням.

— Ну и что же будут пить мои спасительницы? — привычно задал он вопрос.

— А всё. И не только пить. Страшный голод поразил наше королевство. Коварный дракон пожрал все запасы пищи на триста лет вперёд. Теперь у всех жителей одна надежда на вас, о, рыцарь печального образа!

И светлая девушка гордо наклонила голову, давая возможность Борису полюбоваться её точёной шейкой, выглядывающей из-под пушистого воротничка пушистой кофточки из ангоры. Борису понравился и жест и фраза.

«Кажется не глупышки — может, правда, развеяться немного? К девяти утра за старухой я всегда успею…».

Он подозвал официанта и, подождав пока весёлые подружки выберут пищу и напитки, сделал свой заказ:

— Бутылку коньяка «Коктебель», мясо по-кельтски с тушёными овощами и салат из креветок. И опять таки маслины.

Официант понимающе кивнул, и уже более весёлой походкой проследовал к барной стойке.

Борис, проводив его взглядом, откинулся на спинку стула и повнимательнее рассмотрел своих случайных знакомых.

Первая, та что побойчее, была светловолосой кареглазой симпатягой с пухлыми губками.

В дорогой небрежно наброшенной на плечи шубке, и в серёжках, которые искрясь хорошими камешками, ловко сидели в аккуратных ушках, она производила впечатление разбалованной дочки очень небедных родителей. Вторая — рыженькая, была одета немного попроще, но тоже изящно и со вкусом. Тонкие пальцы с безупречным маникюром были унизаны серебряными колечками и от неё исходил тонкий аромат дорогой парфюмерии. А озорной огонёк в её лисьих глазках придавал немного вытянутому лицу девушки неброское очарование.

«Интересно — что такие небедные девчушки хотят от тридцатилетнего мужика? Не похоже, чтоб просто разводили… Не тот уровень…»

Рыженькая лисичка, постукивая своими длинными коготками по полированному дереву стола, восхищённо сказала:

— А вы лихо заказываете! Даже не глядя в меню. Как же вас зовут, осенний незнакомец?

Фролов, немного замешкавшись, ответил:

— Зовите меня сегодня попросту, без чинов — Повелитель Вселенной.

— Нет, ну а серьёзно?

— Борисом кличут бояре. А царь Иван Грозный — Бориской.

Девушки прыснули. Потом скромно представились. Оказалось, что рыженькую зовут Анжеликой. Или лучше — Ликой. А блондиночку — Ирой. Обе учились на втором курсе филологического отделения Таврического университета.

Борис внутренне немного расслабился. «Хорошо, что не медички. От тех потом не избавишься, пока не упьются до синих соплей. А эти даже если динамо прокрутят — ничего страшного. Посплю спокойно. А студенточки пусть поедят нормально. Я ведь тоже вечный студент…». И он галантно предложил дамам прикурить от новой свечки, принесённой расшевелившимся официантом.

— И где же вы работаете, Боренька? — спросила Лика, красиво поднося ко рту вилку с грибочком.

— Наверное, в каком-то огромном и жутко засекреченном бизнесе, — предположила Ира, сделав страшные глаза, — и зарабатывает огромную, ну просто невероятно большую кучу деньжищ!

— И скорее всего тратит все эти деньжищи на бедных, голодных и совсем некрасивых девушек вроде нас!

Девчонки веселили сами себя, и это очень нравилось Борису. Они с аппетитом ели и не забывали выпивать мартини, обязательно чокаясь со своим кормильцем и благодетелем.

«Нет — определённо, прикольные девахи!» — подумал немного опьяневший Фролов, а вслух сказал замогильным голосом:

— Раз вы теперь знаете мою первую тайну — открою вам и вторую! Я вначале кормлю девушек, а потом их ем сам! Но больше всего я люблю, когда их мясо имеет привкус мартини. Поэтому, сделайте одолжение — не жалейте для меня столь пикантной приправы! Прошу, леди — на брудершафт!

И он поманил их пальцем. Они заговорщицки сблизились головами, выпили втроём и не сговариваясь, поцеловались. Правда, Лике достался поцелуй в губы. А Ира чмокнула Бориса в щёку. Но он тут же отдал ей ответный поцелуй. Так что все были довольны.

— Ах! — закатила глаза Лика — он, кажется, пытается нас соблазнить, коварный!

— Изнасиловать в своём подземелье и сожрать!

— А может он женат на волшебнице Медее? И она уже ищет его, летая над ночным городом в колеснице, запряженной драконами!

— Или на Медузе-Горгоне! И мы сегодня ночью станем новыми обнажёнными статуями, украшающими их семейный сад!

Под такую весёлую болтовню, девчонки продолжали уплетать многочисленные заказанные салаты. Мартини они уже прикончили. И видимо, были не прочь дёрнуть ещё. Борис тоже порядком опьянел. В его бутылке коньяка оставалось не больше ста грамм.

«Блин. Нарежусь, кажется. А завтра вставать рано. И после обеда в Киев лететь, хер бы его побрал!».

— А скажите мне, прекрасные феи… — сказал он немного заплетающимся языком, — не переместиться ли нам ещё куда-нибудь? А то меня порядком укачало на борту этого шотландского фрегата…

— О-о! Сир хочет потанцевать? — томно улыбнулась Лика. — Тогда давайте в «Галактику» ворвёмся!

Борис попытался сострить, но вышло немного грубовато:

— Нет. Просто сир напился в усир. И теперь желает просто проветриться. Но можно, м-м… и потанцевать.

Девушки чуть не упали со стула со смеху. Такой приличный молодой человек, а остроты — как у поручика Ржевского!

— Поехали тогда в «Метро»!

Борис резко тряхнул головой и запротестовал:

— Только не в «Метро»! Там не протолкнёшься! Давайте уж лучше в «Галактику»!

Он подозвал официанта и попросил его вызвать такси и принести счёт…

…Что-то громко хрустнуло в районе правого переднего колеса, и машину немного стало заносить вправо.

Толстый оторвался от книжки, которую пытался читать уже с полчаса под тусклым светом маленькой лампочки, горящей в потолке салона. Витька начал аккуратно сбавлять скорость, стараясь тормозить неглубоко и часто.

— Твою мать! Всё — кажись, приехали… Что-то у нас там отвалилось. Может колесо пробили?

Парни вылезли из машины. Улица встретила их холодным ветром. Костров, подстелив на землю тряпку, кряхтя, стал рассматривать низ машины, подсвечивая себе зажигалкой.

— Да нет — это, кажись, шаровая накрылась, — закончив осмотр, уныло пробормотал Володя. Он встал с колен и отряхнулся. — Хорошо ещё что здесь шаровые опоры не как на нашей классике. А то бы колесо сейчас на сторону выворотило бы. И пришлось бы здесь до утра торчать.

Витька был не так подкован в устройстве автомобилей. Он невесело поинтересовался:

— И хули теперь делать?

Костров ещё раз встал на одно колено, с силой дёргая за колесо, осмотрел переднюю подвеску.

— Самым тихим ходом ехать вон туда… — Толстый показал на далёкие светящиеся огоньки. — Это, судя по всему, Белая Церковь. Довольно большой город. Там можно поискать мастерскую. Хорошо ещё, что мы запасную шаровую купили…

— Да уж…Куда лучше… Скорее всего сегодня до Киева не доберёмся, — проворчал Витька и сплюнул. Друзья залезли в машину и медленно поехали у края дороги с включенными аварийными огнями. На каждой маленькой кочке под капотом машины слышался скрежет, который внушал серьёзные опасения. Но так просто убить витькин оптимизм было сложно. Карытин, прислушиваясь к громким поскрипываниям, размышлял вслух:

— А, может, оно и к лучшему — утром в Киеве проще затеряться. Снимем здесь хавиру какую-нибудь. Почистим пёрышки, помоемся. Бухнём слегонца, а, чувак? — и он озорно локтём толкнул Володю. — Главное — доковылять до этой Белой Церкви и не рассыпаться вдребезги пополам!

Толстый согласно кивнул и снова уткнулся в книжку. Витька оторвал свой взгляд от дороги и посмотрел на приятеля:

— Да брось читать всякую херню! Готовься лучше к разграблению этой, как ты назвал этот караван-сарай?

— Белая Церковь. Здесь, между прочим, шинный завод «Росаву» штампует. Можно резину в полцены купить.

Витька, забавляясь, сделал большие глаза и, растягивая гласные, изумлённо протянул:

— Да ты шо-о-о? В полцены? Ну, тогда — затаримся по-полной! Наживёмся с тобой, а, череп? Брось читать — кому говорю! Или вслух читай!

Толстый согласно кивнул головой:

— Вслух могу. Слушай, серость — набирайся мудрости!

Он перевернул назад страницу, и зачитал:

Витька изумлённо посмотрел на Володю.

— Ну ни фига себе, ты грузанул! Это кто такой умный?

— Ща посмотрю, — Толстый глянул в оглавление. — Какой-то Фролов Б.Ю. Философское эссе «Путь из бездны» Круто заворачивает перец! Но как-то всё обреченно у него звучит…

Витька с сомнением помотал головой и перешёл на вторую скорость.

— Блин, еле тянет… Кстати, если серьёзно — насчёт твоей этой тачки… Ты её лучше в Киеве толкни. За ценой только не гонись. Главное — быстро. А домой на поезде возвращайся.

Толстый, закрыв книжку, кивнул:

— Я тоже об этом подумывал. Вон смотри, — он показал на знак, — поворот в город. И магазин продовольственный. Сейчас всё узнаем, а заодно и пожрать чего-нибудь на вечер прикупим. Сворачивай!

Машина медленно подъехала к большому гастроному, в витрине которого, несмотря на начало ноября, уже красовалась наряженная ёлка.

На улице было холодно и сыро. Где-то в тёмной высоте неба, завывая, дул сильный ветер.

Но гнусный мокрый снег, преследовавший всю дорогу путешественников, закончился и только хлюпающая под ногами грязь напоминала о недавнем снегопаде.

Стараясь не попасть в глубокие лужи, приятели вылезли из поднадоевшей за шесть часов дороги машины. Сделав пару нехитрых упражнений, чтобы привести в порядок затекшие конечности, они бодро зашли в магазин. Там, не сговариваясь, они подошли к вино-водочному отделу, и стали молча изучать его содержимое.

— По-моему, всё-таки водка… «Немировская на меду», — после недолгого молчания умудрено изрёк Карытин.

Толстый громко поцокал языком:

— Вы думаете, коллега? Но последние эксперименты, проведённые мной в одиночной лаборатории, красноречиво свидетельствуют в пользу продукта на берёзовых почках. Поверьте — никаких побочных продуктов! Полное сгорание!

— Вы уверенны, дражайший? — и Виктор повернулся к Толстому. — А утреннюю реакцию на тошниловос-блёвус проводили?

— Результат полностью отрицательный, смею вас уверить, — с серьёзным видом слегка поклонился в сторону друга Володя.

Молодая продавщица смотрела на двух взрослых хорошо одетых мужчин с нескрываемым удивлением:

— Брать будете что-нибудь? — не выдержала она.

— А как же, драгоценная вы наша! — басом протянул Виктор. — Бутылочку…Нет, пожалуй две бутылочки «СВ На берёзовых бруньках». Два литровых сока «Сандора голд» — Ты какой любишь?

Толстый пожал плечами:

— Да всё равно — только бы не сладкий…

Виктор пробежал глазами по ряду соков в ярких упаковках.

— Так вот — два яблочных сока. Ну и литр нефильтрованного пива, как вы думаете, коллега?

— Всенепременно, батенька…Архиобязательно именно пива!

Усталая продавщица, недовольно посмотрев на двух залётных шутников, стала упаковывать заказ.

Через пять минут, с двумя тяжёлыми пакетами, друзья продолжили плодотворную экскурсию по магазину. После недолгих совещаний были куплены две банки красной икры, пачка сливочного масла, батон нарезной. Вслед за этими нужными предметами в металлическую корзину отправились две банки оливок, палка салями, и две банки солёных грибов.

Карытин примерялся ещё и к чёрной икре. Но потом согласился, что это пижонство не для истинных кабальеро.

Узнав у охранника супермаркета, как проехать к гостинице, Карытин и Толстый бодро зашагали к своей охромевшей «гнилой вишне».

Немного поплутав на машине по городу, они нашли неплохую гостиницу «Украина», где сняли номер «люкс». «Фольксваген» оставили до утра на платной стоянке, которая располагалась прямо возле гостиницы. Там же, через дорогу, была и небольшая ремонтная мастерская.

— Всё равно в это время все мастера уже бухие, — успокаивал свою совесть Виктор, когда они поднимались в свой номер. — А завтра на свежую, так сказать, голову, — он звякнул пакетом с бутылками, — будем решать все вопросы. Сегодня какое число?

Толстый устало брёл за ним по ступенькам. Глубоко зевая, он ответил протяжным голосом:

— Девятое, по-моему…Да не скачи ты так!

Витька, перейдя на более быстрый шаг, продолжал рассуждать:

— Ну вот. А мне в консульстве надо быть одиннадцатого. До Киева километров двести.

Лось в курсе, ждёт нас. Кстати, — напомни мне завтра — надо купить мобильный. А сегодня я пока твоим воспользуюсь. Фу-ух! Кажись, пришли… Прошу, коллега!

И он распахнул перед Костровым двери номера «люкс».

Номерок был двухкомнатный, но далеко не люксовый. Правда, нынешние хозяева гостиницы вовсю постарались выветрить из помещения извечный дух советской гостиницы. Но совковый колорит то тут, то там всё же ненавязчиво проступал через евроремонт. Впечатление от номера было такое, как если бы на ткачиху-ударницу из Иванова напялить платье от Диора. Но, в целом, для провинции было неплохо.

Витька разулся, поставил пакеты на пол и осторожно заглянул в ванную:

— Смотри, Толстяк! Даже джакузи умудрились всунуть! Ну, кто первый купается?

Толстый, справляясь с одышкой, всем весом опустился в кресло:

— Давай ты. Я пока открою всё…Нарежу… — он посмотрел в сторону современного серванта. — Смотри-ка — здесь даже рюмки есть хрустальные! И бокалы! Пока ты будешь плескаться — я как раз пивка дёрну…

Виктор скрылся в ванной. Толстый же придвинул два кресла на колёсиках к небольшому, модерновой стеклянной конструкции, столику и стал выкладывать на него содержимое пакетов. Затем принялся за сервировку.

Он мазал икрой четвёртый бутерброд, когда зазвонил мобильный. Звонила Алена. Он выслушал её вопрос и устало ответил:

— Нет, заинька. У меня всё в порядке. Сломались немного — решили на ночь глядя уже не рисковать. Да… Да… Гололёд. Мы в гостинице. Сейчас помоемся — и спать. Да ладно тебе! Какие рестораны — я же за рулём! Ты как? Ну всё… Целую…

Когда Виктор вышел из ванной, замотанный в полотенце, и взглянув на уставленный закусками стол, даже присвистнул:

— Слушай…Красиво, блин! Молодец… Где ты так насобачился в сервировке?

Володя улыбнулся, видно припомнив что-то:

— Да было дело…

Потом он взял с кровати второе полотенце, разделся до трусов и бросил на ходу:

— Я — мыться! Водку без меня не пей!

Карытин осмотрелся. Потом заглянул во вторую комнату. Там стояла большая тахта. Над ней висел ночник. По обеим сторонам примостились две новые тумбочки.

«Н-да… Сексодром, однако…» — не без задней мысли прикинул Виктор.

Вернувшись в большую комнату, он повесил свои постиранные трусы на батарею. Потом сладко потянулся и уселся в просторное удобное кресло.

«А мебель ничего у них…Лучше, чем в Лас-Вегасе, — Витька покачался в кресле, пробуя его на прочность. Потом прикрыв глаза, мечтательно улыбнулся: — Вот я и миллионер… Сбылась, как говорится, мечта идиота. Но у Оси Бендера миллион был один. И его не щемили неизвестные нехорошие дяди. А мне вот со своей кучей миллионов не засыпаться бы…»

Он щедро налил себе пива и потянулся к бутерброду с икрой. Отхлебнув большой глоток, Витька заметил на столе володин мобильный. Он вытер насухо руки полотенцем и набрал номер Лося.

— Здорова, курилка! Да я уже недалеко от тебя… Там, где резину вашу делают…Ага…

Поломка небольшая…Заночевать решили… Забыл тебе в тот раз сказать, что я с приятелем… Твои-то где?… Ну, я думаю, завтра к обеду подтянемся…Ну всё, Лосяра, бывай!

Спокойной ночи!

Закончив разговор, он потянулся к своему пиджаку. Достал бумажник и пересчитал оставшиеся деньги. Оставалось около тысячи баксов и две тысячи гривен.

«Блин — двадцать пять кусков почти распушил — и не заметил! А ещё два месяца назад за десять тысяч в год горбатился вовсю. Вот жизнь! Ну ничего — Димастый ещё четвертной подбросит — перекантуюсь как-нибудь. Только теперь никаких дорогих покупок — один гимор от них!»

Через минут пять из ванной вышел раскрасневшийся Володя, и друзья приступили к трапезе.

Первые две стопки пролетели в молчании. Приятели лихо чокались, и водка тут же исчезала из рюмок. После третьей, захмелевший Витька перевёл дыхание, откинулся на спинку кресла и возвестил:

— «…И сказал он, что это хорошо…»

Володя сидел вполоборота к столу и, задумавшись, смотрел в одну точку. Потом, помедлив, он поинтересовался:

— Это из Библии, по-моему? Из Ветхого завета?

— Скорее всего. Это мой американский дружбан Димон любит цитировать. Он — продвинутый еврей.

Володя встряхнул подступающую дремоту и, намазав икрой ещё один бутерброд, протянул его приятелю:

— Будешь?

— Нет, спасибо. Я по оливкам, пожалуй, пройдусь. Ну, давай, чувачок, ещё по полной!

Водка снова весело исчезла из пузатеньких рюмашек. Толстый выдохнул и спросил:

— А как ты в Америку-то попал? Это, чай, не в Урюпинск съездить…

— Да, говорю тебе… Дружбан ещё по учёбе на физфаке. Вместе в одной комнате три года прожили. По окончанию даже немного бизнесовали. Но у него всегда тяга к компьютерам была. И потом он со всем своим семейством свалил в штаты, — Корыто отправил в рот очередную оливку. — А теперь он там в крутой фирме пашет. По двести тысяч в год заколачивает. Вот и пригласил меня в гости, на полный пансион, так сказать. Пол-Америки на машине с ним прошерстили. Лос-Анжелос, Сан-Диего…Зоопарк там здоровский…

Толстый задумчиво заметил:

— Ты везучий, чувак. И визу дали…И на халяву по штатам погонял. А сейчас, как думаешь? Визу без проблем дадут?

Разлив ещё по половинке, Витька хмыкнул:

— Конечно. Я ведь успел покинуть страну до окончания моей гостевой визы. И тем самым проявил себя, как законопослушный гражданин. А они это любят, — он снова чокнулся с Володей, и выпил. — Слушай — у меня к тебе просьба небольшая есть. Даже две.

И Карытин подвинулся к приятелю поближе:

— Понимаешь, братан. Я, вообще, когда сюда летел не думал, что здесь такие скачки с препятствиями начнутся. А поэтому и сваливать, скорее всего, буду в спешке. Но я оставлю тебе денег, и ты сделай две вещи, чтоб я спокойно спал в этой Америке. Первая — поставь приличный памятник на могилку тётке моей. Она меня как мать воспитала. Похоронена она от тебя недалече — на Ореховском кладбище, — Карытин, глубоко вздохнув, провёл рукой по лицу. — Фамилию я тебе запишу. Ну не мавзолей, конечно, какой-нибудь там…

Просто скромный и приличный памятник. Только обязательно чтобы с лавочкой рядом.

Не навсегда же я исчезну в этих штатах…Как-нибудь приеду — посижу, помяну…

Володя глядя в погрустневшие витькины глаза, понимающе кивнул.

— А вторая просьба такая: брательник мой двоюродный где-то в Алуште таксистом мается.

А у него уже трое детей. Я, правда, не видел его лет двадцать. Но всё-таки — родная кровь.

И ему свезёшь немного долларов. Конечно, его поискать немного придётся — адреса я не знаю. Но то, что он сейчас в Алуште — это сто процентов. Ну как, сделаешь?

— Будь спокоен, Витёк. За такую тачку, что ты мне подогнал, десять таких просьб выполню. Да и друганы мы вроде как теперь, а, чувак?

И Володя, расчувствовавшись, протянул Витьке руку.

Виктор крепко пожал её и снова стал весёлым хлопцем Витькой по кличке «Корыто». Он никогда не умел долго грустить. Поэтому, разлив остатки водки по рюмкам, он опустил пустую бутылку под стол и заключил:

— Первая — пошла! Слушай, а давай-ка в кабак завалимся здешний? Сколько там время?

Толстый посмотрел на мобильник:

— Двадцать минут одиннадцатого.

— Самое оно. Может, каких матрёшек угостим. Посидим, поболтаем. Признаться у меня уже больше месяца не было постельной борьбы. В Америке особо не побалуешься. Ты-то, женатик, поди через день веселишься с Алёной Игоревной? — Витька, сощурившись, хитро подмигнул.

Но Толстого было не так просто подколоть. Он важно встал, и втянул свой немного заплывший жирком живот:

— Да ладно, тебе, дядя… Не такой уж я и лошок в этом деле. В своё время я таких герлиц щекотал, что тебе и не снились! А что это там на батарее за ветошь болтается?

Карытин, нимало не смутившись, длинно отрыгнул:

— Бэээ-э…Пардон-с! — и весело посмотрел на Толстого: — А-а…Это трусняк мой сохнет. Багаж-то в Киеве у меня тю-тю, и сменки теперь нет. Кстати, хорошо что напомнил — надо будет завтра отовариться здешней галантереей и текстилем.

Витька засмеялся, глядя как Толстый безуспешно пытается подбросить и поймать ртом уже третью оливку. Дождавшись четвёртой попытки, он встал и перехватил оливку у самого рта друга:

— Да ладно тебе хернёй страдать — поскакали! Должен же быть кабак-то в этой богадельне!

Карытин скинул с себя полотенце, ловко впрыгнул нагишом в джинсы и подмигнул неторопливо одевающемуся Володе:

— Меньше снимать придёться!

Закрыв номер, друзья спустились вниз, и Виктор подкатил к администраторше:

— Скажите, о, достойная хранительница ключей здешних опочивален! Есть здесь поблизости злачные места?

Симпатичная строгая женщина подняла на него глаза, и серьёзно ответила:

— У нас при гостинице имеется очень хороший ресторан.

Витька придал своему лицу глубокомысленное выражение, и с умным видом поинтересовался:

— А он достаточно злачный?

— В каком смысле?

— Поясню… Беспричинные драки, рэкет и священная проституция процветают в его стенах?

Администраторша не выдержала и, засмеявшись, махнула на него рукой:

— А как же! Цветут и пахнут! Идите уже, мужчины… — продолжала улыбаться она. — Покормят, во всяком случае, вас там нормально. Вон там вход — налево за игровыми автоматами.

Толстый с Карытиным не спеша проследовали в заведение.

Огромный зал, несмотря на будний день, был почти полон. Слева праздновали банкет.

Столы были сдвинуты, и за ними пили, ели и дружно поднимали бокалы человек тридцать. Пару столиков занимали скучающие семейные пары. В тёмном углу справа сидели две разодетые женщины бальзаковского возраста, и с интересом смотрели по сторонам.

На эстраде певец с гитарой, которая, судя по антикварному внешнему виду, принадлежала ещё Ричи Блэкмору, довольно неплохо исполнял вечную кабацкую песню:

— Бэссамэ…Бэссамэ мучо…

Несколько разношёрстных пар покорно танцевали медленный танец.

Витька завертел головой и искренне восхитился:

— Видал, гуляет провинция! Да здесь есть над чем поработать! Айда поближе к тем девицам!

Ребята заняли столик возле колонны, увитой искусственным плющом. К ним не торопясь, подошла симпатичная белокурая официантка с типичным грустным взглядом неприступной, но готовой на всё женщины. Витька многозначительно кашлянув, посмотрел на неё долгим внимательным взглядом.

— Девушка! А хотите, я куплю вам этот ресторан? Тогда, может, в ваших прекрасных глазах снова засветит солнце?

— Делайте лучше заказ, мужчина, — отвела глаза официантка и положила на стол меню. Но потом всё-таки не выдержала, и оценивающим взглядом пробежала по клиентам. Виктор молча приложил руку к сердцу и страстно подкатил глаза вверх.

Толстый же, не теряя время на разглядывания ресторанной жрицы, взял ситуацию под свой контроль:

— Бутылку водки «На берёзовых почках». И всё.

Брови девушки удивлённо взметнулись вверх:

— И всё?!

Витька в панике схватился за голову и воскликнул:

— Прости, сероглазая! Мой дедушка так шутит…

Потом привстал и, кивая на друга, быстро зашептал ей на ухо:

— Старичок на водочной диете уже пятый год мается. Литр водки ежедневно — и всё через задний проход! Тяжело мне с ним… Мне же принеси два лучших горячих блюда на своё усмотрение. И икры чёрной грамм пятьдесят. У вас хорошая икра?

— Нормальная, — немного отстранившись от странного посетителя, обескуражено сказала молодая женщина, — только дорогая очень.

И вдруг она расцвела улыбкой:

— А хотите — я вам из магазина принесу? Выйдет намного дешевле…

— Согласен на такой расклад! Но не согласен на дешевле. Разница в цене принадлежит вам, прелестница! Имя-то как твоё, сестра?

— Света…

И официантка удалилась, приковав внимание друзей симпатичной, обтянутой короткой чёрной юбкой, попой.

— Смотри-ка! А сюда шла совсем другой походкой! — закурив, ехидно заметил Толстый. — Что ты ей там нашептал?

— Сказал, что мы злостные трансвеститы, — Витька сурово глянул на друга и прохрипел: Шутка. Кергуду барбамбия! Кстати, — он посмотрел направо, — как тебе вон те бабушки?

По-моему над ними неплохо поработал похоронный косметолог! Вполне живёхонькие мумиёшки!

Витька показал на скучающих дам лет под сорок, которые потягивали через трубочку какой-то коктейль из высоких стаканов и, время от времени, поглядывали в их сторону.

Толстый неуклюже повернулся и бесцеремонно уставился на соседний столик.

— Ничего так себе резвушки… Правда, они ещё Николая Второго, наверное, в живых застали. Но, вообще-то, я и не люблю совсем молодых. Им всё время не сидится на одном месте. Колбасит их всю дорогу…Плющит…А вот эти матроны на серьёзной охоте. Ишь, как глазищами стреляют!

— Да ты прямо стопудовый геронтофил, Толстяга! — воскликнул Витька, хлопнув приятеля по плечу. И мечтательно протянул:

— А мне вот официанточка глянулась. Тоскливая такая. Несчастненькая…А глазёнки блядовитые-блядовитые… Пожалуй, затащу её к нам в хижину после смены. А пока повеселим этих старушек.

Водку им принёс уже другой официант. Очевидно, Света, прельстившись лёгкой наживой, уже метнулась в магазин за икрой.

— Горячее будет через пять минут. Наше фирменное блюдо — запечённая в фольге форель с грибами и картофелем.

Друзья тут же хлопнули водки, закусив простым хлебом. Витька показал официанту рукой, чтоб он не спешил:

— Принеси-ка, любезный за тот столик бутылочку шампанского и коробку конфет поинтереснее. Скажешь этим девчушкам, что передали незнакомцы за соседним столиком, но не велели говорить от кого. Понял?

— Сделаем.

Музыка в зале стихла — лабухи, подустав от отсутствия заказов, отправились на перерыв.

Сразу стало шумно от множества говорящих голосов. С банкетного стола доносились многочисленные заздравицы, произносимые уже довольно подвыпившими ораторами.

Кто-то затянул песню про мороз, но её никто не подхватил. Две перезрелые соседки, получив от официанта подношение в виде шампанского и конфет, теперь уже никуда не смотрели, кроме как на столик, где сидели Карытин с Володей. В их томных глазах, аккуратно сдобренных косметикой, сквозила нешуточная надежда.

Витёк с полупьяным прищуром осмотрел весь зал и поднялся:

— Скушновато, блин… Пока суть да дело — пойду музыку нормальную закажу, что ли…

И нетвёрдой походкой направился в сторону служебного выхода. Он вернулся минут через десять с озорной усмешкой на губах.

— Есть контакт! Наливай, Толстопуз!

А уже через минуту народ в ресторане лихо отплясывал под старую песню Макаревича:

«Ты можешь ходить как запущенный сад!» Исполнял её седоватый гитарист просто ништяк.

Виктор довольно постукивал ногой, щёлкая пальцами в такт длинному соляку.

— Вот это — другое дело! Этот чувак с гитарой реальным музыкантом оказался Я ему там списочек песняг накатал. И проплатил вперёд. Чтоб нормально нам отдыхалось. Жаль, что Моррисона он не поёт. Говорит, что это, мол, святое…

Обстановка в кабаке становилась всё более вольной. Банкет отплясывал уже целиком. За длинным столом остались только два стареньких ветерана, увешанных медалями. Они тщетно пытались общаться, стараясь перекричать музыку. Парочки танцевали прямо возле своих столиков. Дым стелился коромыслом. Со стороны туалета доносились отголоски какой-то разборки. Симпатичные солидные соседки выпивали шампанское и поочерёдно подмигивали Толстому. Одна даже, не выдержав, помахала ему рукой, мол, что медлишь — подкатывай! Когда седой гитарист запел «Отель «Калифорния»», Володя поднялся и пригласил ту, что было совсем нетерпелива, на медленный танец. Перед Виктором из табачного дыма, как восточная гурия, возникла улыбающаяся Света с горячим блюдом и икрой на подносе.

— Я две баночки сюда положила. Хватит вам? — наклонившись, прошептала она, при этом пощекотав небритую щёку Карытина локоном своих светлых волос.

— Кудесница… — ответил ей томным шёпотом Витёк. — Ты когда заканчиваешь?

Девушка осторожно расставляла блюда. Поставив на стол новую пепельницу, она ещё раз бросила на Виктора уже совсем покорный взгляд и тихо сказала.

— Вообще-то мы работаем до часу…

Витька нежно схватил её за руку и горячо зашептал:

— Я буду ждать Вас в вестибюле, в час ночи! У сейфа…

Девушка удивлённо посмотрела на него.

Виктор немного разочарованно пояснил:

— Ну это из «Двенадцати стульев». Про Кису Воробьянинова…Помнишь?

— А-а-а… Хорошо. Только не в вестибюле, а в номере, ладно? У тебя какой?

— Двести тридцатый. Люкс. Пока, волшебная… — и он поцеловал ей руку. Уходя, она вложила ему в ладонь бумажку. Когда Витек открыл её, там была простая цифра и значок доллара.

«Всё-таки проститутка. А жаль… Ну ладно, надо же как-то баллоны стравить после месячного воздержания!» Он достал из пачки сигарету и осмотрелся. Толстый оживлённо ворковал с двумя, расцветающими на глазах от мужского внимания, полногрудыми переспелками. Кокетничая напропалую, они хохотали над каждой его фразой. Он показал глазами другу — выбирай! Витька, закуривая, вяло отмахнулся. Лабух запел Новикова «В захолустном ресторане… Где с пятёркой — на ура…»

Подперев рукой свою отяжелевшую хмельную голову, глядя на разошедшийся подпитый народ, Карытин пьяно думал: «Нет — есть какой-то кайф в этих застойных провинциальных ресторанах! В больших залах с сизым табачным дымом. В этих плясках до упаду под любые композиции. В этих мощных мозаичных колоннах, которые так трудно испортить этим безвкусным мёртвым пластмассовым плющом. Гитарист, опять же, даёт пену! Да… уж…Этого мне уже долго не увидеть… А может, Толстый и прав — это просто тоска по молодости. Тогда ведь не было этих блядских клубов, танцполов, насквозь пропитанных наркотой… Были только дивные ресторации со строгим швейцаром и с вечным отсутствием свободных мест. Хорошо здесь! Жаль только, что Светка за деньги любит. Хотя — какая мне разница?»

И он, на секунду разозлившись неизвестно на что, повелительно прокричал Толстому:

— Эй, Толстопуз! Завязывай девочек смущать — иди форель трескать, пока горячая! И своих чаровниц пригласи на икру — сегодня гуляем по буфету по-полной!

Разошедшийся гитарист с надрывом наяривал первые аккорды бессмертной композиции группы Дип Пёрпл «Дым над водой»:

…Тун-тун тун…тун-тун-тудун…тун-тун-ту-ун-тун-ту-уун…

…Мутный рассвет просачивался сквозь небольшую щёлку в тяжёлых гардинах.

Проснулся Борис от того что сильно затекла шея. «Ну, конечно — он недовольно осмотрелся — дрыхнуть в кресле приятного мало…» Голова была тяжёлой, но вроде соображала.

Фролов глянул на часы. Полседьмого. Он повернул голову и посмотрел на свою широкую кровать. На ней голышом сладко спали две вчерашние подружки, едва прикрытые одной на двоих простынёй.

«Бля, ну и накурили здесь! Дышать нечем, — подумал он, с отвращением посмотрев на полную пепельницу, и первым делом открыл дверь на лоджию. — Пусть поморозяться слегонца, студенточки…».

Никаких провалов в памяти Бориса не было.

Вчера, после весьма темпераментных танцев с текилой в «Галактике», они втроём поехали к нему домой. Потом, уже под шампанское, девочки исполнили довольно неплохой парный стриптиз. Но секса никакого не было. Борис всё-таки перебрал. Он понял это, когда глядя на приятные голые попки танцующих девушек, он увидел, что их четыре. В смысле, попки.

Тогда же и решил — никакого траха — спать! Уставшие Лика с Ирой сами были в восторге от такого предложения.

— Обожаю утренний секс! — это было последнее, что он услышал.

«А какого члена я в кресле примостился, джентельмен херов? На моей кровати же можно ещё пятерых спокойно примостить?» — подумал Борис, вытряхивая пепельницу и сгребая с журнального столика в мусорное ведро остатки вчерашней роскоши. Прибравшись на скорую руку, он набрал себе ванну и начал медленно бриться. На ухоженном лице Бориса не было видно никаких последствий вчерашнего сабантуйчика. Может только чуть глаза красноваты. А всё остальное в норме — хоть опять на танцпол! Он довольно ухмыльнулся:

«Всё-таки оттянулся хорошо. Да и девчонки неплохие. Надо будет не забыть координаты у них взять. Теперь нужно быстренько одно дельце замутить — и за старухой ехать».

Он достал из пиджака мобильный телефон, положил его рядом с полотенцем и осторожно погрузился в горячую ванную, полную душистой невесомой пены. Полежав минут пять в горячей воде, он тихонько пропел: «Максим Перепелица… Не смог перепилиться…» — и дотянувшись до мобильного, набрал номер.

— Жора, здравствуй. Это Борис. Ты не мог бы подъехать сейчас ко мне? Дело есть. Срочное. Нет — Леди не в курсе. Давай… Жду.

Фролов положил трубку на полочку и стал намыливать голову.

«Конечно, связываться с Клыком не хотелось бы, — думал он, — но сам-то я и мухи не обижу, если до грубостей дойдёт. А Жорка на старуху давно зуб имеет. Ещё с питерского отката. Да и обделила она его как-то совсем грубо в тот раз…»

Даже Борис предлагал тогда выдать Клыку за командировку в Питер гонорар побольше.

Однако Железная Лида поступила по-своему. Но Фролов знал: Жорка — он хоть и сявка, но далеко не дурак. И обид не забывает. Законы свои уголовные он с молоком матери всосал.

Если она у него была, конечно.

Включив душ, Боря стал смывать пену. В дверь тихонько поскреблись.

— Можно, Боренька? Я тоже под водичку хочу…

И в ванную проскользнула голая Лика, со спутанными золотистыми волосами, покачивая крепкой грудью с розовыми сосками. Бориса мгновенно захлестнуло желание.

— Иди сюда, — сказал он глухим от волнения голосом. Лика проворно забралась к нему под душ. Грубовато нагнув её перед собой, Борис резким движением вошёл во всхлипнувшую от неожиданности девушку…

…Через минут двадцать, они вдвоём пили на кухне кофе. Ира ещё спала.

— Нам сегодня ко второй паре, — пояснила Лика, — пусть дрыхнет. А мы с тобой ещё разочек схлестнёмся, окей?

— Извини, сладенькая — некогда, — Фролов поднялся и, увидев погрустневшие глаза девушки, поцеловал её в губы. — В следующий раз обязательно будем веселиться по-взрослому.

— Когда этот раз будет, — капризно протянула Анжелика, — знаем мы вас…

В дверь коротко позвонили.

— Ты посиди пока в комнате — никуда не выходи. Я сейчас с напарником дела обговорю, и вернусь. Потом вас подкину до универа.

Борис открыл дверь, и Георгий Кликунов, известный многим блатным пацанам как Жорка Клык, по-медвежьи облапил его прямо на пороге.

— Здорова, Юрич, здорова, братан! Долго я ждал от тебя этого звоночка, паря! Ох долго…

Созрел наконец?

Борис брезгливо отстранился от гостя — от того за версту несло анашой.

— Ты что — курнул уже с утра?

— Да нет, кореш — со вчерашнего ещё прёт немного. Погудели с братишками в «Ливерпуле». Знаешь кабачелло такой под Алуштой? Так вот вчера и рамсились там. Но я в норме. Кофеинчик найдётся?

Фролов жестом пригласил Жорку на кухню. Тот прищурился:

— А чего в зал не зовёшь, Боренька? — поди, девочку сладкую от старого уркана ныкаешь?

Нехорошо…

— Давай-давай…Не до девочек сейчас. Слушай лучше мой расклад — и кофе вот пей…

Они сели на высокие мягкие стулья, Жора взял чашку дымящегося кофе и закурил.

Борис с минуту рассматривал собеседника, будто видел его впервые…

… Жоре Кликунову было лет сорок пять. Выглядел он на неполные сорок, хотя и вёл безобразный образ жизни. Но отличался тем, что мог спокойно сочетать изнурительные тренировки в спортзале с бесчисленными кутежами в саунах и кабаках.

Клык имел железное здоровье и крепкие нервы. За свою пёструю жизнь он где-то пару раз сидел, но никто, кроме него, толком не знал где и за что. Потом служил наёмником, то ли в Чечне, то ли на Балканах. Потом даже посидел в турецкой тюрьме. То есть настоящим вором назвать его было сложно. Но человека Жора озадачить мог сходу. Он никогда не расставался с выкидным ножом особой конструкции, который, по его словам, он вынес из турецких казематов. Всегда действовал быстро и напористо. Только не жаловал Клык огнестрельное оружие. «Поймают со стволом — не отмажешься…» — говаривал он любителем пощеголять подплечной кобурой.

В синдикат Афанасьевой он попал совершенно случайно. Увидев один раз его в жестокой драке с ментами возле казино во Львове, Лидия Петровна реально отмазала его от срока и предложила ему работу в Крыму. Естественно, с хорошо оплачиваемыми командировками. Но, несмотря на свои большие возможности, даже она так и не сумела собрать на него до конца полного досье. И эти белые пятна в биографии Кликунова её всегда настораживали.

Но после двух очень эффективных выступлений Жорки, закончившихся солидными выплатами, она, несмотря на свои правила, зачислила его в постоянный штат своей конторы. Хотя Жора Клык и получал у неё неплохие деньги, но всегда был внезапен и непредсказуем. Ему ничего не стоило, после солидного вознаграждения за очередной наезд, на недельку — другую исчезнуть из поля зрения своей строгой начальницы. И как бы это не раздражало Лидию Петровну — с этим ничего нельзя было поделать. Задания, требовавшие решительности, силы, а иногда и крайнего решения, никто не мог выполнять так ловко, как делал это Кликунов.

Но где-то с полгода назад приключилась вот какая история.

Как-то в питерской липовой туристической фирме, организованной Афанасьевой совместно с местной братвой, возникли проблемы. У старшего группы, старого проверенного работника, поступал в ленинградский вуз племянник — довольно смышленый молодой человек с большими запросами. В один прекрасный день, он прямо с экзамена, который провалил, заехал к дяде. И пока тот брился, умыкнул прямо со стола весьма солидные бабки, приготовленные к отправке в крымский офис Железной Леди. Причём, общаковый процент с этой суммы, Лидия Петровна уже перевела авансом на счёт некоего санктпетербургского банка. Через час после получения информации о пропаже, Жора самолётом вылетел в Питер.

— Запомни, Жора, твоё направление — Финляндия, — инструктировала Кликунова перед вылетом Железная Лида, вручая ему загранпаспорт на чужое имя и фото несостоявшегося студента. — А по питерским кабакам и по Москве другие люди пошустрят.

Жорке несказанно повезло. В поезде «Санкт Петербург — Хельсинки», в который Клык заскочил в последнюю минуту, в вагоне ресторане с двумя финнами кутил расторопный племянничек.

Кликунов, не церемонясь, выволок бухого подростка в тамбур:

— Где бабло, сука? — несильно встряхнул он паренька и тут же нанёс короткий тяжёлый удар в печень. Студент побледнев, стал хватать ртом воздух. Жора спокойно закурил и стал пускать дым в лицо несчастному воришке.

— Добавки выдать, гнида? Где бабло?

— Та-ам…у проводника…В сумке под бутылками с водкой… второе дно… — прохрипел тяжело дышавший, парень и, упав на колени, сблевал прямо на пол.

Кликунов брезгливо посторонился:

— В каком вагоне едешь, мразь?

— В…в…де-девятом.

Клык не спеша отправился в девятый вагон. Найдя проводницу, он, собрав всю свою скудную доброжелательность, улыбнулся хмурой женщине и заявил:

— Тут мой племяш вас об одолжении просил… За сумочкой его присмотреть. Так вот — я, пожалуй, заберу её. Чтоб ни у кого не было неприятностей. А то скоро граница — мало ли что…

Толстая бывалая проводница подозрительно посмотрела на Крикунова:

— А сам-то он где?

— Спит. Перебрал немного водочки с нашими финскими друзьями. Вы же не в обиде, я надеюсь?

— Мне то что… Вначале просят — провези, мол, водки шесть бутылок. Я глянула — а они ж литровые! За это ж и меня могут потрепать. Но деньги я не верну, — строго сказала она, за беспокойство оставлю.

Жора опять улыбнулся, но уже совсем нехорошо:

— Зря ты тётка по чужим сумкам шныряешь. Ну да ладно. Я проверю что и как. Если что — вернусь. Давай сюда багаж!

Запершись в своём купе, Кликунов выкинул из сумки шесть литровых бутылок «Русского стандарта» на кровать. Потом ножом ковырнул днище.

— Бля, лох малолетка! — вырвалось у него. — Какое ж это нахер двойное дно!

В руках была наспех вырезанная по размеру дна картонка, приклеенная к краям сумки скотчем.

«Хорошо, что я успел, — думал Жора, пересчитывая пачки долларов, — на таможне бы сразу отмели весь форс!». Деньги были все, за вычетом тысячи двухсот долларов. «Ничего — с дядьки снимем. Это уже не мои заботы. А бабок-то сколько! Может, в натуре, к финнам рвануть и погудеть по Скандинавии?».

Он ещё несколько минут завороженно смотрел на тугие пачки новеньких зелёных купюр.

Потом решительно сложил их в чёрный полиэтиленовый пакет и вышел из купе.

Сошёл Клык на следующей остановке, и прямо на вокзале взял такси до Питера. Когда, прилетев на следующий день в Симферополь, он ранним утром зашёл в симферопольский офис, Лидия Петровна не скрывала своей признательности:

— Спасибо, Георгий! Ты сработал реально!

И вручила ему конверт.

Прямо в машине, Кликунов нетерпеливо вскрыл конверт. В нём оказалось две тысячи долларов.

От неожиданности, он даже два раза пересчитал бабки. «Две штуки? Да она что — за лоха меня держит? Я вернул восемьдесят штук зелени, можно сказать, с того света! А она мне меньше чем три процента? Так даже желторотым наводчикам не башляют!» Клык достал своего выкидного любимца и задумчиво посмотрел на сверкающее с мелкими зубцами лезвие. Сгоряча даже подумал вернуться в офис, и реально пошуметь, но вспомнив порядки, установленные Железной Лидой в своей конторе, передумал.

Именно из-за этого случая, Борис знал, что Жора Клык при малейшей возможности получит с Афанасьевой должок. Жорка был не из тех, кто забывает или прощает.

… Клык затушил сигарету и, достав новую, поторопил:

— Хорош бельма таращить — чего уставился? Давай про дело своё.

Фролов, весь в сомнениях, начал давно подготовленный им разговор.

— Понимаешь, Георгий. Железная Леди что-то последнее время слишком много под себя гребёт, как ты думаешь?

Кликунов ничем не выразил своей реакции на сказанное, и Борис продолжил:

— Мы с тобой, конечно, люди маленькие, но при удачном раскладе и средние фигуры многое изменить могут…Когда…

Клык, сделав большой глоток кофе, раздражённо перебил:

— Юрич… Я прошу тебя, как братана — не размазывай ты сопли! Меня и так выстёгивает после вчерашнего! Давай сразу расклад — без этих фрайерских предисловий!

Борис обиженно развёл руками:

— Так я ж о деле и говорю. Ладно — тема такая: есть лох с бабками крутыми. Его пасёт Лида. Думаю, Глеб и дед Гриб тоже в деле. Но лошок этот скользкий — здесь в Крыму он уже хвостом махнул — и исчез. Сегодня после обеда, я улетаю с Афанасьевой в Киев. Так вот. Нужно чтобы и ты там был. Скорее всего этот фраер там будет крутиться. И бабки его, возможно, в столице и всплывут. Но мы должны его раньше старухи прихватить. Куш пополам. Идёт?

Клык резко тряхнул головой, чтобы согнать вчерашнюю одурь, и, прищурившись, посмотрел прямо в глаза Фролову:

— А сколько бабла?

— Я думаю, не меньше чем пол-лимона зелёных — слукавил Борис, про себя подумав: «Всю сумму всегда назвать успею… Неизвестно ещё, чем дело кончится».

Кликунов стряхнул пепел на пол и призадумался. Борис терпеливо ждал, когда в Жоркиных мозгах утрясётся полученная информация. Клык одним глотком допил кофе, цыкнул и, медленно подбирая слова, произнёс:

— Н-да… У Лиды да у Гриба такую пайку оттяпать непросто. Угу… Тем более, сам знаешь — Гриб в столице как бы не последний человек. Пол-лимона, говоришь? Ну, а примерный расклад ты прикинул, Юрич?

Фролов тоже потянулся было к сигарете, но передумал.

— Нет пока у меня даже примерного расклада. Да и у них нет. Пока слушай сюда внимательно и запоминай: я выдам тебе новый мобильный и две штуки баксов. Свой телефон ты сныкай, а лучше потеряй. Только не у меня во дворе, — Борис повертел в руках сигарету и продолжил:

— Сегодня утренним поездом вали в Киев — и затаись там. Только не в гостинице. Хату сними на недельку-другую. И тачку купи какую-нибудь отечественную неприметную. По доверенности. Как прорисуется клиент — я тебе звоню — и ты его прихватываешь. Вот его фото. Только учти — бабки у него не с собой. Поэтому прессуй его аккуратно. Если всё это у нас получиться — остальное я беру на себя. Усёк?

Клык внимательно выслушав Бориса, помрачнел:

— Мутно всё… — он резко встал и нервно заходил по кухне. Потом повернувшись к Фролову мягко проговорил:

— Мутно, Боря… Ты ведь Леди знаешь — потроха вывернет и сожрать заставит! Ну, допустим, что я впишусь — ты парень как-будто с башкой. Предположим также, что заварю я с тобой эту кашу по-полной. Но непростая это будет кашка, Юрич! Чую, что будет она гарниром к бифштексу с кровью. И мне очень не хотелось бы стать этим бифштексом!

Борис не ожидал такой нерешительности от мстительного блатного и, занервничав, стал нагнетать:

— Я всегда знал, что ты — рисковый пацан, Жора! А насчёт дурных предчувствий — это в тебе вчерашняя трава измену клеит! Подумай — двести пятьдесят штук! А может, и больше…

Фролов тут же пожалел о последней фразе. Клык опять уселся напротив и, отодвинув в сторону пепельницу и чашку, внимательно посмотрел на собеседника:

— Больше, говоришь? А насколько больше, Юрич? Давай — не темни!

Борис не выдержал, и с отвращением закурил. Выпустив к потолку тугую струю дыма, он скривился и нехотя выдавил из себя:

— Ну…м-м-м… Может и до лимона дойти — я пока точной суммы не знаю. Но двести пятьдесят я тебе гарантирую точно!

«Темнит наш мальчик что-то, — недобро подумал Кликунов, — если бы не эта проблядь Леди — вовек бы не вписывался. Но надо же когда-нибудь этой суке по старой заднице настучать!»

— Хорошо, Борис. Скажем так — предварительное моё согласие ты получил. Но при условии — почую что неладное — сразу выхожу из темы без базаров!

Фролов облегчённо вздохнул и протянул через стол напарнику руку.

Жора криво улыбнулся:

— Может, ты, конечно, и прав насчёт измены. Может, это и трава вчерашняя… А может и та трава, что из нас с тобой расти будет! — он увидел, как Борис передёрнулся, и глуховато засмеялся. Но тут же умолк и с угрозой процедил сквозь зубы:

— Только ты, смотри — сам не очкани на полпути! И помни — что за один этот наш базар, ты как бы уже в покойниках числишься!

Затем Кликунов крепко пожал руку Бориса, и ангел-хранитель, тихо вздохнув, отлетел от его плеча.

Витька Карытин проснулся оттого, что устал. Во сне он играл в футбол морскими ежами.

Они были юркие, мокрые и колючие. И никак не хотели залетать в ворота. Он открыл глаза и улыбнулся. Надо же — ёжики! Ему стало смешно. Он повернулся на другой бок, и увидел, что спит не один.

Рядом, на боку, рассыпав светлые волосы по подушке, сладко сопела симпатичная официантка.

«Света …Света…так охоча до минета…»

Очень хотелось пить. Витька попытался, не выбираясь из тёплой кровати, дотянуться до пакета с соком. Не получилось. Тогда он осторожно поднялся, подошёл к столику и залпом выпил стакан. Фу-у-ух…Нехило. Он быстренько нырнул опять в кровать.

«Интересно, сколько сейчас времени?» — подумал он и остро почувствовал, что утренняя эрекция настоятельно требует действий. Он взял с тумбочки презерватив, осторожно одел его, и плавным движением повернул на спину девушку.

— Ну прекрати, — сонно зашептала она, — давай ещё поспим.

Витька, не реагируя на просьбу, медленно вошёл в неё. После пятого толчка, Света открыла глаза, и улыбнулась:

— Вот неугомонный! Ну всё, всё — проснулась я! Давай лучше сзади…

Витька был покладистым парнем, и осторожно перевернул её на живот…

…через пять минут Света побежала в ванную, а он закурил, лёжа в постели.

Голова ещё немного кружилась после вчерашнего и Витька хрипло заорал:

— Толстый! Э-эй! Есть там кто живой?

Никто не ответил. «Странно, куда он подевался?» Карытин, загасив сигарету, нехотя выполз из постели и пошёл в другую комнату.

Одежды Володи тоже не было. Постель была прибрана, пустые бутылки и банки лежали в мусорнике. Из ванной вышла Света в одних трусиках и с головой, замотанной в полотенце.

— Что это, нафиг, за люкс? Даже фена нет, — капризно сказала она и, закинув нога на ногу, уселась в кресло.

— Ты посиди пока — я быстро, — бросил на ходу Витька, направляясь в туалет. По пути он прихватил с собой высохшие трусы и книжку Толстого «Волшебная гора».

Света включила телевизор и, обнаружив на столе полбутылки водки, быстро сделала себе нехитрый коктейль, разбавив водку яблочным соком.

Прошло минут десять, когда во входной двери провернулся ключ, и в номер вошёл Костров с пакетом в руках. Оглядевшись, Володя задержал свой взгляд на слегка помятом, но привлекательном личике девушки.

— Выпиваем? — снимая обувку, улыбнулся он Свете. — На улице дождь и холод. А здесь прямо курорт!

— А вас как зовут? — слегка смутившись и прикрывая грудь полотенцем, спросила Света — Это же вы вчера с Виктором за одним столиком сидели?

— Зовут меня Вова. А с Виктором мы ещё и спали в одном номере. И с вами, красавица тоже.

Света смутилась ещё больше. Вчера с Витькой она к своему удивлению три раза кончила, и кричала при этом неслабо. Володя, заметив как девица раскраснелась, по-свойски подмигнул и совсем уж собрался сказать какой-нибудь комплимент, как из туалета выполз Карытин, указал рукой на сортир рукой и продекламировал:

— Вот здесь в руины превращаются все чудеса, что кухней созидаются! — потом принюхался. — Плохо, что освежителя нет. Чтобы избежать обмороков, присутствующим рекомендуется полчаса не посещать отхожие места. Ты где был, Толстевич?

Володя, не спуская глаз с официантки, присел на диван и вынул из пакета цветную коробку.

— Пока баре нежатся в постели и пьют утренний кофей, холопы ремонтируют им карету и покупают мобильные телефоны, — он раскрыл коробку и протянул Виктору маленькую серую трубку. — Держи! «Сименс» пятьдесят пятый. Безлимитный пакет. Только подзаправить немного надо.

Витька с благодарностью посмотрел на друга:

— Блин, ну ты чувак, в натуре! А сколько времени сейчас?

— Пол-одиннадцатого утра. Машина уже готова — можно двигаться в путь.

Витька стал рассматривать купленный телефон. Ему он очень понравился. Без лишних молодёжных прибамбасов, простой и удобный.

— Сколько я тебе должен, волшебник-Толстый?

— Один плотный завтрак, желательно в номере. Ну и, может… — Володя, зашёл за кресло, на котором, сидела Света и показал глазами на девушку. Витёк всё понял, и, зацокав языком, подкатил вверх глаза в немом шутливом укоре: «…и ты, Брут, туда же…» Затем вкрадчиво обошёл комнату, приговаривая:

— И где же тут, интересно, телефончик?

Обнаружив телефон на трюмо, которое громоздилось в прихожей, Карытин, подойдя к большому зеркалу, поднял трубку.

— Алё, девушка! Это из двести тридцатого беспокоят. Завтрак можно в номер? Ты что будешь? — прикрыв трубку ладонью, спросил он у Светы. Она допила свой коктейль, и привстала, чтобы сделать себе ещё.

— Да всё равно. Главное, чтоб кофе покрепче был.

— А ты, Толстяк?

Володя почесал затылок.

— Мне яичницу с ветчиной. И зелёного чая побольше…

Плотоядно поглядывая на Свету, Толстый взял со стола новый мобильный, приладил к нему зарядное устройство, и воткнул в розетку. Виктор прокричал в трубку:

— Девушка! Алё? Три яичницы с ветчиной, крепкий кофе… Чайник зелёного чая и стакан томатного сока. Всё. Ждём.

Распорядившись насчёт завтрака, Карытин выпил ещё полстаканчика яблочного сока, оделся и пошёл к двери. Надевая кроссовки, он обернулся:

— Мне тут звоночек один важный нужно сделать. Я быстро — не скучайте! — и, глянув в сторону Кострова, многозначительно добавил:

— Ключ я не беру…

Витёк вышел из номера, плотно прикрыл дверь с той стороны, спустился в холл и подошёл к окошку администратора. Вчерашняя женщина ещё не сменилась. Узнав Карытина, она улыбнулась:

— Ну что, достаточно ли злачное место наш ресторан?

Виктор скосил глаз на табличку с именем отчеством и фамилией дежурного администратора и кивнул:

— Вполне. А скажите, Ольга Фёдоровна, могу ли я в Америку звоночек сделать из гостиницы?

— Конечно. Можно из номера, а хотите — вон из той кабинки. Она показала на телефонную кабину в глубине холла с надписью «Междугородний телефон». — Когда будете выезжать, я вам распечатку покажу — и рассчитаетесь. Только я не Ольга Фёдоровна. Это сменщица моя. А табличку просто поменять забыли. Меня зовут Анастасия Дмитриевна.

— Так я пошёл звонить, уважаемая Анастасия Дмитриевна?

И Виктор направился к телефону. Набрав код Бостона, Витька посмотрел на большие электронные часы, висящие над входной дверью. «Вот блин! У Димона сейчас три ночи!

Развоняется… Ну делать нечего — придётся будить». И продолжил набор. Ждать ответа пришлось долго. Лишь на десятый гудок в трубке послышался сонный хрип:

— Хххахх…

— Это Корыто, Димастый! Извини, извини,… Давай-давай, поматерись — может, попустит… Ну мудак я, согласен…Урод потерянный — тоже в точку! Что-что-что?.. Ну это ты, по-моему перегнул, чувак!

Витька не выдержал натиска и расхохотался:

— Ладно — проснулся, старый потрох? Что там с бабками? Перевёл? Где получать? В любом отделении Инвестбанка? Код? Подожди — сейчас запишу… — Витька аккуратно пристроил трубку на край телефона и подбежал к администраторше:

— Анастасия Дмитриевна! Ручку на минуточку можно?

Вернувшись, он совсем тихо продолжил:

— Давай код. Угу. Годится. Да… У меня всё в порядке. Завтра буду в посольстве как штык.

Да не забыл я! Да взял я все бумажки! Ты как? Ну, ладненько, как получу визу — сразу наберу тебя! Всё — дрыхни!

Витька спрятал в портмоне листочек с кодом. Вернув ручку администратору, он сразу рассчитался за сделанный звонок и посмотрел на часы. «Ну что там Толстый — успел? Хорош ему балдеть — ехать пора!»

И Карытин не спеша, считая ступеньки, поднялся в номер. Открыв двери, он с порога крикнул:

— Спокойно, Маша, я — Дубровский!

Тут за его спиной кто-то вежливо извинился. Витька обернулся.

— О-о! А вот и завтрак!

Официантка из ресторана вкатила в номер столик и повернулась к Карытину:

— Сразу будете рассчитываться?

— Ага. Сколько?

Он отсчитал названную сумму, добавив на чай.

— Приятного аппетита — сказала официантка, мельком глянув на купюры, и вышла.

Виктор, подкатив столик поближе, развалился в кресле и с аппетитом набросился на яичницу.

Через минуту из спальни, подтягивая семейные трусы, вышел немного смущённый Толстый и, кивнув на дверь, прошептал:

— Вот это она орёт, когда кончает! Святых выноси! Может, притворяется?

Витька с удовольствием сделал большой глоток томатного сока и махнул рукой:

— Да нормально всё — просто любит деваха это дело. А тут ещё и деньги платят. Это же один из критериев счастливой жизни — чтобы хорошо оплачиваемая работа нравилась тебе самому.

Он показал Володе рукой на сервированный столик на колёсиках:

— Давай — жуй. Надо поторапливаться!

Из спальни независимой и деловой поступью вышла раскрасневшаяся Света и с кривой ухмылочкой показала Виктору два пальца. Он, соглашаясь кивнул. Девушка невозмутимо взяла со стола чашку с кофе и направилась в ванную. В полном молчании, перемигиваясь, приятели доели завтрак и закурили перед дальней дорожкой.

Витька, пуская табачные кольца в потолок, спросил тихим голосом:

— Сколько нам до Киева шпилить?

— Думаю, часа за три доедем не спеша, — Толстый налил себе зелёного чая. — Слушай — мне же машину ещё в Киеве надо продать. Мы там как — тоже в гостинице будем ночевать?

— Неа, — Витька, запустив вверх толстое красивое кольцо, следил за его трансформацией, у приятеля одного. Кстати, он, поможет тебе тачку сбросить. Он как раз этим занимается.

Ты Киев хорошо знаешь? Корифан мой недалеко от улицы Артема живёт возле рынка.

Толстый, ковыряясь в зубах спичкой, закивал головой:

— Как на Артёма выехать я в курсе. Это же почти в самом центре, — он на секунду призадумался, — а вообще-то сам город не очень знаю. Я на машине только до железнодорожного вокзала два раза добирался. И то три года назад, когда напарника из Польши встречал.

Загасив сигарету, Витька поднялся.

— Ну что — по коням? Светик, ау! Давай быстрее!

Света, уже не прикрываясь, вышла из ванной:

— Ой, мальчики, а я только искупаться собралась! Но если вы спешите — так я номер сдам за вас. Ключи только на столе оставьте…

Виктор, надевая куртку, ответил:

— Окей! Уговорила, прелестница, — и повернулся к Володе. — Давай, братишка, иди — машину грей. А я девушке ручку позолочу — и вперёд!

…Самолёт набирал высоту. Лидия Петровна, надев очки, просматривала отчёт по доходам от залов игровых автоматов. Борис боролся с приступами похмелья в соседнем кресле. Он тупо таращился в раскрытый ноутбук, где на мониторе была подробная карта города Киева. Афанасьева заглянула в компьютер:

— Во-во, Боренька. Изучай всё внимательно. Найди там американское консульство и поприкидывай, как можно возле него человечка незаметно изъять. А то наш шустрик в Америку, кажись, намылился. С моими бабками, — сделав ударение на последней фразе, сказала она. — А значит и с твоими, в некотором роде…

Лида внимательно посмотрела на Бориса:

— Ты чего такой вялый? Пил, что ли вчера? Я же просила…

— Да нет, Лидия Петровна. Просто спал плохо. Кстати, там у нас в Гамбурге сумма уже приличная скопилась у Алексея, — попробовал перевести тему Борис.

— Ты мне пургу не гони — не люблю, — жёстко отрезала Афанасьева. — Выкинь всё из головы, кроме этой темы. Ещё раз нажрёшься перед командировкой — накажу.

И затем обычным своим тоном продолжила:

— Спал он, видите ли плохо…. Вон — попроси лучше у девочки водички и алказельцера, — она кивнула на проходившую по салону стюардессу, — и думай, Боря, думай!

Борис, мысленно послав проклятия в адрес проницательной старухи, нашёл в ноутбуке отдел «Зарубежные посольства, расположенные в городе Киеве» и посмотрел адрес американского консульства. Затем укрупнил карту города и добрался до улицы имени Николая Пимоненко.

«В натуре надо собраться!» — щёлкая мышкой, рассеянно подумал он.

Утром, после ухода Георгия, Борис ещё два раза умудрился помучить Лику. Во второй раз к ним присоединилась и проснувшаяся Ирка. Получилось очень даже ничего. Когда он забрал машину со стоянки и развёз девчонок, то едва успел вовремя приехать за Афанасьевой. И сейчас, после напряжённого утра, чувствовал себя как выжатый лимон.

Похмелье принесло с собой невесёлые мысли. Может он зря затеял такую опасную игру?

Всё-таки, как ни крути, а Железная Лида один раз его сняла с серьёзного крючка. Хотя, позже Борис пришёл к выводу, что скорее всего, она же его на этот крючок и посадила.

…В заснеженной холодной Москве, восемь лет назад, положение его было просто ужасным. За долги Борис уже расстался со своей большой трёхкомнатной квартирой на Преображенке, доставшейся ему в наследство от бабки. Ночевал где придётся. В основном, в общаге МГУ, или на квартирах бывших сокурсников. Ел только то, чем угощали его сердобольные студенты. Но проценты на остатке долга нарастали с космической скоростью. И вот настал день, когда крепкие ребята прихватили его прямо на улице и, оглушив, запихнули в машину.

Очнулся он в каком-то холодном сарае за городом. Пролежал он там без еды около суток и был близок к обморожению. Когда хотелось пить, сосал сосульки и жевал жёсткий снег.

Из глубокого полуобморочного сна его вырвал сиплый голос и чувствительный удар ногой по рёбрам:

— Вставай-вставай, молодец! Расскажи-ка и мне ещё какую-нибудь свою байку! Про родственников в Израиле, которые деньги не щадя сил для тебя собирают…Или что там ты ещё моим пацанам пел?

Перед ним, засунув руки в карманы, стоял невысокий коренастый мужчина в длинном кожаном пальто. Борис поднял голову и обомлел от страха. Сверху на него брезгливо смотрел Кореец. Его однажды в игровом зале одного из московских казино показал Фролову один знакомый прощелыга. При этом он выдал страшному на вид мужику самую серьёзную характеристику. Вор в законе, владелец трёх казино и, по слухам, самый кровожадный бандюган столицы, плотно сидящий на игле. И вот теперь, словно призрак из страшного сна, он стоял над Борей и буравил его своими узкими глазками-бойницами.

— Ну что, соколик, долги будем возвращать, или решил меня поиметь?

Борис собрал остатки сил и, давясь набежавшей слюной, промямлил:

— Я же отдал большую часть… На днях мне должны перевод…

И тут же поперхнулся, получив удар ногой в пах.

— Всё, паря… Насточертел ты мне. И сказки твои прискучили. А надумал я вот что. Человек ты молодой и вроде как без вредных привычек. Так что ливер у тебя на продажу подходящий. В последний раз даю тебе ровно три дня на поиски лаве. Потом — на операционный стол! Вот такая байда. Всё, пацаны — увозите это дерьмо!

Двое братков подхватили, потерявшего от холода и страха сознание Бориса, кинули в машину и повезли в неизвестном направлении.

Очнулся он в тёплой комнате на диване. Ничего не понимая, он попытался привстать.

— Лежи-лежи, студент. Отогревайся…

Напротив него в кресле сидела пожилая женщина со строгим лицом и со вкусом курила дешёвую папиросу. Первое, что поражало в незнакомке — это небольшие, блестящие как смола, чёрные глаза. Казалось, в них совсем нет зрачков. Темноглазая женщина с интересом следила за пробуждением Фролова. Заметив, что Борис уже способен воспринимать действительность, она как-то безжизненно подмигнув, спросила:

— Значит это ты обул Корейца на тридцать тонн зелени? Красавец! Сговорился, значит, с крупье, и поимел старого вора? Да уж, ты действительно философ!

И страшная дама засмеялась. Смех её был похож на клёкот хищной птицы. Потом, резко успокоившись, загасила папиросу и стала строгой, как учитель на экзамене.

— Только вот что, мальчик. Дружок-то твой, однокашничек, уже смотрит как трава растёт.

Только с той стороны, — она показала большим пальцем на пол. — Жить хочешь?

Борис, не отрывая от неё испуганных глаз, горячо закивал головой.

— То-то. Сколько там ты Корейцу остался должен?

— Т-тр-ринадцать тысяч, — Фролов с трудом приходил в себя. Он вдруг захотел излить всё своё накопленное горе этой пожилой суровой женщине:

— Но мы ведь сразу вернули ему почти все его деньги! А он на каждого ещё сверху повесил по десять тысяч! И проценты по сто баксов в день!

Однако сочувствия в собеседнице было не больше чем в египетской мумии. Она нагнулась немного вперёд и, подобрав в нитку губы, внятно произнесла:

— И правильно сделал. Вы же, фрайера сопливые уважаемого человека опустили! Да по понятиям за это — сразу в землю! Так что, в принципе, Кореец — добрый человек… — добавила она, усмехнувшись каким-то своим мыслям. — Ладно — о прошлом не будем. Выкупила я твой долг. Но не просто так всё делается, сам должен понимать.

Страшная спасительница, зыркнув на Бориса провалом чёрных глаз, закурила новую папиросу.

— Прознала я Боренька, про способности твои к иностранным языкам. И как будто в компьютерах ты неплохо сечёшь — даром что философ. Мне сейчас умные люди очень нужны. На новые темы выхожу — без языков и этого, как его…Интернета — ну никак.

Поэтому, беру я тебя на работу. Паренёк ты как-будто неплохой, азартный. А главное — у тебя вроде как действительно за границей родственники есть?

Борис, немного успокоившись, кивнул:

— Сестра родная в Германии. В прошлом году в Гамбурге замуж вышла.

— Вот и прекрасно. Лежи пока, отдыхай. А завтра на работу. Глядишь, через годик — другой и покроешь свой долг…

… Самолёт качнуло. Борис оторвал глаза от ноутбука и украдкой посмотрел на Афанасьеву. Лидия Петровна отложила отчёты и, прикрыв глаза, то ли спала, то ли размышляла.

Фролов, с ненавистью в душе, припомнил и остальное:

«Вот блядь старая… А ведь я позже встречал этого гниду-крупье, который и предложил мне казино обуть… Жив-здоров, гнида! Так подставил меня! А ещё однокурсник бывший, вместе пиво распивали, по Канту пёрлись, сука продажная! Ловко они меня уделали с этим Корейцем — и хату мою козырную поимели, и раба себе нашли. А если бы я её тогда в первый раз в Германию не протолкнул, ещё неизвестно как бы вообще все игровые европейские дела пошли бы…».

Лидия Петровна, словно почуяв мысли соседа, внезапно открыла глаза:

— О чём призадумался, Борис? Поди, о бабах своих малолетних? Ладно-ладно — шучу я, — и она вдруг провела сухой горячей ладонью по его щеке. — Женится в очередной раз не думаешь?

Борис мотнул головой.

— Оно и правильно. Успеешь ещё хомут на шею одеть. Я вот хочу тебя о чём спросить, Борюшка… Ты ведь философ. Статейки в журналах умных печатаешь… Да не смущайся — знаю я всё! Читала даже. Правда, не всё поняла, ну да каждому своё.

Афанасьева поднесла руку к лицу и надавила на глазные яблоки:

— Чёрт, курить хочется — сил нет! Так вот, — ласково продолжила она — скажи-ка мне, Боря… Откуда в людях столько жадности? Сколько им не даёшь — а всё им мало?

Борис внутренне вздрогнул. Он был совершенно не готов к такому разговору с Железной Лидой. Собеседником она была очень опасным. Он не раз видел, как она двумя-трёмя вопросами вытаскивала из провинившихся людей всю правду. Он внутренне собрался и, следя за каждым произнесённым словом, ответил:

— Не знаю, Лидия Петровна. Это просто, наверное, свойство человеческой природы.

— Ну-у… Разве это ответ… — разочарованно протянула Афанасьева. — Ты мне поглубже разрисуй. С примерами. Ну, хотя бы тот случай взять — с этим, как его, Кликуновым…

У Бориса гулко застучало сердце, а Лида продолжила:

— Так вот. С Жорой, коммандосом нашим… Ты ведь, наверное, тоже считаешь, что я обидела его тогда — мало премиальных за питерскую командировку выдала?

Борис знал, что пока старухе лучше не врать — сразу просечёт.

— Честно говоря — да.

— А сколько надо было выдать по-твоему — ну, чтобы Клык обидки не жарил?

— Ну думаю, тысячи четыре было бы в самый раз.

Лидия Петровна внимательно посмотрела Борису в глаза. И сказала веско и немного раздражённо:

— А за что? За то, что прокатился в мягком вагоне туда-сюда? За то, что просто повезло ему с тем недоноском сопливым? За пару ударов по пьяному недомерку? А другие люди в то же время по той же теме на морозе на вокзалах в Питере и в Москве дубели. И заметь, получили они от силы по сотне-другой. Что на это скажешь?

Борис немного пришёл в себя и решил взять паузу. Он, подозвав стюардессу, попросил стакан вишнёвого сока.

— Вы будете, что-нибудь пить, Лидия Петровна?

Афанасьева отрицательно покачала головой.

Фролов сделал вид, что размышляет над вопросом своей начальницы. Выждав положенную минуту, он ответил:

— Ну, я вообще-то думаю, что и за удачу надо платить. Вот если бы он этого племянничка прищемил, но упустил из-за стечения объективных обстоятельств. Ну, скажем, поездные мусора случайно обход бы делали… Или проводница бы лапу на бабки наложила бы — и доллары уплыли бы навсегда, вы бы как тогда с ним поступили?

Лидия Петровна хмыкнула:

— Повесила бы всё бабло на него, ясное дело. Даже если бы Клык и на зону ушёл. Не одна же я это решаю, должен понимать…

— Вот видите. За неудачу он бы влип на восемьдесят тонн. А за фарт — ему две косых перепало. Я думаю — это не жадность…

Здесь Борис умолк, чувствуя, что подходит к опасной черте.

Железная Лида недовольно проворчала:

— Ладно — базар окончен. С вами, философами, только начни… Все понятия раком поставите, — и немного помолчав, добавила: — Напомнишь мне, когда вернёмся — подкину ещё пару штук твоему головорезу. Из твоей премии.

И Лида, хмыкнув, отвернулась к иллюминатору. Борис облегчённо вздохнул, и снова стал смотреть в ноутбук. На душе у него было тревожно.

Через полчаса голос из динамиков оповестил:

— Уважаемые пассажиры! Через двадцать минут наш самолёт произведёт посадку в аэропорту города Киева. Просим вас пристегнуть ремни!

… Под Киевом в Пущей Водице, в большом трёхэтажном особняке дедушки Гриба готовили встречу. Всем распоряжался сам Гриб, крепкий энергичный мужичок, лет пятидесяти с гаком, со сморщенным красным лицом и короткими седыми волосами на небольшой круглой голове. Его хитрые маленькие глазки весело смотрели из-под разросшихся густых белёсых бровей на по-украински щедро накрытый стол. Налюбовавшись, он неторопливо подошёл к окну и приобнял смотрящую на двор дородную симпатичную женщину, которая радовала глаз той пышной красотой, так часто встречающейся в западных районах Украины. Поцеловав её в упругую щёчку, хитрый старичок снова окинул придирчивым взглядом кушанья и напитки. Женщина оторвалась от окна и, подойдя к буфету, стала выставлять из него новые бутылки. Мужичок замахал руками:

— Да не ставь ты столько водки, Верусик! Тут такая катавасия… Лидка-то Петровна — та вообще не пьёт. Курит только как паровоз папиросы свои вонючие…Оставь бутылку муската и бутылку коньяка. Она, вроде как с помощником прилетает. Может, с ним пару рюмок треснем.

Моложавая, разрумянившаяся от суеты, Вероника, что-то проворчав, убрала со стола две бутылки водки и повернулась к мужу:

— Ты чегой-то сегодня такой шебутной, а, Василь Иваныч? Орёшь на меня с самого утра.

Та примем мы твою кралю как надо — не боись! Лучше скажи своим бездельникам шоб за икрой смоталися. А то у нас всего две банки осталось.

— Да не ест она икру. Хотя… Кажется она у нас сластёна… Сладкое-то в доме есть?

Верины брови удивлённо взметнулись вверх:

— Ну есть трохи… Но ни так шобы…

Василий Иванович Ломакин в который раз оценивающе осмотрел стол и вышел на крыльцо.

В просторном дворе, возле внушительного джипа «БМВ», стояли трое рослых парней и рассматривали сверкающий хромированными деталями мотоцикл «Харлей Дэвидсон», стоявший под навесом. Один из них, с выбритой наголо головой, спрятанной под чёрной вязаной шапочкой, со знанием дела, жестикулируя, что-то показывал и пояснял. Двое других недоверчиво улыбались и кивали головами.

Ломакин зычно крикнул с крыльца:

— Эй, хлопцы! Кто из вас сладкое любит?

Братки встрепенулись и застыли, глядя на хозяина в полном недоумении.

— Сладкое, это как, Иваныч? — удивлённо спросил бритоголовый. — В каком смысле?

Ломакин удручённо покачал головой, и с каким-то сожалением посмотрел на своих помощников.

— Н-да…кого бы послать? Слышь, Николай, у тебя вроде подруга-малолетка? Ну та, которую ты со школы встречаешь? Из- за которой, скорее всего, ты первый свой срок получишь…

Дедушка Гриб захохотал собственной шутке. Парни, за исключением любителя нимфеток, тоже грохнули смехом. Отсмеявшись, Василий Иванович поманил к себе пальцем здоровенного детину в длинном кожаном плаще.

— Ладно, Колян — не дуйся. Давай, бери бричку — и дуй за ней. Заедешь с ней на Хрещатик, и пущай твоя зазноба покажет тебе, что там стоящего есть из сладостей. Она ж у тебя вроде как толковая дивчина. Только дешёвки не бери — всё самое лучшее!

Озадачив парня, Гриб зашёл обратно в дом. Высокий браток недоумённо хмыкнул, взял у знатока мотоциклов ключи и открыл дверцу джипа. Он уже занёс ногу на подножку, когда Ломакин, показавшись в проёме двери, крикнул ему вдогонку:

— Совсем забыл! На рынок заскочи — захвати у Михалыча икры красной и чёрной! Да скажи ему, что мне везёшь. А то вам он завсегда глаза от кильки подсовывает!

И весёлый мужичок, не дожидаясь реакции на свою шутку, снова скрылся в доме.

Один из парней пошёл открывать ворота. Чёрный тонированный джип медленно выехал со двора. Лысый коренастый парень, щёлкнув мощным засовом, вернулся к новенькому мотоциклу. Проведя рукой по никелированному баку, он обратился к стоящему рядом товарищу:

— Слышь, Хохол! А кого это ждём сегодня? Иваныч в запарке весь…Какие-то сласти старику приспичило раздобыть… Что за маета?

Более крупный парень со светлым чубом, который никак не мог оторвать взгляд от сверкающего американского чуда, пожал плечами:

— Да бис ёго знает… Бабу з Крыму. Та нэ просту жинку, а круту якусь. — Он обернулся, и кивнул на мотоцикл: — А скильки вин коштуе, Сашко?

Сашка задумчиво почесал гладко выбритый затылок.

— Думаю, штук пятнадцать. Может и больше. Это дед Гриб сынку своему купил на совершеннолетие. Но пока ему не показывает. Смотри не проболтайся — башку оторвёт!

Хохол посмотрел на приятеля тяжёлым взглядом. Он всегда воспринимал всё буквально.

— Да ладно тебе! Расслабься — пошутил я! — Саня хлопнул его по плечу. — Знаешь, почему у нашего деда погонялово такое?

Светловолосый браток недоумённо тряхнул чубом:

— Чому?

— В последнюю ходку, где-то в Коми, Иваныч пристрастился к грибам. Ну, в смысле варить и жрать их, для кайфа. И как-то нарвался на какие-то крутые мухоморы, и крышняк у него насквозь потёк. С месяц на больничке слюни пускал. Потом, когда попустило, с месяц ещё косил… Чуть под актировку не попал, но на ВКК какой-то врачило ушлый его выкупил. И пошёл наш Иваныч опять на зону, но уже как Грибник. А потом, когда короновала его братва, сократили до Гриба. Так-то, братан… — Сашка покровительственно посмотрел на открывшего от любопытства рот парня. — Ну что, пошли — в нарды перекинемся?

И охранники деда Гриба, ещё раз глянув на роскошный «Харлей», пошли во флигель.

Василий Иванович Ломакин, коронованный ещё в застойные времена вор в законе, не зря так суетился. С Лидией Петровной их связывали очень давние и тёплые отношения. Он всегда был в восторге от её идей, приносивших гораздо больший доход, чем крышевание коммерсантов и, связанные с этим, постоянные разборки. Да и хлопотно стало в столице последнее время. Менты всю дорогу прижимали даже официальные охранные структуры, подгребая под себя весь навар от рэкета.

А вот, к примеру, последняя тема, связанная с организацией на Украине широкой сети бюро трудоустройства за границей, давала такой серьёзный доход, что Гриб даже подумывал о расширении деятельности на всё пространство бывшего Союза. Все эти фирмы, профессионально разрекламированные во всех газетах Украины, были, конечно, чистая липа.

Но уже пятый год не переводились желающие авансом проплатить своё мнимое трудоустройство в Испании или Италии. Лохи со всей страны исправно несли свои трудовые доллары, которые без проблем оседали в карманах Гриба и Лидии Петровны. Хватало и на своевременные щедрые отстёжки в общак. В общем, дело шло. А то, что сообщила ему Афанасьева три дня назад, просто могло надолго, если не навсегда, избавить Ломакина от денежных хлопот.

— …Глеб тоже в доле. Но, не переживай — бабок там на всех хватит, — говорила она ему по телефону. — Больше никого не будем подключать. Без Глеба я в Крыму никак не могу — сам понимаешь…

— А сумма какая, Лидушка?

— Десятки миллионов долларов.

Гриб неслышно проглотил комок, образовавшийся в горле, и не стал переспрашивать. Он знал, что с цифрами Леди никогда не шутит.

И вот теперь, когда его бойцы так неловко сработали в аэропорту Борисполя, упустив нужного человека, он чувствовал свою вину, и вовсю старался принять Лидию Петровну по высшему разряду.

…При въезде в Киев их старенький «фольс» всё-таки остановили. Тщательно проверив документы, инспектор потребовал разрешение на тонировку. Сговорились на двадцать гривнах штрафу. Получив наличные, довольный работник ДАИ подробно объяснил им, как побыстрее попасть на улицу Артема.

Отъезжая от поста, Володя спросил:

— Слышь, Виктор! Какие планы у нас на сегодня?

Карытин сидел задумчивый и не сразу ответил на вопрос друга. В его голове продолжали мелькать различные мысли о возможных серьёзных неприятностях, которые вполне могли возникнуть в столице при получении визы. Но заметив, что Володя каждые полминуты поглядывает на него в ожидании ответа, Витька рассеянно, всё ещё думая о своём, заговорил:

— Планы… Планы, братишка, у нас огромные. Сначала — к моему приятелю Лосю завалимся. Познакомитесь, то да сё… Он вместе со мной учился — так что у нас будет сегодня встреча выпускников Симферопольского университета, — Карытин достал свой новый мобильный и стал вводить в него какие-то цифры. — Вот, примерно, такие пироги….

— А потом?

— Потом? Ну, мне надо сфотографироваться на анкету. В банке здешнем имеются коекакие делишки…. Ну а после — до обеда завтрашнего дня я свободен. Можно наконец отоспаться всласть!

Он немного помолчал и добавил:

— А тачку твою на стоянку поставим. Номера у нас крымские — не надо лишний раз светиться. У Лося, поди, есть на чём кости перемещать — он по жизни всю дорогу машинами занимается.

Они уже ехали по улице Артема, когда Виктор спохватился:

— Да — чуть не забыл! Напомни мне бородёнку мою сбрить! А то я забуду — так и сфоткаюсь, — он провёл рукой по подбородку. Затем, глядя на указатели, стал руководить движением:

— Здесь — направо. Не спеши…. Теперь — сюда! Притормози-ка вон там, у магазина. Я не очень хорошо помню адрес этого кренделя.

Володя кивнул и припарковал машину к тротуару. Витька посмотрел по сторонам, пытаясь что-то припомнить, но через некоторое время недовольно запыхтел, достал мобильный и набрал номер.

— Алё, это Лосиный Остров? Да я… Мы уже на Воровского. Выскочи — помаши рогами, а то я запамятовал, где твоё лежбище! На чём будешь? Ну ни фига себе!.. Мы возле маркета стоим. Давай…

Лицо Карытина прояснилась и он повернулся к Толстому:

— Сейчас прискачет. На зелёном «мерсе». Вот Лосяра ушлая! Прямо война и немцы! На «мерине» уже катается! Пойду, сигарет, что ли куплю… — и, выбравшись наружу, направился к стеклянным дверям минимаркета.

Магазинчик оказался что надо — мечта путешественника. Витька купил блок сигарет, бритвенные принадлежности, три пары трусов и четыре пары носков. «Ну а пойла и хаванины мы потом выхватим, когда разгребём немного с делами…» — прикинул он и вышел на улицу.

Возле скромного володькиного авто стоял огромный как катер, шестисотый «мерседес» перламутрово-зелёного цвета. Возле него возвышался высокий полный мужик с профессорской бородкой в круглых стильных очочках и крутил своей крупной башкой по сторонам.

Витька приглядевшись, радостно заорал:

— Эй, Лосяра, мать твою! А ну — ка покажись!

— Корыто, ибать мои нервы! — и Лось, довольно прытко для своей комплекции, подскочил к Карытину и закружил его в объятиях, оторвав от земли. — Братан с войны вернулся! Живой!! — орал он, шарахающимся от них, прохожим.

Витька же просто ржал как оглашенный:

— Гарик, ибит твою налево! Пусти, сохатый, раздавишь!

Лось потискав Витька вволю, аккуратно поставил его на землю:

— Ну что, сразу ко мне рванём? Водовки купил?

— Погодь, старичок, водки потом наберём. Давай пока к тебе — помоемся, покурлычем. А, вот, кстати, знакомься, — Витька подозвал улыбающегося Толстого, который нерешительно топтался возле своей машины. — Это Игорь, он же Лось. А это — наш соратник по славным денёчкам, проведённым в универе — Володя, он же Толстый.

Мужчины, улыбаясь, молча пожали друг другу руки.

— Ну а всё остальное — вечером. На встрече, так сказать, выпускников. Где тут поблизости можно машину поставить?

Лось, хлопнув ещё раз Витька по плечу, кивнул головой:

— Айда за мной! Покажу… — и кивнул Толстому на Карытина. — Видал! Братан с войны вернулся! Живой!..

Потом в три прыжка доскакал до своей машины и проворно забрался внутрь. «Мерседес» развернулся, и медленно поехал по улице Воровского. Володя пристроился сзади и, проехав метров десять, повернулся к Карытину:

— А чего он всё заладил про войну какую-то?

Виктор придирчиво рассматривал свои обновки. Услышав вопрос, он рассмеялся:

— Да он фанат фильма «Место встречи изменить нельзя». Как насмотрится на ночь — так потом целый день сыпет цитатами каждые семь секунд. Помнишь, там эпизод, когда Шарапов с Варей в парадняке обжимаются, а мимо кекс бежит и орёт как резанный: «Братан с войны вернулся!! Живой!» Ну вот по-моему этот его бред оттуда…

Через полчаса троица была в прихожей квартиры Лося. Пока Толстый и Лось разувались, Витька с любопытством заглянул в ближнюю комнату.

Она впечатляла размерами. Посередине покрытого паркетом простора стоял кожаный уголок светлых тонов и стеклянный изящный столик. В углу примостилась натуральная пальма. Огромный экран TV занимал всю дальнюю стенку. На другой стене, за толстым стеклом с подсветкой, плавали разноцветные рыбки. Стены были под цвет паркета — светло-коричневого цвета. Карытин восхищенно обернулся:

— Да у тебя хоромы, чувак! В прошлом году твой Лосиный Остров вроде как поскромнее был…

Витька проскользнул в комнату, осмотрел домашний кинотеатр и огромный, во всю стену, аквариум с диковинными рыбками и восторженно добавил:

— Н-да… Это я удачно зашёл! А твои-то все где?

Довольный впечатлением от своей квартиры, Лось выдал всем тапочки и доложил:

— Да в Трускавец укатили на две недели. Здоровье поправлять, — потом хитро улыбнулся. — Ты ещё камин в спальне не видел… хошь, покажу?

Карытин засмеявшись, поднял вверх руки:

— Камин — без меня! Лично я — купаться! — он кивнул на приятеля. — Вон, Толстяку покажи…

И Лось с Володей отправились осматривать камин.

Из ванной комнаты Карытин вышел уже без своей бородки. Потеряв растительность, его, и без того широкое, лицо, ещё больше округлилось. Он с отвращением стал рассматривать в зеркале свою гладковыбритую физиономию:

— Гладкое…Как конец после гребли… — Витька провёл рукой по подбородку и подошёл к приятелям, которые сидя на диване, рассматривали какие-то фотографии. Он тоже заглянул в альбом, но через минуту, зевнув, важно заговорил:

— Ладно, пацаны, хорош хернёй заниматься — потом досмотрите… Лучше напрягите ушистарший по бараку будет базар держать!

И придвинув к себе кресло, уселся в него и начал излагать свои соображения:

— Все рассказы и воспоминания давайте отложим до вечера. Потом побалдеем, бухнём как следует. А сейчас первым делом мне нужно в Инвестбанк. Лось, у тебя там концы какие-нибудь есть стоящие?

Лось отложил альбом и кивнул:

— Найдём — а что надо?

— Получить скромный почтовый переводик желаю…. На двадцать пять тысяч зелени всего. И желательно сегодня.

— Ух, ты! Ну, ты даёшь, Корыто! — удивился Лось и сразу приподнялся с дивана. — Тогда действительно надо спешить! Такие бабки после обеда могут и не выдать.… А ещё что?

Витька похлопал звонко себя руками по гладковыбритым щекам:

— Сфотографироваться для получения анкеты в посольстве Соединённых Штатов Америки! Вот так-то, чувачки!

Он стал резво одеваться. Увидев, что Толстый тоже приподнялся, Карытин посмотрел на часы и сказал другу:

— А тебе с нами, наверное, не резон шататься. Отдохни с дороги. Фильмец какой-нибудь посмотри. Пивка хлебни… Расслабься.

Из прихожей донёсся хрип Лося, который с трудом нагнулся, чтобы застегнуть молнию на сапогах:

— Эй, Толстяк! Жратва в холодильнике. Хавай — не стесняйся! Только никому не открывай — я тебя закрою!

Костров кивнул, сел на диван и взял пульт от телевизора. Когда входная дверь захлопнулась, он тут же лёг на бок, и положив под щёку ладошки, мгновенно уснул.

…Самолёт приземлился точно по расписанию. Так как багажа у них не было, Лидия Петровна с Борисом сразу прошли в зал встречающих. Там уже с полчаса переминался с ноги на ногу Ломакин с тремя тёмно-фиолетовыми розами в руках.

— Здравствуй, Лидушка! — он поцеловал Афанасьевой руку и неловко вручил букет.

— Чегой-то они у тебя такие траурные, а, Гриб? — Леди придирчиво рассматривала цветы. — Ты бы ещё погребальный венок притащил, кавалер!

Она передала букет Фролову и махнула рукой замявшемуся от такого приветствия дедушке Грибу:

— Ладно уж — веди к машине!

И, не дожидаясь ответа, направилась к выходу. Василий Иванович и Борис поспешили следом.

Не считаясь с многочисленными запрещающими знаками, прямо у выхода из аэровокзала, сверкая чистотой, стояла огромная угольно-чёрная «ауди». Ломакин достал брелок и пискнул сигнализацией.

— Я шофёром у тебя поработаю немного, Лидия Петровна — не возражаешь?

Он ловко забрался на водительское сиденье. Борис распахнул перед Афанасьевой заднюю дверцу.

— А ты вперёд садись, Боря, — махнула она ему рукой.

Машина тихо заурчала и плавно тронулась с места. Лидия Петровна достала пачку «Беломора» и, не спрашивая разрешения, закурила.

— Молодец, Василий Иванович, что без башибузуков своих встречать приехал! Не терплю я их одинаковые морды.

Ломакин, едва поморщившись от едкого дыма, усмехнулся и посмотрел в заднее зеркало.

За ними метрах в десяти следовал джип БМВ.

— Да нет, Лидочка… Без них я уже давно не езжу. Просто наказал им глаза тебе не мозолить.

Он ловко перестроился в третий ряд и со знанием дела увеличил скорость.

— Где тут пепельница у тебя, Иваныч? — спросила Афанасьева, стряхивая пепел на коврик.

— Кстати, познакомься — мой лучший работник Борис. Уже лет шесть с ним работаю — не нарадуюсь. Шесть ведь, а, Боря?

Борис обернулся и вежливо уточнил:

— Через два месяца семь лет будет, Лидия Петровна.

Ломакин, не сбавляя скорости, протянул Фролову маленькую бугристую руку:

— Ну, будем знакомы! Василием Ивановичем меня кличут. А поработаем вместе — поглядим… Может, для тебя я просто Иванычем стану, — дедушка Гриб снова посмотрел в зеркало. — Куда ехать-то, Лида? Может, сразу ко мне?

Афанасьева опустила стекло и выбросила окурок:

— Тебе надо куда, Боря?

Борис открыл ноутбук, с минуту изучал информацию на экране и затем попросил:

— Я бы хотел, Василий Иванович, чтобы вы высадили меня на пересечении улиц Артема и Миколы Пимоненко. И скажите мне свой адрес — я потом сам на такси доберусь.

Афанасьева и дед Гриб переглянулись и заулыбались. Ломакин даже прищёлкнул языком:

— Ишь ты, какой шустрый! А может тебе ещё и ключи выдать от квартиры, где гроши лежат? Адрес ему свой скажи! Весёлый у тебя хлопчик, Лида!

— А ты думал! — Лидия Петровна взъерошила Борису волосы и, наклонившись к нему, сказала:

— Ты дружок, как посмотришь там, что тебе надо — набери меня и за тобой заедут.

Борис кивнул, и тут у него зазвонил мобильный телефон.

— Да… Я… Когда?! Завтра?! Всё понял. Отбой.

Борис секунду замешкался, и эта пауза не ускользнула от внимательно наблюдавшего за ним Гриба. Волнуясь, Фролов немного громче чем следовало, сообщил:

— Лидия Петровна! Звонил наш охранник из консульства. Назавтра в списках есть фамилия нашего клиента! У него собеседование назначено на два часа дня!

Афанасьева прищурилась и проговорила сквозь зубы:

— Вот это, я понимаю, новость! Кажись, фарт начал в равные доли складываться. Теперь главное — не фукнуть весь расклад. Ты, Боря, делай своё дело, а потом вечерком расскажешь нам с Василием Ивановичем свои думки.

Высадив Бориса в указанном месте, Ломакин обернулся и сказал:

— Что-то не понравилось мне в твоём пареньке. Как-то задёргался он после звонка.

Афанасьева поморщилась:

— Да будет тебе, дед, не чуди! От такой весточки даже меня типнуло! Ты только представь себе — на день бы опоздали — и гудбай Америка! — Лидия Петровна хищно улыбнулась. Ну поехали к тебе, что ли… Покажешь мне свою новую усадьбу.

Борис Фролов стоял на обочине и смотрел вслед удаляющейся «ауди», в хвост которой словно чёрный призрак, пристроился гробоподобный тонированный джип. Фролов поёжился то ли от холода то ли ещё от чего и, достав из потайной выдвигающейся панели своего ноутбука маленький плоский телефон, стал набирать номер.

На улице Артема плавно включались фонари ночного освещения. В чёрном небе закружились крупные мокрые снежинки. На Киев опускался холодный осенний вечер.