Крымский Джокер

Б.Ю. Фролов «Путь из бездны»

Ещё одна смерть — что может быть печальнее? я ищу новые темы.

Ты даже здесь боишься темноты?

Что же ты будешь делать после смерти…

Начинать каждый раз всё с нуля — тяжкий удел бессмертных.

Довольно нам скорбеть об утратах и отчаиваться при виде окружающих! Моря слёз уже пролиты, и острова радости ждут своих робинзонов. Пусть не будет больше ничего, что может омрачить наши взоры!

«Благая весть», «нирвана», «спасение» — оставим всё это для бесплодных коров, жующим свою вековую жвачку, и бросимся прочь из удушливого склепа человеческой истории. Пришла пора новыми огненными буквами написать нашу историю. И пусть эти надписи засияют не на «руинах старого мира» — смердят эти обломки. Я хочу увидеть новые священные строки на чистом небе рассвета, который встретил когда-то Заратустру на далёких горных вершинах, где и сейчас ещё можно услышать незатихающее эхо:

«И сказали мне, что эта дорога ведёт к океану Смерти. И повернул я с полпути обратно. И с тех пор тянуться предо мной кривые и глухие окольные тропы…»

Когда-то и меня посетила простая мудрость. Но к чему мне её нехитрые утехи, когда дух рвётся в чёрное неизведанное ледяное пространство, имя которому — Бессмертие.

«Не ты один, — скажут завистники, — стремишься попасть в эти края!»

«Но многие уже там, — возражу я, — и они близки мне…»

«Посмотри на свои жалкие крылья, глупец, — засмеются тогда окружающие, — нет в них ни силы, ни стремления — давно заросли жирком твои крылья!»

Пусть мои рассуждения послужат ответом на эти, во многом справедливые, упрёки.

Разросшееся дерево чужих мыслей отбрасывает густую тень и на мою бедную голову. Красивое и сильное стоит оно на моём пути и манит безмятежной прохладой. Кругом же видится мне дикая скалистая пустыня, где носятся бестелесные демоны, поджидая добычу. Я знаю их повадки и коварный нрав. Это пороки и добродетели рода человечьего предвкушают очередную жертву.

И теперь я хочу совершить жертвоприношение, в котором жрец и агнец поменяются местами.

Эти химеры, питающиеся своими же родителями — людьми, — должны исчезнуть. Нечто должно придти на смену Богу и Дьяволу. Засиделись эти два вечных соперника в ваших мутных трусливых душах. И не важно, если вместе с ними пропадут и сросшиеся с ними предрассудки, обычаи и обряды. Грядущее время потребует новых чудовищ.

Приговор добродетелям и порокам был подписан давно. Как только первый человек усомнился в их естественной природе, они уже были обречены. И любое рассуждение на эту тему, как известное, так и невысказанное, приводит, в конечном счёте, лишь к выводу, что пороки и добродетели просто мешают нормальному здоровому существованию.

И Нагорная проповедь, и семь смертных грехов — не что иное, как жалкая попытка повернуть человечество лицом к раскаянию за несуществующую вину. И что же из этого всего вышло? На страдающих от бедности и одиночества людей напало ещё одно чудище — совесть.

И самое примечательное в этом «явлении» — как правило, мучения приходят после совершения «плохого» поступка. Совесть никогда не предотвращала преступления, она лишь являлась «незримым палачом», немного опоздавшим на эшафот.

Стал ли воздух от этого чище — вряд ли…

Если невозможно возвращаться в юность помыслов своих и дней, стоит ли говорить о всесилии мудрости?

Только такой видится мне зрелость. Только с этой способностью духовного возвращения в прожитые годы, возможен чистый взгляд на многие вещи. Ибо ушедшее время скрывает от нас золотой след, уводящий нас к детству человечества, где и лежит разгадка наших сегодняшних стремлений и вожделений.

«…думайте и пекитесь о себе самих…», — мудрое завещание Сократа, дошедшее через столетия.

«Важна не вечная жизнь, а вечная живость», — ещё одна неоспоримая истина для скитальца во времени. И это ключ к воротам, закрытым для слепцов печатью Времени. Что как не омертвение душ, является причиной наших ошибок? И где, как не в гнилом болоте всевозможных, возникших из повседневного опыта, ответственностей, кроется наша погибель?

Есть лишь одна ответственность в этом странном мире человеческих правил — ответственность перед собой. Всё другое — выдумки злобных духов, прилетающих по ночам к нашим постелям, и нашёптывающих нам различный вздор. Кто не может мысленно вернуться, к свежей юности своих прошлых ощущений — тот жалкий пленник времени.

И я не ищу оправдания своим и чужим безумствам, которые для поверхностного взгляда есть плод необузданных страстей и избалованной натуры.

Самое страшное в нашем времени — отсутствие страстей и чувств как некоторых «непристойных» пережитков.

«Для счастливой жизни необходимо, чтобы разочарование приходило одновременно со смертью.

Теперь же сначала полностью разочаровываются в жизни, а потом кое-как живут…», — как точно подметил один англичанин, всю жизнь сочинявший детективы.

Ещё немного — и будет поздно скулить о «прошедшей мимолётной жизни», о её однообразности и непривлекательности. Кто смеет — тот живёт. Кто не смеет — боится.

Так в странной сказке Волшебник говорит заколдованному Медведю: «Я больше не буду помогать тебе. Ты мне не интересен…»

Эта неинтересность медленно губит, но обязательно приводит к смерти.

И страшно, когда эта смерть наступает раньше телесной!

Как часто нас настигает отвращение к себе! Ещё чаще мы испытываем отвращение к другим.

«Ад — это другие».

Но нельзя говорить о собственной свободе, если не победить и этого призрака.

Здесь видится перед путником единственная дорога.

Понадобится немало смелости и правдивости, чтобы, взобравшись на вершину себялюбия, глянуть вниз. И увидеть там, на дне пропасти своей души, всё то, что вызывает только ненависть и отвращение. Всё то потаённое и невысказанное даже самому себе. Все невоплощенные страсти и вожделения, мучающие рассудок своей скрытностью.

Даже у самых смелых захватит дух от такой высоты, от такой правды!

И когда настанет час полного прозрения, и когда тебя не будет уже пугать это неприглядное зрелище, только тогда с самой высокой скалы собственного самомнения нужно смело ринуться вниз. И сжать в объятиях собственных слизких гадов. И понять, что это тоже ты.

Только так воспитывается любовь к самому себе.

И когда ты победишь все призраки души своей и воцаришься над нею, ты станешь достаточно силён, чтобы полюбить других. И это не будет «всепрощающая христианская любовь». В твоих новых глазах, смотрящих на окружающих тебя, будет только мужество и терпимость. И новые горизонты, неомрачённые постоянной ложью, откроются впереди. И ад людской откроет тебе потаённые двери собственного величия и трагической красоты.

Это первый шаг к свободе.

Однако на долгом пути исканий и познания видится мне одна глубокая пропасть. Не один вопль отчаяния слышится мне оттуда. И как много тропинок ведут в эту Чёртову яму! Чтобы уберечься, нужен не только твёрдый ум, но и твёрдая поступь. И я часто себе представляю, как сказал бы об этой страшной опасности остроумный Заратустра!

Об одной дурной привычке.

Однажды Заратустра шёл из города, известного под названием «Пёстрая корова», и увидел на дороге пьяного человека.

И подумал Заратустра:

«Так ли уж пьян этот человек, что лежит на моей дороге? Или это стыд заставил его смежить веки и заснуть на холодной земле?»

И тогда обратился Заратустра к друзьям своим со следующими словами:

Вот лежит человек, который уже не сможет сыграть со мной. Оступившись на полпути, не умеет смеяться он. Недолги были мысли его, и нечего будет ему сказать себе, когда проснётся он. Но найдётся среди вас, друзья, один, способный спокойно перешагнуть через него?

И разве человек не есть сосуд, чтобы наполнять его? Даже могучее дерево в каменистой пустыне без влаги превращается в уродливого карлика.

Но не всякая влага утоляет жажду. И нет на свете более старого и опытного обманщика, чем опьянение. Оно берёт нас за руку, баюкая как ребёнка. Но призрачны крылья его и лживы обещания. Как мираж возникает оно перед нами, но обманчивы улыбки его. Танцует оно свои танцы на болотах пороков наших.

И как трепещет оно перед истинным опьянением Духа!

Недолог этот путь, и нет на нём достойных препятствий.

Но не торопись бросить камень в пьяницу, ибо этим камнем можешь оказаться ты сам.

Так говорил Заратустра.

Добродетелей и пороков не существуют вне людей. Их невозможно найти в мире животных или в мире явлений.

Но даже в самом благочестивом и трезвом рассудке присутствуют сигналы, похожие на боль, которой организм реагирует как на внешние раздражители.

Иногда и порок сладок. Порок, как общепринятый предрассудок.

Иногда и добродетель может вызывать только стыд и самопрезрение.

Вспомните о собственной излишней щедрости или неуместной искренности!

Как плевали вам вослед те, которые минуту назад щенячьи смотрели в глаза!

И как бесконечно долго ненавидят нас за оказанную помощь или сказанную в лицо правду!

И думается мне — только то воистину вредно, что заставляет душу сжиматься от омерзения к себе самой. И не в стадном мериле поступков, как и их последствий, видится мне источник высшей нравственности. Лишь реакция глубинных вод твоей сущности подскажет тебе оценку.

Покаяться перед собой, без оглядки на «мир», и сделать жёсткие выводы — достойная задача для смелых.

Нравится — хорошо. Мучаешься — порочно. А как же воры, убийцы? Какие мучения испытывает оставленный любовник?

«Быть поклонником философии Ницше — это вовсе не означает грубить собственной матери», сказал один француз и написал своего «Постороннего».

Нужно помнить, что возраст общества человечьего измеряется тысячелетиями, а твой годами. Веками оттачивало это общество оружие защиты от собственных индивидуумов — совесть, религию, мораль. Вот уж воистину Всадники Тьмы, увлекающие души в Запределье естества!

И чтобы противопоставить себя этим древним химерическим чудищам придётся набить огромные мозоли на своей «старой» совести. Необходимы будут смелые поступки, продиктованные влечениями и страстями. И бесконечная цепь экспериментов по вышеприведённым правилам оценки.

Но новые мерки, выкованные в собственной кузнице, стоят потраченного времени и усилий.

Это ещё один шаг к свободе.

Желания, желания… Как их много вокруг. Как странно и волшебно, должно быть, отделилось первое настоящее желание от инстинкта и необходимости. Действительно, увидев хоть один момент или период значимой ступени развития внутреннего мира человека, наверняка узнаешь и всё остальное.

Но многие на Земле уже решили вопрос пропитания и выживания. Откуда же такая бездна новых, совершенно порой несуразных и часто нелепых, желаний? Не сам ли дьявол играет с нами, то утоляя, то возбуждая вновь бесконечную череду вожделений?

Сегодня мы давно уже не те христиане, которые шли на костёр за веру. Которые сжигали ведьм и проклинали науку. Мы гораздо взрослее и нетерпимее. В церкви живёт поп, а не бог, — вот как «далеко» смогли уйти мы за столетия! И нужно не вдаваться в подробности, какие желания сильнее: плотские или духовные, и какие приносят большую радость. Нужно искать для себя ответ: как избежать их рабства? Где та середина, примиряющая с невозможностью их осуществления?

«С точки зрения духа возможно всё. Но в мире конечного имеется многое, что невозможно. Однако рыцарь делает это невозможное возможным благодаря тому, что он выражает это духовно.

Но он выражает это духовно благодаря тому, что он от него отказывается. Желание, которое должно было вывести его в действительность, но разбилось о невозможность, теперь оказывается обращённым вовнутрь, — а потому оно не бывает потеряно и не бывает забыто». (С. Кьеркегор).

Но здешний мир настолько загадочен и непредсказуем, что можно набраться смелости и пойти дальше.

Обращённое вовнутрь и сохранённое таким образом желание, с течением времени может вызвать такие изменения во внешнем мире, что вполне могут быть созданы условия для его осуществления.

И важно то, что несущественные мелочные желания долго не хранятся внутри нас. Тем самым исключена ошибка «материализации» какой-нибудь уж откровенной глупости.

Так как немало должно пройти времени, чтобы сильное желание смогло бы найти себе подходящую ситуацию для завершения в действительном мире.

Но, к сожалению, люди недальновидны и безответственны. Они часто вынашивают злобные и мстительные желания, которые, вырвавшись наружу, приносят немалые беды.

Существуют и реальные действия, которые, так или иначе, способствуют реализации желания.

Но если желание не «заперто» внутри тебя, оно является помехой, сродни миражу в пустыне. И самое опасное, что большинство материальных шагов вызывают множество различных ответвлений и реакций. И вскоре может случиться так, что столь бережно хранимое желание при его осуществлении не принесёт тех подарков, что так долго ждали. Будет потеряна лёгкость или видимость лёгкости приобретения. А такой результат не всегда по вкусу.

Поэтому следует лишь бережно хранить свои неисполненные желания внутри себя. Доставать их время от времени, как перебирают дорогие и любимые книги, зная, что для каждого придёт свой срок. И с огромной тщательностью выбирать новые драгоценности для своей невидимой коллекции.

Так прививается вкус к жизни.

«Вера — привычка к основным духовным принципам, лишённым оснований» — чётко сформулировал определение главный антихристианин девятнадцатого века.

Можно зайти и с другой стороны: «…каждый получает то, во что он верит»- старое искушение хитреца-Воланда. Веришь в полное небытие — пожалуйста. Христос и Судный день — дело вкуса.

Вечное перевоплощение — и оно твоё. Вполне разумный индивидуальный подход.

Я тоже многому верю.

Я верю, что я существую. Только не вполне осознаю где. Я чувствую много скрытых пружин этого таинственного мира. Но не могу поверить ни в одну — они настолько хорошо замаскированы, что их не так просто увидеть любопытному. Иногда я просто проверяю мелодичность их звучания, задевая их своими неуклюжими руками.

Я верю, что являюсь частью чего-то целого и невообразимого, и все окружающие меня индивидуальности, сознания, души тоже часть этого целого. Очень часто от этого у меня захватывает дух.

Рождение и умирание сознаний мне представляется в образе жидкой ртути, от которой отпочковываются различные по величине и форме шарики. В то же время другие шарики вливаются в общую большую часть.

Рождение и умирание физической плоти видится мне в образе бумажного кораблика, пущенного по реке Времени. Весело бежит он по воде. Но чем дальше, тем больше набухает он. Бег замедляется, и вот уже только раскисшие бумажные хлопья медленно удаляются в темноту.

О вере слишком много говорилось, и будет сказано ещё. Но почему-то веру всегда связывают с религией. Верить, что наступит следующий день — уже довольно безрассудно и смело.

Неужели всё-таки нелишним окажется обол для Харона, положенный тебе под язык после смерти? Как знать…

Но видно всё это — лишь такие же образы, как и мои бумажные кораблики, но только общепринятые и закалённые временем.

И какими наивными представляются все споры и дискуссии о христианстве и буддизме, о протестантстве и вечной загробной жизни тому, кто верит, что он есть, и кто прислушивается к голосу собственного сердца. Только его едва слышный стук может мне рассказать, что я жив и будущее грядёт. Этот звук мне гораздо слышнее, чем Трубный глас и вопли грешников в аду.

Только ему я верю до конца.

Об одном лишь жалею я — о том, что скоро умру. Но это не страх и не привычка к жизни. Это только грусть о предстоящем угасании ещё одной великой любви человека к самому себе.

Что-то слишком много разговоров, не правда ли?.. Иногда так хочется тишины.

— Вы не любите стихи? И не знаете, зачем они нужны? А что же вы любите?

— Мы любим пожрать. В самом прямом смысле этого слова. Да так пожрать, чтобы и пьянство в радость, и похмелье всласть. И пива, пива!

И девочек!

Крра-сот-та!

«Что такое любовь? Что такое творение? Устремление? Что такое звезда? — так вопрошает последний человек и моргает. «Счастье найдено нами», — говорят последние люди и моргают».

И я, грешный, похоже, моргаю вместе с ними. Потому что тоже люблю пиво и девочек, и часто поутру на свинарник похожа душа моя.

Но я люблю и стихи. И старых философов с их непростыми задачами. И что же это за любовь такая всеядная!

И где же здесь вкус?

Но не нужно спешить корить себя за то, что есть. Не стоит мучиться также из-за того, что уже было. Только в будущее должен устремиться твой взор. И чтобы взрастить сильное дерево, землю нужно удобрить и навозом. И не бояться при этом испачкать руки. Вся накипь и грязь сойдёт со временем, если скорлупа хранит внутри что-нибудь стоящее. И если не будешь лукавить перед собой — станешь праведником. И это будет высшая правда, высший Суд — твой суд. И никакие муки ада не страшны станут тебе, ибо ты сам осудил себя на вечную правду.

А что может быть мучительнее правды?

Истории всемирного оправдания жажду я. Только её читал бы, только её слушал… Пусть всё написанное не выглядит, как желание оправдать себя. Пусть это будет полным оправданием для всех. Кто примет это, тот сможет идти вместе со всеми дальше, но уже с высоко поднятой головой.

Терпеливо один…через горы руин….

Я вижу — ваши слегка обновлённые глаза уже полны вопросов.

Не стоит спешить — впереди целая жизнь. Или ночь, равная чьей-нибудь небольшой жизни.

И когда я внимательно вглядываюсь в тёмные глаза ночи, я вижу, как Мастер масок крадётся к воротам нашего города. Словно вор, прячась от назойливых взглядов, несёт он свой волшебный мешок. И каждый, кто видел его за работой, знает — в котомке старого лукавца изношенные за день людские маски. И когда время перевалит за полночь, этот лукавый старик возьмёт лунную краску, и станет обновлять эти хрупкие бесконечные изделия, чтобы до первых лучей солнца успеть вернуть их на привычные места — на наши лица.

А луна этой ночью как на горе ослепла, и купила у Смерти краску бури и пепла.

И поставил я в сердце с невесёлою шуткой балаган без актёров на ярмарке жуткой.

Так где же истинная суть? Как распознать среди множества своих масок единственное и неповторимое творение Вселенной, которым являешься ты?

Как плотно приросли к лицу некоторые личины! И, бог мой, как похожи они друг на друга! Вот маска «Сердитый папа» — ты помнишь, видел его неоднократно в детстве у своего родителя? Теперь эта маска стала твоей, безумец!

А вот «строгая учительница», «старый весельчак» и «похотливый фавн».

А вот и последняя, сделанная на совесть — «мертвец». Просто жуть!

Нет конца и края творениям злого гения. И некоторые из масок не оторвать уже от живого лица никогда. Это одно из неизбежных явлений нашей данности. Игра… Будешь хорошо играть — тебя будут уважать. Сконфузишься — станешь обладателем дурной репутации.

Неужели наши естественные лица так безобразны и отвратительны, что их нужно прятать? Или это цивилизация сделала игру необходимой, чтобы отличить человека от зверей?

И снова чудятся мне где-то неподалёку грозные очертания трёхголового Всадника. И Мастер масок уже не кажется таким уж безобидным шутником. Скорее он — злобный Горбун, прислужник старой морщинистой королевы Морали, который занимается этими ночными перевоплощениями по её прихоти.

И вновь встаём мы со своих лежбищ одураченными и недовольными. Ведь довольство и веселье не нуждаются в притворстве. Там, где царит искренняя радость, все маски разлетаются в пыль. И начинает пятиться мораль, и не нужна совесть.

Скажите мне — можно ли покаяться с радугой в сердце?

Я и сам становлюсь большим шутником и выдумщиком в эти блаженные минуты. И новая вера в беспорочность и невинность всего людского заставляет меня скакать от радости. И страшные ночные видения уже не омрачат первые утренние часы. И на воротах каждого нового дня вновь загорятся золотые буквы:

«Что не убьёт меня, сделает меня сильнее».

«И жили бы дальше, да сил не осталось…» — подумал я, глядя на мёртвые листья под ногами.

«Что-то случилось. Что-то слукавилось. Кто-то из «бедной ясли» вышел не тот.

И стало воротить на сторону лицо человеческое… И показалось всюду рыло.

И стал «бедный сын пустыни» описывать Чичиковых… Подхалюзиных. Собакевичей. Плюшкиных.

И куда он не обращался, видел всё больше и больше, гуще и гуще, одних этих рыл.

И чем больше молился несчастный кому — неизвестно…

Тем больше встречал он эти же рыла.

Он сошёл с ума. Не было болезни. Но он уморил себя голодом. Застыв, обледенев от ужаса» — сам ужасался нескладный рыжеватый учитель провинциальной гимназии.

Где же та грань, отделяющая нормальный человеческий лик от гоголевских «рыл»? И как незримо это одностороннее перевоплощение! И неужели все события требуют «пакости» для возбуждения всеобщего обезьяньего интереса?

«1) Если муж верен жене своей — скучно, если он изменяет жене — занимательно.

2) Если молодой человек служит, занимается, строит дом и женится — скучно; если беспутничает, лодырничает и попадает на скамью подсудимых — интересно.

3) Если девушка с брюхом до брака — пиши роман; если после брака — нет романа…» — продолжал скорбеть Василий Розанов, которого его ученики за глаза величали «козёл».

Существует единственный критерий нормального лица — свойство неприлипания грязи. Такой человек пройдёт по самой трясине людской злобности и зависти, не запачкав себя, и даже не заметив кривых ухмылок.

И любой поступок этого нового чистого человека, не знакомого с грязью морали, даже в глазах отпетых моралистов будет выглядеть чем-то иным, нежели их привычные «прегрешения». Потому что «моральные люди» — суть стервятники. Бросаются они лишь на ослабленного и тщедушного.

На того, кто ещё колеблется между невинностью своего «проступка» и тяжёлым вековым грузом морали и совести. Самые богобоязненные и совестливые люди нередко совершают отвратительные преступления, захлёбываясь в грязи собственного отвращения к себе и ко всему миру.

И очиститься в огне своей искренности, своей правды — задача нового человека.

Чтобы устояв в потоке мирской грязи, увидеть чистоту нового дня. И тогда мы спляшем погребальный танец над своими старыми зловонными лохмотьями и наденем сияющую кольчугу Удачи:

"…удачный человек приятен нашим внешним чувствам тем, что он вырезан из дерева твёрдого, нежного и вместе с тем благоухающего. Ему нравиться только то, что ему полезно; …что его не губит, делает его сильнее;…он удостаивает чести, выбирая, допуская, доверяя. Он не верит ни в "несчастье" ни в "вину": он справляется с собою, с другими, он умеет забывать, — он достаточно силён, чтобы всё обращать себе на благо".

Наивны мы и в радости и печали. И не видно в наших поступках ни здравого смысла, ни страстей, ни даже их отблесков. Видна лишь обречённость недолговечности тел наших, и ничтожная вера в возможность жизни за смертью.

Оттого ли, что слепы мы от рожденья, не видна нам истинная картина бессмертного мира? Или злобные божества ослепили нас навеки, подарив взамен призрачный огонь небесный, похищенный глупцом Прометеем? И почему жаркий огонь сердец наших с каждым днём угасает, словно стыдясь собственной слабости и бессилия?

Да, мы можем им согреть наши жилища. Но уже не в силах осветить чистой радостью даже завтрашний день, укрытый пеленой времени.

Иногда я плачу от этих мыслей.

Иногда они лечат страшные раны скуки и однообразия. И я радуюсь тому, что рождённый в причудливом и беспощадном мире, вижу в нём свои сны, пою свои песни и верю в свою историю. И никто не в силах помешать этому.

Даже Смерть.

Потому что я и для неё написал свой закон, не пускающий её в мир, где творятся эти строки. Она существует лишь там, где нет меня. И поэтому здесь она бессильна.

Я дышу своей подлинной свободой, и она вдвойне слаще, потому что добыл её сам. И моя слепота дорога мне как вечное напоминание о неведомом.

Там дом всего неземного и потустороннего. Там разгадки загадок и награды героям.

Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь посмотреть во все глаза на это чудо, но я всю свою жизнь чувствую его своим сердцем. И поэтому печаль всё реже посещает мой дом.

Я взрослею…

И отблески молний общих бед и несчастий всё слабее освещают моё лицо. Старые страхи покидают моё жилище. Видимо, я и сам становлюсь страшен. Это — плата за право говорить и думать по-своему.

Надуманные сложности — вот причина кислой мины нашего мира. И те немногие, что верят в здешнюю красоту, не в силах излечить всех уродцев и упырей, которые наводняют наш светлый дом призрачными страданиями.

Тесно мне от шелеста их грязных молитв.

И я ломаю губами стекло на пыльном окне, чтобы горячий воздух дикой пустыни ворвался в эти мрачные стены, развеяв тоску и слабость. И тогда я с жадностью вопьюсь в новую жертву своего безумия, и закружится мой скелет в бешеном танце слёз и страха. Последних слёз и последнего страха.

Гроза близка. А вместе с ней идёт и избавление.

Для всех нас…

Вовремя опомниться. Вовремя проснуться. Вовремя вернуться.

Как я хочу всего этого "вовремя"!

Вот и настигли вы меня, зловещие Тёмные Всадники!

Что ж — я давно слышал Ваше смрадное дыхание за моей спиной и долгие годы привыкал к шаманским барабанам Ваших подков! Я так устал убегать, что теперь, наверное, сам стремлюсь к нашей встрече. Скрываясь от вас, бывало, я встречал любовь, но чтобы не быть узнанным (о, Вы прекрасно чувствуете её дурманящий запах!), сам убивал её. Если я видел чью-то ненависть — я застывал в изумлении от зрелища незнакомого мне чувства и на цыпочках проходил мимо, старательно заметая плащом свои следы. Но тщетно. Вы вырастали за спиной из моей тени, и вновь преследовали меня повсюду!

Но теперь я готов…

И вот близится пора разбить своё сердце, свою серую душу. И остановиться надолго в пустоте.

Это будет последняя стоянка перед грозным походом.

Походом против себя самого.

Первая половина жизни ушла на то, чтобы взрастить и выкормить в себе новых чудовищ. И постигнуть весь их ужас, всё их величие. Их безудержную жадность.

Вот их имена: Свобода и Безнаказанность. Весёлая похоть. Ледяная черствость и Бледная любовь. Пустота взгляда и Плотоядная страсть. Безумное опьянение и Ночные кошмары.

И теперь, когда их боевой клич слышен у самого порога, только теперь видна мне истинная сила моих беспощадных детищ.

Любовь к дальнему такая же химера, как и любовь к ближнему. Не более чем удачная игра слов великого гения. Человек — это саморазрушение. И вся трагичность для рассудка состоит в бесплодности и ненужности этой жертвы. А когда жертвуют, то забывают о предмете, ради которого идут к последней черте. Забывают и о любви, и об идеалах и привязанностях. И как следствие убивают их прежде себя.

"Наша жизнь — комедия, в которой последний акт всегда кровав".

Не дать вырасти пошлости на полях славной битвы — вот моё желание сегодня!

Пусть пьеса идёт своим чередом. Независимо от финала. Но пусть при взгляде на сцену не тошнит от собственной бездарности и трусости.

И вновь перед сном проверяю я своё оружие и начищаю доспехи.

Я жду вас, мои новые противники! Я готов.

"Кровь по-нашему вообще не тайна. А если — не тайна, то незачем, конечно, и в жертву богу приносить кровь, но и, обратно, незачем удерживаться, мистически удерживаться, религиозно трепетать перед её пролитием. "Только жалко". — Только? Ну, то немного. Вот где лежит разгадка, почему такая кроткая цивилизация, как наша, стала в то же время столь воинственно-кровавою: кровь стала водой, сперва в нас, но затем уже и — для нас".

Так всё и происходит: сперва в нас, но затем уже и для нас. Для всех.

Гибнет ли мир, или расцветает… Прогресс или регресс. Сжимается — разлетается. Какое нам до этого должно быть дело? Главное — в нас. Вначале умирает в нас, потом и для нас. Сперва вспыхивает в нас, после светит и вокруг.

Смеётся душа — и погода ясней. Чем не доказательство могущества человека?

Но почему-то кровь… Всюду кровь.

И где-то рядом страшная тайна смерти.

Иногда мне кажется, что смерти не существует.

Это мы её растим и множим. Смерть наших близких и случайных знакомых…

Смерть людей, попавшихся на нашем пути. Это мы выносим внутренний приговор. Иногда в шутку. Иногда робко и застенчиво. И подкрадываются мыслишки о том, как славно было бы, если бы того или иного человечка не существовало вовсе. Нет, не убить, упаси боже! Ну, как-нибудь прибрать…

И вот из множества мелких пожеланий вызревает окончательный диагноз.

И тут бы помнить всегда — сперва в нас, потом и для нас! Помнить, и быть осторожным в мыслях и поступках. Не исключено, что твой косой взгляд станет началом чей-то гибели…

Весна не пришла — и наступила вторая зима. Ты плачешь у мокрого окна, молясь о несбыточном. Природа редко выполняет свои обещания. И ещё реже заглядывает в твой настенный календарь.

Большой чёрный зверь в заснеженной пустыне снова воет от одиночества. И ты сворачиваешься как эмбрион, мечтая вновь заполнить чрево матери. И стынет мозг в мокрых красках. И холодный пот заполняет простыню. Он проливается на серый пол, смешиваясь с твоей слюной, и застывает там мутным пятном.

А ты застыл в ужасе перед своими видениями, где нет ни прошлого, ни будущего. И всё время видна тебе эта пустыня, и зреешь ты догадкой, кто этот огромный и косматый зверь без будущего и прошлого.

Где же ты, мой аленький цветочек? Кто сорвал тебя, моя отрада, моё спасение?

Не сам ли растоптал тебя своими огромными лапами, чтобы устремиться прочь от твоей спасающей притягательной власти? Кто вырвал меня из времени, чтобы я навсегда забыл твой сладостный запах?

И проклятия, смешиваясь с грозным рёвом, теперь терзают мои уши.

"Это не я!" — твержу заклинания, и призываю солнце поскорее растопить этот ледяной сон. "Это не я!" — кричу в холодную тьму, всё крепче укутываясь в липкое одеяло.

А весна медлит с приходом, и боже, как страшно видеть это одинокое чудовище!

И ты снова сворачиваешься клубком, вспоминая тёплое тело матери, укрывавшее тебя от страшной яви. И спишь подолгу. Или лежишь, не раскрывая глаз. И чувствуешь свои мысли, как чувствуют прикосновения. Они не в силах закрыть тебя от этой заснеженной круговерти, где тёмная тень, вставая на задние лапы, смотрит вдаль жёлтыми безумными глазами…

"Ах, что мне теперь до ваших проблем, ваших бед и страданий! Теперь я и сам больной, и в печи нет дров и на дворе слякоть…" — вот первый шаг к смерти.

Кто презирает себя — тот глупец. Но кто хоть на мгновенье начнёт уважать другого больше, чем себя, тот просто сумасшедший.

Посмотрите, что он натворил! Он оскорбил нашу нравственность, и наплевал на наши славные традиции.

Зато, какой славный яд сварился в нашей душе, чтобы угостить им его близких!

Я встал сегодня до рассвета, и, посмотрев на себя в зеркало, сказал себе: "Ты хищник… Но ты не из тех хищников, что питаются бумажками с портретами поэтов и президентов, — золотая пыль не блестит на твоих усах.

И ты не сидишь годами в засаде, чтобы укрепляя тело и дух, поймать-таки сладкую овцу удачи.

Ты не бросаешься на тела самок, чтобы в жарком танце совершить предназначенное…"

Я долгие годы пожираю себя. Я обгладываю, урча, свои вожделения и страсти, чтобы насытившись отрыгнуть их прочь.

И в поисках свежей пищи мечусь в закоулках души и разума, и усталость всё чаще заполняет мои дни и ночи. Я ещё быстр, и мой удар проворен. Но стало слабнуть зрение, и теперь всё чаще случается так, что я попадаю в чужие души, и устраиваю там кровавую бойню.

Но это не моя вина. Я жалею свои жертвы жалостью убийцы. Я плачу о них голодными ночами.

Я готов вернуть всё назад, проклиная свои ошибки, но как? Но не раскаяние гложет меня — стыд за новый промах и злость за свою слабость — вот мои судьи.

Но когда я встал сегодня, я понял — чтобы избежать всего этого, нужно затаиться. Замереть на месте, чтобы напряглись зрение и нюх. Чтобы слиться с буграми и корягами. Чтобы стать невидимкой.

И прыгнуть на рассвете, когда силуэты проясняться, и моя дичь станет менее пугливой. И вцепиться последней хваткой в своё рано постаревшее сердце, чтобы мои крепкие клыки прикончили это древнее вместилище страстей и иллюзий. И тогда на его могиле я отрёкусь от самого ненавистного порождения человеческого сердца — страха.

Как легко было разогнать этот чёртов поезд! Но как трудно теперь выпрыгнуть на ходу!

"Песня цикады не скажет, сколько ей жить осталось…"

Лёгкие слова как лёгкая печаль. Так же незаметно проникают внутрь, и там танцуют свой воздушный танец. Невероятно трудное искусство овладеть прозрачными словами, чтобы передать весомые мысли.

Наши жизни неуклюже прошиты колючей проволокой грубых фраз. И как часто пропадает сама способность выражения сокровенного! Над огромными свалками ежедневных изречений витает призрак поражения Духа.

Мы втаптываем редкие ночные прозрения днём в грязный асфальт, и хохочем. Мы готовы смеяться над всем только потому, что гогочущий человек предполагает своим видом некое благополучие. Благополучие чего? Это давно никого не интересует. Плачет — плохо. Смеётся — значит радуется. Радуется — значит счастлив.

Вот атмосфера конца царства человеческого Духа.

"Давайте смеяться почаще", — формула счастья последнего человека.

За этой простой формулой кроется огромная чёрная пропасть, где погибают тихие слова разума.

Как величественны былые обеты молчания! И немногословность, почитаемая как высшая мудрость. Изысканность и строгая разборчивость выражения своих мыслей. И не только на бумаге, просто в жизни.

Всё, что рождено в тишине, пронизано какой-то ночной тайной. Словно частица лунного света проникла в мысли, чувства, слова…

Я радуюсь, когда сплю наяву в этой странной тягучей оболочке ночной тишины. И готов поклоняться всем идолам этой тёмной страны, имена которым придумываю сам.

И в этой тишине как никогда чувствуется страшная беда дневного кошмара, когда слова превратятся в мусор, который мы безрассудно швыряем в свои души. И сколько же нужно распятий, чтобы искупить этот повальный грех словоблудия!

Суметь спрятать свой небольшой клад на этой свалке — подвиг, достойный ночного воришки. Копить лёгкие слова и мысли, запоминать истории и стихи; искать и сохранять — только тогда возможно продвигаться под яркими лучами людского дня в верном направлении.

"Нет никого на дороге в этот осенний вечер".

Вам когда-нибудь приходилось слушать чужие речи, и замыкаться в отвращении? А случалось ли так, что прослушав кого-нибудь, вы с негодованием сетовали на потерянное время?

И в самом деле, что приключилось бы с нами, если бы, не дай бог, все мысли превратились в слова? Серьёзные недоработанные темы сбивали нас с ног посреди бела дня, а сплетни и злопыхания не давали бы прекрасным замыслам сбыться. Видимо, есть невидимый "фильтр", выработанный самой природой, чтобы не нарушать мировую гармонию глупостью почти всех наших мыслей и желаний.

Можно попробовать поместить этот "фильтр" в нашей душе. Но гораздо любопытней поместить его извне. И ещё один философский призрак готов. И его чёткое определение — это нечто, не позволяющее всем нашим мыслям превращаться в слова, и вступать в мир в виде речей и фраз.

Но о чём мы думаем, о чём мечтаем?

Ответ кроется в каждом из нас — в, основном, ни о чём. Ни о чём, что стоило бы потраченного на мечты времени. Ни о ком, достойном внимания.

О пустоте.

О снах.

О странных благах, якобы несущих избавление нашему неудовлетворительному материальному существованию. О женщинах, виденных когда-то мельком из машины, или из вагона метро. О своих неосуществлённых возможностях. Или, о непонятых всеми, наших способностях. И постепенно превращаются наши мысли в бред, недоступный другому человеку.

И устремляются наши мечты в несбыточное…

И всё ближе ворота потустороннего.

"Что такое страна смерти? Такая же страна, как и все другие, но с несколько повышенной таможенной пошлиной — с живого при переходе граничной черты взымается сто процентов жизни.

Только и всего".

А что же страна наших мыслей?

Это огромные мусорные кучи, среди которых произрастают редкая, как цветущий папоротник, трава здравого смысла. А над всей этой унылой картиной постоянно проносятся суховеи страстей и гнева. И всё.

И горько мне думать, и уже страшно видеть, и слышать мысли людские. Я не оговорился — и видеть тоже. Так как наш век охотнее внимает жестам обезьяны, нежели проницательному взгляду.

Но если и речи и мысли так плохи, что же остаётся?

…Взлететь и парить над всей этой чудовищной картиной, восхищаясь и проклиная! Схватить себя рукой за волосы — и вытащить из вязкого болота вековых предубеждений! И вместе с потешным немецким бароном из старой сказки наврать с три короба, и поверить во всё это до конца дней своих. И заставить верить в это других.

Верить, и восхищаться. Верить, и плакать. Верить и любить…

И парить…парить…

Смех превращает человека сначала в обезьяну, затем в лошадь, и потом в свинью. Сначала он кривляется и гримасничает, потом ржёт, и напоследок хрюкает. Три стадии превращения смеющегося человека.

Наполнение собственной жизни…

Пришла пора посмотреть внимательно на странную смесь, что наполняет наш мир…

Пуста ли наша жизнь без наших усилий для её насыщения? Какова она сама по себе, и существует ли она в чистом виде? И чем наполнен сосуд нашего личностного бытия? Что в нём наше, а что привнесённое; что изначально данное?

Очень много вопросов. И один из них, несомненно, важен: как не ошибиться, производя те или иные действия, которые могут изменить состав, наполняющий единственно значимую для каждого ёмкость — его жизнь?

Если знать ответ — он бы стал последним в этом хаосе исканий. Но, как известно, в путь устремляются не столько ради прибытия — важен процесс.

Что есть наше усилие, направленное для насыщения жизни? Это вполне осознанное действие, последствия которого придают разнообразие привычному ходу жизненного процесса. Это несомненный риск навлечь непредсказуемый ход событий. Это рулетка, где выигрыш может поразвлечь, а проигрыш может увлечь в бездну.

Так как нет ничего более прочного на вид, и более хрупкого на ощупь, чем скала будничного существования. И прочность эта весьма иллюзорна, так как при малейшем отклонении от устоявшегося мира, оползень непривычных и странных событий может раздавить твоё личное уютное гнёздышко.

Это — основа сюжетов почти всей художественной литературы.

Каковы же способы вливания "свежести" в привычный ход событий?

Первый рецепт приносит ветер истории — это вечно пьяный Бахус. Питие различных напитков.

Способ древнейший, достойный всякого уважения, но…

Здесь стоит повнимательнее перечитать выше: "О вредных привычках".

Второй, более скрытный, — интрига. Вот где бескрайность для экспериментов!

Интриг множество, и все имеют разные оттенки и привкусы. При пристальном изучении самый разборчивый рассудок найдёт и устроит себе представление по вкусу.

И очень привлекательно — стать изначальным толчком интриги, а не быть в неё втянутым. Искусство создания интриги может на долгие годы лишить вас общества скуки. Опасаться следует только одного, впрочем, как и во всех движениях при насыщении жизненного раствора — выхода изпод контроля избранного способа.

Один из славных, но почти недоступных ныне способов, — самообразование и развитие. Когда мне встречается на пути человек, избравший этот сложный путь, я немного грущу… Вы, наверняка, понимаете почему!

Но главный путь — самодостаточность.

Интерес к собственной жизни может стать привычкой, если ещё ворчат в тебе старые вулканы, распираемые свежей лавой новых мыслей. Если от грохота их извержения взлетают птицы на другом конце света. И если Помпея предрассудков людских ежедневно бывает погребена под пеплом твоих желаний. Тогда любой будничный напиток может оказаться твоей последней чашей, и ты снова взглянешь на чёрное небо без тоски и страха.

Смерть гораздо честнее жизни. К смерти ты идёшь через собственные страдания и боль. В жизнь ты приходишь через страдания и боль иного человека, — твоей матери. В жизнь ты идёшь, вероятно, тоже для страдания и боли. А в смерть?..

Но скорее всего она великий лекарь. Она снимает боль твою и недуги. И кто ведает, куда ты упадёшь затем?

Смерть должно быть родственным слову "смерить". И она смерит. Как только в небытие выпадет твоя буква "и".

Забывать я часто стал свои мысли и фразы. Много пью. Мало думаю. Но обрывки мыслей моих, даже если их запамятовал, руководят поступками и деяниями. И порождают новые думы, не говоря нам об этом.

Мысль — двигатель и мерило сущего.

Верить стоит только в надрыв души человечьей. И Христос мне интересен лишь мольбой в Гефсиманском саду. Лишь только там он человек — слаб и тщедушен перед Отцом своим.

Только в надрыве души видятся мне новые горизонты — сады неприкаянности, где тоже ждёт всех нас радость и блаженство — блаженство гордого непокорного одиночества.

"Человек искренен в пороке и неискренен в добродетели. Порок живописен, а добродетель так тускла. Что же всё это за ужасы?!"

Остерегайся привязанностей!

Ни один человек мира не должен быть тебе дороже тебя. Иначе придётся платить за каждую из них кусками собственного сердца.

Не приближай к себе никого ближе, чем на расстояние собственного дыхания. Иначе тебя предадут, и горький вкус покинутости станет твоим уделом. Ночь может успокоить твои нервы и зрение. Но, проснувшись, ты снова услышишь неровность ударов твоего треснувшего сердца. Беги от собственной излишней искренности, ибо она есть начало слабости. Стыд и презрение к себе — результат чрезмерной близости и излишних откровений. Пробуй силу любви других, но не давай увлечь себя её призракам.

Любовь — сердитая дама. Тихой змеёй вползёт она в твой тёплый дом, и выпьет всё молоко твоих мыслей. Затем привязанность, эта вечная спутница любви, завершит картину хаоса. И вряд ли тогда помогут тебе твоя гордость и чистый взгляд.

Воспитать себя в близости любви, пробуя на себе любовь других — роскошь, доступная немногим. Броситься в сомнительный и коварный водоворот самоотверженной и безоглядной любви — лучший способ потерять куски собственной плоти. Тот, кто прошёл через это горнило знает, что в избитой фразе "сладкая мука любви", слово "сладкая" сродни блестящим бусам для дикарей. На деле же просто жалкий облик, и потеря части себя, не более.

И когда ты всё-таки услышишь вечные голоса сирен на островах твоей любви, залепи посильнее уши воском и прикажи гребцам налечь на вёсла. Пусть глаза твои разглядят острые рифы, усеянные обломками чужих судеб. Торопись прочь из этих гиблых мест!

Ты не пожалеешь…

"У каждого в жизни есть своя страстная неделя…"

В моём сегодняшнем безумии… Или немного по- другому: в моём ослеплении…

…или, ещё точнее: в моём запутанном состоянии разума и чувств…

Теряю облик и силу. Словно корабль, получивший сотню мелких пробоин ниже ватерлинии. Удары и толчки были незаметны. Но вот уже нос накренился, крысы бегут, и дело пошло.

Как же так приключилось, спрашиваю я себя всё время? Как же так могло выйти, что ты забыл себя, забыл все заклинания, всю свою мудрость, всю свою злость?

Ужели пришлый маг и чародей сбил тебя с правильного следа, и теперь ведёт всё ближе к пропасти, насмехаясь и глумясь над тем, что было гордостью твоих воинов? Или когда спал ты хмельным крепким сном, неверная женщина влила тебе в ухо яд, что сжигает сейчас остатки твоего могущества?

Нет.

Ответ прост — ты рожаешь очередное своё детище.

Окружающий мир помогает тебе, делая при этом ужасные гримасы, и оглашая Вселенную кошмарными воплями. Он старается ускорить твой процесс, сопровождающийся тяжкими муками. Ты беспомощен и болеешь своими ошибками, невольно увеличивая их последствия. И мечешься ты, пытаясь найти привычную дорогу, но нет её и в помине. Ты болен родами, и поэтому ослаб зрением. Не спеши покидать свой старый корабль. Не бойся — время плывёт тебе навстречу.

Не к лицу нам, вольным морякам, выть и крутиться волчком от очередного попадания картечи.

Нужно лишь, стиснув зубы, взглянуть на рею, где ещё болтаются остатки последнего корабельного труса.

И найти мужество внутри, щедрой рукой рассыпая его снаружи.

Глупо пропасть от собственного заблуждения. Скоро стихнет шторм, и свежий ветер радости освежит твоё новое постаревшее лицо. И только невидимые шрамы напомнят когда-нибудь тебе о твоей страстной неделе.

Только в преодолении себя можно найти гордость существования. Там, где ты наступишь на горло своего личного раба, начнётся свобода. Пусть это будут маленькие, ничем неприметные победы, но уже очень скоро ты почувствуешь, как изменился воздух, которым дышишь.

Много коварных ловушек припасло для тебя небо. Многих из них не избежать.

Смотри на себя пристально, если ты уже попал в сеть. Одно неверное движение — и кто выйдет из западни — никому не известно. Природа любит рабов.

Они не рвут ткань бытия своими мыслями и безрассудствами. Они печалятся и радуются сообразно восходу и закату солнца. Они молятся своим богам, забывая вовремя умыть руки. Они всегда чего-то хотят. Их часто превращает в свиней насмешливая колдунья. Рабы не знают одногоЦирцея боится только острого меча.

Можно сделать вид, что идёшь на поводу у чего-либо. Можно притаиться и ждать часа для своего прыжка. Но всё это время, нужно растить внутри себя зверя, но более сильного, ловкого и клыкастого, чем окружающие хищники.

Растить в коварстве и благородстве. Со всех сторон должно быть украшено шипами это опасное существо. Ничто не должно смущать его перед решительным броском. Там, где нет правил, нет места сомнению.

Я радуюсь, глядя на удачную охоту на себя, во время которой гибнет никчемное и слабое, и торжествует удачливое и сильное.

Главное правило — всегда нужно уметь оправдать свой промах, чтобы не дать окружающим ни на минуту усомниться в твоей сноровке.

Удиви себя своим насилием над собой — и ты сможешь пройти по воде, не замочив ног. Не стоит упускать ни малейшего соблазна, чтобы отдаться ему, а затем вырезать его из своего сердца навсегда. Умерщвление желания в процессе исполнения — вот то горнило, где куётся истинная сталь для славной битвы.

И если когда закатится солнце на поле боя не останется никого, кроме нового тебя — ты победил.

Найди в себе силы для этих подвигов — и в мире одним рабом станет меньше.

Мы все медленно умираем. Стираются образы прошлого, приедается настоящее, и наступает время, когда уже неинтересно будущее. Нелепость данной цепочки уводит нас всё дальше от заветных берегов радости, и затягивает в глубины разочарований.

И когда, казалось, уже жребий брошен, наступает вневременное чувство прозрения. Настоящее, сливаясь с прошлым и будущим, обрекает тебя новыми глазами смотреть на привычные вещи и события. Это не связано ни с возрастными пределами, ни с сильными потрясениями. Это как внезапный возврат зрения в разгар солнечной бури. Вспышка — и всё пропало. И только память о слиянии всех твоих времён, может слабо передать это мгновенное ощущение вечности.

Твоей вечности.

Мы любим возвращаться на те места, где провели свои лучшие годы и мгновения. И эти паломничества зачастую могут помочь ощутить собственное бессмертие. Это как вечный Алеф, откуда видна вся Вселенная. Он сидит в нас, и главное правильно выбрать угол зрения. Кто пережил эти минуты, тот отмечен печатью понимания неизвестного. И хорошо, что язык не в силах передать эти озарения. Александр Македонский гневался на Аристотеля за то, что тот переложил на письмо свои философские труды, сделав их доступными каждому, кто умеет читать.

А я хочу разучиться читать и научиться видеть. Я очень хочу разучиться говорить и научиться слышать. И вся моя нынешняя дорога, наполненная шумом и болтовнёй, убивает меня быстрее, чем время. Словно невидимые вампиры, звуки, что окружают меня сегодня, высасывают остатки напитка отрешённости.

Я начинаю сливаться с внешним миром.

Я надеваю тёмные очки, но торговцы внутренностями, которые снуют тут и там, тащат меня за руки, и я покорно становлюсь в очередь за тухлой рыбой. Я даже подумываю придумать молитву, оберегающую мой слух от шума обезьяньих речей а зрение — от кошмарного пейзажа. Я готов спрятать за пазухой кроличью лапку и вымазать себя кровью девственницы. Я ищу заклинание во снах и старых книгах.

Но все мы, увы, умираем слишком медленно. И донести до конца свой узелок под силу немногим. Так и тянет его развязать, чтобы выпустить наружу злые ветры, которые унесут тебя от родной Итаки на долгие годы.

Становится невыносимо душно. И кто-то опять суёт тебе в руки осколок кривого зеркала Снежной Королевы, чтобы ты каменел от отвращения по утрам, а вечерами не мог придти в себя от ужаса.

В одном фильме герой всё время просыпается в одном и том же дне, где люди празднуют какой-то идиотский праздник.

Проснувшись в очередной раз, совершенно одуревший от повторения ситуации, в баре у собутыльника он спрашивает: "Что бы ты делал, если бы один и тот же день всё время повторялся, а ты ничего не мог бы изменить?"

Тот, не задумываясь, ему ответил:

"Это — моя жизнь".

В этой бешеной гонке, когда сорваны якоря, я отдаюсь безумству. И кажется, что вслед за новой страшной ошибкой вот-вот последует избавление.

Нетрудно разбить старые скрижали — трудно написать новые. И писать их приходиться на своём сердце огненными рунами беспощадной правды.

Вы не любите правды? Тогда берегитесь — не стойте со мною рядом!

Я потерял контроль и управление, и теперь не буду ни за что в ответе.

Вы говорите, что заставите меня отвечать. Попробуйте, жалкие химеры моего воображения! Отвечать за мою правду перед миром, всё равно, что пытаться высечь плохие сны палкою.

Уноси вперёд меня, мой старый негодный корабль! Прочь от этих смердящих трупами берегов.

Вам не нравится ваша жизнь, вы, человеконенавистники?

Я готов показать вам, что такое ненависть. Что такое подлость и низость. Мои голодные звери взращены во мраке души моей, и готовы к гладиаторским играм. Долго томились они в тесной клетке моего самоотречения, но вот настал и их час!

И теперь мне уже не надо побеждать себя — это время прошло. Мне надо лишь спустить своих смрадных псов с цепи, и крикнуть: "Ату!"

И в этой последней охоте на других я уверен, что мне нет равных. Уж очень долго до этого я охотился на себя.

"Вот что для них годится, я вспомнил: старинная формула отречения и проклятия. "Да будьте вы прокляты в вашем доме и в вашей постели, во сне и в дороге, в разговоре и в молчании. Да будут прокляты все ваши чувства: зрение, слух, обоняние, вкус и всё тело ваше от темени до подошвы ног!..

Да будьте вы прокляты на пути в свой дом и на пути из дома, в лесах и на горах, со щитом и на щите, на кровати и под кроватью, в панталонах и без панталон! Горе вам, если вам что ни день, омерзительно! Если вам, что ни день хорошо — горе вам! (Если хорошо — четырежды горе!) В вашей грамоте и вашей безграмотности, во всех науках ваших и во всех словесностях, — будьте прокляты!

На ложе любви и в залах заседаний, на толчках и за пюпитрами, после смерти и до зачатия — будьте прокляты. Да будет так. Аминь"

"… — Теперь так много фальшивых денег, — спокойно пояснил Иуда.

— Это деньги, пожертвованные благочестивыми людьми на храм, — сказал Анна, быстро оглянувшись.

— Но разве благочестивые люди умеют отличить фальшивое от настоящего? Это умеют только мошенники".

Я очень люблю мошенников. Это они делают наш мир цветным и загадочным. Что проку в прямых и бесхитростных? Они лишь жертвы и палачи. Судьи — всегда мошенники.

Пройдохи издавна вселяли в людей чувство зависти и недовольства. Но недовольство это прикрывалось моралью как фиговым листком, из-под которого виделась только одна мысль: "Почему это сделал не я? Ведь это так просто…"

То ли не хватило смелости, то ли удачи и воображения. Причин много. Но никому не нравится быть на месте одураченного.

Уберите на секунду из истории человеческой хитрость, измену и предательство, и уверяю вас, ничего не останется, кроме, пожалуй, недоказуемых чудес и глупых романтических вздохов.

Здешний мир тоже мошенник в наших понятиях. Мы с годами привыкаем к скептицизму и осторожности. Мы всё время ждём удара в спину. И когда нож вонзается, в наших глазах нет места удивлению. Скорее в них можно прочитать: "Я так и знал…"

Наоборот, если долго предательская подножка мироздания минует наши ноги, мы начинаем беспокоится. А не собирается ли где беда посуровей? Что- то подозрительно тихо последнее время…

Как я люблю эти оправданные ожидания!

Быть всегда наготове — что может быть более серьёзней! Это словно слепой стражник на старой башне. Он не знает, что все жители давно оставили осаждённый город. Но он начеку: в каждом ночном шорохе он видит вражеского лазутчика. И он ждёт. Попробуйте убедить его, что он охраняет мираж — и он пронзит вас своим острым мечом. На всякий случай.

И чтобы прозреть, надо стать самому мошенником. Принимая условия игры, нужно оттачивать свой профессионализм ночного вора. И красть мы будем не золотые дукаты — настоящий вор не опустится до столь грубого подобия своего ремесла. Представьте, например, как интересно украсть последнюю надежду?

Или смошенничать на излишней откровенности? Чужие тайны — самое сладкое блюдо для опытного воришки.

Вопрос наказания и возмездия оставим всем прямым и бесхитростным — они не умеют различать фальшивое от настоящего. Поэтому они завязали глаза своей богине правосудия. Если снять повязку с её глаз — ничего не изменится — она всё равно слепа как табуретка.

И вот я опять достаю свой нож и верёвку, и иду на дело. Моё дело…

Только одна мысль согревает меня сейчас — я всё сделал своими руками.

Нет слов. Есть только ощущение пустоты. Нет ни ветра, ни бури.

В самых дальних глубинах души таится древнее спокойствие, к которому мы все и стремимся.

Возможно, там таится смерть. Она манит и ужасает. И чем более необузданны и фантастичны желания, тем мертвее и спокойнее становится дно твоей сути. Там на каждый вопрос есть чёткий ответ — "Не знаю".

И сколько не беги от него, всё равно вернёшься обратно. Этот ответ и есть божество, поставленное на страже кошмарного видения, что кажется тебе познанием.

Я больше не хочу ничего знать. Я насытил себя узнаванием и повторением.

Я не хочу вина, что мгновенье назад было водою. Я разграблен самим собою, и свою печаль мне некому поставить в вину. Я так и не научился обвинять себя. В моих глазах это нечто среднее между слабоумием и лицемерием. Пожалуй, я устал…

Спойте, сны мои, мне немного старых песен… Я хочу проснуться, и повторять целый день знакомые слова.

Я стал королём страны без жителей, — они в ужасе отшатнулись от меня. Я готов отдать свой трон первому встречному бродяге, но, увы, для этого ему надо сначала найти моё пустое королевство. Никто не хочет властвовать над пустотой. Все хотят чего-нибудь.

И шепчу я себе долгими бессонными ночами: "Ты устал, мой друг, от ран, нанесённых себе собственным клинком. Ты отравлен собственным ядом. Тебе необходим отдых".

Но если я когда-нибудь очнусь от оцепененья, я возьму крепкий осиновый кол, и вобью его в грудь вампиру, что укусил меня во мраке ночи.

Надеюсь, моя рука не дрогнет.

Если тебя начали мучить сомнения в самом себе — ты выбрал неверный путь.

Правильная дорога всегда насыщает уверенностью. Любые вещи и явления — есть созданная тобой необходимость. Но сомнения в себе ведут к гибели.

Передо мной лежит пустыня, на которой уже не взрастить ничего. Эта бесплодность — есть результат моего беспредельного отказа от человеческой пищи. Я теперь научился не перекатывать во рту эту привычную жвачку, смешанную на обычаях и предрассудках.

Я познал огнь издевательского зелья над всем привычным и устоявшимся. Люди ненавидят и презирают меня за то, что я говорю им правду о себе. Пожалуй, они побили бы меня камнями, скажи я им правду о них самих. Но разве я жесток, открывая глаза слепцам?

Разве не они умоляют в каждой своей сказке или пословице: "лучше горькая правда, чем сладкая ложь"? Или это не эти же люди судят за лжесвидетельство и карают за прелюбодеяние, защищая семью и презирая чувства?

Я видел смерть и любовь. Но они не оставили ни царапины на камнях моей пустыни. Я видел страдания ближнего, но холод царил в моём взгляде.

Я предал кого смог — друзей, любимую, саму веру, во что бы то ни было.

Но нет ни сожалений, ни голода, который заставил бы меня в муках пожирать слёзы раскаяния. Я не знаю, на что мне смотреть, глядя вовнутрь. Там ничего не осталось. Внешний мир выжег всю мою наивную игривость, и, увы, не глядеть мне сегодня на этот мир детскими глазами философа.

Я наивно мечтаю вернуть себя, вернуть навсегда. По крупицам собирать утраченное в новой разорённой стране — вот мой теперешний удел.

Бедный маленький Кай, играющий острыми льдинками во дворце собственной глупости…

"В скверне жить сладко. И все живут. Только одни скрывают это, а я говорю в открытую…."хохочет старый Карамазов…

И многоголосое людское эхо неслышно вторит ему…

Тибетские мудрецы утверждают, что охлаждённый кипяток, который простоял сутки, превращается в яд.

Никогда не меняй своего первого обдуманного решения. Вторичный, кажущийся более глубоким, анализ — это всегда "вторая свежесть".

Неужели мы ещё что-то творим? Или мы переделываем без конца чужие мысли и открытия, придавая им новый блеск, иной оттенок?…

Мир людских судеб растёт. Но чувства укорачиваются, сны убыстряются и растерян нынешний человек перед самим собой. Страшен становится ему мир одиноких размышлений.

Привычка к публичности и отрешённости в процессе добывания пищи делает современного человека совершенно беспомощным на просторах дикой пустыни самосозерцания.

То там, то тут вспыхивают костры самосожжения растерявшихся людей. Это горят их невыраженные страсти и озарения, сжигая заодно и благополучные сытенькие тела.

Это горит их стыд в момент сиюминутного осознания собственного бесплодия, взращённого своими же руками.

Это пылают их недосмотренные сны, убитые будильниками и утренними телевизионными анонсами.

Все крепости взяты и разрушены — руины окружают нас. И над всем этим величием всепланетного поражения витает призрак Духа.

Он взывает к новым битвам в бесконечности.

Он громко хохочет, вселяя ужас и веру в бессмертие.

Он собирает новое войско, чтобы увести его в ночь…

Каким я хотел бы видеть себя изнутри?

Переменчивым и непредсказуемым… Дождь, вьюга. Грязь в овраге. Молнии и засуха. И зелень травы в мокрых каплях… Солнце в обрамлении гаснущих звёзд и Ледяной период длиной в дыхание.

Месть и жестокость, разбавленная слезливой чувственностью и предательством. Напор и смирение, вонзённое в похоть и сладострастие мгновенья. Обезьяний хохот и погребальный костёр воина… Чёрт знает, какой кошмар с пьяной радугой на хребте. Неслыханное самобичевание с кинжалом за пазухой. Герой, уводящее в трясину дружественное войско.

Каким я хотел бы смотреться снаружи?

Как море в солнечную безветренную погоду.

Я никогда не достигну этого.

Как это всё нехорошо…

"Действительно, господа, — ужасно невесело!.."

… Когда последний Ужас ворвётся в мою душу…

Когда я всхлипну порванной тетивой над своей могилой…

Когда небо нарисует всю красоту моих заблуждений…

Тогда пусть всё моё мужество не оставит меня равнодушным к этой любопытной картине! … когда к собственной смерти начинаешь относиться с умеренным интересом, наступает твоя истинная зрелость…

И когда новые мысли раскладывают передо мной во всей наготе….

(Здесь текст обрывается. Дальнейший материал философского эссе "Путь из Бездны" был расположен на страницах, с одной стороны которых были размещены репродукции гравюр Гойи "Пляски Смерти". Эти листы Марина вырвала и сожгла…)

-

-

-

Document Outline

Чёрное покрывало накинуто на мозг. Остро ощущается конечность жизни, её бесполезность и унылость. Страха смерти нет, есть страх чего-то большего. Всё тело в липком поту. Тремор не оставляет ни на минуту. Глядя в зеркало, не узнаёшь лица. Когда трогаешь его руками — не ощущаешь. Страшно даже на миг закрыть глаза. Очень страшно резко оглянуться. Слабость во всём теле. Конечности влажные и холодные. Кажется, что не проснуться — счастье. Но когда пытаешься заснуть, тело размазывается как глина по скользкому пространству. Удерживать его в рамках привычных ощущений тщетно. Понимаешь ужас небытия. Предчувствуешь, что полного твоего уничтожения не произойдёт никогда. Вспоминается ад. Но там нет ни чертей, ни костров. Там только ты. Совершенно один. Без тела и без души. Только ты. Навсегда.