Крымский Джокер

Часть вторая. Отрываясь

… На Киев опустился холодный осенний вечер. Температура упала ниже нулевой отметки. Ветки деревьев, намокшие днём от дождя, прихватил вечерний морозец, и они обледенели, превратившись в диковинные хрустальные палочки. На улицах засыпающей столицы в свете ярких фонарей застывшие деревья переливались и тихо звенели под порывами ветра. Повсюду плавно кружились крупные мокрые снежинки. Одна из таких больших снежинок опустилась прямо на сигарету в руках Толстого, который стоял на балконе и задумчиво смотрел на огни ночного города. Сигарета сразу промокла в самой середине. Не заметив маленькой катастрофы, которую натворил летающий кусочек снега, Володя стряхнул пепел за балкон и с удивлением увидел как половинка его сигареты отломилась, и красный огонёк полетел в чёрную бездну двора.

«Вот тебе и покурил…» — в сердцах подумал он, провожая взглядом падающий окурок.

Затем несколько минут смотрел на тихо падающий снег и, не выдержав, восхитился:

— Эх, всё-таки классно здесь!

Ему на ум пришла строчка из собственного стихотворения, написанного ещё в школе:

«Вечер на исходе, но удары в спину… беззащитность плоти превращают в силу…»

Толстый умудрено улыбнулся: «Пора пивка накатить, что ли…»

Он проснулся с полчаса назад, потому что его разбудил звонок мобильного телефона.

Звонила Алёна. Описав в двух словах своё путешествие, Володя пообещал, что завтра, если удастся продать свою машину, сядет на вечерний поезд и поедет домой. И теперь, расслабленно попивая пиво на диване, Толстый предавался безмятежной неге. «Вот, в принципе, и всё. Даже жаль немного, что так быстро окончилась наша поездка. Витька — клёвый чувак. Да и Лось, наверняка, тоже. Послезавтра моя жизнь снова вернётся в наезженный ритм… Хотя какой там ритм! Я же теперь козырный кандибобер на новой иномарке! Вот детишки-то удивятся!»

Толстый улыбнулся, представив как он не спеша выведет новую машину из гаража. Потом всю её вымоет и натрёт полиролью. Потом подумал о том, как летом, приезжающие в гости каждый год его кореша будут в полном шоке. Пойдут расспросы что да как…. А он так небрежно:

— Да вот…. Подрубил бабасов — и взял в салоне… Полный фарш…

Во входных дверях провернулся ключ. Володя поставил бутылку пива на столик и пошёл посмотреть, кого это там несёт. На Лосиный Остров занесло Витька. Он отряхивался от налипшего снега и тихо напевал: «Когда нет денег — нет любви!» Разувшись, он сунул в руки Толстого два пакета:

— Принимай харчи!

— А Лось где?

Карытин надев тапочки, пританцовывая, прошёл в зал. Там он с облегчением плюхнулся на диван и довольно потёр ладони. По его немого хитрому, лучащемуся добродушием лицу было видно, что дела, похоже, в полном порядке. Что всё у Виктора полный атас и ништяк.

Витька несколько раз подул на замёрзшие руки и подмигнул Толстому:

— Лось поехал «мерина» в стойло ставить. Будет через полчаса, — Карытин с притворным осуждением посмотрел на недопитую бутылку. — Пивко потягиваем, граждане отдыхающие? Нехорошо… — и одним большим глотком допил остатки пива.

Толстый обрадовался хорошему настроению друга. За компанию потерев руки, он подошёл к сетереосистеме, покопался в стопке дисков, выбрал концерт Дженис Джоплин.

Витька же достал из кармана свои свеженькие фотографии и с отвращением вглядывался в цветные снимки.

— Нет — всё-таки без бороды фэйс какой-то вовсе паскудный, — сокрушённо пробурчал он и сунул под нос Володе свой цветной снимок.

Толстый кивнул:

— Н-да… Уголовное рыло…

Витёк отобрал фото и недовольно проворчал:

— Ладно — фиг с ним. Главное — бабки в банке выдали! — он похлопал себя по карманам. Хорош копаться, Толстевич — пошли разбираться с едой. А то Лось припрётся, и если ничего не найдёт пожевать — сожрет нас!

На кухне Лося тоже был неплохой музыкальный центр. И диски с Дженис Джоплин, Моррисоном, Гребнем и прочими ветеранами рока быстренько перекочевали из зала на холодильник.

Витёк покачивая головой, смотрел как ловко Толстый шинкует сыр, колбасу и ветчину.

Себе он оставил почётную роль хлебореза. Справившись с этим делом, он быстренько смылся в зал, бросив Володю на хозяйстве:

— Ты человек семейный, в хозяйственных вопросах натасканный. Действуй без меня…А я пока анкеты для получения визы заполню.

Володя действительно любил готовить. И не просто готовить — а формировать закуску в предвкушении выпивки. Это был приятный ритуал. Дома он всегда оттягивал момент вливания в себя первой рюмки. Этой оттяжкой была тщательная сервировка стола. А если был хоть малейший повод, то в этот процесс входило приготовление серьёзного горячего блюда в духовке. Неплохо у него получались различные жульены и салаты, которые он от нечего делать выдумывал сам. Но вершиной кулинарных опытов Толстого была запечённая в духовке индоутка, фаршированная яблоками и грибами.

Через десять минут, когда стол на кухне был накрыт, друзья принялись потягивать пиво с рыбой различной величины и сортов. Витёк расстарался по — взрослому. Он, подошёл к вопросу весьма серьёзно — прикупил внушительный рыбный ассортимент, а именно: сочную янтарную осетрину, нарезанную тонкими ломтиками; золотисто-красноватую барабульку, которая удивлённо таращилась своими красноватыми глазами на лакомившихся приятелей; а так же черноморскую ставридку, копчённых морских окуней, маленькую душистую салаку и связку сушёной воблы. На столе имелся даже копчёный угорь. И всё это нужно было попробовать.

После нескольких глубоких глотков пива, Толстый, раздирая надвое воблу, спросил:

— Слышь, брателло, а чем вообще Лось занимается?

Витек жестом попросил подождать, пока он прожуёт. Потом отхлебнул пива и, потянувшись за ломтиком осетрины, ответил:

— Я ж тебе, по-моему, говорил. Тачки из Германии на заказ гоняет. У него с одним типом здесь, в Киеве, маленькая комиссионная площадка есть для подержанных авто, — тут Виктор хлопнул себя по лбу: — Слушай! Так пусть он твою тачку и купит!

Володя, покончив с воблой, аккуратно чистил маленькую золотистую ставридку:

— Вообще-то, я не против. Расскажи мне про него, если не ломает. Ну, там, типа, как вы с ним учились… Он всегда такой огромный был?

Карытин улыбнулся:

— Да уж… Лосяра — колоритный типаж! Витька вытер салфеткой руки, открыл новую бутылку пива и закурил:

— Да уж, и здоровый был всю дорогу этот Лось! Очень большой. Припёрся из армии к нам на второй курс. А в армейке он въябовал на пекарне, где и сгубил себе желудок, пожирая от жадности горячий свежевыпеченный хлеб. И плечистым стал, плотным таким…

Видать, мешки с мукой кидать — это тебе не хером груши околачивать. Хотя какой он был до армии, я не видел. Может, тоже был большой. Но не в этом суть…

Когда Лосяра первый раз нарисовался в конце коридора, я пребывал в самых горестных раздумиях. Грустил я вот по какому поводу: как-то так вышло, что после первого курса некоторых моих корешей выгнали за неуспеваемость. Других в армейку позабривали. И остался я один-одинёшенек. Не с кем было даже винца хлебнуть. И в общаге я теперь жил нелегально. Просто после первокурсных подвигов студсовет меня не поселил. Абидно, слюшай…

Приютила меня комната сочувствующих. До реальных крутых чуваков они, конечно, не дотягивали. Но тоже иногда выпивали. С оглядкой. Осторожненько так.

Ну и на том спасибо. И жил в этой комнате один прижимистый хохол Иван Кирков. Он всю дорогу ходил с палочкой. Где-то по-пьяни в своих Карпатах навернулся с лыж — и с ногами у него были проблемы. По ходу Ваня дико спекулировал среди студентов какимито ремнями, часами и прочей контрабандой, поставляемой ему с Западной Украины.

Так вот, Лось глянулся мне после одного нехитрого трюка. Взяв на реализацию у Вани пяток модных брючных ремней, стал тянуть с отдачей наличмана за последний ремешок.

А когда дело дошло до разборки, сделал простенькую заяву:

— Иван, пойми…Мужик, которому я продал ремень, умер. И денег мне не успел отдать. Не идти же мне теперь к его вдове за десяткой?

Вот так. Изящно и просто. Клиент не уехал на дальний Север. Не скурвился. Просто отдал концы. Так прожжённый спекуль Ваня остался без червонца.

А Лось… Лось поймал в коридоре первую зазевавшуюся третьекурсницу, и решил жениться. Ну, дело молодое. И вот забеременела эта герла вскоре. Уехала к родителям в Мелитополь, чтоб выносить для Лося потомство. И остался Лось один в пустой «семейной» комнате. «Семейная» комната в общаге, если ты помнишь, отличается от обычной тем, что там, как пел Высоцкий: «хлебный мякиш за щекой, еды навалом…Собачка мается в сенцах … Печка в синих изразцах…» ну и так далее. Одним словом, чистенько и уютненько.

Недолго думая, друган Лось обратился ко мне, и предложил нелегалу, каким я был на тот момент, убежище.

И зажили мы с ним выпиваючи…

Холостяцкое житиё-бытиё это тебе не Борхеса натощак читать. Тут надо с пониманием и чувством. А два холостяка — это просто край. Потому что им всё надо успеть за короткие три месяца отсутствия лосиной супруги: из универа не вылететь за прогулы, и повеселиться по-взрослому, как в последний день мира. Ну, и стариной своей встряхнуть не раз.

… И прочие шалости.

Эхе-хе-хе.… - Витька смущённо захихикал. — Даже сейчас после прошествия стольких лет мне немного неудобно и смешно. Хочется свалить всё на цинизм Лося. Но и я тоже был хорош. Да что там….

Здесь Виктор сделал паузу, чтобы хлебануть изрядный глоток пива. Промокнув губы салфеткой, он стал рассказывать дальше:

— Мы сразу столкнулись с серьёзной проблемой. Нас — два джентльмена. Соответственно и мамзелей предполагается двое. А комната одна и довольно маленькая. Мы с Лосём, конечно, легко бы смирились с групповухой, потому что синячили в те дни как перед казнью.

Но женщины.… Ах, эти эфемерные сказочные существа! Ну не хотят они спариваться на глазах у посторонних, хоть ты тресни! Надо было искать выход. Техническая сторона вопроса решалась очень просто — мы протянули струну посередине нашего жилища, и повесили длинную, во всю комнату, занавеску. Но…

Карытин поднял вверх указательный палец:

— Здесь была своя тонкость. Ведь наживкой для усталых путниц был липовый день рожденья. То Лося, то мой. Ну, чтобы, интеллигентно посидеть, выпить.… И эта тонкость состояла в том, чтобы почувствовать момент, когда расслабленные красотки начнут таять в наших мужественных объятиях. И внезапно превратить одну комнату с помощью шторы в две изолированные.

Кровати, конечно, мы расставили соответственно. Нужен был знак. Слово. Волшебное словцо. Чтобы один из нас элегантным движением задёрнул занавеску, разделяя подруг.

Это очень важный момент, потому что грубое и откровенное действие могло разрушить контакт навсегда. Это как внезапно трусы в троллейбусе содрать с дамочки в пенсне. Ты врубаешься, чувак?

Толстый, с интересом слушавший рассказ приятеля, молча кивнул.

Витёк снова промочил горло и продолжил:

— Показывать глазами, что, мол, пора, — глупо. Лось и трезвый в очках хреново видит, а как выпьет, то просто слепнет. Да и кривой он от природы. Постоянно косит глазами.

Хоть задёргивай ширму каждые пять сек. Сказать что-нибудь, типа: «Поехали …» значило испортить всю расслабленную атмосферу. Пташки могут упорхнуть. Оставалось одно — закодировать условное слово. Но простое слово не походило. Мало ли какие слова в нашей разносторонней беседе могли мелькать. Слово должно быть и смысловым, и в то же время совершенно непонятным посторонним.

Дёрнув с ним как-то вечером пивка литров с шесть, мы после долгих споров всё-таки пришли к единому мнению. Просто перевернули слово «ширма» задом наперёд, и получилось изящное «амриш».

«Амриш»… Как шёпот… Моя «амриш»… Немного загадочное и романтичное… Что-то из эльфийских песен…. Или сказок Шахерезады…

Одним словом, это был истинный шедевр для нанесения окончательного удара по ослабленному алкоголем сознанию прелестниц. Оставались, конечно, ещё мелкие трудности.

Например, чтобы Лось не пёрнул во время произнесения пароля. Не пустил полугромкого шептуна… (а он был и остаётся непревзойдённым мастером в этом виде спорта.) Иначе могло всё слиться в одном длинном: «Пшшшш…» Ведь именно Лосю, как более опытному бойцу, досталась почётная роль эксперта в определении момента разделения комнаты на два шатра для плотских утех.

Итак, представь себе, Толстевич:

Зимний вечер…. Пять бутылочек молдавского кагора «Чумай»… — Виктор мечтательно подкатил глаза, — обязательно разогретого перед рефлектором, на котором сушатся папиросы «Ялта». Из еды, уж не помню что.… Не запомнилось. Не было, в основном еды, мать её! Куда девалась всю дорогу эта еда? Посмотришь — выпивки навалом, а еды — шиш! Просто больно вспоминать. А-а, я отвлёкся…

Витька, достав из пачки новую сигарету, стал дальше развивать тему:

— Так вот, прибавь к этому лёгкий морозец за окном. Снежок и всё такое… Гитара наготове. «Амриш» застыл в ожидании… И мы с Лосём, надушенные безумно дорогим одеколоном «Консул», вперили глаза истинных мачо в дверь. Вот-вот, она откроется, и войдут желанные, слегка озябшие, гостьи погреться у нашего камелька.

М-да… Как бы ни так. Надо совсем не знать Лося, чтобы думать так пошло и низменно.

Нет еды… Желанные гостьи…Снежок за окном…. И прочую муру.

Лось ведь с армии только что возвратился. Да и вообще всегда был далёк от церемоний.

Вопрос питания он решал просто. Отгребал из варившихся на общей кухне кастрюль часть харчей, и был таков. Объяснял ещё проще. Они, мол, не пьют. В смысле, хозяева кастрюль и еды. Поэтому денег и жратвы у них навалом. А мы и так на себя бремя борьбы с зелёным змием взвалили. Выходило убедительно. А баб он под любым предлогом просто затягивал в комнату, и влив им в рот спиртное, воплощал в жизнь свои самые низменные желания.

Так мы и дружили до пятого курса. А потом, сам понимаешь — он в Киев уматнул. Меня тоже носило где попало. Но, правда, хоть раз в году, да встречаемся. В этом году, правда, не вышло — когда я два месяца назад здесь же визу получал, Лося в Германию за очередной машиной понесло. Где вот только его сейчас носит? Водки уже охота!

Тут раздался шум в прихожей и грозный бас хозяина:

— Кому там, бля, чего охота? Будете без меня водку жрать — задрочу как канареек!

И раскрасневшийся от мороза огромный Лось ввалился на кухню. Сразу стало тесно…

…После первых двух выпитых рюмок, Лось постучал вилкой по пивному бокалу, как это делают тостующие.

— Внимание, граждане бандиты! Пока не нахрюкались, давайте покалякаем о делах наших скорбных. Что они там с нашим Фоксом сделать удумали…

Витька незаметно подмигнул Толстому, типа, я ж тебе говорил про фильм! И подыграл:

— Не с Фоксом, а с «фольксом»!

Лось строго посмотрел на Карытина и сказал:

— Начинай ты, Промокашка, — и неожиданно ткнул пальцем в немного окосевшего Толстого.

Володя приосанился, тихонько отрыгнул в ладошку и взял быка за рога:

— Слышь, Игорь… Мне тут Витя сказал, что ты как бы машины продаёшь. Купи мой «Пассат». Ну тот, на котором мы приехали. Только деньги мне нужны сразу. Я недорого возьму…

Лось сразу стряхнул с себя всю придурковатость и деловито осведомился:

— Какого он у тебя года?

— Девяностого. Пустой как барабан. Из всех наворотов — только гидроусилитель руля, антиблокировочная система тормозов и центральный замок. Но машина в порядке. Ходовая там, двигатель…

Лось почесал огромной пятернёй за ухом. Потом вопросительно посмотрел на Карытина.

Тот дурачась, состроил рожу бывалого вора и многозначительно кивнул головой. На лосиной кухне стал витать дух ночного застолья банды «Чёрная кошка».

Лось отмахнулся от него, и повернулся к Володе.

— Ладно, давай без дураков — мы же не в детском садике. Я как корешу Витька, и теперь моему дружбану, могу дать тебе сразу три штуки баксов не глядя, так сказать, в свою расчудесную карту. Сразу предупреждаю — твой «фольс» может уйти за четыре с половиной.

Но когда это будет? Неизвестно. Как говорится, где завтра, а где я?..

Тут пришёл черёд Толстого с вопросом в глазах посмотреть на Витька. Тот не выдержал и заржал:

— «Сберкнижку — мне-е-е!»

Вышло так похоже на голос Шарапова из фильма, что Толстый с Лосём тоже рассмеялись.

Посмеявшись, Володя протянул Игорю руку:

— Договорились! Завтра с утра генералку тебе выпишу и порядок!

Они скрепили сделку, хряпнув ещё по рюману. Схрустев огурчик, Карытин поднялся и выключил музыку:

— Всё. Тайм аут. Идём в комнату на десять минут. Есть серьёзный базар. А потом продолжим заседание нашего клуба «Чёрная кошка»!

Когда все расселись вокруг журнального столика в зале, Виктор был совершенно трезв и собран. Лось с Толстым, удивляясь произошедшей внезапной перемене в друге, приготовились внимательно слушать. Карытин, глядя прямо на них, решил немного приоткрыть свои карты:

— Толстый немного уже в курсе событий.… А ты, Лось, будь внимателен. Значит ситуация такая — в Америке мне обломилась солидная сумма. Где — не важно, и какая — не важно.

Узнаете всё в своё время. Важно, что про это узнали нехорошие дяди. И хотят у меня её отрулить. Как? — спросите вы. Я сам не знаю. Но завтра, возле консульства может возникнуть внештатная ситуация. И возникнет она, скорее всего, когда я получу визу и выйду на улицу. Без визы я этим злобным товарищам не особо интересен.

Он посмотрел на своих посуровевших друзей и улыбнулся:

— Ну совсем уж репы такие суровые не надо клеить, чуваки! Расслабтесь… — Витька, как гипнотизёр, щёлкнул пальцами перед лицом Лося. — Рассказываю дальше. Возле самого консульства, конечно, меня в машину, например, засунуть сложно. Там камеры слежения везде понатыканы, охрана и прочее. А вот метрах в ста уже могут меня и стреножить. Давайте теперь втроём подумаем как сделать так, чтобы этого не произошло. Конкретных действий, типа погони и стрельбы, я от вас, понятно, не требую. Просто пошевелите своими пропитыми мозгами, как мне проделать путь из посольства на сюда, улицу Воровского, с учётом того, что меня там могут пасти эти злодеи.

Карытин внимательно посмотрел на друзей, подошёл к аквариуму и стал рассматривать рыбок, давая время приятелям переварить услышанное.

Лось сидел, нахмурившись, и нервно катал шарик из салфетки. У Толстого тоже пропала вся его безмятежность, и он просто смотрел перед собой стеклянным взглядом. Так прошло несколько минут. Володя первым нарушил молчание:

— Слышь, Корыто… Может, тебе переодеться бабой? Ну там, где-нибудь внутри. После того как визу получишь…

Витёк, ничуть не смутившись, задумался на минуту. Потом, не оборачиваясь, сказал:

— Не выйдет. Там все вещи при входе оставляют. Да и охрана может сработать — зашёл в сортир мужик, а вышла баба. Камеры, опять же… — он усмехнулся. — Но молодец, Толстякидея нормальная! Дальше жуём…

— Думайте, мужики, мозгуйте! — и, подмигнув, вскрикнул козлиным тенорком фотографа по кличке «Шесть на девять» из фильма «Место встречи изменить нельзя»:

— Надо что-то делать, Глеб!! Они же убьют его!

Теперь никто не засмеялся, и в комнате снова стало тихо. Из открытой форточки, под тихое завывание ветра, доносился негромкий вечерний шум затихающего большого города.

В углу мерцали большие электронные часы, и Володя посмотрел на них. Половина десятого вечера. «Завтра в это время буду уже в поезде…» — мелькнула предательская мысль.

Тут Лось встал, и ни слова не говоря, пошёл в другую комнату. Вернулся он с карандашом и чистым листом бумаги.

— Короче — зырьте сюда, пацаны! Я недавно был там пару раз. Не в консульстве, конечно, а рядом, во дворе. Там ещё срочное фото на анкеты и нотариальная контора. Машину там оформляли одну… — и он начал рисовать план. — Вот так. Здесь Пимоненко улица.… А вот сюда Артёма пошла. А вот здесь… двор из трёх пятиэтажек, стоящих буквой «пэ». Похоже? — он протянул листок Витьку.

Тот спокойно изучил нехитрый набросок:

— Похоже…. Только ты забыл, что вот здесь ограда проходит, которая отделяет консульство от этого двора, — он взял у Лося карандаш и нарисовал жирную линию. — А так — точняк. В общих чертах, конечно…

Лось положил план на стол и пошёл за сигаретами. Когда он вернулся, лоб его разгладился, и в глазах блестели озорные искорки. Он обратился к Карытину:

— Слушай, братишка. Тебя ж не СБУ пасёт, а какие-то бандосы слабоголовые — я правильно понял?

Витька кивнул.

— Они же, в принципе, не шурупят нифига по жизни — просто дать по башке хотят и выбить из тебя бабки? — Лось торжествующе посмотрел на Виктора. — А значит, мыслят они тупо. Что они могут ждать? Ну, выйдешь из консульства, дойдёшь примерно вот досюда — он показал карандашом на место пересечения двух улиц, и будешь ловить тачку. Или, допустим: ты что — то почуял и присел на измену. Тогда ты скорее всего проплатишь тачку, чтобы она тебя сначала довезла до консульства. А потом ждала тебя часа два, или сколько там, у самых ворот до твоего выхода, чтобы тебе и обратно на ней сквозануть. Так?

Витька удивлённо посмотрел на Лося:

— Я, вообще-то, так и думал вначале. Проплатить тачку на целый день — а там как карта ляжет. Только там у самых ворот машинам стоять запрещено.

Лось расслабленно откинулся на спинку дивана:

— А ты так и сделаешь. Только я завтра очень рано, с утреца, в том глухом дворе, что примыкает прямо к консульству своего «мерина» оставлю. Сечёшь?

Витька пожал плечами:

— Не очень…

Толстый тоже пока ни во что не мог въехать. Тогда Лось встал, лихо расправил плечи и с довольным видом изложил свой план.

— Слушать сюда, тундра! Ты завтра ловишь на улице тачку и нанимаешь её до вечера. Потом она тебя подвозит к консульству и ты чешешь за визой. Я в это время иду к своему «мерсу», который загодя, с утра пораньше, во дворике припаркую, и сижу там себе тихонько, читаю газетку. Когда ты с визой выходишь из ворот, то делаешь мне звоночек на мобилу, и я тебя забираю. А корпала, а вместе с ним и все бандюки, которые наверняка, пока ты будешь там америкосов на визу разводить, поинтересуются у водилы кого привёз и почему не уезжает, пущай поджидают тебя хоть до Нового Года! «Мерс» у меня тонированный. И темно уже наверное, будет — сейчас в четыре уже сумерки. А для верности мы ещё такой фокусик забацаем… Фух, заебался…

Лось перевёл дух и открыл новую бутылку пива. Сделав солидный глоток, он хитро посмотрел в удивлённые лица друзей. Карытин и Костров заворожено следили за его движениями.

Утерев бородку, Игорь продолжил:

— «Мерина»-то этого зелёного я только с неделю как из Германии пригнал. На него у меня есть транзитные немецкие номера. Красивые такие.… Так что завтра я, когда его с площадки забирать буду, эти номера, с немецкими буквочками, обратно поставлю. И представьте реакцию этих лохов с одной извилиной, которые Витька пасут: от консульства отъезжает шестисотый с немецкими номерами. И который туда не въезжал. Что подумают страшные, но глуповатые бандюки? — он посмотрел на Карытина, который стал понемногу понимать замысел друга, и ухмыльнулся: — Правильно: какая-то посольская машина из дружественной фашисткой Германии навещала консульство своих американских корешей. Им и в голову не придёт тебя в ней вычислять! Теперь и я закончил.

Лось обвёл взглядом притихших корешей:

— Ну как вам мой план «Барбаросса»?

Толстый молча качал головой, с восхищением глядя на возвышающегося над ним Лося.

Витька встал с дивана и, поперхнувшись, как-то глуховато произнёс:

— Если всё это выгорит — я тебе, старая жопа, десять тонн зелени отстегну. Ты их только что честно заработал. Ну, бля, Лось — ты череп! — Он встал, облапил Лося и сделал приглашающий жест. — А теперь, мужчины, давайте забухаем по-серьёзному!

От щедрого обещания Витька Лось растерялся. Он снял очки, и протерев их, впучился на Карытина.

— Ты что, Корытище, трахнул-таки Мадонну в этом блядском Голливуде? Или, может, с Биллом Гейтсом согрешил? Откуда у тебя такие цифры?!

Витька даже не улыбнулся:

— Завтра ты подзаработаешь, чувак…. И не надо лишних движений!

Друзья уже солидно выпили, когда Лось ушёл с кухни минут на пять и вернулся с дорогим красивым тёмно-синим двубортным костюмом.

— Вот, сыну на выпускной подарил, а он ни разу и не одел. Не модно, говорит. — Игорь оценивающе посмотрел на Карытина. — Примерно твой размерчик. Завтра его напялишь, чувак. А сверху напялишь свою дутую курточку дурацкую. И бейсболку яркую какую-нибудь тебе прикупим на рынке, чтоб внимание привлечь этих динозавров…

Витька подцепил вилкой грибок и спросил:

— Нафига такой маскарад? И обувки у меня под него нет.

— Разберёмся. Когда визу свою получишь — прямо в здании консульства куртку и кепку скинешь, и положишь в пакет. Выйдешь солидно — при костюме. Наверняка тебя где-то за воротами пасти будут. А так в сумерках, глядишь, и не врубятся…А педали я тебе свои какие-нибудь подкину. Ваты подложишь — и вперёд! — Лось довольно хмыкнул: — Ну, всё, бойцы, вы тут отдыхайте, а я спать… Мне завтра раньше всех вставать! — И налил себе последнюю.

Витька вскинул вверх большой палец:

— Варит у тебя кочан, лосиная твоя морда! Да, Толстопуз?

Костров, с любовью глядя на корифана, пьяно кивнул:

— Однозначно!

И, смутившись, икнул.

Вскоре после ухода Лося, на кухне, перекрикивая Роберта Планта, Карытин с Толстым исполняли свою версию знаменитой композиции «Лестница в небеса». Это давалось им нелегко. Тональность была высоковата…

…А двумя часами раньше Лидия Петровна уединилась с Ломакиным в большой, украшенной охотничьими трофеями комнате с жарко пылающим камином. В углу возле высокого дубового буфета с цветными рифлёными стёклами, громко тикали большие напольные часы с тусклым циферблатом. Три удобных, сделанных на заказ, кресла, стояли в центре, вокруг небольшого стола из морёного дуба. Рядом с окном примостился диван на гнутых ножках с мягкой велюровой обивкой. Чувствовалось, что над интерьером помещения поработали с душой и без всяких новомодных штучек.

Леди курила, пуская дым к потолку, и хрустела своими любимыми конфетами.

— Испортишь ты себе зубки этими цукерками, Лидушка, — неодобрительно покачал головой дед Гриб, сидя возле камина в кресле-качалке.

Афанасьева, постукивая папиросой по спичечному коробку, спокойно ответила:

— Ты, Иваныч, за мои зубы не беспокойся. Скажи вот, к примеру, почему в двух последних твоих отчётах цифры занижены? На двадцать одну тысячу?

Ломакин закряхтел, вылез из кресла и подошёл к горящему камину. Взяв в углу кочергу он начал что-то подправлять в очаге. Затем, обернувшись, весело посмотрел на Лидию Петровну из-под кустистых бровей.

— Расходы, Лидушка, расходы… Менты свою долю подняли. Братва, опять же, тоже борзеет потихоньку…

Афанасьева, не отвечая, стала смотреть на огонь. «Мутит, конечно, дедок… Крысятничает. Да бог с ним — мне сейчас он позарез нужен. Вот раскрутим эту тему с американским баблом — тогда и можно ему предъяву кинуть. Хотя если выгорит всё — брошу всю эту мышиную возню — и в штаты свалю! Навсегда… — она стряхнула пепел. — Где же Борис запропал?»

Ломакин отошёл от камина, забрался в кресло и с трудом придвинул к себе тяжёлый стол на котором стояла высокая хрустальная рюмка и початая бутылка коньяка. Выпив, он расслабленно прикрыл глаза. Потом, посмотрел с прищуром на Афанасьеву изучающим взглядом и спросил:

— Где же твой стратег подевался? Что-то слишком долго он возле консульства гуляет…

Лидия Петровна жёстко глянула в умные глаза дедушки Гриба.

— Борис своё дело знает. Приедет — и разложит весь пасьянс на завтра. Ты, дед, лучше расскажи мне, как твои опричники проворонили в аэропорту…этого, Карытина?

Ломакин заёрзал в кресле. Потом опрокинул ещё рюмку коньяка и крякнул.

— Да… Мой грех. Послал вроде и не совсем последних дураков… — он сокрушённо покачал головой. — Самому надо было поучаствовать. Оттого и казнюсь теперь денно и нощно….

Железная Лида усмехнулась, глядя на покаянное лицо дедушки Гриба. Она хорошо знала актёрские способности старого вора, и ни на минуту не усомнилась, что Ломакину давно до лампочки его промах.

— Давай-давай! — подзадорила она Василия Ивановича. — Вон, черпани пепла из очага, да башку свою хитрожопую присыпь для полного раскаянья!

Её глаза зло сверкнули:

— Будет тебе юродствовать — расскажи, как дело-то было!

С дедушкиного лица исчезло выражение раскаяния, и оно стало сердитым.

— А пусть тебе сам герой и доложиться. Как так можно таким полным лохом на ровном месте оказаться! — он достал мобильный, набрал номер, и грубым тоном сказал в трубу: — Але, Саныч? А ну-ка бросай там хуи пинать — и живо ко мне в охотничью подскочи!

Через пять минут, в дверь постучались и в открытую щель просунулась бритая голова утреннего любителя мотоциклов:

— Можно, Василий Иванович?

— Можно Машку за ляжку! Проходи, герой. Вон — гостья наша интересуется, как вы позавчера в Борисполе человечка потеряли. Расскажи-ка всё без утайки…

Саня покраснел и насупился:

— Я же вам расска-…

— Бля, Саня, ты чо — оглох? — Иваныч даже привстал в кресле. — Ещё раз меня так подведёшь — будешь рассказывать всей братве о своём лоховстве по сто раз на день!

Парень вжал бритую голову в плечи и нехотя начал:

— Ну я, короче, с Хохлом и Цыганом поехал в Борисполь. Нужно было взять пассажира с американского рейса. Фото его у нас не было… — Саня, ища поддержки глянул в сторону Лидии Петровны. Афанасьева презрительно посмотрела мимо парня. Потом молча закурила и пустила вверх тонкую струю дыма.

Ломакин недовольно глядя в потолок, где расплывалось облако от «Беломора», кивнул:

— Давай — продолжай!

— Короче, не было фото. Было только устное описание… Бородка там у него вроде и прочая хуетень. И что лох этот, будет единственный пассажир из Бостона… Ну мы, зарядили нашего таможенника соткой грина, и он вместе с этим кренделем вышел из накопителя.

Ну, типа, чтоб мы его срисовали…

Браток нерешительно стал переминаться с ноги на ногу.

Лидия Петровна слушала нехитрый рассказ без особого интереса.

— Дальше…

— А дальше, Хохол, типа, он таксист, подвалил к этому фуцыну. Туда-сюда, сговорились они до вокзала за полтинник ехать. Только из дверей вышли, я подхватил сумку этого фраера, и Цыган сзади нарисовался. Ну, почти вплотную за ним шёл… Тут этот гондурас как-то спокойно так говорит:

— Ой… Подождите, мужики — я, кажется, паспорт на стойке забыл!

И резво так похилял обратно к таможне. Что-то спрашивал там у тёлки в форме с минуту… Потом зачем-то к кассе продажи билетов подвалил. Ну, мы следом. Стали в сторонке, пасём. Деваться ему, в натуре, некуда, а ломать его в здании порта — дело нереальное. Менты кругом…

С кресла отозвался дедушка Гриб:

— Нереальное… — передразнил он лысого рассказчика. — А вот третьего дня шмалять в нотариальной конторе в центре города тебе реально было?! Менты не смущали? Ладнодальше давай…Ишь, распыхтелся как самовар!

Лидия Петровна сразу с интересом посмотрела на покрасневшего от напряжения бойца:

— Так что, багаж его у вас всё-таки остался?

— Ну да. Это меня тоже как-то успокаивало. Может, в натуре, думаю, мужик забыл ксиву свою. А эта падла у кассы покрутилась минуты две, и потом бегом как ломанётся в зал вылета.

Мы с Хохлом за ним. А этот гондурас подваливает к светящейся таблице «Киев — Симферополь» с номером рейса, и, вот гнида! — спокойно так билет на посадку предъявляет — и валит в накопитель, как к себе домой!

— А вы как лохи машете ему ручкой, — съязвил дедушка Гриб.

— Так кто мог подумать, что этот урюк так быстро нас вычислил. И билет нагло купил у нас на глазах, гад… Ничего — доберусь я до него! — Шурик заиграл желваками и сжал до хруста кулаки. — Ну вот, как бы, и всё…

Он просительно посмотрел на Ломакина:

— Я пойду, Василий Иванович?

— Ты, Санька, по-моему вместе с волосами и мозги себе сбрил. Ладно — иди уж… — Гриб встал, подошёл к окну, открыл жалюзи и стал смотреть на падающие снежинки. «Снегу завтра навалит — поохотиться бы…» — тихо прошептал он.

Лидия Петровна сидела, задумавшись. Так, в полной тишине, прошло минут десять. Потом Афанасьева спросила:

— А что там у него в сумке было, Василий Иваныч?

Ломакин ответил, не оборачиваясь:

— Фигня всякая. Ничего интересного. Сувениры какие-то…Шмотки… Вискаря литр. Труба мобильная без карточки.

— Труба? — перебила его Лидия Петровна.

— Ну да. Да мы пробивали её — десятые руки — концы не найдёшь…Потом, диски какие-то с музыкой, хер догонишь… Короче — фуфло.

Ломакин, нагнувшись, закурил, и стал опять смотреть в окно. Во дворе под навесом сидели два охранника и играли в нарды. «Надо сказать, чтобы мотоцикл в гараж закатили, работнички.… А то подморозит — мало ли чего с ним может случиться. А у Андрюхи день рождения скоро…» — с удовольствием припомнил он, а вслух сказал:

— А что ты делать с этим Буратиной будешь, Лида? Как я понимаю, с собой он свои сольды не таскает?

Лидия Петровна снова не ответила. Она в задумчивости смотрела куда-то сквозь Гриба.

Казалось, Афанасьева ничего вокруг не замечает. Василий Иванович опустил жалюзи и пошёл к двери:

— Ладно, Лидок — ты пока пошуруй мозгами. Я скоро буду…

Он спустился вниз и пошёл к флигелю. Там он взял радиотелефон и, прикрыв рукой трубку, тихо сообщил:

— Она уже у меня. Да… Сидим, чаёк пьём по-стариковски… Особо не распространяется, но информация подтвердилась — клиент в Киеве. Да… Возможно, завтра после обеда возьмём. С ней ещё помощничек какой-то мутный приехал. Он сейчас где-то в городе ошивается. Ночевать у меня будет — внизу. Ты послушай его вечерком через свои слушалки — глядишь, позвонит кому… И завтра тоже… Да пока ничего…Но глазёнки у него както нехорошо пляшут… Ну всё, родной…До связи.

Дед Гриб положил трубку и вышел на улицу.

— Эй, Саныч, Хохол! Мотоцикл в гараж закатите и перебирайтесь в дом! Можете понадобиться, — он огляделся: — Не понял — а джип где?

— Так Мыкола на нём укатив! К своей дивчине. Казав, що ты в курсе, Иваныч…

Ломакин ничего на это не ответил, махнул рукой, мол, бог с ним, и зашёл в дом.

Афанасьева, тем временем, открыв новую упаковку конфет, размышляла: «Значит, мобилы у него не было. Это интересно… Надо будет человечка послать, проверить распечатку исходящих звонков из квартиры того, второго типа…»

У неё зазвонил мобильный. Звонил продрогший Борис и сказал, что его пора забирать.

Лидия Петровна было поднялась, но в это время в комнату вошёл Ломакин, и она попросила:

— Иваныч! Пошли кого-нибудь за Борей. Он на Артёма возле станции метро.

Дедушка Гриб кивнул и снова вышел.

Через полчаса привезли Фролова. Он положил на столик свой ноутбук и мышкой вызвал на монитор изображение увеличенной схемы окрестностей американского консульства.

Потом, присоединив к клавиатуре электронный маркер, жестом пригласил Лидию Петровну и Ломакина подойти поближе и сразу приступил к делу:

— Смотрите сюда… Местечко, в общем, неплохое. Улица узкая, практически с односторонним движением. Вот этот двор, примыкающий к консульству — глухой. Я лично проверил — оттуда не выбраться…. Так что пути всего два — направо, и налево. Поставим наших людей на какой-нибудь неприметной машине здесь… — он чиркнул маркером.

— Ну а если клиент вдруг вздумает по Пимоненко вниз спуститься…. — Борис показал на монитор, — тогда здесь. А вот со стороны улицы Артёма расположены авиакассы и банк, — Фролов показал на кружочки с буквами «А» и «Б» внутри. — Я проверил — там есть камеры наружного наблюдения. Поэтому вторая машина должна стоять немного дальше — вот здесь… — он поставил ещё один крестик. — И, конечно, постоянное визуальное наблюдение за пропускным пунктом консульства, чтобы подать сигнал, когда клиент выйдет.

Можно по очереди дежурить у ворот, косить под ожидающих. Их там даже сейчас хватает.

Борис поправил галстук:

— Связь между группами лучше осуществлять с помощью передатчиков. Чтобы по мобиле номер набрать — тоже время нужно. А с момента выхода клиента из консульства, счёт пойдёт на секунды.

Фролов посмотрел на Ломакина и Лидию Петровну и закончил:

— Исполнители на всякий случай должны учитывать, что клиент знает о возможности его похищения, и будет максимально стараться избежать этого. И, конечно же, никакой стрельбы!

Он бросил многозначительный взгляд в сторону Ломакина. Василий Иванович с интересом смотрел на монитор. Оторвавшись от экрана, он почесал переносицу и сказал:

— Добрэ…Знаешь, вот что — спустись-ка, сынку, вниз. И сделай-ка распечатку этого малюнка. Экземпляров пять. Ребята покажут тебе, где можно…

Потом он набрал на телефоне номер и весело заговорил:

— Здорово, Каретный! Богатым буду… — прижав трубку рукой, он пояснил Лидии Петровне: — Это начальник нашего, так сказать, гаража, — и продолжил:

— На завтра мне нужны две справные машины… Ага…Чистые… Можно иномарки, но чтобы старенькие были. И тонировка потемнее…. И обязательно с разрешением…. Поищи, поищи… Часам к девяти, нет к восьми утра… — потом засмеялся. — Усё — бувай!

Спрятав трубку, Гриб подмигнул Афанасьевой: — От так от, Лидушка!

Потом выглянул за дверь и кому-то крикнул:

— Эй, кто там? Скажите тому хлопцу, чтоб и фотографии мужика на этом… на хероксе размножил…Он знает какие.

Лидия Петровна поднялась и стала осматривать охотничьи ружья, висевшие на стенах.

Над камином висела огромная голова кабана. Похоже, не муляж. «Дед-то вроде, охотник заядлый… — припомнила она, — надо будет ему ружьишко какое-нибудь презентовать».

Чем ближе шло время к ночи, тем яснее ей становилось, что завтрашняя операция находится под угрозой. За долгие годы она прекрасно изучила свои предчувствия, и в разных сложных ситуациях всегда их учитывала. На ровном месте ничего не возникало. Значит была причина. Мысли её медленно, но верно подбирались к разгадке своей встревоженности.

«Что-то не так здесь… Может, действительно, Борис скурвился? Старый вор просто так на незнакомого человека бочку не покатит…»

Афанасьева посмотрела, как дедушка Гриб подкладывает новые полешки в жарко пылающий камин, и ей вдруг захотелось выпить.

К спиртному она была совершенно равнодушна. Никогда не пила до состояния полного опьянения, но и ярой противницей возлияний не была. Если точнее, просто не сталкивалась с этой проблемой. Но тем, кто с ней работал, даже представить подвыпившую Лидию Петровну с рюмкой в руке был очень сложно. Однако, бывало, оставшись одна в своём огромном доме, Афанасьева перед сном выпивала бокал муската или другого десертного вина. А сейчас ей почему-то захотелось чего-нибудь покрепче. Она села в кресло, и несмотря на то, что из камина по всей комнате плыл убаюкивающий тёплый воздух, укрылась толстым пледом:

— Дедушка Грибочек, поухаживай-ка за дамой — плесни коньячишки на палец. Только не в свои пипетки, а в нормальный фужер…

— Это можно… Вот это правильно! — оживился Иваныч, — а то всё чай да чай, ей богу! Ты же молодая девка ещё, Лида!

Он засмеявшись тихим задорным смехом, взял с камина большую серебряную чарку, наполнил её до краёв коньяком и поднёс своей угрюмой гостье. Афанасьева, приняв у него бокал, тоже улыбнулась и немного расслабилась.

Тут открылась дверь, и в комнату зашёл Борис с пачкой листков в руке.

— Похоже, всё сделал — вот схемы с инструкциями и фото Карытина в шести экземплярах.

… Осталось только людей подобрать и сориентировать.

Дед Гриб взял у Фролова из рук листок с которого на него смотрела озорная физиономия Витька. Ломакин одел очки, и стал внимательно изучать фотографию.

— Ишь, ты! Хорош парубок! — дед щёлкнул ногтём по бумаге и положил её на столик. Затем наполнив две рюмки ароматным коньяком, протянул одну Борису: — Ну что, выпьем, соколик?

У Бориса внутри всё похолодело. Из-за этой, давно забытой зловещей интонации и слова «соколик», перед глазами Фролова вместо приветливого дедушки Гриба появился ухмыляющийся Кореец. От ужасного видения заныли сломанные когда-то бандитским башмаком рёбра.

Ломакин внимательно смотрел на замершего с рюмкой в руке Бориса.

— Что застыл, хлопче? Призрака увидел? — и он обратился к Афанасьевой, которая со своего кресла тоже пристально следила за происходящим: — Нервный он какой-то у тебя, Леди…

— Ты чегой-то, правда, Боренька, какой-то испуганный? — участливо спросила Лидия Петровна. — Не занемог ли?

— Всё в порядке, — Борис опрокинул рюмку и улыбнулся, — замёрз вот немного…

Лидия Петровна с минуту смотрела на помощника своими маленькими пронзительными глазами. Потом встала и подошла к столику, на котором хозяин щедро пластал розовую ветчину.

— Не наелся ещё, дедуля? — притворно удивилась она. — Надо же — вот поучись, Борис!

Всего час назад за столом полбыка этот тихий старичок умял! И снова свой мамон набивает!

Она потрепала жующего Ломакина по плечу, отошла к камину и закурила. Не оборачиваясь, Железная Лида стала говорить монотонным тоном учителя, диктующего диктант в классе.

— Я тут как-будто всё обдумала. План, предложенный Борисом, в целом неплох. Но хочу уточнить детали. Контроль за наблюдением за воротами мы поручим тебе, Боренька…Лидия Петровна на секунду обернулась, чтобы посмотреть на реакцию Фролова. — Да-да, милый — мой…А кому ж я доверю такой важный пост? Деда Гриба бы попросила — да он уже не видит ни хрена, кроме рюмки своей, старый хрыч!

Протянув руки к огню, она продолжила:

— И главное вот что. Я хочу посмотреть на этого фрайера своими глазами. И не со ста метров. А вблизи. Пощупать его хочу, понюхать, — ноздри её в самом деле раздулись, — пусть и он на меня глянет. Глядишь, прыти у него и поубавится. Как это сделать Боря? Охранник нам твой не подсобит?

Борис с полным ртом попытался что-то ответить, но Афанасьева его остановила:

— Да ты кушай — не торопись…

Фролов в задумчивости дожевал ветчину. Потом выпил ещё полрюмочки коньяка и сообщил:

— Охранник вряд ли что может сделать… Я уже звонил по этому поводу Глебу в Севастополь — это же его человек. Так вот — завтра не его смена. А у американцев с этим строго.

Он и так на большой риск пошёл, когда копию анкеты и фото для нас добывал… Но если вы так хотите увидеться с вашим, так сказать крестником, нет ничего проще. Если у него на два часа дня назначено собеседование, так возле ворот он ещё в очереди не меньше часа проведёт. Там система такая, мне наш человек докладывал.

Дедушка Гриб удивлённо посмотрел на Фролова и спросил:

— А зачем тогда весь это спектакль? Подошлём дивчину смазливую — пущай его выманит из этой очереди подальше от камер их бисовых… И там его цопнем!

Вместо Бориса ответила Лидия Петровна:

— Нельзя, Василий. Нам он с визой американской нужен. Ведь его скрутить — полдела. Потом ещё неизвестно, сколько с ним головняка будет… Может и Америку ещё придётся посетить, — она резким движением затушила в пепельнице папиросу. — Ну всё, Борис — ты можешь идти. Отдохни как следует. Вера Николаевна тебе покажет твою комнату.

И что-то припомнив, добавила:

— И вот ещё — позвони-ка на сон грядущий Георгию нашему… — при этих словах Фролов внутренне вздрогнул. — Пусть он срочно раздобудет распечатку переговоров с домашнего телефона этого второго…всё время забываю, как его?

— Кострова.

— Во-во… Кострова. За последние три дня. Только это срочно, Боренька… Ну всё — иди.

Борис кивнул и, захватив свой ноутбук, вышел.

Компаньоны остались одни. Дед Гриб стал набивать дорогую трубку ароматным табаком с вишнёвым запахом и скоро по комнате поплыли густые пахучие клубы дыма. Афанасьева, немного разомлевшая от выпитого, опять забралась в кресло под плед.

— Ты как хочешь, Леди — а мне он не нравится, — жёстко сказал Гриб, — дёрганный какой-то…Ты же говорила, что он всю тему до конца не ведает. А такое впечатление, что этот москалёнок больше нашего с тобой знает.

Ломакин пыхтел трубкой, пуская ароматные жирные кольца прямо в камин.

Лидия Петровна ничего не ответила. Она заметила, как странно среагировал Борис на просьбу позвонить Жорке Клыку. И это ей не понравилось.

Совсем не понравилось….

…Костяной шарик сегодня раздражал Клыка. Два раза подряд выпавший зеро сразу ополовинил его трёхчасовой выигрыш.

«Вот так, бля…Ходишь в школу ходишь…А потом — бац! — вторая смена…» — раздражённо думал Георгий, отходя от рулеточного стола.

Его любимым фильмом была комедия «Большая перемена». И образ рыжеватого Ляпишева, сбегавшего на танцы с уроков, до сих пор всегда приводил его в хорошее расположение духа.

Он взял в баре сто грамм водки и присел за столик с блэк джеком. В голове продолжала крутиться фраза: «Ходишь в школу ходишь…» На третьей сдаче Жорке подфартило — картинка и туз при удвоенной ставке в сто баксов…

«А потом — бац!.. — Кликунов сгрёб выигранные фишки и решил: — Хорош фарт за яйца дёргать — пойду в кабачке посижу…»

Новомодный ресторан в стиле модерн был здесь же, в казино, только этажом ниже.

Устроившись за дальним столиком и сделав заказ, Жора стал думать о предстоящем деле.

Начало было неплохое. До Киева он добрался без проблем. Только, кажется, немного простудился, куря в тамбуре с обнажённым торсом. Ну да это херня.

Первая удача была в том, что он здесь, после двух часов поиска, нашёл своего старого соратника по кавказским и другим весёлым приключениям, Ивана Капканенко по кличке «Капкан». Дружбаны они были в своё время — не разлей вода. И девок трахали, и духов резали всегда вдвоём, и всегда им было весело. А уж сколько мешков дури вместе выдули — так просто не сосчитать!

Сейчас Капкан работал у какого-то важного комерса.

— Консультантом, — с усмешкой пояснил двухметровый Иван.

И все. Что он там делал, сколько получал — не рассказывал. Да Георгий особо и не интересовался. Мало ли чем судьба заставит заниматься. Несказанно обрадовало Жорку то обстоятельства, что Иван, без долгих разговоров, выдал на неделю Кликунову свою старую машину. «Шестёрка» с киевскими номерами была в превосходном состоянии.

— Всё продать её хочу — да рука не подымается, — объяснил Капкан. — Как вспомню, как батя над ней дрожал.… Каждый винтик чуть ли не целовал. Как память и храню. Так что будь с ней поосторожнее, братишка!

И вручив довольному Жорке ключи, укатил на своей новенькой чёрной «субаре», оставив номер своего мобильного телефона. Но предупредил:

— Если что звони. Но только не поздно… По ночам я занят — даже брать трубу не буду. А как справишь свои дела — встретимся. Надо же нам посидеть, вспомнить наши похождения, а? Особенно в Стамбуле… Трипак-то турецкий залечил уже, а, кабан?

Капкан заржал. Жора тоже засмеялся и с благодарностью посмотрел на старого кореша:

— Спасибо, братан! Я тут сейчас одно дельце обстряпаю — и обязательно позвоню…

И сейчас, сидя в кабаке, Кликунов думал: «А может Ваньку стоило подключить к этой теме? С ним бы мы горы своротили! А то этот Борюсик, хоть и с головой фраер, но бздливый сверх меры. Всё дело может ухнуть… А если Железная Лида что пронюхает — тогда просто кранты — можно сразу завещание писать! Да и старый Гриб тоже не пальцем деланный. Закатает промеж глаз пару маслят — пукнуть не успеешь…»

За соседним столом сидела совсем молодая девушка с припухлыми губками и в короткой кожаной юбке. Она пила кофе и часто посматривала на часы.

«Ничего шлюшка, — с восхищением подумал Клык. — Может вдуть её шершавого? Ладно — попозжа. Сколько ж ей лет? На вид — не больше пятнадцати. А грудная клетка, как у Памелы Андерсон!»

Он выпил водки и бесцеремонно уставился на коленки своей соседки, туго обтянутые чёрными чулками.

… Утром, сразу после встречи с Капканом, Жора прикупил пару газет с объявлениями о сдаче жилья. Недолго думая, он обвёл три варианта, где цена однокомнатной квартиры была не больше трёхсот долларов в месяц, и отправился по этим адресам. Первая же квартира его устроила. Район, расположенный в конце улицы Горького, был немного знаком Кликунову. Где-то здесь, на рынке, полтора года назад, он встречался с людьми Гриба, чтобы взять у них маленький тяжёлый чемоданчик. Так же в предлагаемой квартире ему очень понравилась массивная железная входная дверь. Обстановочка внутри была, конечно, так себе. Спартанская. Но не экскурсии же сюда водить!

Через час, уже с ключами в кармане, он поставил ивановскую «шестёрку» на платной стоянке возле своего временного пристанища.

«Итого из двух косарей у меня осталось…почти полторы штуки. Неплохо…»

Сэкономив на покупке транспортного средства, повеселевший Клык вышел с автостоянки, дошёл до рынка, и поехал на маршрутном такси в сторону центра города. И совсем скоро, он уже бродил по широкому многолюдному Крещатику, иногда заглядывая в европейские бутики, полные очаровательных киевлянок, уверенно скупающих дорогостоящие наряды.

«Да… что ни говори — а всё реальное бабло в столице… А мы воруем в час по чайной ложке!» — с удивлением рассматривая ценники с тремя нулями на дорогих мужских костюмах, вспомнил Жорка песню Новикова. Изрядно промёрзнув среди величественных серых зданий, он свернул с главной улицы, и тут же увидел на фасаде большого трёхэтажного дома старой застройки вывеску «Казино. Ресторан».

«Не мешало бы пожрать, а заодно и шарик покатаю…» — и Клык уверенно направился к тяжёлым дубовым дверям с золотистыми ручками. Перед самым входом, он, что-то вспомнив, тихо выругался. Потом отошёл подальше от камер наружного наблюдения, аккуратно отстегнул от брючного ремня небольшой кожаный чехол с выкидной зубастой финкой и спрятал его в карман куртки.

«Вот так-то лучше…» — подумал он и спокойно направился в заведение. Сдав куртку в гардероб, Жора прошёл сквозь рамку металлоискателя и по мраморной лестнице с массивными дубовыми перилами поднялся наверх в игровой зал.

…Писюха за соседним столиком явно кого-то ждала. В который раз посмотрев на часы, она достала крошечный мобильный и стала набирать номер.

У Кликунова запищало в кармане. Глядя на малолетку, прижавшую к уху мобилку, он весело подумал: «Это она мне что ли звонит? Ух ты моя умница!» — Жора достал из пиджака телефон и нажал кнопку ответа:

— Здорово, Борис!

И быстро выйдя из ресторана, где громко играла музыка, в ярко освещённый холл казино, он пристроился за огромным зеркалом и продолжил разговор:

— Да…снял…Без проблем…На колёсах я уже…У тебя что?

Борис ровным голосом сообщил:

— Завтра с двух часов на улице Пимоненко нашего знакомого будут ждать. Две машины.

План готовлю я. Поэтому, как только проясню детали — отзвонюсь…

— Понял…что ещё?

Голос Бориса немного изменился:

— Скорее всего, Георгий, тебе завтра серьёзно поработать — народ у Гриба отчаянный.

Инструмент подходящий у тебя есть с собой?

— Не переживай, Боря. Я в таких турфирмах в своё время потрудился, стольких на отдых отправил, что мне давно уже бонусы полагаются.

Жора хрипло засмеялся, потом спросил:

— Когда ждать твоего звонка, Юрич?..

— Завтра рано утром. Всё. Привет…

Закончив разговор, Кликунов зашёл в туалет. Когда он мыл руки, то задержался взглядом на собственном отражении. В зеркале широкоплечий короткостриженный мужчина, лет сорока, с глубоким косым шрамом над правой бровью, хитровато улыбался сам себе. Смочив немного примятый «ёжик» водой, он сделал ковбойский жест, имитирующий стрельбу из пистолета, дунул в воображаемое дуло и вразвалочку направился в ресторан.

Ковыряя вилкой порцию тушеной крольчатины, Кликунов опять стал пялиться на красивые ноги скучающей соседки. Он уже совсем собрался пересесть к ней за столик, как в дверях нарисовался огромный кучерявый детина в длинном кожаном плаще со смуглым широким лицом и красивыми восточными глазами. Девчонка тут же резво вскочила из-за стола и, виляя попкой, красиво обтянутой миниатюрной кожаной юбкой, направилась к нему.

— Ум-м-м-м… — крепко целуя в губы вошедшего парня, повисла она на шее смущённо озирающегося по сторонам верзилу, — роднуля моя! Сколько же ждать можно?

И схватив, растерявшегося от такого горячего приёма мужика, поволокла его к своему столику.

«Бля, пацан у скороспелки суровый. Кажись, здесь мне не обломится… Ишь как лижутся!» — с досадой и завистью думал Жорка, незаметно поглядывая на соседний столик. От такого поворота событий он твёрдо решил, что как только закончит дело, обязательно оттянется с тёлками по-полной, и выпил ещё водки.

Меж тем, парочка продолжала обниматься. Девчонка проворно взобралась на колени своему кавалеру, обнажив при этом ажурный край чулка на резинках возле самой попки.

Ничуть не смущаясь, она продолжала что-то нашёптывать большому как медведь ухажёру на ухо. Он, неловко улыбаясь, мотнул головой:

— Не могу я сегодня, Маруся! Никак не могу… К Иванычу из Крыма какие-то гости понаехали — я и так еле на часик вырвался.

Девушка с редким именем капризно надулась и проворно соскочила с колен влюблено смотрящего на неё парня. Потом она шутливо хлопнула ладошкой его по губам и подозвала официанта.

Услышав о гостях из Крыма, Клык весь внутренне подобрался, и превратился в одно большое ухо. Симпатичная озорница, заказав подошедшему официанту какое-то немыслимое по количеству составляющих мороженное, продолжала теребить своего кавалера.

— Ну, Коленька.… Хоть на полчасика заедем ко мне! Мои старики в театр сегодня ухиляли. Полюбимся разика два — а потом можешь к своим гостям валить! Я же из-за твоих сладостей дурацких сегодня две контрольные пропустила!

— Не могу, Мариночка.… Никак не могу — дед и так сегодня как цепи сорвался. Я думал там братва какая серьёзная прилетает. А оказалось — старушка Шапокляк… И с ней сморчок какой-то. Весь от Версачи…

«Старуха с Юричем! Больше некому.…Вот так фарт! — лихорадочно соображал Георгий, прикидывая, что можно выжать из этой случайной встречи. — Надо знакомство завязать — кровь из носу! А там видно будет…»

Он немного подумал, потом поднялся, и, пошатываясь, развязано подошёл к влюблённой парочке.

— Р-разрешите вашу даму пригласить, уважаемый? — нагловато обратился к парню Жора заплетающимся языком, изображая крепко подвыпившего лошка.

Огромный Коля поднял на него тяжёлый взгляд:

— Сдёрни отсюда, ханыга! Пока цел…

Марина с интересом посмотрела на безумца, который, казалось, совершенно не обращает внимание на её грозного возлюбленного.

— Один танец… Да не жлобись, ты, слоняра! — и Клык протянул руку Марине: — Ты ведь не против, красивая?

Терпение очевидно не входило в список душевных качеств Николая, И он, привстав, както нехотя мазнул огромным кулачищем по жоркиной челюсти. Кликунов картинно взмахнув руками, рухнул на пол, опрокинув два стула. Девушка захохотала и захлопала в ладоши:

— Вот это класс! Ещё хочу! — она встала и протянула свою ладошку стонущему на полу Георгию. — Поднимайся мужичок.… Врежь моему увальню по роже за то, что не хочет со мной перепихнуться!

Кликунов привстал, отодвинул девушку, массируя рукой челюсть. Надо было заканчивать комедию и рубить братка по полной. Он встал в стойку, и комично подпрыгивая, стал выманивать противника из-за стола обидными словечками:

— Ну, давай, бычок безмозглый! Иди — покажи своей мокрощелке! Чему ты там ещё в пионерском лагере научился!

Колян не стал тратить время, и отшвырнув стол в сторону, ринулся на Георгия. Маринка в полном восторге закричала:

— Ой! Моё мороженное! Врежь ему, Коленька хорошенько — из-за него всё моё мороженное пропало!

Но во второй раз подставляться под Колины кувалды не входило в планы Клыка. Едва заметным движением, он ногой подсёк надвигающегося противника, и уже падающего, резко ударил согнутыми в костяшках пальцами точно в правую глазную впадину.

— Бля!! Сука! — застонал, рухнувший на пол, парень. И, лёжа головой в растёкшемся по полу мороженном, схватился за правый глаз обеими руками: — Не вижу ничего!.. бля!..

«И не увидишь ещё этим буркалом минут десять ни хера… — злорадно подумал Кликунов. — Это тебе ещё повезло, что это я тебя просто приласкал. Мог бы и глазное дно порушить — ходил бы с повязкой до конца дней своих!.. Как Кутузов…»

К ним уже спешила охрана. Устраивать побоище в центре Киева не входило в планы крымского братка, и Кликунов покорно поднял руки.

— Всё, братва, всё… Всё нормально…

Он попытался помочь встать ослеплённому на один глаз Николаю, и пояснил подбежавшему охраннику: — Друг подскользнулся… Что это за мороженное у вас тут на полу валяется?

Мужик в униформе презрительно скользнул взглядом по жоркиному лицу, давая понять, что всё это ему так с рук не сойдёт, и главные неприятности ещё впереди.

— Ладно — сами разберётесь… — буркнул он. — Только смотри, красавец — Цыгана здесь все знают. Как бы тебе сильно не пожалеть обо всём позже…

Секьюрити помог Георгию усадить Коляна на стул, и пару раз оглянувшись, вышел из зала.

Маринка хлопала глазами и ничего не понимала. Её непобедимый и крутой Коля, сильнее которого она никого вообще не могла себе представить, сидел, сгорбившись, и, постанывая, держался за глаз. Она испуганно схватила со стола салфетку и стала обтирать его голову. Напротив, расположившись по-хозяйски на стуле, на неё смотрел смеющимися глазами совершенно трезвый мужик и поглаживал челюсть. Не спуская с Маринки колючего насмешливого взгляда, он огляделся вокруг и жестом подозвал официанта. Через минуту всё было убрано, и на столике стояла точно такая же порция мороженного и бутылка французского шампанского.

К Цыгану понемногу возвращалось зрение. Он мотнул головой и сразу начал снова подниматься. Глядя одним глазом на охуевшего лоха, так сурово опустившего его при девушке, Колян медленно сунул руку за пазуху и тихо пробормотал:

— Молись, сука.… Сейчас я тебя убивать начну!

Клык вёл себя совершенно спокойно. Разлив пенистый напиток в три бокала, он дружески хлопнул по плечу, ещё не совсем пришедшего в себя, Колю:

— Ладно, братан… Остынь. Это я бок упорол. Подпил — и не сумел сдержаться, на твою красавицу глядя. Я пробашляю за косяк по полной. Не надо шума! — Жорка, как бы сдаваясь, опять приподнял обе руки вверх: — Да не три ты глаз! Просто моргай почаще…

Он достал бумажник, и отсчитав из него пять хрустящих купюр, положил их на стол:

— Пятихатки грина достаточно будет, а, Николай? Я же с понятиями, просекаю всё. С людьми реальными работаю… Провинился — хрусты на стол!

Коля удивлённо посмотрел здоровым глазом на бабки, потом на Георгия. Потом на Маринку. Она пожала плечами, мол, ваши дела, вы и разбирайтесь. И с аппетитом стала уплетать мороженное.

Тогда, немного подумав, Николай сгрёб купюры и протянул через стол свою огромную клешню:

— Годится, мужик. Вопрос снят — базара нет! Давай, что ли, знакомится — Коля Цыган.

Кликунов с блатным прищуром посмотрел на отходчивого братка. И сам ещё не зная почему, он твёрдо произнёс имя человека, фотография которого была спрятана у него во внутреннем кармане:

— Карытин Виктор. Бизнесмен.

И крепко пожал руку новому знакомцу.

… В маленькой уютной комнате на первом этаже, в большой постели со свежим душистым бельём, Борису не спалось. Завтрашний день неумолимо приближался с каждым щелчком тикающих на стене часов. И этого дня Борис боялся с каждой минутой всё больше и больше. Просьба старухи позвонить Кликунову в Крым, чтобы тот добывал распечатки каких-то переговоров, застала его врасплох, и Фролов совсем скис. Теперь, после этого приказа Железной Лиды, пути к отступлению у него не было. Он не сможет завтра внятно объяснить, почему он не позвонил в Крым. А когда она сама наберёт Клыка, кто ей ответит? Никто. Проницательную старуху это может насторожить. Начнёт напрягать всех, и тогда уже станет не до шуток. Н-да.…Придётся тянуть время…

Он уже сильно сожалел о своём решении кинуть Афанасьеву, а позже и Кликунова на огромные деньги, но прекрасно понимал, что назад пути нет. Жора Клык не из тех, кто включает заднего только из-за чьих-то необоснованных страхов. И Борис Юрьевич был уверен, что если он попытается отговорить Кликунова, то тот неминуемо поставит его на деньги за такие выходки. И тогда уж Борис встрянет не на те две жалкие тысячи, которые в качестве командировочных сам вручил напарнику. Клык будет его шантажировать с чистой совестью столько, сколько ему вздумается. И, соответственно, тянуть из него капусту.

Как не прокручивал в уме создавшеюся ситуацию, ворочающийся без сна Фролов, выходило только одно — с утра звонить Георгию, а там будь что будет. В том, что бывший спецназовец и уголовник Кликунов, с внушительным погонялом «Клык», действительно отобьёт Карытина у людей Гриба, Борис почему-то не сомневался. И он представлял себе, какая тогда поднимется волна в занесённом осенним снегом Киеве.

«Ну, допустим, схватят они все входы-выходы… А Жорик на дно вместе с этим карасём ушлым заляжет. Надо ему сказать, чтобы с утра затарил свою хату хаваниной, на всякий случай. Главное — чтоб Клыка никто не опознал. А кто его здесь может опознать? Только старуха… Надо напомнить этому урке, чтоб не светился почём зря. А Лиду убедить, что не стоит даже и приближаться к клиенту. Пусть, пока идёт операция, в этом тереме сидит тихо. И не высовывается…»

Борис совсем уж собрался сейчас позвонить Кликунову. Он тихо встал с кровати и пошёл к столу, где лежал ноутбук. Вытащив из потайной полочки телефон, он с минуту покрутил его в руках и, сам не зная почему, внезапно передумал. Привычка не вести никаких серьёзных телефонных разговоров в незнакомых помещениях подарила ему ещё несколько часов жизни.

А в это время наверху, дедушка Гриб давал последние наставления своим хлопцам.

Трое крепких парней с напряжёнными лицами внимали каждому слову хозяина.

— Значит от так.… Возьмёте тихо этого фраера — каждому по пять штук отломиться. Про другие расклады даже не хочу говорить. А где Цыган?

Охранники переглянулись. За всех ответил Хохол:

— Та хто его зна… Балакав, що на годыну…

Ломакин разозлился так, что даже топнул ногой:

— Балакав, балакав!.. Шоб через полчаса здесь был этот Ромео, бля! Слышь, Саныч? — он повернулся к Шурику.

— Понял, Иваныч.… Уже звоню.

Дед Гриб ещё раз осмотрел свою гвардию и, успокоившись, подвёл черту:

— Ну, вроде как всё. Сегодня все здесь ночуют. И чтоб никакой травы! — он строго посмотрел на Хохла и погрозил ему кулаком. Тот недоумённо пожал плечами, и Гриб продолжил:

— Завтра с утра Васька Каретник тачки подгонит.… И часам к десяти, ребятушки — по коням — и к посольству. Да оденьтесь как-нибудь попроще. Хотя… — он немного брезгливо посмотрел на стоящих перед ним широкоплечих мужиков в чёрных кожаных куртках и устало махнул рукой: — Куртки хоть свои эти поснимайте.… За версту очко напрягают.

Всё. А Цыган как прорисуется — ко мне его!

И Василий Иваныч пошёл ещё раз обсудить с Афанасьевой предстоящую операцию.

… Внизу во флигеле, бритоголовый Шурик в пятый раз набрал номер мобильного телефона Коли Цыгана. И опять ему ответил монотонный голос оператора, что абонент недоступен.

Колька Цыган был теперь мало кому доступен. Он неловко, со склонённой на грудь головой, сидел в чёрном джипе, припаркованном на ярко освещённой улице прямо у обочины.

Его красивые цыганские глаза, за которые он так переживал во время стычки с Клыком в ресторане, мутно смотрели в одну точку.

На подножку джипа из неплотно закрытой двери, капала тёплая густая кровь, расплавляя тонкий слой первого осеннего снега…

Утром, одиннадцатого ноября, древний город за одну ночь переместился в царство зимы.

Бледное солнце пробилось из-за уходящих на восток снеговых туч и несмело заиграло огоньками на белом снежном покрывале. К утру снегу навалило столько, что очистительные машины, с рассвета посыпающие улицы песком, делали уже пятую ходку за сыпучими материалами.

Проснувшись, Карытин открыл глаза и резко вскочил с кровати. Яркий, отражённый снегом свет, льющийся из окна, он принял за разгар дня, но, посмотрев на будильник, успокоился. Полдевятого…

Потом он глянул на соседнюю кровать. Она была пуста и аккуратно прибрана. Витёк забрался обратно под тяжёлое пуховое одеяло, и подумал, а не вздремнуть ли ему ещё часок…

Но заснуть никак не получалось. Разламывалась после вчерашнего голова. И даже то обстоятельство, что последнее время, выпивая, Карытин научился жёстко контролировать количество выкуренных сигарет, не помогло скрасить утренний отходняк. Хотя вчера, он несколько раз отказывался от предлагаемых Толстым перекуров, во рту всё равно стоял противный привкус минисигар «Кэптон блэк». Угораздило же в конце пьянки найти эти крепкие сигарретос у Лося на подоконнике и обкуриться ими по-полной!

Поэтому утреннее похмелье было суровым как и раньше, когда при одной мысли о табачном дыме приходилось бежать к унитазу, и там в слезах стоять подолгу, вызывая конвульсии пустого желудка.

«Надо завязывать с бухалом», — мелькнула у Витьки привычная мысль.

Он нехотя выбрался из кровати и неловко поковылял в ванную комнату. Стоя под бодрящими струями горячей воды, Витька с удовольствием вспоминал окончание вчерашнего вечера. Они с Володькой, вдоволь наоравшись и раздав страшные клятвы друг другу в вечной дружбе, попытались вызвать по телефону девиц из объявлений в какой-то газете, которую Толстый надыбал на лоджии. И которая, при более внимательном рассмотрении, оказалась прошлогодним номером «Автомира». Потом заявился заспанный Лось, разбуженный настоятельными телефонными просьбами Карытина прислать им двух роскошных грудастых блондинок. Быстро оценив ситуацию, Лосяра бесцеремонно схватил их с Володькой обоих за шиворот, и как котят отнёс в детскую комнату с компьютером и двумя кроватями. Уходя, обернулся и сердито приказал:

— Тихо сидеть, Квазимоды! По стенкам размажу…

Толстый после таких обещаний, наскоро стащив с себя одежду, сразу покорно засопел А Витька ещё попытался, включив компьютер, выйти в виндовую программу «мессенджер», чтобы в реальном времени пообщаться с Розовым. Но быстро запутался в паролях — и никуда не вышёл…

«Реально посидели… — улыбнулся он, просушивая свои светлые короткие волосы феном, — хорошо ещё, что я до Димона в инете не достучался! А то бы по буху нарассказывал бы ему здешних ужасов…».

Закончив с причёской, Карытин насухо вытерся и пошёл на кухню заценить последствия вчерашнего вечернего выступления. Но там было всё сияло чистотой. Даже в пепельнице на подоконнике не было ни одного окурка. Из приоткрытой форточки тянуло ядрёным морозцем.

«Клёво — чуваки всё поубирали.… Когда же они, интересно, проснулись?»

Довольный увиденным, Виктор включил электрочайник и побрёл в зал. Там он увидел двубортный костюм, который вчера выдал ему Лось. Он, накинув на себя чистую футболку, стал его примерять. Тут в двери провернулся ключ. В комнату из прихожей просунулась огромная голова Игоря.

— Хорош… Прямо натуральный Риббентроп, итить твою! Я же говорил, что в пору будет костюмчик-то!

— Ну да… А длина? Твой отпрыск чо — баскетболом увлекается? — недовольно протянул Витёк, наступая на длинные брюки, — где теперь его подшивать?

— Сам подошьёшь. Тебе в этом прикиде недолго гужеваться… И осторожно шей, лилипутбрюки потом взад отпороть придётся.

Бодрый и свежий от мороза Лось, кряхтя, нагнулся, и стал подворачивать на Витьке брюки. Потом дал приятелю лёгкий подзатыльник и ушёл в другую комнату искать иголку с ниткой. Витька в это время принёс с кухни вскипевший чайник, банку кофе, две чашечки и водрузил всё это хозяйство на столик.

— Эй, сохатый! А Толстозадого где потерял? — спросил он, осторожно наливая кипяток в тоненькие фарфоровые чашечки.

— Так он мне доверенность на свой рыдван накатал, забрал бабло — и сдёрнул на вокзал. А вы что — по-другому договаривались?

Лось, вернувшись со швейными принадлежностями, удивлённо посмотрел на Виктора.

— В принципе нет. Просто я не думал, что он так срулит резко. Не попрощавшись…

— Так вы, бля, вчера всю ночь прощались! Плакали даже… Совсем меня достали!

Витёк улыбнулся и осторожно прихлебнул горячий кофе:

— А-а-а.…Ну, тогда ладушки… Кофе будешь?

Лось кивнул, и порывшись в карманах своего огромного, в серую клетку, твидового пиджака, достал сложенный вдвое листок бумаги:

— Он тут записку тебе чиркнул.… И книжку вот эту… — он показал на полочку возле дивана, где лежала «Волшебная гора», — оставил тебе в подарок.

Виктор поставил на столик чашечку с кофе и развернул протянутый листок.

«Не сердись, чувак, что я так внезапно сдёрнул! Наш договор я выполнил. Но сам понимаешь — полностью погружаться в твои проблемы мне не очень бы хотелось. Спасибо тебе, говоря словами Шарапыча, за доброту, за ласку… Желаю тебе удачно рвануть в штаты. Хотя, честно говоря, не представляю, что тебе, реальнейшему чувачелле, там делать. Будешь в Крыму — заезжай!

Жду писем, посылок, переводов. Толстый».

Внизу был адрес и два телефона — мобильный и домашний. И приписка:

«Могилку твоей тётки сам отыщу — и памятник поставлю. Ну всё, Витёк, бывай!»

Витька грустно вздохнул и стал заносить в свой «Сименс» телефоны Толстого. Не отрывая глаза от клавиш, он спросил:

— А наши как с тобой дела?

Лось достал сигареты и закурил:

— Как сажа бела… Всё джики-пуки — «мерс» с немецкими номерами во дворе посольства ждёт своего часа. Я туда через часик после того, как ты вовнутрь зайдёшь, подтянусь…

Виктор встал и вышёл в прихожую. Через минуту вернулся и положил на стол маленький ключик.

— В ячейке Инвестбанка, которую мы с тобой вчера сняли, пятнадцать косых наликом.

Остальные десять я себе на карточку кинул. Так вот — из них десятка твоя, как обещал.

Пять тонн пусть пока полежат. На всякий случай. И слышь, Лосяра…Если дельце выгорит, я возможно уже завтра на утреннем дилижансе в штаты рвану. Есть там подходящий рейсик в шесть утра. А ты — дуй в Трускавец. В санаторий этот, к семье. Ливер свой дырявый подлечишь, пока уляжется здесь всё. Мало ли что…

Карытин допил кофе и, вздохнув, стал неловко вдевать нитку в иголку. Заметив иронический взгляд приятеля, пояснил:

— С армии ничего не ушивал…

Лось посмотрел на ключ, лежавший перед ним на столике. Потом щёлкнул пальцами, взял его и ушёл в другую комнату. Вернувшись через минуту, спросил у приступившего к делу Карытина:

— Слышь, швея-мотористка. Ну, допустим, выскочим мы из твоего консульства. Тачку я на площадку свою быстренько отгоню и номера фашистские повыкидываю. С месяц под брезентом в отстойнике постоит, а там видно будет. Здесь проблем нет…Но ведь твои злодеи до утра такой кипеш подымут — мама не горюй!

Витёк оторвался от шитья и поднял на друга несколько погрустневшие глаза:

— Давай-ка, не будем гнать в лошадей, Лоська! Может моих злодеев вообще не существует… Может, приснилось всё мне.… И ты в том числе…

Под такой глубокий философский наворот, он снова глубоко вздохнул и вернулся к своему шитью. Игорь осуждающе посмотрел на Витьку и стал собираться. Пересматривая документы в барсетке, он бросил на ходу:

— Как скажешь — хозяин-барин. Но если ты будешь за каждый свой глюк по десятке отстёгивать… Ну, ладно, как подошьёшься — отдыхай часиков до двенадцати. Потом лови тачку, — Лось замолк на секунду, потом продолжил: — Только, знаешь что — под домом не бери — прокатись пару станций на метро, а потом голосуй. Договоришься с водилой на аренду его колымаги до семи вечера — и вперёд! Дальше по плану. А я, пока время есть, по своим делам проскочу. Не скучай, — возле самой двери фыркнул он, — они тебя не больно зарежут!

И уже из коридора добавил:

— Телефон не забудь зарядить — без связи нам сразу кранты! И чуть не забыл — держи! — дверь приоткрылась пошире, и на колени Карытина упала новая бейсболка с вышивкой в виде американского флага.

Затем входная дверь со щелчком захлопнулась, и наступила тишина.

Витька, подшив одну штанину, отложил в сторону брюки, и взял в руки подаренную ему Костровым книжку.

«Погадать что ли…» — и он наугад открыл страницу:

«… Вот и настигли вы меня, зловещие Тёмные Всадники! Что ж — я давно слышал Ваше смрадное дыхание за моей спиной и долгие годы привыкал к шаманским барабанам Ваших подков! Я так устал убегать, что теперь, наверное, сам стремлюсь к нашей встрече. Скрываясь от вас, бывало, я встречал любовь, но чтобы не быть узнанным (о, Вы прекрасно чувствуете её дурманящий запах!), сам убивал её. Если я видел чью-то ненависть — я застывал в изумлении от зрелища незнакомого мне чувства и на цыпочках проходил мимо, старательно заметая плащом свои следы. Но тщетно. Вы вырастали за спиной из моей тени и вновь преследовали меня повсюду! Но теперь я готов…»

Дочитав абзац, Виктор в задумчивости взял со стола сигарету и закурил:

«Оптимистично — ничего не скажешь. Хороший подарочек Толстяк подкинул… — он отложил книгу в сторону, изумлённо качнув головой. — Вот стрём-то! Всадники… Барабаны шаманские… Ладно, не до мистики сейчас — надо портки подшивать…»

И, вдев в иголку новую нитку, он продолжил работу.

Василия Ивановича Ломакина разбудил телефонный звонок. На часах было около шести утра, когда он поднял трубку и услышал знакомый голос.

— Здравствуйте, Василий Иванович. Извините, что побеспокоил в такую рань. Но дело срочное…

Дедушка Гриб узнал по голосу звонившего, и ему сразу стало не до сна:

— Говори — я слушаю.

— Около часа назад, работники ДАИ обнаружили ваш джип, припаркованный у обочины на пересечении улицы Горького и Сайгадачного. В нём труп. Свежий. Похоже, что кто-то из ваших ребят…

В голове Ломакина сразу мелькнула мысль: «Цыган…Мать твою!» Но он постарался как можно спокойнее спросить:

— От меня что нужно?

— Пока ничего. Будем выяснять личность убитого. Джип ваш уже отогнали на экспертизу.

Всё, что я могу определённо сказать — пострадавшего зарезали в уже стоявшей машине, и причём весьма умело.

— Я всё понял. Спасибо за звонок.

Василий Иванович дал отбой и с ненавистью уставился на телефонную трубку, как-будто только она была повинна в дурном известии. Его мысли стали лезть одна на другую:

«Ёрш твою медь, бля! Вот это запутка прорисовалась — Цыгана хлопнули! А может это не его? А кого тогда? Да нет — всё сходится. На своей трубе вчера он так и не отозвался… А малолетки евойной телефон никто не знает. И адреса.… Хотя, погоди-ка… Саныч вроде как с Цыганёнком её из школы пару раз забирал…».

Ломакин выскочил из кровати и стал быстро одеваться. У самой двери, он посмотрел на сладко спящую жену, и редкое чувство нежности охватило его. «Спит себе спокойно, как дитятко.… А тут разгребай навоз!.. Ничего — дай бог сломим этот куш, сразу валить надо будет отсюда! Устроимся с Верунькой и Андрюшкой где-нибудь в Испании… Внуки пойдут.… А от воров откуплюсь — и так всю жизнь на общак горбатился».

Наскоро ополоснув лицо, он выскочил в одной рубахе на двор, заваленный снегом.

«Цыган в снежки любил играть всю дорогу… Бедолага…» — мелькнула было мысль, но Гриб сразу отмахнулся от неё. В тапочках на босу ногу Ломакин быстро дошлёпал до флигеля. И, распахнув дверь, сразу наткнулся на спящего прямо на стуле возле биллиардного стола Санька.

Гриб резко затормошил его, и парень открыл сонные глаза:

— Ты чего, Иваныч? Рано же ещё…

— Слушай, Санька… Беда у нас — Цыгана завалили…

Сашок помотал головой и стал протирать глаза огромными кулачищами. Потом посмотрел на деда и пробормотал:

— Та не… Ты что-то путаешь, Иваныч… Просто он загулял со своей козочкой. Ща позвоню… — он потянулся во внутренний карман за мобилой.

Ломакин резко перехватил его руку. Потом, строго глядя в глаза бойцу, приказал:

— Просыпайся, паря! Не до перезвонов теперь… Верные люди доложились — умер наш Коля, царство ему небесное…

Дедушка широко перекрестился и, достав из кармана ключи, протянул одуревшему от таких новостей парню.

— Бери, Саныч, машину мою. И дуй к школе, где цыганская любовь штанишки протитрает.

Ты же пару раз там был с ним?

Александр утвердительно кивнул.

— Так вот. Ничего ей пока не говори. Но нам она раньше ментов должна всё порассказать. Усёк? Всё — дуй! И пока никому ни слова. Я буду на связи….

Он вытолкал Санька из флигеля, и, ёжась на утреннем морозе, сам открыл ему ворота.

Потом, закурив, проследил, как огромная, словно акула чёрная «ауди» выехала на просёлочную дорогу и медленно двинулась в сторону шоссе. Не успел он зайти в дом, как за воротами раздались четыре условных сигнала. «Кого это ещё чёрт несёт в такую рань?»

— Иваныч заскочил в прихожую за полушубком, и, матерясь, поковылял к воротам.

Через глазок он увидел широко улыбающуюся физиономию Каретного.

Василий Бегунов уже третий год заведовал в одной серьёзной группировке, связанной с дедушкой Грибом, так называемым машинным бизнесом. Под крышей большого СТО, он лихо перебивал номера, перекрашивал кузова, менял агрегаты — в общем, занимался технической стороной вопроса, который в сводках МВД проходит как «легализация краденного автотраспорта». Кличку свою он получил за неуёмную любовь к песне Высоцкого «На большом Каретном». Да и его вотчину — огромную мастерскую, с его лёгкой подачи все стали именовать «Каретный двор».

Сейчас он нетерпеливо подпрыгивал возле ворот на месте и хлопал себя ладошками по бокам:

— Давай, открывай, Гриб Грибыч! Задубел я.… Ух, морозец, мать его!

Ломакин отворил незаметную калитку, выкрашенную под цвет забора, и запустил во двор красномордого Каретного со свекольным носом из которого свисала маленькая сосулька.

Потом молча поманил его рукой, и они прошли в дом.

— Ты чего так промёрз-то, кореш? — спросил Гриб, глядя на то, как Василий пытается скрюченными от холода пальцами расстегнуть дублёнку.

— Так это ж, бля, твои внезапные задачи меня до туберкулёза доведут! Машины ему неприметные среди ночи добывай.… Только выехал — в этой вонючей «восьмаке» через пять минут печка вырубилась. Вот и прокатился от самого Киева с ветерком!

Он начал дуть на озябшие руки. Дед Гриб, несмотря на дурное настроение, не мог не улыбнуться:

— Ну, пошли, что ли чаем напою, Мересьев хренов…

Красноносое лицо Василия расплылось в блаженной улыбке:

— Ча-е-е-м…. Горячим-прегорячим, и с вареньем…нет — лучше с мёдом… — Васька, поднимаясь за Ломакиным по ступенькам наверх, рисовал себе вслух желанные картины, — и чтоб камин жарко так горел… Поленца трещат.…И коньячок.…А потом в ванну.… С пеной…. А там Афродита такая уже ждёт… Сисястая… Долларов за сто, не больше…

— Будет тебе — раскатал губу, охальник, — оборвал его Василий Иванович. — Камин разжечь можно. И чайковского похлебать. А всё остальное — у себя в Каретном дворе устраивай. Вторая-то машина где?

— Будет тебе и вторая машина часам к восьми. «Опель Астра». Не очень пошарпанная, но с виду совсем потерянная. Где у тебя тут чайник, а, леший?

Ломакин, не обращая внимания на несколько панибратский тон промёрзшего насквозь Каретного, кивнул Василию на крепкий дубовый кухонный шкаф:

— Там всё найдёшь. Тащи с буфета самовар и пошустри с чайком! Только мяты добавь! А я пока каминчик растоплю — люблю я это дело…

Через полчаса оба сидели в высоких креслах возле пылающего камина и молча пили чай из толстых стаканов в серебряных подстаканниках со сталинской символикой. Через пять минут глаза у отогревшегося Каретника стали слипаться. Он как кот жмурился на огонь и с наслаждением подливал себе в чашку душистый, на травах, чай. Ломакин же был хмур и совершенно погружён в свои мысли. Ему очень хотелось налить себе полный стакан коньяка и выпить, чтобы согнать мутную пену с души, которую принесло с собой известие о смерти Цыгана. Он с завистью посмотрел на безмятежно разомлевшего Василия:

— Ты чегой-то? Спишь уже, что ли? Не время, Василёк, сны смотреть! Надо, к примеру, печку в твоей машине починить. Моим хлопцам в ней весь день на морозе сидеть придётся…

Василий громким шёпотом, не открывая глаз, успокоил:

— Починю, Иваныч, починю.… Дай побалдеть немного.… И так всю ночь глаз не сомкнул

— «опель» для тебя тонировал. Да и «восьмаку» только под утро пацаны притянули.… Да не переживай ты — там работы на пять минут. Предохранитель заменю — и будет эта печурка шпарить вовсю!

Опять воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием берёзовых сухих полешек да тихим посапыванием Каретника. Ломакин посмотрел на часы, достал мобильный и набрал Санька:

— Ну что, ты где? Ну, я думаю, с восьми у них занятия.… Не проворонь только её, ради бога! До связи…

Дверь отворилась, и в охотничью комнату тёмной тенью неслышно скользнула Лидия Петровна с неизменной дымящейся папироской. Выглядела она сегодня как-то не очень.

Под запавшими вглубь лица глазами обозначились тёмные круги. И всё лицо пожилой женщины немного потускнело за последние сутки, резко обозначив высокие скулы. Однако, её взгляд был по-прежнему остёр, и она сразу сверкнула глазами в сторону незнакомца, сладко дремавшего возле Гриба.

— Утро доброе, господа-товарищи, — осипшим голосом поздоровалась она. — Погодка, однако…

Скинув мохнатые тапки, Леди с ногами забралась на диван и плотно укуталась полюбившимся пледом.

— Чаем напоите?

Ломакин встал и пошёл к шкафу за чистым стаканом. Вернувшись, налил свежего чая и осторожно, стараясь не расплескать, отнёс к дивану.

Афанасьева приняла горячий напиток в обе руки, благодарно кивнула и внимательно посмотрела на Каретного:

— А это кто там у тебя у камина дохает? Что-то не припомню я его…

— Хлопец верный мой. Старшой по машинам. Слышь, Василий — поздоровайся с дамой, и дуй в биллиардную — буди молодёжь!

— Только пригрелся… — проворчал Каретный, с неудовольствием сползая со стула. Потом поклонился в сторону Лиды — Здравствуйте, простите уж — не знаю, как вас звать-величать…

Ломакин грубовато, по-медвежьи, стал подталкивать его к выходу:

— Да и ни к чему оно тебе. Иди — печурку в машине поковыряй. И хлопцам скажи, пусть попросят Веру Николавну, чтоб она им с собой какой-нибудь снеди собрала. Да термосы охотничьи пусть захватят из «уазика» на заднем дворе! Давай — дуй, родимый!

Лидия Петровна посмотрела на часы. Потом на Ломакина, который взял стул, и подсел к ней поближе.

— Ну, что там у тебя случилось? — сделав из стакана маленький глоток, спросила она. — Я уже с полчаса внизу слушаю, как ты зубами скрипишь.

Ломакин снова поразился проницательности Железной Леди, но виду не показал.

— Парня моего завалили сегодня ночью. Хорошего бойца.… На сегодня ему замену надо искать. А это не так просто. Придётся, наверное, твоего помощника подключать по-полной…

Лида невидящим взглядом смотрела прямо перед собой на пол и осторожно помешивала серебряной ложечкой чай. Затем подняла глаза на компаньона:

— Бориску? Можно, конечно, да он вообще-то кабинетный червячок. В рукоприкладстве от него толку никакого не будет, только помеха одна, — она снова прихлебнула немного остывший чай. — Завалили, говоришь? И именно сегодня? Нехорошо.… А что конкретно известно?

— Сейчас его дивчину привезут. Ты поспрашай её, Лидушка, как ты умеешь, — слегка улыбнувшись, попросил Гриб. — А то я с бабами не очень… Мне страсть как охота за гриву этого мокрушника трепануть! Чтобы одни копыта остались!

Лидия Петровна молча кивнула, и, привстав с дивана, подошла к окну. Раздвинув жалюзи, она посмотрела на укрытый снегом двор, в котором стояла бежевая «восьмёрка» с открытым капотом.

Возле флигеля сонно курили трое парней, и, что-то обсуждая между собой, кидали взгляды на копошащегося в машине Каретника. Дверь флигеля приоткрылась, и оттуда вышел Борис в отутюженных брюках и в длинном кашемировом пальто. С минуту он что-то объяснял бойцам, держа в руках листок бумаги. Они с пониманием кивали и что-то спрашивали, тыкая пальцами в нарисованный план. Потом он показал на «восьмёрку», и видно, пошутил над нелепым видом стоящего на карачках Василия. Мужчины рассмеялись, и один из них слепил крепкий снежок и точным броском заехал в неуклюже оттопыренную задницу Каретного. Тот не остался в долгу, и через пять минут вся братва весело перекидывалась снежками и сосульками, отламывая их с низко свисающей крыши навеса. Борис не стал принимать участие в детской забаве разыгравшихся охранников и быстро скрылся во флигеле. Каретный же после двух метких попаданий в голову, спрятался в салоне «восьмёрки» от превосходящих сил противника. Тут за воротами раздались четыре автомобильных гудка. Прибыл «опель».

Афанасьева прикрыла жалюзи.

— А что там у тебя в том небольшом домике, а, Иваныч? Гарем?

Ломакин удивлённо посмотрел на Лидию Петровну, но потом сообразил, и хмыкнул:

— Гарем — скажешь тоже! Да нет… как бы, комната отдыха для охраны. Ну, бильярд там ещё… Видио с телевизором. Компьютер с этими…стрелялками всякими… Принтер. Другая всякая новомодная техника. Не разбираюсь я в ней, холера её побери! А что?

— Ничего. Пошли-ка на машины твои посмотрим. И заодно воздухом свежим зарядимся.…

Да и ребят твоих уже надо отправлять — времени- то уже полдевятого.

Они стали спускаться вниз. На лестнице Ломакин повернулся и спросил:

— А зачем так рано их посылать, а, Лидунь? Известно же, что тусняк у этого клоуна в посольстве в два часа дня. Может, хотя бы к двенадцати сети расставим?

Лидия Петровна спускалась очень осторожно, поглядывая себе под ноги.

— Не дури, дед… Понастроил лестниц — шею свернуть можно! А ума не нажил… Да заварись такая каша у меня, в Крыму, так я бы на всю ночь дежурство определила бы. Сама бы в дозор пошла! Помни, Грибушка — десятки лимонов…Десятки! — с трудом спустившись с крутой лестницы, она отдышалась и добавила:

— Ты вот что, Иваныч.… Одну машинку туда поставь уже сейчас. А к часу дня — чтоб все на стрёме были!

Потом, задержавшись у двери, подмигнула Ломакину:

— И мы с тобой туда подтянемся.… Чтобы поглядеть, что и как… Когда там девку эту привезут?

Василий Иванович, вспомнив про Цыгана, снова расстроился и, ничего не ответив, пропустил вперёд Лидию Петровну и вышел на улицу, в сердцах хлопнув дверью. Афанасьева удивлённо посмотрела вслед, но промолчала.

Во дворе было людно. Бойцы примеряли разношёрстную одежду, в которой ездили на охоту. Проходя мимо, Ломакин на ходу строго распорядился:

— Пятнистого чтоб ничего не было! Кожаны свои со стволами дома оставьте! Чтоб никакой стрельбы! Хохол — достань рации — они в гараже…

Хохол недоумённо посмотрел на раздражённого хозяина. Василий Иванович пояснил:

— Ну эти, «уоки-чмоки» херовы.… С которыми на охоту ездим! — потом дал лёгкого пинка хлопающему глазами парню. — Не проснулся ты что ли? По одной рации в машину, и одну — тому, кто у входа! Ты поедешь с Лёхой, а с Санычем — крымчанин. Всё.

Тут он увидел свою разрумянившуюся от мороза жену в меховой безрукавке. Она несла к машинам несколько свёртков в сверкающей фольге. Опять щемящее чувство нежности мелькнуло в его груди. «Старею что ли…» — он тряхнул головой, стараясь не отвлекаться от дела, и пошёл смотреть на пригнанные Каретником тачки.

— Ты, Василий, ещё бы мне инвалидки подогнал. Как мои ребятки туда здорового мужика впихнут? — сокрушался он, оглядывая машины.

Каретник только улыбался и шмыгал носом. Он знал, что Иванычу сразу не угодишь — обязательно поворчать старик должен.

Леди, тем временем, направилась к флигелю. Когда она зашла, Борис в расстёгнутом пальто сидел на диване, возле биллиардного стола и вертел в руках незажжённую сигарету.

— Выспался, Боря? — не дожидаясь ответа, она подсела к нему и, заглянув прямо в глаза Фролова своим жутковатым взглядом, спросила:

— А что ты здесь целое утро крутишься?

Борис сегодня проснулся совсем в другом настроении. Все его вчерашние тревоги, навеянные похмельем и перелётом, исчезли, оставив лишь лёгкую самоиронию.

«Ну что? Укакался, малыш?» — думал Фролов, сидя на ранним утром на унитазе. Анализируя обстановку утренним свежим взглядом, он пришёл к выводу, что в конце концов, на Кликунова в этом жутковатом деле можно вполне положиться. Он — тёртый зубр. И потом, кто сказал, что та же Леди всемогуща? Ну, допустим, в авторитете она по жизни, и башка у неё варит неплохо, несмотря на годы. Так если бы не он, Борис, то разводить бы ей лохов по мелочи, до конца дней, играя в подставные турфирмы и пирамидки. Это была чисто его идея — подобраться к американским казино. Да и в Европе он ей реально помог в организации всего зарубежного бизнеса. Хотя Лида всегда его за мальчика на побегушках держала. И даже теперь, когда такой кусок светит, оставила его в стороне от темы. Это раздражало больше всего.

И поэтому сегодня Фролов проснулся раньше всех с ясной головой и полный решимости идти до конца. Сразу после подъёма, в туалете под шум воды, непрерывно бегущей оттого, что Борис придерживал кнопку сливного бачка, он сделал звонок Георгию. Уместив всю информацию в одной продуманной фразе, он услышал в ответ весёлую фразу Клыка:

— Понял. Две машины в два часа. Ты там тоже будешь? Разберусь. Я, Юрич, уже работаю.

Нашим киевским друзьям вчера ох как рамсы попутал! Так что не бзди — прорвёмся!

Беспечный голос Жорки вселил ещё большую уверенность. Страх перед Железной Лидой почти исчез. И теперь, посмотрев спокойным взглядом в бездонные чёрные глаза начальницы, он равнодушно отозвался:

— Поработал с фотошопом и сделал ещё несколько распечаток фотографий. Качество получше стало, — Борис невозмутимо кивнул на монитор. — Почту посмотрел. У Василия Ивановича, кстати, очень неплохая техника, Лидия Петровна. Здесь и ксерокс цветной есть, и выход в Интернет кабельный, пошустрей нашего.

Афанасьева немного успокоилась и, подвинувшись поближе, приобняла Бориса:

— Нервничаю я сегодня, честно говоря… Непривычно как-то. Ты Георгию позвонил насчёт распечаток переговоров?

— Несколько раз. Ещё вчера. Не берёт трубу, может, загулял где… Я вызвонил Леонида.

Он как раз возле Евпатории сейчас на машине едет. Часикам к десяти утра заглянет на местную МТС. Так что к обеду будет факс с переговорами из квартиры Кострова.

В бильярдную заглянул Ломакин:

— А-а-а.… Вот ты где.… Пойдём наверх, разговор есть, — он колюче зыркнул на Бориса острыми глазёнками. — А ты, Борис Юрич во второй машине поедешь. Только поставите тачку чуть подальше от гнезда этого иноземного. Но так, чтоб ворота просматривались.

Борис недоумённо посмотрел на Афанасьеву:

— Так засечь же могут из консульства! Они же после одиннадцатого сентября дёрганные все стали — вызовут наряд СОБРа для проверки подозрительной машины — и финита!

Лидия Петровна резко поднялась и категорично приказала:

— Не время болтать! По пути что-нибудь додумай, Боря. На месте поглядишь, что и как…

Но помни — высмотреть его на выходе твоя задача! Всё остальное — не твоего ума дело.

И она вышла вслед за дедушкой Грибом из флигеля.

У входа в дом они столкнулись с Саньком. Он кивнул на дальнюю дверь:

— Привёз. Там она — в столовой.

На первом этаже в большой овальной комнате с длинным деревянным столом посередине, где Ломакин вчера угощал ужином почётную гостью, на стуле с высокой спинкой, болтая ногами, сидела привлекательная молодая девушка. Она смотрела вокруг озорными глазенками, и всё время облизывала свои пухленькие губки.

Увидев Лидию Петровну и Гриба, она соскочила со стула, и подбежала к ним:

— А вы, наверное, предки Колькины? Прикольно как! А почему Николенька сам за мной не приехал — а послал этого бр-бр… — она брезгливо сморщилась, — Шурмана — наркомана?

Лидия Петровна молча глянула ей в глаза и прошла словно мимо пустого места. Дойдя до конца стола, она села и, придвинув к себе большую хрустальную пепельницу, закурила.

Ломакин крякнул, смутившись, и тоже тяжело опустился на стул. Затем достал свою трубку, молча набил её табаком и запыхтел. Маринка же, ничего не понимая, стояла посреди комнаты, как перед выступлением на утреннике в детском саду.

— Ты вот что, деточка, — мягко начал Василий Иванович, — садись-ка вон на тот стульчик, и послушай, что я тебе скажу… Мы не родители Коли, но очень хорошие его приятели. А Николай по делу отъехал. Просил, чтобы мы с тобой поговорили.

Маринка не сдвинулась с места. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но с дальнего конца стола донёсся хриплый прокуренный голос Железной Лиды:

— Быстро села на стул! И не вякай, пока не спросят!

Девочка, как загипнотизированная подошла к стулу и села. Видно было, что кричат на неё впервые. Она была поражена непривычным отношением — если до этого кто-нибудь и повышал голос в Маринкин адрес, то, во всяком случае, очень редко. Губы её задрожали.

Лидия Петровна встала и подошла к ней. Потом отодвинула от стола соседний стул и присела рядом. Глядя в красивое испуганное лицо школьницы, она внятно и чётко проговорила:

— Теперь ты, красотулечка, очень-очень медленно нам расскажешь, когда и где последний раз виделась с Колей. Вопрос понятен?

Маринка с ужасом посмотрела в тёмные провалы старухиных зрачков. Казалось, она сейчас расплачется. Леди наклонилась ближе:

— Вопрос, я спросила, понятен?

— Ну, я же ничего плохого не сделала… — прошептала она, — зачем вы на меня кричите?

Потом, стараясь не встречаться с Лидой взглядом, чуть громче начала рассказывать с придыханием, как-будто ей не хватало воздуха:

— Вчера вечером он меня домой подвозил…

— Откуда?

— Из ресторана…Я мороженного захотела, когда из музыкалки шла.

Лидия Петровна немного сбавила темп:

— Теперь поподробнее… Как ресторан называется? Цыган… то есть Коля заходил за тобой?

Марина, немного успокоившись, осмелела и стала говорить погромче:

— Ресторан в казино «Эльдорадо»… Мы часто там с ним бываем, — она наткнулась на выжидающий взгляд строгой женщины и продолжила: — Ну да.… Зашёл он за мной.… Только спешил куда-то всё время… — и, вспомнив это, Марина обиженно заёрзала на стуле. — На меня и полчасика найти не мог — а вот с мужиком каким-то успел сцепиться.

Тут Лидия Петровна положила свою сухую морщинистую руку на пухленькую ладонь девушки и успокаивающе постучала по ней:

— Ну вот, видишь… Ты ведь не дурёха безмозглая! Мы сейчас с тобой у вон того дедушки сладенького выпросим, и ты дальше нам всё расскажешь, хорошо?

Марина, совершенно ничего не понимая, загипнотизировано кивнула.

Василий Иванович с готовностью встал и открыл дверцу вместительного, точной копии находящегося наверху, старинного буфета. Он достал оттуда коробку конфет «Рафаэлло» и две большие серебряные конфетницы. Одна была набита доверху чищеными орешками разных сортов. Вторая — большими шоколадными шариками, итальянской фирмы «Роше».

Всю эту красоту он торжественно водрузил перед Мариной. Лидия Петровна сразу потянулась к конфетам. Забросив в рот шоколадный колобок, она кивнула Маринке — присоединяйся! Та робко взяла горстку орешков, и стала быстро, как белочка, их грызть крепкими белыми зубками.

Афанасьева, прожевав первую конфету, тут же потянулась ко второй. Разворачивая золотистую обёртку, она спросила:

— Ну и что за мужик там к вам приставал?

Марина уже почти не боялась. Она тоже запустила свою маленькую ручку в конфетницу и зацепила сразу два шарика.

— Да, пьяный какой-то.… Ну, вначале мне показалось, что пьяный, — уточнила она, уплетая шоколадки. — Меня пригласил, типа, потанцевать. А когда Котя его ударил, он упал.

Потом он Кольке по глазам ка-ак даст! А потом они вроде как подружились.

— Слушай, девочка, — Леди опять насупилась, — я же тебя прошу — рассказывай поподробнее… Ну, как если бы ты в своей школе на переменке подружкам рассказывала… Но без трёпа!

Марина перестала жевать. Потом как-то совсем по-взрослому посмотрела на Лидию Петровну и спокойно досказала:

— Да он и не пьяный совсем был. Он, пока Кольки не было, всё на мою грудь пялился, слюной исходил. Потом подрались они. Но этот, хитрый бес, какие-то приёмы знает — свалил Котика — вот уж не подумала бы! А потом, чтоб Колька зла на него не держал, заказал шампанского и пятьсот баксов ему, как бы за ущерб, дал.… Ну это и понятно — он же первый начал…

Лидия Петровна со значением посмотрела на Гриба. Тот хмурился, окутав себя трубочным дымом, и сосредоточенно, стараясь не пропустить ни слова, слушал Маринку.

— Пять сотен долларов? Ты не путаешь ничего, девочка?

— Да нет же, говорю… потом они меня домой подвезли, и этот весёлый дядька ещё попросил Николая до вокзала его подбросить. Всё шутил, что впервые за проезд до вокзала пятьсот баксов платит. Ну и всё… Они к нам во двор заехали, а потом я домой побежала…

Железная Лида задумалась. Потом опять глянула на Ломакина. Тот отозвался из своего угла:

— А как они отъезжали, ты видела?

— Неа… Я же спешила очень — родители должны были вернуться, а они не очень…ну…то, что я с Колей встречаюсь…

Ломакин в задумчивости часто закивал:

— Так-так-так… Понятно. Ты где живёшь, дочка?

— На Руставели.… Там, где стадион.

Василий Иванович отложил в сторону свою трубку и поднялся из-за стола. Потом подошёл к ней, и, откашлявшись, погладил Маринку по голове:

— Спасибо, тебе, дружок. Пойдём, сейчас такси вызовут — и тебя в школу отвезут. Первый урок, небось, пропустила?

Марина кивнула и тоже поднялась. Возле самой двери она обернулась:

— Кольке скажите, что сегодня у меня бассейн в пять, ладно? — потом, остановилась, что-то припоминая, и добавила — А ещё этот мужик фамилию свою сказал. Ну, когда мирился…

Лидия Петровна и Ломакин замерли.

Марина наморщила свой аккуратный лобик:

— Фамилия тоже какая-то смешная. Как из сказки про золотую рыбку… Корытин по-моему.… Точно-точно — Виктор Корытин… Я ещё про разбитое корыто подумала.… А что вы на меня так смотрите?!

В следующие мгновения Мариночка чуть не написала в трусики от охватившего её ужаса.

Действительно, на Афанасьеву смотреть было жутковато. Её морщинистое лицо стало похоже на треснувшую во все сторону стеклянную маску, на которой чёрным огнём полыхали глаза. Она пристально ещё с полминуты смотрела на перепуганную девушку. Потом, не открывая губ, прошипела:

— Забудь эту фамилию. Навсегда, — и добавила чуть слышно, — если жить хочешь…

Толстый проснулся в купе поезда «Киев — Симферополь», и первым делом побежал в туалет. Выпитые им на вокзале в бистро три больших бокала пива настойчиво просились наружу. В дальнем туалете было занято. А в туалет возле купе проводников ломиться не было смысла — он с самого начала пути был закрыт. Но отлить хотелось просто невыносимо.

Володя прошёл в другой вагон, оказавшийся плацкартным. Здесь ему повезло — прямо перед ним из туалета вышла женщина с ребёнком. Толстый залетел в дверь и сразу стал расстегивать ширинку. Облегчившись, он не спеша, вышел в тамбур своего вагона, закурил и посмотрел в запотевшее окошко.

Мимо проносились украинские сёла, плотно укрытые первым снегом. Огромные белые поля, напоминающие арктические пустыни, чередовались с ветвистыми сказочными деревьями дремучих вековых лесов. Так он и простоял, вглядываясь в пролетавшие пейзажи, пока не докурил.

И когда уж совсем собрался выйти из тамбура, его внимание привлекла интересная картинка. Возле закрытого переезда друг за другом стояли роскошный сверкающий джип «лексус» с киевскими номерами, и, непонятно как перемещающийся в пространстве трактор на кривых колёсах, забрызганный навозом по самую крышу.

Володя проводил глазами странную парочку. Потом бросил окурок в консервную банку, приделанную к решётке стекла, и подумал:

«Вот он, символ нашей эпохи. Блеск и нищета.… А переезд закрыт. И для первого и для второго. Поэтому и приходится им мириться с таким соседством. Один смотрит на сверкающего мощного соседа с завистью пьяной и лютой. А тот, в свою очередь, с отвращением и презрением поглядывает на какое-то странное, всё в гавне, существо, расположившееся рядом. Конечно, из такого соседства мало что хорошего может получиться. А моё где бы было место на этом переезде? Где-то посередине, пожалуй. Хотя теперь на своём новом «Пассате» я вполне могу и рядышком с «лексусом» пристроиться! Но это же всё иллюзии — переезд всё равно для всех закрыт!»

Пофилософствовав таким образом, он открыл дверь в переход между вагонами, набрал полные лёгкие свежего морозного воздуха, резко выдохнул и не торопясь пошёл в своё купе.

Там Володя завалился на мягкий диван, свесив в сторону обутые ноги.

В спешке на вокзале, Толстый схватил билет в спальный вагон, и теперь об этом совсем не жалел. Вагон оказался почти пустым. Соседнее место было не занято, и поэтому можно было всласть отоспаться. И привести в порядок мысли, перемешанные в весёлую пьяноватую кашу событиями последних двух дней.

«Может, всё-таки надо было остаться? Хотя бы до вечера.… А то как-будто с поля боя бежал. Хотя, с другой стороны, я работу свою сделал. Интересно, как там Витёк? — Костров посмотрел на часы. — Наверное, уже собрался в консульство… Сколько ж ему бабок в этих штатах отломилось, если он такие суммы направо-налево раздаривает? Ну да ладно… Мне тоже дико подвезло! Жалко только любимый термос забыл в машине. Ничего — пусть теперь Лосевич чайку из него похлебает…»

Володя присел и уставился в окно, положив под спину подушку. Незаметно, под стук колёс, он задремал.… И стали сниться ему хорошие и добрые слова.… Это было необъяснимо и непривычно — как могут сниться слова? Но он читал их во сне с тихой грустью, как когда-то читал своей первой девушке свои стихи. Вместе с исписанными листками в сновидении что-то хорошее уходило от него навсегда, и он это чувствовал…

«… Долго ли коротко ли тянется дорога…Мосты и речушки, овраги и деревья, мокрые от осенних дождей; лужи на размытых тропинках и бесконечный-бесконечный снег.

Редко попадается живая холодная земля под полуразвалившимися домами и сараями.

Грустно…

Вечер не проходит, он лишь притворяется утром, чтобы люди вставали с лежбищ и уныло брели на работу. А затем следует короткая вспышка ночи, — и новый день затягивает тебя в трясину. И нет от него спасения.

Куда ведёт эта странная дорога?

Но для меня это привычное зрелище, — я родился и живу здесь. Это мои дороги и мои деревья. Терпеливо потягивая тягучий коктейль будней маленького городка, я смотрю сквозь мокрое стекло витрин на пустоту невзрачных улиц и понимаю, что это не сон.

Сны всегда пестрее, ярче. И мне так нравится их ласковая и жестокая обманчивая прелесть!

А сейчас я вижу небо, проржавевшее насквозь от бесконечной влаги, и мне кажется, что я на планете дождей. А может это так и есть?

Хотя нет — я хорошо помню эту планету. Там тоже сыро и мокро, но совсем не так, как здесь. Там нет грусти, что тонкой паутиной вплелась в букет опавших листьев. И там совсем нет людей.

А вот и они… Смешно смотреть, как они пытаются укрыться от дождя, и как они беспомощны перед мокрым снегом. Бедные неуклюжие создания!

Они когда-то потеряли любовь, и теперь пытаются найти её там, где она никогда не расстилала свой чудесный ковёр. И бегут печальные воды слёз людских, омывающие острова времени.

Где-то недалеко гуляет ветер моих воспоминаний. Нежно и ласково его горько-сладкие дуновения трогают моё лицо. Бог мой, зачем так неуловимо ускользает от меня время!

Я очень часто склоняюсь, чтобы подобрать невидимое, и часто молчу, чтобы услышать неслышимое. Оно где-то рядом, я это знаю, — но это «рядом» ведь так далеко…

И снова видится мне тот чудный город, который я оставил когда-то. Там и сейчас светит солнце, и тени не становятся длиннее, когда из-за моря подкрадывается ночь.

О, эта ночь, что вобрала в себя столько звуков! Неужели ты не узнаёшь меня, твоего частого гостя и покорного слугу? Прими же меня вновь в свои объятья и расскажи о Вечности. Я уже выучил столько песен, пропетых тобой, что их хватит на полмира. Я давно выучил столько слов из твоих сказок, что теперь могу болтать не смолкая. Я сменил столько нарядов и масок, что их хватит на три жизни!

Но где же ты, моё настоящее отражение? И почему вода помутнела в колодце, и в покинутых комнатах на стенах нет ни одного целого зеркала? Вновь память блуждает среди развалин моего города, где тлен и мрак царствуют отныне, и мне грустно…

Всё так тихо…Просто не верится. Покажите мне того, кто рассыпал эту тишину так скупо? Я долго собираю осколки, чтобы слепить утраченное отражение, но волна быстро смывает следы на песке, и потом очень трудно найти дорогу к морю.

Но вот проходит время, и я понемногу окунаюсь в круговорот весенних капелей, и ледяные сказки зимних ночей всё реже посещают мои сновидения. Это приближается весна. И бесконечность дорог снова не даёт покоя, и мчит меня карусель к новому саду, что уже расцветает на далёких холмах.

Музыка отражений! Как же подобрать ноты к этой непостижимой мелодии? Я чутко прислушиваюсь в тщетных поисках невидимого композитора, но нет никого в тиши звонких весенних перерождений, и золотой след уводит меня всё дальше и дальше.

Летом мне кажется, что листья никогда не пожелтеют. Но я знаю, что уже очень скоро снова буду смотреть на рябь осеннего пруда, вновь и вновь перебирая чётки чужих слов и мыслей. Сколько же можно смеяться вместо других, любить чужих людей, и жить не своей жизнью? И не видно конца этой моей глупости.

Но иногда твоя тихая улыбка видится мне неподалёку, и тогда я снова чувствую себя молодым. Когда и где всё это было, и почему прошло так быстро? Теперь уже всего и не упомнить. И зачем я разбил все зеркала в нашем доме, не оставив ни одного для тебя?

Но это всё в прошлом…»

И поезд, укачивая уснувшего провинциального мечтателя, мчался вперёд в заснеженную пустоту, где параллельные рельсы сходятся в горизонте в одну точку, отрицая все законы евклидового мира. Володя, повернувшись набок, по-детски всхлипнул во сне. И этот странный сон, несущий печаль о минувшем, всё глубже затягивал его в свою грустную трясину…

…В тринадцать часов киевского времени одиннадцатого ноября возле консульства Соединённых Штатов Америки было суетно и многолюдно. Те, кому было назначено на два часа, получив у охраны бэйджики с номерками, выстраивались в очередь. Из дверей пропускного пункта постепенно выходили люди, которые прошли собеседование в первой половине дня. Одни из них демонстративно плевались в сторону решётчатой ограды и с хрустом рвали свои анкеты. Другие просто с унылым видом проходили мимо, бросая разочарованные взгляды на новых претендентов, которые выстроились в надежде получить заветную визу. Таких невесёлых соискателей было большинство.

Изредка кто-нибудь из выходивших неудачников, бросал в очередь реплику, типа: «Деньги — коту под хвост!», или «Дурят нашего брата — ни хрена там не дают!». У многих, не получивших визу, были выражения и покруче.

Но каждый из новобранцев, послушно стоявших в длинной очереди, был уверен, что уж ему-то обязательно достанется пропуск на другую сторону земли.

Тем не менее, к половине второго, волнение в очереди усилилось. Одни соискатели визы поспешно переписывали свои анкеты, увеличивая непомерно сумму своего ежемесячного дохода. Или вносили новые веские причины, по которым им просто необходимо посетить Америку. Другие, прослышав про новую форму фотографии, введённую с месяц назад, спешно бежали фотографироваться заново. Благо, ателье срочного фото ушлые киевские бизнесмены расположили внутри просторного двора, в ста метрах от входа в консульство.

Третьи просто волновались. Да и было из-за чего. Процедура получения визы включала в себя оплату услуг консульства в размере ста долларов США. И если в визе было отказано, эти деньги, понятное дело, исчезали безвозвратно в бездонной мошне дядюшки Сэма.

Это была первая причина для беспокойства. Как ни крути, а сто баксов — и в Африке сто баксов!

Вторая причина состояла в том, что получив, так называемую «чёрную метку», то есть отказ, гражданин Украины терял право в течение года повторно обращаться в консульство для получения разрешения на въезд в штаты. Ну и третий повод для волнений, надо полагать, был самым простым. Непонятно почему, но людям разных возрастов и различного материального положения, стоявшим в очереди, уж очень сильно хотелось пересечь океан. Ну, прямо до зарезу!

Ровно без пяти два напротив входа в американское консульство остановилось такси. Из него вышел моложавый мужчина в объёмной сине-белой куртке и в яркой бейсбольной кепке с американским флагом над козырьком. Тёмно-синие брюки с острыми стрелками совершенно не сочетались со спортивным стилем всей его верхней одежды. Да, пожалуй, и обувь на прибывшем гражданине была не совсем по сезону. Дорогие, но лёгкие туфли на тонкой кожаной подошве сразу потемнели от талого снега. В руках у странного парня был небольшой тёмный пакет.

Но людям в очереди было не до разглядывания ещё одного конкурента. Потому как среди кандидатов ходили упорные слухи, что виз дают определённое количество в день. Примерно так же, как во времена Горбачева отпускали водку. Поэтому, чем больше народу, как говориться…

Виктор Павлович Карытин, выбирая дорожку посуше, подошёл к пропускному пункту и предъявил свой загранпаспорт. Охранник быстро отыскал его фамилию в списке и, сверив фото в паспорте с оригиналом, вручил бэйджик с номером двадцать один. «Блэк джек… — автоматически подумал Витька, — должно подфартить!».

Насчёт получения визы он не беспокоился. Тем, кто уже побывал в Америке и вовремя оттуда вернулся, повторное разрешение на въезд давали без особых проблем. А если возникнут вопросы, в чём причина такой спешки — ведь прошло всего пять дней, как он прилетел из Бостона — на это имелась заверенная копия чека на внушительную сумму, выданная в Лас-Вегасе. И письмо Розова консулу на английском языке, поясняющее все обстоятельства. Поэтому Виктор спокойно нацепил свою табличку с номером на воротник куртки и спросил, обратившись к очереди:

— А кто здесь двадцатый будет?

Двадцатой оказалась невысокая симпатичная девушка, лет двадцати пяти. В длинном кашемировом пальто горчичного цвета и с непокрытой головой, она прижималась к мокрой ограде, неловко сжимая подмышкой большой прозрачный конверт с документами. Карытин пристроился за ней. Зная, что процедура прохода номеров будет долгой, Витька непринуждённо раскрыл свой паспорт с американской визой, и несколько высокомерно протянул робкой незнакомке:

— Вы этого так страстно жаждете? Вот этой цветной и красивой наклейки? — он покровительственно посмотрел в её широко раскрытые от изумления карие глаза. — А, может, вам поведать об этой далёкой прекрасной стране, где вместо нормальных денег добрые и наивные американцы в магазинах расплачиваются настоящими долларами?

Девушка как-то сразу расслабилась и, доверчиво улыбнувшись, кивнула Виктору:

— Расскажите!

В это время из толпы ожидающих родственников и знакомых, стоящих немного поодаль, отделился коренастый парень в толстом свитере грубой вязки под лёгкой ветровкой и свернул за угол близлежащей пятиэтажки. Там, в десяти метрах от поворота к консульству, вплотную к тротуару, был припаркован небольшой тонированный «опель». Парень открыв дверцу, с трудом втиснулся на заднее сиденье:

— Бля! Как в этих мыльницах люди ездят! — потом повернулся к Борису, который, задумчиво рассматривал прохожих и горячо заговорил:

— Приехал наш лох! На корпале, который мимо тебя проехал только что… Сто процентов — это он! Я его по куртке узнал. Он в ней и в аэропорту два дня назад был!

Борис встрепенулся, достал рацию и посмотрел на напарника:

— Ты, Саныч, лицо его хорошо рассмотрел?

— Да, бля, буду, это тот электроник, что от нас в Борисполе сдёрнул! Только бороду сбрил! Но я его навечно срисовал — не мандражуй! — и, сняв шерстяную шапочку, Саня с наслаждением почесал бритую голову: — Вот, бля! Чешется, как хер после бани!

Борис включил клавишу, и рация зашипела. Он негромко, но внятно доложил:

— Внимание! Крестник прибыл на такси! Подробности через пять минут. Конец связи.

Выключив «уоки-токи», Фролов, подобрав полы своего длинного пальто, стал выбираться из автомобиля. Саныч, продолжая усердно скрести лысину, успел спросить:

— Слышь, Борис! А если мне приспичит? Где тут толчок?

Борис, уже стоя на улице, наклонился к парню:

— Вот, блин! Совсем забыл.… Сразу за углом — рюмочная в подвале. Там туалет при входе. Вчера я сам его опробовал. Только когда отдуплишься — бармену гривну дай!

Захлопнув дверцу, он застегнулся и широко зашагал в сторону консульства. Подойдя к очереди, он сразу увидел приметного светловолосого мужчину в броской яркой одежде.

Тот весело болтал с девушкой, стоявшей рядом.

«Давай-давай, повеселись.… Вырядился как клоун — за версту видать!» — зло подумал Борис, проходя мимо. Беспечно улыбающийся мужик в дурацкой бейсболке почему-то сразу стал его раздражать. Не останавливаясь, Фролов прошёл мимо очереди и нырнул в подъезд пятиэтажки. Там он вынул мобильный и набрал номер Клыка. Быстро переговорив с Кликуновым, через минуту Борис Юрьевич уже был на улице, и снова со скучающим видом прошёл всего в двух метрах от Карытина. В это время из двери пропускного пункта вышел охранник и объявил:

— Господа, внимание! Все, кому назначено на два часа — остаются! Остальные — отойдите, пожалуйста подальше от ограждения!

Борис и не думал задерживаться. Возвращаясь к «опелю», он бросил взгляд на сливающийся с грязноватым подтаявшим снегом силуэт белой восьмёрки, перекрывшей справа выезд на улицу. Дойдя до старенького таксомотора, на котором приехал Карытин, Борис Юрьевич на минутку задержался, что-то сказал водителю и, уходя, запомнил номер машины.

Лысый Сашка на заднем сиденье совсем заскучал. Дождавшись, когда Борис забрался в машину, он сразу стал открывать дверцу, чтобы выйти.

Фролов потянул его за рукав:

— Ты куда?

— Тебя не спросил… — грубовато бросил браток, но, вспомнив наставления дедушки Гриба во всём слушаться этого сопливого хлыща, смягчившись, пояснил:

— Схавал я чего-то вчера жирного…Несёт с утра — сил нет! А, может, мне стоит пойти корпалу попытать, что и как, а, братишка?

Борис, с едкой иронией в глазах, издевательски закивал:

— Ага…Давай-давай! Представляю себе эту картину — на глазах у клиента, стоящего в очереди, безобидный бритоголовый парень с косой саженью в плечах и глазами душегуба мирно просит у таксиста, который этого клиента привёз, закурить. Или спрашивает, как пройти в библиотеку…

Шурик помрачнел и прорычал с неприкрытой угрозой:

— Ты, это… паря, мне эти базары свои левые брось — не в Крыму, бля! Хоть Гриб тебя и старшим поставил — по мне так ты цветной весь! За душегуба можно ответить на раз! Хочешь чего сказать — говори, но без пантов своих говённых! — И вызывающе тряхнул лобастой головой.

Борис без страха посмотрел в узкие щёлочки глаз бойца и с нажимом отрезал:

— Сказал — нельзя.

Задержавшись на секунду взглядом в колючих зрачках бандита, Фролов захлопнул дверь прямо перед носом Саныча. Затем посмотрев в зеркало на удаляющуюся коренастую фигуру, с неприязнью подумал: «Где же таких уродов выращивают? Специальные оранжереи есть, что ли? И на рожу все одинаковые, как солдаты Урфина Джуса… И базары все как под копирку!» — и откинувшись на спинку включил рацию:

— Это Борис… Крестник стоит в очереди. Синяя с белым куртка. Хохол, давай к воротам!

До трёх тридцати смотри в оба! Тебя сменяет Саныч. И повнимательнее там… Конец связи.

Дождавшись возвращения Санька, он вышел из машины и позвонил Лидии Петровне. Обрисовав ей общую ситуацию, он спросил, где они могут встретиться на несколько минут.

Голос Леди глухо проскрипел в трубке:

— Да здесь я, недалеко. На той стороне улицы Артёма — выйди за угол, и там увидишь. Машину, что нас в аэропорту встречала, помнишь? Давай, подходи — жду.

Чёрная ломакинская «ауди» стояла на краю проезжей части возле серого высотного здания. Дедушка Гриб, вольно расположившийся на водительском сиденье, ещё раз заглянул в зеркало заднего вида и довольно хмыкнул. Выезд с улицы Пимоненко просматривался идеально.

— Никуда он от нас не денется, Лидушка. Погляди как мы этого голодранца обложили!

Прямо як у кино…

Афанасьева уже целый час, после сообщения о прибытии Карытина в консульство, сидела в глубокой задумчивости, не проронив ни слова. Василий Иванович наоборот, был в приподнятом настроении, как охотник, почуявший близость добычи.

— Не журись, Лида! Вон, гляди, Бориска твой скачет… Может, что расскажет интересного.

Смотри, как поспешает — на красный побёг!

Запыхавшийся Борис открыл дверцу и торопливо устроился на переднем сиденье.

Немного отдышавшись, он сказал:

— Пока всё нормально. Карытин уже внутри. Я сам видел, как он вошёл, — Фролов оглянулся, и увидел, что Лидия Петровна как-то странно смотрит на него. Немного смутившись, он продолжил:

— Его такси ждёт. Я подошёл — предложил меня подбросить до Майдана. Шофёр сказал, что рад бы, да у него заказ на весь день оплачен. Это упрощает дело. Так что наши планы нужно немного поменять. Я за этим и прибежал, — теперь он глянул на Ломакина. Тот сидел и слушал Бориса без всяких эмоций, безучастно поглядывая в боковое зеркало.

Фролов, натянуто кашлянув, предложил:

— Проще всего проследить за такси, а когда он выйдет из машины — сразу брать!

Дедушка Гриб встрепенулся и, подумав с минуту, с сомнением высказался:

— А не уйдёт? Он ведь шустрый парубок…

— А куда он уйдёт? У нас — две нормальные машины и четыре человека! Да плюс ваша ещё… А такси у него — старая копейка… скрутим — и не пикнет!

Гриб повернулся к Лидии Петровне и глазами спросил: «Что скажешь?». Она молча кивнула головой. Немного поразмыслив, Василий Иванович одобрительно похлопал Бориса по колену:

— Ну, давай, Боря, действуй! С тебя, ежели чего, и спрос будет. Только на нас с Лидией Петровной особо не рассчитывай — года уже не те в догонялки играть. Мы уж как-нибудь тихо, по-стариковски, туточки посидим.

Борис вышел из машины и, обходя лужи, быстро пошёл по мокрому снегу к светофору.

Дедушка Гриб, проводив его взглядом своих непростых маленьких глазёнок, засопел. Потом, заметив, что Леди всё так же отрешённо погружена в себя, не выдержал и спросил:

— Может, скажешь чего, а, Лидунь? Что за думки у тебя? Или ты всё про Цыгана голову ломаешь? Не бери в голову — зараз паренька твоего захомутаем, и я за два дня тебе полный расклад по этой теме сделаю. Сам этого душегуба, Кольку порешившего, в колодце каменном на цепи сгною!

Ломакин громко скрипнул зубами:

— Это ж надо — в моём городе правильного пацана жизни ни за что лишить! — И, насупившись, отвернулся.

Лидия Петровна приоткрыла окно и достала папиросу. Закурив, она тихим голосом спросила:

— Где же всё-таки пепельница в этой твоей карете безразмерной?

— Да сбоку, возле ручки. А ещё перед тобой — прямо, возле прикуривателя. Нашла?

Афанасьева открыла пепельницу и положила в неё горелую спичку.

— Иваныч… — тихо начала она, — сколько мы с тобой уже знакомы?

— Да не знаю, Петровна, годков с пять уж верных будет.… А ты к чему это?

— Ты когда-нибудь помнишь, чтоб я чего-то не так порешала? Или тему реальную до ума не довела? — она выпустила дым в приоткрытое окошко. Потом, не дожидаясь ответа, продолжила:

— Так вот. Сейчас у меня такое чувство, что всё, что мы делаем по этому парню — всё неправильно как-то.… И главное, не могу догнать — делаем-то всё в цвет! — она заёрзала на кожаном сидении. — Но как-то всю эту тему по-мусорски работаем — засады, погони….

Поэтому и ускользает от меня какая-то важная мелочь! А вот какая — никак не могу срастить! — и, вздохнув, совсем притихшим голосом добавила: — Видно, на свалку уже пора…

Дедушка Гриб хотел что-то возразить, но Лидия Петровна положила ему руку на плечо:

— Помолчи немного. Дай сказать. Погоди-ка — я пересяду. А то на плешь твою уже надоело смотреть, — она ловко выбралась из машины, пересела на переднее сиденье и снова негромко заговорила:

— Не то всё.…Как тебе объяснить? Я в жизни кое-чего повидала, и чуйка моя никогда не подводила. Вот, к примеру, паренёк твой убиенный, так вообще всю раздачу перепутал!

Да — девчонка подтвердила, что на нашем фото совсем не тот мужик, который повздорил с Цыганом в ресторане.… Тогда тут же вопрос: Кто это был?

Ломакин фыркнул:

— Ну, допустим, она с переляку и перепутать могла. У неё же ума — как у курицы! Этот-то хлыщ, вишь, бородёнку свою сбрил, как выяснилось.

— Да погоди ты, дед! — едва заметно повысила голос Леди. — Дай вслух подумать! Потом выскажешься.… Так вот… Я бы, честно говоря, сейчас не здесь всей кодлой паслась. Будь моя воля — в ресторан бы съездила, где Цыган последний раз пошумел. С халдеями потолковала, ментов бы зарядила — пусть свой расклад по этому делу покажут. Ведь что же это получается — знает этот мокродел про нашу тему с Карытиным! Причём не просто знает — он уже в теме, — Лида зло прищурилась. — Наглый он и крови не боится — поэтому втройне опасный! Только вот мы не знаем кто он и где он, а человек этот всю масть нашу насквозь видит. Видно, протекает у нас с тобой где-то… И поэтому, кажется мне, что твои бойцы и мой Борюсик нам вряд ли сейчас подсобят. Хотя, может быть, просто подфартит, — она впервые, за всё время знакомства с Ломакиным, растерянно глянула на Гриба: — Вот такие у меня смутные мысли, Василь Иваныч… Если сможешь — переубеди старуху. Может, это всё и пустой базар.

Дедушка Гриб внимательно и немного грустно смотрел на притихшую Лидию Петровну, и, дивясь в душе такому настрою своей старой подельницы, снова уставился в зеркало. Он никогда не видел Железную Леди в таком кислом настроении. Всегда она действовала быстро и чётко. И с неизменным положительным результатом. А у него так вообще по жизни никогда и не было никаких предчувствий.

Ловкий деревенский паренёк, с годами выбившийся в столичные авторитеты, всегда опирался на свою смекалку и быструю сообразительность. Избегал лишней крови и конфликтов в своей среде. К подчинённым своим бойцам, с годами, стал питать какие-то непонятные смешанные чувства, похожие на отцовские. Без особых соплей, конечно. А после рождения сына так полюбил свою сожительницу Веру, что почти перестал посещать, обязательные в его кругу, бани и сауны, наполненные голыми весёлыми девками. Не любил он и шумных ресторанных посиделок братвы, с неизменными пьяными разборами. За такие, не совсем обычные в криминальной среде, привычки, к его законной кликухе «Гриб», как-то незаметно приклеилась приставка «Дед». Но уважения от этого Ломакин не потерял — пожалуй, даже прибавил.

Но как ни крути — не было в нём той воровской звериной жестокости, которая могла бы открыть ему путь к серьёзной власти на различных уровнях. Да он никогда и не хотел этой власти, заняв в преступном мире свою нишу ловкого кидалы, не боящегося конкурентов и умевшего с мясом выдрать свой кусок из пасти противника.

Был у него и свой кодекс чести — в подконтрольных лично ему заведениях всегда шла честная игра. А если дела вдруг доходили до наездов чужаков на его территории, то мгновенно в нём просыпались гены его отца — крепкого зажиточного крестьянина, который в двадцать пятом после экспроприации десяти мешков пшеницы, кровью из разбитого беззубого рта харкнул в лицо начальника продотряда, за что и был расстрелян на месте. И когда это случалось, Дед Гриб беспощадно уничтожал всех, кто пытался оттяпать кусочек его каравая.

Сейчас ему было жаль Цыгана, и он очень хотел наказать убийцу. Но гораздо больше хотелось изловить этого ловкого малого, которому на халяву достались такие фантастические бабки. Гриб твёрдо решил не убивать его. К чему лишний грех? Просто забрать всё до последнего цента. Ободрать как липку. Поэтому сейчас про себя он подумал: «Действительно что-то наша Леди лишку накрутила… Ну, ничего — возьмём фраерка — сразу попустят её смурные думки!»

Ломакин чуть повернул водительское зеркало для более полного обзора и сказал, ждущей ответа Афанасьевой:

— Поздно уже голову ломать — чифирок, как говорится, заварен и настоялся! Давай-ка теперь прихода ждать. Козыри, ты ведь знаешь — они самых терпеливых любят. А пока время терпит — погодь, я сейчас…

Он, кряхтя и охая, выбрался из машины и направился к синему таксофону, висевшему около входа в здание. После короткого разговора, Ломакин вернулся в салон и сообщил:

— Это Цыгана убрали. Однозначно. Менты уже на его девчонку вышли, и только что в морге она его опознала. Теперь её в управление повезли на составление фоторобота убивца. Там уже с обслугой кабака этого работают. Так что теперь у нашего невидимки большие проблемы…

… Жорка фыркая и растирая себя руками, стоял в душевой под ледяными струями воды.

Напор был просто фантастическим — всё тело покалывало тысячей иголочек и наполняло живительной силой. Намёрзнувшись, он выскочил из ванной комнаты и, растираясь полотенцем, стал энергично подпрыгивать на месте. Потом упал в упор лёжа, сделал сто отжиманий на кулаках. Затем поднял полотенце, и, обмотав его вокруг бёдер, пошёл на кухню делать завтрак.

Два часа назад, сразу после утреннего звонка Бориса, Жорка быстро оделся, закрыл квартиру, и спустился вниз. Несмотря на темноту промозглого осеннего утра, он быстрым спортивным шагом отправился на рынок. Там Клык купил лоток яиц, две булки чёрного хлеба, десяток пакетов с вермишелью, пачку соли, и четыре пачки чёрного чая. Потом он нашёл ларёк, торгующий хозтоварами, и там приобрёл метр деревянного плинтуса, крестовую отвёртку, двадцать небольших шурупов и баллончик чёрной матовой краски. «Это чтобы враги поменьше ездили…» — довольно подумал он, складывая свои покупки в пакет.

Вернувшись в квартиру, Кликунов позволил себе ещё часок поспать.

Теперь его настроение было просто великолепным. Никаких угрызений совести из-за событий вчерашнего вечера, он не ощущал. Просто уже вторые сутки Жора Кликунов был на войне. И вчера, ликвидировав серьёзного бойца, он лишил врага солидной боевой единицы, а заодно и внёс смятение в его ряды. Бывшего наёмника ничуть не смущало то, что он видел этого парня всего два часа и даже выпил с ним мировую. В своей жизни Клык давно уже не терзался нравственными проблемами. Ударь первым — вот что твёрдо усвоил бывший зек и десантник особого спецподразделения по зачистке, Георгий Кликунов. Да и не любил он этих заносчивых, не нюхавших настоящей боевой крови братков с двумя извилинами под короткой причёской, которые к тому же совсем недавно, чуть ли не на спор, пристрелили в кабаке его ялтинского корешка. Что и говорить — чужда была сопливым сантиментам жоркина мутная душа. С самого раннего детства, как водится, маленький Жора видел вокруг себя, в основном, пьяные разборки. И он не стал исключением среди бесконечной пацанвы, выросшей на окраинах больших городов. Первый финарь ловко лёг в его ладонь уже в седьмом классе. За этим событием не заставила себя ждать и первая ходка за колючку. И с тех самых пор судьба Кликунова была предопределена. Стать авторитетным вором ему мешала необузданная натура, которая вырывалась наружу при малейшем давлении на его сумбурные желания и понятия. Но Клык нисколько не жалел, что не состоялся как член пресловутого воровского братства. Жизнь волка-одиночки так пришлась ему по вкусу, что Жорка давно уже и сам не понимал, где кончаются понятия и начинается беспредел. Да и наплевать, по большому счёту, ему было на эти условности!

И сейчас, наскоро позавтракав двумя яйцами всмятку с кружкой крепкого чая без сахара, он опять был собран и готов к схватке.

Прежде всего, Георгий принёс из прихожей свою вчерашнюю одежду. Разложив её на диване, он стал внимательно осматривать каждую вещь. На правом рукаве куртке темнели два больших кровавых пятна. И на перчатках виднелись следы крови. Остальное было в полном порядке и годилось к дальнейшему употреблению. Надев на себя джинсы и свитер, он пошёл на кухню, и вернулся с большими ножницами для разделки мяса. Потом медленно порезал на ленты кожаную куртку и мелко покрошил перчатки. Изуродованные остатки одежды засунул в мусорный пакет и вынес в мусоропровод.

Вернувшись, он достал из пакета свои утренние покупки и принялся за работу.

Сперва Жорка отпилил кухонным зазубренным ножом от плинтуса четыре кусочка, величиной со спичечный коробок. Потом он аккуратно вкрутил в каждый деревянный прямоугольник по краям четыре чёрных шурупа-самореза по самую головку. Он с улыбкой посмотрел на получившиеся щетинистые изделия. «Ёжики… это не только ценный мех…

Это ещё и с полсотни пробитых мною шин на разных дорогах…»

Затем он расстелил на полу газету, положил на неё колючие прямоугольники, и задул их чёрной матовой краской из баллончика.

«А сколько мы с Капканом при помощи таких простых штучек духам крови попортили!

Вот и сегодня, глядишь, послужат…»

Кликунов огляделся. Потом пошёл на лоджию и принёс оттуда три пустые пивные бутылки. Порывшись в своей необъятной сумке, он достал оттуда потрёпанное старомодное пальто серого цвета с большими карманами и положил его на диван. Потом к нему добавилась чёрная вязаная шапочка с зелёными грязноватыми полосками и затрапезные кожаные перчатки. Сверху легли коричневые стариковские очки с простыми стёклами. И, наконец, из пакета с нижним бельём на свет появилось толстое сапожное шило с обточенным трёхгранным жалом и тяжёлый, тускло мерцающий, боевой кастет особого сплава.

С довольной ухмылкой Кликунов оглядел разложенную на диване экипировку и вслух подвёл итог:

— Рэмбо — отдыхает…

Вчера, обыскав, бездыханного Цыгана, он забрал у него только бумажник. Снимать с поверженного противника цепь или перстень, Клык считал ниже своего достоинства.

Тем более что в кошельке Коляна были его кровные пятьсот баксов. Кроме Жоркиной полутонны, там оказалось ещё семьсот долларов и около тысячи гривен. Сам портмоне с правами и техпаспортом, Кликунов, выйдя из джипа, сунул в решётку водостока.

Так что с уликами было покончено. Оставалась, правда, финка. Но Кликунов скорее согласился бы отрезать себе палец, чем расстаться с такой полезной вещью. И сейчас, он аккуратно достал её из кожаного чехольчика, пристёгнутого к брючному ремню, выщелкнул, и полюбовался мастерски сделанным сверкающим лезвием. Ни пятнышка.

«Погоришь ты когда-нибудь с этим своим талисманом — выкинь его в море, от греха подальше!» — советовал ему Капкан ещё в Турции. Но какая-то мистическая сила жила в этом изящном орудии убийства. Не мог Жорка просто так взять — и выкинуть вещь, неоднократно спасавшую ему жизнь. Да и к рукоятке рука привыкла. Хоть и понимал, что это ребячество может плохо кончиться. Но не мог — и всё тут.

… Кликунов глянул на тикающие над телевизором часы и стал медленно собираться. Кургузое пальто сразу сделало его ниже ростом. Напялив очки, Жорка натянул вязаную шапочку до самых кончиков ушей, и подошёл к трюмо. Он ещё немного ссутулился, и увидел в мутном зеркале бедствующего пожилого мужика, потрёпанного жизнью. Увиденным Георгий остался доволен.

Сунув в карманы пальто кастет и шило, он захватил с тумбочки мобильный телефон, положил пустые пивные бутылки в пакет и направился к выходу.

«Снежок — это хорошо…» — подумал он, выйдя на улицу. Потом Жорка немного поплутал по округе, пока нашёл книжный ларёк на конечной остановке. У пожилой доброй тётки, одной из тех, что, казалось, навечно поселились в ларьках «Союзпечати», Клык приобрёл карту города Киева и двинул к стоянке. Разыскав свою машину, он рукавом смахнул с лобового стекла слой снега и залез в салон. Там расстелил карту, и минут десять, шевеля губами, изучал её. Ещё раз глянул на часы — пора!

Отец Капкана при жизни действительно хорошо следил за своей машиной. «Шестёрка», несмотря на ночь, проведённую на морозе, завелась с пол-оборота.

К консульству Клык решил заехать с улицы, расположенной справа с плохо произносимым названием Глыбочинская. В два часа ровно он поставил машину в метрах трехстах от поворота во двор, где располагалось нужное ему американское заведение. Взяв в руки пакет, он неторопливо пошёл делать прикидку к местности.

Первую машину с братками Жорка вычислил без труда. Из щелей приоткрытых окон белой «восьмёрки», припаркованной впереди метрах в ста от его машины, валил табачный дым. Услышав шипение передатчика в салоне, Кликунов про себя усмехнулся, и, шаркая ногами, прошкандыбал мимо. Потом, повернув к консульству, он обошёл такси с дремавшим водителем, и медленно зашёл во двор, примыкающий к решётке ограждения консульства.

Карытина он увидел сразу. Яркая одежда и отсутствие у Виктора бородки никак не повлияло на образ, чётко отпечатанный у Клыка в голове. Опознав свою цель, он опустил глаза и грузно прошаркал вглубь двора. Там Кликунов устроился на лавке в самом дальнем подъезде и с наслаждением закурил. Оттуда ему был виден только хвост очереди, выстроившейся в консульство. Это вполне устраивало Георгия — сейчас он ждал звонка Бориса, чтобы прояснить ситуацию.

Через минут десять он заметил, как Борис заскочил в первый подъезд дома, и тут же запиликал жоркин мобильный телефон.

— Ало, Клык? Ты где?

— В Караганде! — весело отозвался Жорка. — Не мандражуй — на месте я. «Восьмёрку» я уже вашу срисовал. Вторая машина какая, и кто в ней?

— «Опель «Астра» со стороны улицы Артема. В ней я и бык один от Гриба…

— Понял. Старуха где?

Голос Бориса немного дрогнул:

— Пока не знаю — но где-то рядом.

— Узнаешь — позвони… — и Жорка подбодрил напарника — И не суетись, Боря, под тесаком!

Не бздо, корешочек — всё будет джага-джага!

Спрятав трубку во внутренний карман пальто, Кликунов устроился поудобнее. Его волчья интуиция бежала впереди событий и он, почесав подбородок, крепко задумался.

«Киксует парень… Ещё до дела толком не дошло — а он на измене весь. Ладно — сперва надо помозговать, что с этой бригадой грибников-ударников делать. Главное — на старуху не нарваться!»

Прикидывая различные варианты, Георгий внимательно следил, как уменьшается очередь в посольство.

«Кажись, пора…» — он встал, натянул шапку поглубже, и такой же неторопливой походкой отправился в обратный путь. Когда он шёл мимо очереди, сократившейся в половину, его в этот раз интересовали соседи Карытина. Молодую симпатичную девушку, стоящую впереди, он запомнил сразу. А вот на пожилой паре, о чём-то возбуждённо перешептывавшейся позади клиента, пришлось на минуту задержать взгляд. Не ясно было — кто из них пойдёт в консульство. Или, может, вдвоём собрались старички проветриться в штаты. На всякий случай он запомнил обоих.

Пройдя небольшую площадку перед оградой, Клык увидел, как из «восьмёрки» вышел долговязый крепкий парень со светлым чубом и направился к группе людей, дожидающихся своих близких недалеко от пропускного поста.

«Дежурят.…Ишь ты! Борькины фантазии, небось. Дедушка Гриб, наверно, без лишних рамсов подъехал бы на джипе к консульству, засунул бы лошка этого в багажник — и отвалил бы! Правда, через час в СБУ рассказывал бы свои знаменитые небылицы…»

Кликунов свернул направо и направился к своей машине. Мысли его продолжали оценивать обстановку. «Да…Без Бориса наломали бы дров эти киевские отморозки. А тут — всё честь по чести — улицу перекрыли. Визуальное выставили… Красавец, Юрич! Но старый Клык им ща фитиля в очко вправит!»

Он дошёл до «восьмёрки» братков, и возле задней двери неуклюже наклонился к своему расшнуровавшемуся ботинку. Потом быстрым движением плотно подпёр внутреннюю часть заднего колеса с двух сторон ёжиками. Эта операция заняла одну секунду. Завязав шнурок, Кликунов выпрямился и уныло поплёлся дальше. Садиться в свою машину он не стал.

«Воздухом подышу, пока стемнеет. Раньше, чем через два часа вся эта возня не начнётся.

Фрайер этот дальше середины стоял. Может, к пяти часам и выйдет — не раньше».

Георгий был в немного курсе всей процедуры. Дело в том, что лет шесть назад, он сам в Киеве пытался получить американскую визу, чтобы исчезнуть на пару лет с пространства СНГ. Правда, тогда посольство распологалось в другом месте. Кликунов уже и позабыл в каком.

В визе тогда ему отказали, несмотря на солидные фальшивые справки о доходах. Просто Жора не ожидал такой прыти от маленькой азиатки, проводившей собеседование. Она ловко своими вопросами поставила его в тупик, и заставила два раза запутаться в датах посещения им европейских стран. Правда, тогда он не сильно расстроился. Не прошло и недели, как Иван Капкан предложил ему интересную работёнку в Турции. Однако эта, почти годовая, экскурсия чуть не закончилась долгим заключением в тюрьме города Анкары. И всё бабло, что наколотил там Жорка, пришлось отваливать для отмаза. Ну, не всёпочти всё.

И теперь, зная неизменную бюрократическую волокиту америкашек, Клык спокойно стал исследовать прилегающие переулки. «С первой тачкой всё понятно — далеко она на ёжиках не уедет. Теперь надо как-то незаметно ко второй машине подобраться. Понюхать, что и как…» — подумал он и начал бродить по окрестностям, постепенно сужая круги. Через час бесплодных поисков, промёрзнув до костей, он забрался в машину и снова развернул карту города.

«Вот хитрожопые янки! Неплохо они своё логово спрятали! Никаких сквозных проулков, мать их! Ладно — сейчас стемнеет и станет полегче».

Кликунов так озяб, что не чувствовал кончиков пальцев на руках, но запускать двигатель, чтобы включить печку, не стал.

«Бывало и похуже… — думал он, согревая дыханием онемевшие ладони. — Сейчас бы коньячку вмазать…или косячок… Бля — поссать надо!» Он вылез из машины и огляделся.

«И отлить негде, вот мать твою!» Забравшись обратно в салон, Жорка достал из пакета пустую бутылку и кое-как облегчился.

Тут зазвонил телефон. Голос Бориса сообщил:

— Старуха с Грибом в машине на Артёма. Чёрная «ауди», восьмая модель. Ты как, готов?

— Усида готов, — хриплым папановским голосом отозвался Клык. — Слышь, Юрич! А куда братва твоя до ветру ходит?

— За углом, где моя машина, тошниловка одна есть… Там туалет.

— Понял. Как пойдёт твой напарник отлить — позвони. Не говори ничего — просто звякни.

Кликунов нажал кнопку отбоя. В его голове начал прорисовываться дальнейший план действий.

Выйдя из машины, он сошёл с проезжей части на тротуар и направился в сторону консульства. Увидев тонированный «опель», он быстро прошёл мимо и, приподняв воротник, свернул за угол. Сразу за поворотом, метрах в двадцати была вывеска «Украинские вареники». Жорка осторожно спустился по скользким обледенелым ступенькам.

Прямо он увидел двери мужского туалета. Вход в питейный зал был направо. Бармена за стойкой не было. Кликунов тихо проскользнул в туалет и огляделся. Три кабинки и два писсуара. Он закрылся в одном из отделений, опустил крышку унитаза и осторожно сел сверху. В туалете было тепло и чисто.

«Давно бы так…», — удовлетворённо хмыкнул Георгий, и, открыв оставленную кем-то старую газету, с удовольствием стал читать криминальную хронику.

Прошёл ещё час или чуть больше, когда у него в кармане пиликнул мобильный. Клык сразу напрягся и достал из кармана кастет. Немного подумав, спрятал его обратно и вынул трёхгранное шило. Это было грозное оружие внезапного нападения. Им Жорка научился пользоваться в далёкой сибирской тайге, когда каждое воровское толковище могло превратиться в кровавую потасовку на ножах.

Дверь открылась, и в туалет кто-то зашёл тяжёлой поступью. Клык наклонился, и увидел в просвете между полом и дверью американские военные ботинки — любимую обувку братков на разборках. Вошедший закрылся в соседней кабинке, и оттуда стали доноситься его глубокие вздохи.

«Пасту давит, сучонок.…Ишь как проносит его! Это пруха пошла стопроцентотво!» — Клык ухмыльнулся, осторожно вышел из кабинки и, спрятав за спиной шило, придурковато спросил:

— Эй мужик! Это не ты бумажник уронил?

Дверь толчка сразу со скрипом приоткрылась, и Саныч, сидя на унитазе протянул руку:

— Я… Гони сюда лопатник, чертила!

Резким движением Клык распахнул дверцу до конца — и точным ударом всадил шило в левую половину грудной клетки бандита. Тот задёргался в агонии и тяжело, с бульканьем, захрипел.

— А обманывать не хорошо… — Клык, отступив на шаг, чтобы не запачкаться кровью, с отвращением смотрел в стекленеющие глаза Саныча. — Ох, и навонял ты здесь, брателло!

Равнодушно подождав, пока бандит затихнет, Кликунов зашёл внутрь кабинки, прикрыв за собой дверь. Мёртвое тело парня стало наклоняться набок, но Жорка одной рукой придержал его в вертикальном положении. Затем оборвал цепочку смывного бачка и плотно притянул шею бездыханного бандита к вертикальной трубе. Для устойчивости с трудом согнул в коленях его вытянувшиеся при конвульсиях ноги, и теперь мёртвый боец дедушки Гриба, не падая, довольно устойчиво сидел на очке. Отойдя немного назад, Клык посмотрел на свою работу и остался доволен. Потом аккуратно, чтобы не испачкаться, пошарил по карманам жертвы. Бумажник с двумя сотнями гривен и связку ключей вернул на место. Морщась от смрадного запаха, заполнившего кабинку, достал из бокового кармана два сложенных листка. На одном было фото Карытина, а на другом — схема окрестностей консульства с какими-то крестиками. Кликунов забрал фото, а листок с планом, повертев в руках, вернул на прежнее место и вышел. Потом, повернув фиксатор ручки, осторожно защёлкнул дверь на замок. И напоследок достал из кармана спичку и, засунув её в отверстие для ключа, сломал.

«Говённая тебе досталась смерть, урод…» — подумал Клык, и, так же незаметно, как и вошёл, покинул туалет.

Оказавшись на улице, где его накрыли густеющие сумерки, Кликунов быстрыми шагами дошёл до угла, свернул в знакомый уже двор и пристроился на пеньке неподалёку от детской площадки. Отсюда было хорошо видно освещённое крыльцо пропускного пункта консульства. Жорка, внутренне ликуя от удачной ликвидации одного из конкурентов, затаился в ожидании…

…В здании консульства было жарко. Витькины ноги, задубевшие в лёгких летних туфлях Лося, немного оттаяли, только немного противно покалывали замёрзшие пальцы.

На улице уже начинало темнеть, а к окошкам, где за бронированным стеклом сидели сотрудники, проводящие собеседование, пошли только пятнадцатый и шестнадцатые номера.

— Скоро наша очередь, Мариночка, — посмотрев на светящееся табло, сказал Карытин. — Вы, надеюсь, после моих историй уже так не волнуетесь?

Его новая знакомая, откинув рукой со лба непокорную прядь волос, усмехнулась:

— Волнуйся — не волнуйся, вероятность у меня маленькая. Приличными заработками похвастаться не могу. Недвижимостью тоже. Просто хотела к сестре своей старшей в гости съездить. Уже и отпуск на работе взяла. Сестричка у меня добрая!

Марина вынула фотокарточку и показала Виктору. Пока он её рассматривал, девушка продолжала свой рассказ:

— Она там уже шесть лет живёт и довольно неплохо. Представьте себе, Виктор — вышла замуж по Интернету! Муж у неё оказался не миллионером конечно, но зарабатывает прилично. И она, года два назад, сдала там экзамен на медсестру и тоже хорошо устроилась.

Скучает только сильно…

Карытин посмотрел на немного печальное лицо девушки, и подумал: «Какая симпотная девонька! И без спеси этой нынешней. Эх, взять бы её с собой! Но ерунда это всё…» — и опять всплыла в уме фраза Горбатого из, набившего уже оскомину, фильма, так любимого Лосём: «…тебе сейчас надо думать, как живым отсюда выйти…»

Он отважился нежно похлопать её по руке:

— Ну, ничего — может, повезёт… Письмо сестры с просьбой о разрешении визита у вас с собой?

Девушка кивнула и посмотрела на табло. На нём загорелись цифры восемнадцать и девятнадцать. Она улыбнулась Виктору:

— Я следующая… — и стала раскладывать свои немногочисленные документы по порядку.

Виктор, не отрываясь, следил за движениями этой молодой женщины, от которой исходило, совершенно непонятное ему, обаяние. Прошло всего два часа с начала их знакомства, а он был просто очарован. До сегодняшнего дня Витька не сталкивался с особами противоположного пола, которые так сильно бы его взволновали в первую встречу. Даже бывшая его жена, в которую он влюбился на третьем курсе, никогда не вызывала своим видом такой приятный щекочущий холодок в груди.

«Вроде бы ничего такого. Простая девчонка, каких пруд пруди. Что ж я так волнуюсь?» — закусив губу, с детской досадой подумал он. И, увидев, что Марина привстаёт, попросил:

— Вы дождитесь меня, если раньше закончите. Я вам свой телефон дам, может, сходим вечером куда.… Если хотите, конечно.

— Хочу, — просто ответила Марина, и на секунду задержала свой взгляд на светловолосом мужчине с открытым добродушным лицом. Потом она встала, решительным движением провела ладонью по волосам, и направилась в зал собеседований.

Виктор проводил её взглядом и посмотрел в окно. «Хорошо, что сейчас рано темнеет.

Может, и проскочу. Ждут меня снаружи — к бабке не ходи! Пока в очереди на улице стоял, два урода с такими рылами на меня издалека зыркали! И говнюк этот, в пальто, глянул так, как-будто я вчера всю ночь с его несовершеннолетней сестрой извращался. Вот так вот, Корыто… Жил ты, не тужил — а теперь конкретный гимор поднажил…»

Увидев цифру «двадцать один» на электронном табло, Карытин встал и уверенно направился ко второму окну.

Работник консульства внимательно дочитал письмо Розова, и поднял удивлённые глаза на Карытина. Витька мгновенно среагировал, и шутливо поклонился:

— Да — это я… Простой и скромный мультимиллиардер… Только давайте без оваций обойдёмся! — и просунул в окошко заверенную американским нотариусом копию чека. Мужик за стеклом ещё более скрупулезно изучил чек, изумлённо дёрнул головой и куда-то с ним вышел. Вернулся он минут через пять, и, улыбаясь сверкающими фарфоровыми зубами, торжественно, с небольшим акцентом, провозгласил:

— Господин Карытин! Консул Соединенных Штатов Америки, в виду особых обстоятельств, лично распорядился выдать Вам многоразовую визу сроком на пять лет. Поздравляю Вас! Прошу немного подождать — через пятнадцать минут всё будет готово.

— Сенкю вери мач! — привычно отозвался Витька и отошёл от окна.

Он прошёл в, так называемый, зал ожидания. Там томились ещё человек двадцать. Марина стояла возле стенда с образцами анкет и что-то на нём разглядывала. Она как-будто повеселела и помахала ему рукой.

— Ну как? — спросил Виктор. — Получилось?

Девушка, почему-то смутившись, покачала головой.

— Нет. Отказали.

Он удивлённо взглянул на неё:

— А откуда тогда такая радость?

— А у меня всегда так. Это, знаете, как в очереди к зубному врачу. Ждёшь-ждёшь, мучаешься. А потом оказывается всё не так страшно. Вот и сейчас — как-будто гора с плеч свалилась. Но через годик опять обязательно попробую — я настырная!

Марина достала ручку и стала записывать что-то на обратной стороне образца заполнения анкеты. Потом протянула листок Виктору:

— Вот все мои телефоны. Живу я одна с дочкой. Она уже большая — шесть лет! Если позвоните — буду рада. Ну — до свидания! Как у вас дела — не спрашиваю. Если захотитерасскажите при встрече…

И она быстрыми шагами направилась к выходу.

Виктор присел в кресло. Свою куртку и дурацкую бейсболку он снял и затолкал в пакет сразу же, как вошёл в здание. И теперь этот огромный ненужный багаж сильно ему мешал.

«Оставить в туалете? Подумают бомба — подымут всех на уши. Куда же это дерьмо засунуть? — он повертел головой. — Может консулу предложить? Шубу, так сказать, с барского плеча? Не возьмёт, пожалуй. Ладно — оставлю во дворе…»

Громкоговоритель тихо проурчал:

— Мистер Карытин, подойдите пожалуйста к окну выдачи документов.

«О, бля, я уже мистер!» — пронеслось в голове Витька, и он пошёл за своим паспортом.

Внимательно сверив данные в своей новой визе с буквочками в паспорте, он медленно направился к выходу. От основного здания, где вручались разрешения на въезд, до пропускного пункта было метров двадцать. На улице уже совсем стемнело. Он быстро дошёл до светящегося маленького домика охраны и с улыбкой на губах зашёл внутрь.

— Извините меня. Тут такое дело — вот пакет с одеждой кто-то во дворе у вас забыл.… Наверное, вспомнит — и вернётся!

Два охранника мгновенно насторожились. Один из них поднёс рацию к губам. Другой, не спуская глаз с пакета, спросил:

— Вы внутрь заглядывали?

— Конечно. Да успокойтесь вы, ребята — там просто куртка чья-то! И кепка.

Второй охранник опустил рацию и показал глазами на транспортёр возле рамки металлоискателя. Потом он нажал кнопу, и пакет медленно проехал сквозь раму. Первый вынул вещи и вывернул карманы куртки.

— Вроде чисто всё, — он повернулся к Карытину. — Спасибо вам — может, действительно, кто сгоряча забыл.… А вы у нас что-нибудь оставляли?

Виктор улыбнулся ещё шире:

— Ничего. Только мобильный телефон. Синий «Сименс». Да-да — вот этот. Спасибо.

Затем Карытин тоже прошёл через рамку и на той стороне взял у охранника свой мобильный.

— Ничего если я от вас своему шофёру позвоню? А то на улице такая мряка… — он поёжился.

Старший охранник окинул цепким взглядом стоящего перед ним солидного мужчину в дорогом костюме и кивнул. Потом поинтересовался:

— Ну что, дали добро буржуины?

— А куда они денутся… — небрежно махнул рукой Виктор, прижимая трубку к уху. Потом прикрыл её рукой и сказал:

— Я выхожу, Игорь. Подъезжай!

К вечеру опять подморозило. Снега не было, и в темноте отлично просматривалось крыльцо КПП американского консульства.

Кликунов был собран и спокоен. Докуривая третью сигарету, он думал: «Жмура моего найдут не скоро. Кабинок там три, а заведение, видно, пустует. Опять же, меня там никто не видел. Пруха, бля! — потом глянул на освещённые окна. — Пора бы уже и нашему лошку объявиться. А это кто выходит? Вроде, та девка, что перед ним стояла!»

Он спрятал в карман ненужные в темноте очки и присмотрелся. «Точно — она! Значит скоро мой выход…».

Прошло двадцать минут, и дверь на крыльце открылась. Кликунов тихими пружинистыми шагами стал подбираться к ограждению. Но из дверей, о чём-то горячо споря, вышла пожилая пара.

«Стоп! — эти старпёры за ним стояли.… Где же эта гнида затусовалась?» — он прислонился к дереву метрах в двадцати от выхода из консульства, и стал ждать.

Минут через пять Жорку сзади осветили мощные фары. Шестисотый «мерседес» с иностранными номерами выехал из глубины двора и медленно подрулил к самому крыльцу.

Дверь пропускного пункта открылась, и по ступенькам стал спускаться мужчина в костюме.

«А это, бля кто? Номера, кажись, немецкие. И это чо за хрюндель в фильдеперсовом клифте прорисовался?» — растерянно думал Жорка, приглядываясь к, открывающему заднюю дверцу солидного автомобиля, человеку. В полном недоумении, стараясь держаться в тени, Клык приблизился к машине.

Мужчина в костюме, уже наполовину скрывшись в салоне, на секунду бросил взгляд в сторону приближающегося человека. И тогда Клык всё понял. И уже не скрываясь, бросился за отъезжающим «мерседесом», на ходу доставая кастет.

…Карытин уже закрывал дверцу, когда увидел бегущего к машине человека в задрипанной кацавейке.

— Валим, Лосяра! По газам! — выкрикнул он, и тяжёлая машина дёрнулась с места. Но на выезде из двора была небольшая горка, и колёса тяжёлого авто, буксуя, стали скользить по ледяной корке.

— Блядские фашисты! — громко заматерился Лось, медленно двигая огромную машину вперёд на скользкой дороге. — Где эта их антибуксовка поганая?

Клык, добежав до «мерса», дёрнул заднюю дверцу. Она не поддалась.

Витька, из всех сил вцепившись в ручку двери, страшно крикнул Лосю прямо в ухо:

— Двери блокируй!!! Двери!

Лось, не отрывая рук от руля, локтём нажал кнопку возле стекла, и центральный замок заблокировал все двери.

Машину немного занесло, но она поехала чуть быстрее.

В этот момент, озверевший Клык, бежавший рядом с ползущим на горку автомобилем, мощным ударом кастета высадил боковое стекло с той стороны, где сидел Виктор. Осколками Жорке сильно поранило руку, но он, не замечая этого, начал бешено дёргать ручку двери изнутри.

Виктор, весь в стеклянной крошке, шарахнулся вглубь салона и заорал что есть силы:

— Да поедешь ты когда-нибудь, падла немецкая?!!

«Мерседес», словно услышав его отчаянный вопль, наконец, сцепился колёсами с твёрдым грунтом и, с заносом, мощно рванулся вперёд.

Намертво вцепившегося в двери Клыка поволокло по дороге. И тут Лось, оторвавшись на секунду от руля, обернувшись через плечо, крикнул Витьку:

— Глаза закрой! — и выпустил тугую струю слезоточивого газа из баллончика в разбитое окно. — Дырку ты от бублика получишь, а не Шарапова!

Кликунова словно током ударило по глазам. В шоке, он отпустил дверцу машины, и рухнул на ледяную дорогу. Но тут же вскочил, и, закрыв глаза руками, кое-как добежал к «опелю», где замертво сидел Борис, наблюдавший всю эту сцену. Жорка на ощупь открыл дверь, и неловко упал на переднее сиденье.

— Заводи!!! — заорал он в лицо застывшему от ужаса Фролову. — Давай — жми за «мерсом»! Живо, бля — убью!!!

Борис, заикаясь, растерянно пролепетал:

— У…У…меня.…Нет к-ключей… Они у второго…

Жорке показалось, что он ослышался. Он здоровой рукой схватил Фролова за горло.

— У какого второго?! Отвечай, гнида!

— Который в сортир ушёл… — только и смог выдавить из себя Борис, которому всё происходящее казалось дурным сном.

Из глаз Кликунова ручьём текли слёзы. Рука была вся в крови. От полного обморока его спасло только то, что, услышав крик Лося, он инстиктивно тоже начал закрывать глаза. Но зажмуриться до конца не успел.

Клык промокнул лицо своей грязной шапкой, и, не глядя на Бориса, хрипло прорычал:

— Всё, Борька — кончился фарт! Отмазывайся теперь сам! Меня сдашь — пиздец тебе!

Выходя из машины, он швырнул на колени Фролова, выданный ему Борисом мобильный.

И, спотыкаясь, неуверенно похромал в сторону, где стояла его машина.

Несколько секунд Борис смотрел на телефон, пытаясь справиться с охватившим его ужасом. В голове пульсировало последняя фраза, брошенная разъярённым бандитом: «Пиздец…пиздец тебе…» Опомнившись, он схватил рацию, и срывающимся на крик голосом прохрипел:

— Хохол! Леший! Кто там на связи, бля?! Клиент — в «мерине» с немецкими номерами!

Вон он — на Артема поворачивает! Быстро за ним!!

Потом он откинулся на подголовник:

«Пиздец…»

Белая «восьмёрка» всё ещё спокойно стояла на своём месте. И только когда Кликунов доковылял до своей машины и сел за руль, она, включив дальний свет, попыталась резко рвануться вперёд. Но, не проехав и десяти метров, пошла юзом и, развернувшись, стала поперёк дороги.

Однако Жорка уже этого не видел. Медленно, зажмурив один глаз, куда попала прямая струя, он тронулся с места и с трудом развернул машину. Держась за руль одной рукой, Клык кое-как съехал вниз, и повернул на другую улицу. Дорога перед ним расплывалась, непереносимо резало глаза, и ехать дальше не представлялось возможным. Он притормозил возле такси, которое стояло недалеко от остановки, и подошёл к водителю. Спрятав кровоточащую руку в карман, Кликунов протянул в окошко сто гривен, и тихо попросил:

— Довези меня, братишка, на моей машине до улицы Горькова. Там где рынок. А обратно тебя кто-нибудь из своих подбросит. А то вот — хулиганы в глаза брызнули чем-то…Ехать не могу.

Таксист приоткрыл окно, с минуту подумал, глядя на купюру, и кивнул:

— Нормально. Сейчас, — только диспетчеру доложу, — и он потянулся к рации.

Клык поковылял обратно. Потом забрался на заднее сиденье своей «шестёрки», и, разорвав свою шапку, кое-как перемотал руку. Глаза всё ещё сильно пекли, но слёз стало какбудто поменьше.

Он посмотрел на своё отражение в зеркало заднего вида. Потом недобро усмехнулся, достал из внутреннего кармана пальто свой мобильный, и набрал номер.

— Здорово, Иван. Это Клык. Встретиться нужно. Срочно — базар есть. Я буду на Горького…

— Жорка назвал адрес. — Понял. Жду.

Он ещё раз криво усмехнулся и сквозь зубы проскрипел севшему за руль водителю:

— Вот так всегда, землячок! Ходишь в школу, ходишь.…А потом бац — вторая смена!

Тонированный шестисотый «мерс» с разбитым задним боковым стеклом, поплутав в вечерних киевских пробках, выехал на проспект Победы. Подтаявший было днём снег к ночи прихватило морозом, и машины осторожно ползли по ярко освещённой улице.

— Да не три ты глаза, — посоветовал Лось, поглядев в зеркало заднего вида, — хуже только будет. Потом подмигнул: — Что, Корытце, богатые тоже плачут? Ничего, сейчас приедем домой — сразу в душ, и промывай их тёплой водой почаще.

— За нами никто не увязался? — угрюмо спросил, совершенно продрогший в весеннем костюме, Виктор. — Что-то подозрительно легко мы отделались…

Лось свернул на улицу Воровского и пригладил бороду:

— Сам удивляюсь.… Неужто только этот доходяга-смертник тебя пас? Видал, как он в дверь вцепился? Чистый зверь! — потом неуверенно добавил:

— Странно всё это.… И не погнался никто… Может, у озверевших мафиозников денег на бензин не хватает?

Виктор сидел задумчивый. Всё это было более чем странно. Его ведь вычислили стопроцентно. И куда подевались те упыри со страшными рожами, которые маячили перед консульством, когда он стоял в очереди?

«Пожалуй, только сидя в кресле самолёта можно будет полностью булки расслабить. Но в это кресло ещё попасть надо…»

— Приехали… — Игорь притормозил. — Ты шуруй пока домой и сиди там тихо, как мышка.

А я поеду тачку отгоню, и вернусь.

Карытин выбрался из машины и бегом побежал по лестнице на шестой этаж. Взбираясь, Виктор, клацая от холода и пережитого стресса зубами, бормотал: «Надо меньше пить… надо меньше пить.… Ещё заболеть сейчас не хватало для полного ништяка!» Он ввалился в квартиру и, не разуваясь, сразу побежал набирать себе ванну, оставляя на полу мокрые следы от насквозь промокшей летней обувки.

Напустив пены, Витька быстро разулся, сбросил с себя одежду и погрузился с головой в горячую благодать. Потом, немного согревшись, начал тихо напевать песню «Аквариума»: «…закрыв глаза…я прошу воду…вода, очисти нас ещё один раз…»

Вода, внимая просьбам всероссийского гуру Бориса Гребенщикова, послушно очищала и согревала. Витёк аккуратно стал прополаскивать глаза проточной водой. Сразу полегчало.

Он окунулся по самые уши в душистую пену, блаженно вытянул ноги, и зажмурился.

«Бросить бы всё к чертям! Женится, скажем, на Марине, усыновить её дочку… Или удочерить — как там правильно? Может, и своих бэйбиков наплодить. Но люди, бля, гибнут за металл…конкретно! Надо Розову брякнуть — порадовать… Господи — как же отсюда свалить-то?»

Карытин ещё минут двадцать отмокал в горячей воде.

Потом лениво выполз из ванной и стал вытираться большим махровым полотенцем. Высушив феном волосы, он посмотрелся в зеркало. Глаза были в красных прожилках как у алкана со стажем. Да и весь его потрёпанный облик наводил на мысль о долгих скитаниях по привокзальным ларькам.

«Кажется, всё-таки испугался я… — подумал Виктор, рассматривая своё отражение. — Мужик, что стекло в «мерсе» разбабахал, хоть и в странном прикиде был, но глаза у него волчьи — до сих пор в дрожь бросает! И хватка железная… Интересно, почему я его днём не заметил?»

Он надел лосиный халат, который пришёлся ему до самых пяток и вышел в зал. Увидев на полу возле дивана книжку, подаренную Толстым, Виктор поднял «Волшебную Гору» и громко спросил неизвестно у кого:

— Что — обделались, Чёрные Всадники? То-то… — и подняв вверх руку, сжал её в кулак. — Но пасаран! Витька Корыто — форэва!!

Потом взял телефон и стал набирать Розова.

Через минуту как всегда немного сонный голос ответил:

— Хауй…

Это приветствие у Димыча всегда как-то очень изящно получалось. Американцы слышали в его ответе привычное «хай…». Позвонившим ему русским, слышалось не менее знакомое и родное слово из трёх букв.

Витька искренне обрадовался, услышав голос далёкого друга.

— Здорово, раб божий! На работе, поди, зависаешь? Как ты там — не помер ещё на своих плантациях?

— Да не.… Пока горбилю потихоньку… Визу получил?

— Погодь секунду…

Витёк, прижав к уху трубку, развалился на диване и добыл себе из пачки сигарету. Закурив, продолжил:

— Да уговорили меня буржуины взять эту долбанную визу! Сам консул в ногах валялся.…

Дескать, просим, кормилец, не побрезговать… — он придвинул к себе пепельницу. — И даже не простую выдали, а многоразовую, дристуны заморские!

Дима перебил его:

— Погоди-ка теперь ты секундочку…

В трубке послышалась приглушённая английская речь.

Через минуту Розов тихо пояснил Витьку свою паузу:

— Домахался тут, понимаешь вафельник один… Работай, говорит, сука — и хуяк меня кнутом по спине! Ну, всё — вроде отошёл в дальний конец барака… Можно продолжать.

Когда вылетать думаешь?

— Да хотелось бы завтра.… На старом добром наркоманском рейсе — через Амстердам.

Розов сразу почувствовал неуверенность в голосе другана:

— А что мешает?

— Да пристали ко мне какие-то страшилы… Ноют: «Дай миллион, дай миллион!» Никак отвязаться не могу!

Дима немного помолчал. Потом сказал с лёгкой укоризною:

— Говорил же я тебе, уроду безбашенному! Не шуми в своём бычатнике — козлёночком станешь…

Корытин грустно усмехнулся:

— Да я и не шумел особо… Они меня уже в Борисполе встречали. Видно, в Лас-Вегасе нас ещё выпасли.

— Что делать думаешь?

— Пока не знаю. Ща Лось прискачет — может, вместе чего сообразим…

— Так ты у Лосятины тащишься? Привет ему от меня. Короче, думайте пошустрее там. А мне пахать надо.… Вон — надсмотрщик опять косится недобро! Как купишь билет — сразу звони. Или пусть Лось номер твоего рейса доложит — я встречу.

— Давай, чувачок! Пока…

Витька только нажал кнопу отбоя, и тут же телефон запищал снова. Звонил Лось:

— Ты жив там? С кем бакланил?

— Розову отчёт давал. А ты когда дома будешь?

Лося замялся:

— Понимаешь, чел… Я машину поставил — всё путём, да вот по дороге случайно одного очень хорошего человека встретил. С такими классными двумя мячиками впереди, ну ты понимаешь…

Карытин улыбнулся:

— Герлу, что ли, боевую подцепил, старый греховодник? Так тащи её сюда!

— Да не могу, корытная твоя душа! Семейное гнездо… блинчики с повидлом… — потом совесть будет мучить. Да я уже нашёл приличную базу для факсейшена.

— Ладно, давай — мочи рога! Только я рано утром сдуюсь. Попробую на шестичасовом самолёте покинуть родину.

Лось, помолчав секунду, немного грустно пробормотал:

— Ну что — будь здоров, на всякий случай. Ключ на столике оставь — дверь захлопни. И поосторожнее там, в аэропорту!

Потом опять умолк и, что-то прикинув, добавил:

— Ты… это, Витек.… Там в Достоевском на книжной полке.… В «Преступлении и наказании» две штуки зелени лежат. Ты возьми их на всякий случай — вдруг пригодятся. Не везде же банкоматы стоят…

— Ладно — посмотрю. Спасибо. Ну, всё — бывай, Лоська! Глядишь — свидимся ещё!

Карытин дал отбой и опять закурил. Ему стало грустно. Всегда, расставаясь с людьми, которые ему были близки, Витька испытывал дурацкое чувство, что расстаются они навсегда. И даже, когда точно знал, что через неделю там, или через полгода они встретятся снова, всё равно накатывала на него эта сентиментальная блажь.

«Выпить, что ли.… Да и пожевать чего-нибудь не мешало бы…» Он пошёл на кухню, и заглянул в холодильник. Достал полбутылки водки, оставшейся после вчерашних посиделок и налил себе рюмку. Поставив на огонь сковородку, Витька щедрыми ломтями нарезал домашнюю колбасу, найденную в холодильнике и бросил её обжариваться. Переворачивая шкворчащие круги ножом, он второй рукой прицепил рюмашку и с удовольствием выпил. Стало ещё теплее. Забив поверх золотистых прожаренных ломтиков три яйца, он покрошил в сковородку укроп с зелёным лучком, накрыл крышкой и стал ждать. Пока доходило блюдо, Карытин успел ещё разок приобщиться к рюмочке. В голове слегка зашумело. Быстро справившись с горячим, он взял бутылку, рюмку и прошёл в зал. Там он удобно устроился на диване, и стал смотреть в аквариум, где медленно плавали причудливые рыбки всевозможных расцветок.

После третьей выпитой рюмки, взгляд его опять упал на «Волшебную Гору», лежащую на столике.

«Назавтра погадать себе, что ли… книга всё-таки прикольная!»

И Карытин закрыл глаза, и резким движением открыл книгу. Справа была картинка какая-то из серии «непонятно что», слева он прочитал:

— Так это не про завтра — это про сегодня! — воскликнул Витька и захлопнул книжку. Подумав немного, он добавил: — Или про вчера… — потом помедлил и удивлённо проговорил:

— Или про позавчера… или… — тут он как-то совсем смутился. — Во, блин! А когда же я не пил последний раз?

Сев на диван, Карытин озадаченно стал вслух припоминать свой последний день без выпивки:

— Так… у Толстого вечером пили.… В самолёте — это само собой. С Димастым в Бостоне вискарь за день перед вылетом отключали. До этого в казино — это тоже само собой. Вот это номер! — Витька даже взволнованно привстал. — Выходит последний раз я был совершенно трезвым больше месяца назад!

Он с уважением посмотрел на чёрную книжку и с каким-то трепетом, протяжно повторил:

— Так говорил Заратустра.… Это вам не водку в подворотнях трескать! Вот так-то! — он огляделся — Скучновато только… одному выпивать.

И тут в глазах Витьки появился весёлый огонёк, и он ринулся в ванную комнату.

Вернулся Карытин оттуда с костюмом, в котором он получал визу. Достав вчетверо сложенный листок, он довольно улыбнулся: «Как же я мог забыть! А Мариночка?»

Виктор сел на диван и стал вводить телефоны своей новой знакомой в свой мобильник.

Потом нажал вызов:

— Добрый вечер, Марина! Это Виктор. Не забыли ещё меня? Может, посидим — выпьем где-нибудь? Нет? Ну, не знаю.… А вам удобно будет? Да нет же — я не против. Хорошо — диктуйте адрес, записываю…улица Щорса…дом.… Понял. Через час — хотя нет, — поправился он, вспомнив, что остался без верхней одежды, — где-то через два часа, буду. До встречи…

Виктор пошёл в спальню за своей одеждой. Натягивая джинсы, он думал:

«Странные у этих киевлянок заморочки… Малознакомого мужика сразу в квартиру приглашать. Дочка, говорит, приболела… Может, это любовь с первого взгляда? Но это же — полный бред! Скорее всего просто давно не расслаблялась с противоположным полом.

Хотя по ней не скажешь, что с этим у неё проблемы могут быть — такая фигурка! Ладно — посмотрим… Так-так-так… Если я у неё заночую — значит сюда уже больше возвращаться мне смысла нет? Рано утром прыгну в такси — и в Борисполь».

Он начал складывать свои немногочисленные пожитки в пакет.

«Надо хоть сумарик какой-нибудь поприличнее прикупить. А то с пакетом целлофановым — и в Бостон. На таможне не поймут таких приколов. Так… носки, трусы…щётка зубная…О! чуть не забыл — книжка волшебная…Кажется, всё. Документы на месте. Стоп.

Подобьём шуршики!

На «Визе» десятка зелени — раз, в кошельке почти полторушка грина… Это — два. Маловато может быть — дорога дальняя… Неясно ещё как там вообще всё срастётся… Что там Лось про Фёдор Михалыча говорил?»

И Витька пошёл к книжному шкафу. Достав с полки «Преступление и наказание», он вынул оттуда двадцать сотенных купюр и, сложив их пополам, спрятал в кошелёк.

Потом быстро написал записку, положил её на столик. Сверху примостил ключ от квартиры. Огляделся. И вышел, с нажимом захлопнув дверь.

…В биллиардной Гриба было тихо как в гробу. Лидия Петровна с папиросой во рту сидела за компьютером и, прищурившись, смотрела в монитор. Заработал принтер. Она вынула из него листок и, бегло просмотрев, удовлетворённо кивнула.

В дверь заглянула веснушчатая незнакомая физиономия охранника:

— Извините, Леди… Василий Иваныч наверх просит.

Не удостоив его ответом, Афанасьева опять стала набирать что-то на клавиатуре. Потом резко выпрямилась и поднялась. Взяла в руки два листа, выползших из принтера и, задумчиво посмотрев на ждущего ответа парня, хищно ухмыльнулась. Затем коротко бросила:

— Пошли!

Они поднялись наверх в давешнюю комнату с камином. Кроме дедушки Гриба, в кресле сидел какой-то незнакомый маленький совсем седой человечек с большими залысинами, и рассматривал фото Карытина. На вид ему было за пятьдесят, но, несмотря на небольшой рост, в широких плечах коротышки чувствовалась недюжинная физическая сила. Слегка выпуклые, глубоко посаженные глаза, широкий расплющенный нос и аккуратные ушки делали похожим его на носорога — опытного и очень опасного зверя.

Лидия Петровна прошла к столу. Ломакин указал ей на сидящего в кресле:

— Вот Лида, познакомься. Это — Генрих. Он у меня в казино всем ведает. Может, подсобит нам чем. Про тебя, и про наши проблемы, так сказать, я ему уже рассказал.

Седой крепыш встал с кресла, и немного наклонил голову. Афанасьева внимательно посмотрела на него, и тоже кивнула. Потом подошла чуть поближе и насмешливо спросила:

— Группенфюрер Мюллер, случайно, не родственник вам, а, Генрих?

Дедушка Гриб зашёлся тихим лающим смехом:

— О-хо-хо… В точку, Лида! Ох, и глазастая ты! — и посмотрел на хмурившегося мужчину:

— Да будет тебе, Мюллер — раскололи тебя! Я ж тебя предупреждал — наша Лидия Петровна всех насквозь как рентген видит.

Потом обернулся к Афанасьевой и пояснил:

— Кличут нашего гостя, действительно, Генрих. Имя такое. А Мюллером себя называть он далеко не всем позволяет. Но, тебе, я думаю, можно. Так ведь, Генрих? — и согнав с лица остатки веселья, жёстко сказал: — Давайте-ка о делах поговорим. Ты ребят своих захватил?

Мужчина, всё ещё хмурясь, коротко ответил:

— Четверых.

Афанасьева ещё раз глянула на Мюллера и взяла со стола пепельницу. Удобно устроившись в кресле, что стояло поближе к камину, она спросила:

— А герои наши давешние где?

Дедушка Гриб хмыкнул:

— По разным комнатам сидят. Небылицы свои выдумывают. Ну, ничего — сейчас мы их послушаем…

Ломакин взял мобильный.

Но Лида жестом остановила его:

— Погоди-ка, Василий Иваныч, первым делом вот что…

Она развернула свои листки и один протянула Ломакину:

— Срочно пробей этот киевский телефон. Нужен адрес. На него из Крыма звонил наш…тут лицо Лидии Петровны болезненно дёрнулось — …уж не знаю как и назвать этого скользкого мурчика, крестник, что ли.… Это очень срочно, Иваныч!

Дедушка Гриб кивнул и протянул листок Генриху. Тот тут же встал и отошёл к окну. Там достал мобильный и стал тихо с кем-то разговаривать. Афанасьева проводила его взглядом, потом вопросительно посмотрела на Гриба. Тот успокаивающе кивнул. Тогда она продолжила:

— А второе тоже срочное, но, возможно, с часик потерпит. Вот рейсы всех самолётов, которыми можно добраться до Америки из Киева. Включая транзитные. Первый — в шесть утра через Амстердам. Но люди в этот раз нужны в порту серьёзные, — она строго посмотрела на Гриба и с нажимом повторила: — серьёзные, Иваныч…

Тот развёл руками:

— Найдем — как не найти…

Подошёл Генрих и бесцветным голосом сообщил:

— Улица Горького. Строение тридцать семь. Квартира сто пятая. Хозяин — Ладышев И.В.

Потом посмотрев на Лидию Петровну злыми носорожьими глазками, добавил:

— Надо ещё двоих на железнодорожный вокзал послать. К международным кассам…

Ломакин секунду подумал, и сказал:

— Давай, старина, действуй! К этому Ладышеву надо немедля ехать! Только тебе там и двух хлопцев хватит. Да и мы с Лидой, возможно, через часок подтянемся. А двоих засылай-ка ты прямо в Борисполь! И этого… Ну, спецназовца своего — обязательно старшим!

А с вокзалом, — он на секунду призадумался, — я сам распоряжусь. Фото этого человечка у тебя есть. Лида, — дай ему расписание самолётов. Всё, Генрих — давай, с богом!

Мюллер вышел и тихо притворил за собой дверь.

Лидии Петровна заметила:

— Этот, вроде, дело знает…

Ломакин молча прикрыл веки в знак согласия, поднял телефонную трубку, что-то выслушал и коротко приказал:

— Обоих.

Через некоторое время за дверью послышались шаги. Робко постучавшись, в комнату вошли Хохол с Лёхой.

Лидия Петровна сидела спиной к дверям на стуле перед камином и молча смотрела на огонь. Ломакин развалился в кресле у столика, раскурил трубку и с минуту пристально вглядывался в растерянные лица своих подручных, как-будто видел их впервые. Потом кивнул:

— Давайте только покороче.… Говори, Леха.

Небольшого роста, с широким шрамом возле уха и татуированной шеей парень недоумённо пожал плечами:

— А тереть особо не о чем.… Ждали.…После меня была очередь Санька у ворот топтаться.

Этот ваш крымский подтвердил, что Саныч вышел. Потом, минут через двадцать…

— Та ни… — вмешался Хохол, — хвылын сорок…

Гриб метнул на него злой взгляд. Хохол заткнулся и Лёха продолжил монотонным усталым голосом:

— Может и сорок… Темно уже совсем было. Короче, выехала большая машина от посольства, и там возня какая-то началась. Мне показалось, что мужика какого-то она сбила. Ну, я думал пойти, глянуть, а тут крымский на связь вышел и я сначала ни хера не понял…

Какой-то «мерс»… в нём, типа, этот лох сваливает… Потом я врубился, что к чему, и дал по газам. Тут эту бричку занесло нах! И юзом мы пошли… Я выскочил…

— Та ни — цэ я выскочил! — опять вмешался Хохол. — Бачу — колисо пустэ…Зовсим…

Леший виновато посмотрел на Гриба:

— Ну, Иваныч.… Сам помысли — не домкратить же его там! — он обречённо махнул рукой. — Да и не было наверняка там никакой запаски. Пришлось рыдван этот бросить.

Ломакин с минуту сидел, и пускал кольца в потолок. Потом, немного повернувшись, через плечо спросил у Лиды:

— Что скажешь, Лидия Петровна?

Афанасьева отозвалась глухим голосом:

— Пусть выйдут…

Дедушка Гриб процедил:

— Идите.… Во дворе снег почистите. И сосульки с крыши посбивайте, если ничего другого делать не умеете!

Парни вышли, а Ломакин поднялся и заметался как зверь по комнате. На его красных морщинистых щеках гуляли желваки.

— Я тебе отвечаю, Леди, — тут каким-то боком твой помощничек замешан! Мои — сама видишь, хоть и не академики, но справно делают, шо им накажут. А эта хитрожопая шняга что-то своё по ходу мутит! Ну, бля, если этот твой фрайер подрезать нашу тему началраздавлю!

Он пошел к столику, налил себе рюмку коньяка и выпил. Потом взял мобильный, и рыкнул в трубку:

— Третьего давай.

Минуты через две, рыжий верзила завёл в комнату понурого Бориса. Фролов был совершенно раздавлен случившимся. Весь его всегдашний лоск испарился, не оставив и следа от былой презентабельности. Он уставился в одну точку, стараясь не смотреть на старого вора, который буравил его ненавидящим взглядом.

Лидия Петровна, не оборачиваясь, вежливо спросила:

— Как же так всё произошло, а, Боря?

Дедушка Гриб продолжал смотреть в упор на опустившего голову Юрича.

Борис откашлялся и тихо сказал:

— Не знаю.… Но скорее всего, этот ваш Саныч скрысился, — тут он с опаской посмотрел в сторону Гриба. Тот прищурил правый глаз и скрипнул зубами.

Терять Фролову было нечего, и он торопливо стал рассказывать наспех придуманную им версию:

— Началось с того, что Саныч на толчок бегал каждый час.… А я так думаю теперь, что может и не на толчок… Потом его время пасти ворота пришло. Когда он из тачки вышел, то попросил, чтоб я, мол, подежурил за него пять минут, ему припёрло вроде как опять в гальюн. Я пошёл к воротам. Покрутился там минут двадцать.… А тут смотрю — Карытин выходит из консульства и в «мерс» шестисотый садится. Ну, я пацанам сразу сообщил и побежал к своей машине. Думаю, может, вернулся Саныч.… И главное — ключи-то от тачки у него! А он с концами исчез!

Борис беспомощно развёл руками:

— Ну и что я должен был по-вашему делать? Не бегом же за «мерином» гнаться…

Ломакин, не разжимая зубов, спросил:

— В туалете смотрел?

— Первым делом, Василий Иванович! — уже более твёрдо соврал Фролов. — Закрыто там всё было… — тут он впервые открыто посмотрел в глаза Гриба: — Потом вижу — машину с Хохлом и Лешим развернуло, и они из неё повыскакивали. Ну, я им передал, что уходим, мол — америкосы ментов наверняка сразу вызвали. «Восьмака» выезд из посольства наглушняк перекрыла.

Он вздохнул, и просительно посмотрел на Василия Ивановича:

— Коньячку можно?

Тот ещё раз обжёг Бориса тяжелым взглядом. Потом широкими шагами подошёл к столику, налил одну рюмку коньяка и выпил сам.

Борис сразу понял, что его дело худо. От волнения взмокла подмышками рубаха. Появилась какая-то незнакомая противная дрожь в ногах и струйки липкого пота поползли по спине. Но больше он ничего не собирался говорить в своё оправдание. Да и бесполезно это было. Нужно было ждать.

Гробовая тишина воцарилась в комнате. Слышно было, как потрескивают дрова в камине и тикают старые ходики. Тик-так…тик-так… пиз-дец…пиз-дец…

«Не поверил, старый гандон.… Да и Лида молчит — ох, как это нехорошо всё! Неужели приговорят меня эти две мумии? Нет — надо до последнего всё отрицать. Клыка они не найдут, думаю, он далеко теперь зароется…Главное — куда же всё-таки Жорка этого братка запаковал? Тихо…тихо… уже мокрый я весь… Надо поспокойнее… Иначе — край!»

Гнетущую тишину нарушил голос Афанасьевой:

— Поди-ка ты, Борис Юрьевич вниз. Отдохни пока.

Фролов тихой поступью вышел из комнаты и стал спускаться по лестнице. Внизу его ждал рыжий охранник, который молча показал ему на дверь комнаты.

Когда Борис вышел, Леди закурила папиросу, поднялась из кресла и подошла к окну. Дедушка Гриб молча ждал, что теперь ему скажет его старая знакомая. И он был зол. Причина была очевидна — Ломакин хотел крови этого напомаженного говнюка. Он нутром чуял, что Фролов врёт и ждал, когда Лидия Петровна первая заговорит об этом.

Афанасьева пускала вверх дым и размышляла, глядя в тёмноту за окном.

«Борис, понятно, всё гонит. От начала до конца. Но зачем ему это? Сам он никогда не влезал ни в какие разборки. Работал башкой и получал за это реальные бабки. Пронюхал про сумму? Возможно.… Тем более, что сегодня из штатов письмо пришло на мою личную почту с пометкой «повторно». А где тогда первое? Подождём — через полчаса всё ясно станет. Когда ответ придёт».

Но ситуация прояснилась гораздо раньше.

В охотничью комнату без стука ввалился тяжело дышащий парень с листком в руках:

— Вот, Иваныч… Фоторобот той суки, что Цыгана мочканула! Только что по факсу от нашего мента пришёл!

Ломакин взял листок из рук возбуждённого помощника. На нём был изображён короткостриженный мужчина суровой наружности, спокойно смотрящий немного вбок. Только глубокий шрам над удивлённо приподнятой бровью попадал в графу «особые приметы».

Афанасьева подошла сзади и молча смотрела из-за плеча дедушки Гриба на фотографию.

Василий Иванович протянул листок парню:

— Сделай пяток копий. Раздай нашим.… Хотя мусора его, наверное, раньше возьмут.

Тут из-за спины раздался глухой голос Железной Лиды:

— Не надо ничего делать! Дай-ка мне этот рисунок.… А ты, паренёк, приведи-ка, Бориса.

Ну, того, что в нижней комнате отдыхает.

Потом взяла из рук удивлённого Гриба листок с фотороботом, подошла к двери, и стала ждать.

Когда дверь открылась, и Фролов сделал шаг, чтобы переступить порог, Леди сунула ему фото прямо в лицо:

— Не знаешь, Боренька, кто бы это мог быть, а?

Борис Юрьевич Фролов поднял глаза, и сердце его рухнуло в пустоту.

С сероватого листа бумаги на него смотрел Клык.

«Пиз-дец…» — протикали ходики над камином.

…Кликунов, посмотрев в глазок, открыл дверь.

Капкан, не разуваясь, широкой поступью прошёл в жоркино логово и сел посреди комнаты на стул. Наскоро оглядевшись, бросил:

— Только давай быстро. Мне через два часа на смену.

Клык исподлобья посмотрел на своего старого боевого товарища. Тот сидел, закинув нога на ногу, и насмешливо рассматривал Жоркин нелепый наряд, как попало раскиданный на диване. Кинув взгляд на перебинтованную руку Кликунова, Иван поинтересовался:

— Ты что, Клык — в сэкондхенде отовариваешься? Скидки — то хоть есть?

Жорка, встряхнувшись, игриво отозвался:

— Типа того… — и подмигнул: — Дело у меня к тебе. Нужно владельца одной тачки установить. Адрес там и прочее.… Но только это очень срочно — заплачу сколько надо!

Иван не стал тратить время на пустые расспросы и понимающе кивнул:

— Надо так надо — поехали, — он встал и пошёл к двери.

Кликунов, достав из сумки новую кашемировую укороченную куртку, последовал за ним.

В прихожей, присмотревшись к Жоркиному лицу, Капкан поинтересовался:

— А с глазами у тебя что, братан? Клей нюхаешь, что ли? Ну, ты даёшь, Клыкастый!

И он опять усмехнулся.

Жорка махнул рукой, мол, ерунда, и, стараясь не задеть раненную руку, стал неловко обуваться.

Через полчаса они подъехали к старому двухэтажному дому, с потемневшей от времени штукатуркой, на крыше которого совершенно нелепо примостилась большая спутниковая антенна. Поднявшись по крутой скрипящей лестнице, мужчины подошли к двери. Капкан выразительно посмотрел на Георгия:

— Только, слушай, Жора. Сам сюда никогда не наведывайся. А лучше вообще сотри этот адресок из памяти — и спи спокойно.

Клык криво усмехнулся:

— Как скажешь, командир…

Капканенко наклонился и нажал на какой-то скрытый рычажок. Затем повернул своё лицо к маленькому глазку камеры наблюдения, замаскированному в боковом откосе стены.

Прошло около трёх минут, пока щёлкнул замок, и двери открылись. Изнутри они оказались железными и толстыми, как в бомбоубежище. Клык, удивлённо глазея по сторонам, прошёл за Иваном в странную квартиру.

Но это уже была не квартира. О том, что здесь вообще когда-то жили люди, напоминал только туалет с тускло светящимся красным плафоном над входом. На плафоне чёрным было выведено слово «Ахтунг!». Всё пространство огромной комнаты занимали компьютерные блоки, мониторы, серверы, модемы и куча другой хитроумной техники. Всё это хозяйство, расставленное на пяти больших офисных столах, было соединено между собой толстыми кабелями. И ещё вся эта техника непрерывно потрескивала, жужжала и поскуливала так живописно, что возбуждённому Клыку на миг показалось, что война с умными машинами в будущем всё-таки неизбежна.

На вертящемся кресле сидел худощавый парень в толстых очках и жевал «сникерс». Кругом валялись пустые бутылки из-под пива и кока-колы. Не оборачиваясь, он поздоровался:

— Вечер добрый, Иван Владимирович. С чем сегодня пожаловали?

— Здравствуй, Миша. Да вот — приятель машину собрался покупать. Да переживает — не ворованная ли? Владельца надо установить. И адрес его.

Паренёк крутнулся на стуле, и равнодушно глянув на Кликунова, объявил:

— Сто долларов.

Жорка согласно кивнул головой и парнишка повернувшись обратно к монитору, приступил к делу:

— Марка, цвет… Год.… И номер, желательно…

Георгий беспомощно посмотрел на Капкана. Тот безразлично рассматривал какой-то хитрый агрегат, мигающий разноцветными маленькими лампочками. Потом бросил через плечо:

— Не дури, Клык! Если я тебя сюда привёл — значит отвечаю за всё! За качество в том числе. Базарь, что знаешь — и быстрее давай!

Жорка подошёл поближе к очкарику и сообщил:

— «Мерседес». Не новый. Сто сороковой кузов… Тёмно-зелёный, скорее всего… Может, тёмно-синий. Номера транзитные немецкие. Первые три цифры четыре, семь и восемь.

Возможно, недавно пригнали из Германии. Может, ещё нерастоможен. Вроде как всё.

Очкарик, не оборачиваясь, удвоил ставку:

— Двести баксов, — и спокойно пояснил: — Извините — но данных у вас — кот наплакал.…

Потому и дороже.

Георгий кинул недовольный взгляд на Ивана, но тот безучастно пожал плечами. Клык, с минуту подумав, согласился:

— Годится, паря — делай за двести!

Пальцы паренька быстро забегали по клавиатуре. Набрав данные, он нажал клавишу «Enter», и откусил кусочек шоколадки. Через пару минут, тихо зашипел принтер: Кликунов нетерпеливо смотрел на выползающий оттуда листок. Компьютерный мальчик взял его и протянул Жорке:

— Вот. Под ваше описание подходит только эта машина. Это с учётом баз данных таможенного терминала, баз постановки транспортных средств на учёт, а так же всех киевских сайтов продаж подержанных авто. Но это я только по Киеву смотрел. Может по всем украинским базам ещё пробежаться? Это будет стоить…

Но Клык отрицательно мотнул головой, и стал внимательно изучать бумагу.

«Мерседес… кузов зелёный. Номер кузова.…Это не надо… Прошёл таможню двадцать восьмого октября… На постоянный учёт не поставлен… Получены временные номерные знаки…Так-так-так… взамен немецких транзитных… — Жорка пошевелил губами. — Цифры вроде сходятся, что тут ещё? Выставлен на продажу второго ноября на сайтах… Ну, это тоже мне не нужно…Ага — вот! Владелец — Ладышев Игорь Владимирович, шестьдесят шестого года рождения.… Проживает…Город Киев…улица Воровского…Нормально вроде как он.… Во, бля! Не иначе как фарт опять проступил!»

Он, не пытаясь скрыть радостного возбуждения, широко улыбнулся, сверкнув золотой фиксой, и украдкой показал Ивану большой палец. Тот молча постучал по часам. Жорка засунул драгоценный листок в карман и протянул стодолларовою купюру пареньку. Потом, секунду помешкав, добавил ещё сотенную.

— Держи, Энштейн! Ты в десятом классе в какую смену учился?

Парень, не поняв вопроса, оглянулся:

— Во вторую… — потом снова уткнулся в экран и добавил — Вы деньги на стол положите.

Вон туда — к принтеру…ага…спасибо. До свидания, Иван Владимирович!

Капкан кивнул, и тронул Жорку за рукав: «Пошли!»

Уходя из странного места, Клык подмигнул какому-то жужжащему ящику с двумя лампочками на передней панели:

— Я же говорил: бац! — и вторая смена!

… В новом пальто, с тяжёлым пакетом в одной руке и с букетом кремовых роз в другой, Витька стоял перед красивой входной дверью из светлого дерева, стараясь унять сбившееся дыхание и прыгающее от волнения сердце. Через плечо у него была перекинута небольшая дорожная сумка, с которой он впопыхах забыл оторвать этикетку. Подъём на пятый этаж с тяжёлой поклажей изрядно напряг Карытина, но зато окончательно выветрил хмель из головы. Немного отдышавшись, Виктор прислушался к своему организму. Дыхание выровнялось, но сердце продолжало свой ускоренный ритм.

«Волнуюсь я, что ли.… Вот так новость! Не мальчик, как бы, уже… Может, пока не поздно к Лосю вернуться? Ё-моё — я же дверь захлопнул! Да что теперь бабушку лохматить — будь что будет!» — подумал он и решительно нажал кнопку звонка.

Дверь сразу же открылась. Марина возникла за ней, словно всё время стояла на пороге в ожидании кого-то. Она отступила немного назад и как-то необычно хорошо по-детски улыбнулась Карытину:

— Простите, Виктор. Но я тут за вами в глазок подсматривала. Не смогла удержаться… Вы такой эмоциональный человек — у вас все ваши мысли на лице написаны!

Витька непроизвольно улыбнулся в ответ, хотя и немного смутился такому началу:

— И что же вы там прочитали, Мариночка?

Она лукаво посмотрела на него и, сделав шаг в сторону, гостеприимно кивнула:

— Проходите, пожалуйста. Вот накормлю вас — потом, пожалуй, расскажу!

Карытин немного неуверенно зашёл в прихожую, и, спохватившись, протянул девушке букет:

— Поздравляю вас с первым днём отпуска! — не придумав ничего оригинальней, брякнул Витька и уши его стали наливаться краской.

«Вечно у меня так — когда не надо — тарахчу без умолку, — огорчённо подумал он, надевая мохнатые тапочки в виде двух ёжиков. — А вот девушке что-нибудь весёленькое сказать — так сразу слабо…»

Стараясь не шуметь, он повесил на вешалку тяжёлое модное пальто и рядышком пристроил свою сумку. Потом, заметив на ней этикетку, воровато оборвал её и, скомкав, спрятал в карман. Повернувшись, Карытин снова наткнулся на лукавый взгляд Марины.

«Видела всё! Вот шустрая девчонка! И я тоже хорош — завалился весь в новом, как-будто из морга…»

Ничего не придумав в своё оправдание, он смущённо развёл руками, дескать, сдаюсь, и, подхватив пакет с провизией, проследовал за Мариной.

То, что Витька увидел внутри маринкиной квартиры, поразило его. Видимо, из одной типовой четырёхкомнатной квартиры, специалисты очень высокого класса сделали двухкомнатную. Или двухсполовинойкомнатную. Причём, кухни, как таковой не было — была высокая стойка, на манер барной, в углу просторной залы со всем необходимым для приготовления пищи. Такую планировку он даже в Америке встречал всего один раз — у брата Розова в большом доме под Вашингтоном.

В углу комнаты, великолепием полировки сверкал белый немецкий рояль «Вельмастер».

Похожий на домашний кинотеатр Лося, широкий экран телевизора матово поблёскивал на дальней стенке. Много натурального дерева и живых цветов уютно дополняли современный интерьер. Мягкий приятный свет лился непонятно откуда.

«Эге…Встроенные в подвесные потолки светильники…» — догадался, изумлённый ненавязчивой, но очень дорогой обстановкой, Виктор. Он ещё долго бы стоял с раскрытым ртом посередине комнаты, но Марина ловко взяла его под локоть и подвела к круглому столу, расположенному возле окна.

Там, немного притихший от первого впечатления, Витька стал неловко доставать свои покупки. Сбиваясь от волнения, он смущённо комментировал:

— Мартини… Вино сухое крымское… Ничего, по-моему. Шампанское какое- то…

Немного водки… Фрукты для вашей маленькой больной… Это тоже ей… — вытащил он небольшого, но очень симпатичного, плюшевого мишку в потешном сарафанчике в горошек. Потом продолжил заставлять стол снедью.

Марина забралась на высокий стул у стойки и смеющимися глазами наблюдала за Виктором. А когда он бросал взгляд в её сторону, ища поддержки в правильности выбранных продуктов, она делала серьёзную мордочку и с важным видом одобрительно кивала. Витька продолжал комментировать содержимое пакета:

— Икра чёрная… икра красная — заморскую брать не стал… Это что? Ага — гранатовый сок для больных и здоровых… Сёмга малосольная… Ещё что-то непонятное, но красивое… помидорчики вроде как голландские… — он резко обернулся и увидел Маринку, которая еле сдерживалась от смеха. Витька покраснел уже окончательно: — Может я зря это всё припёр? Может вы только тёртую морковку с овсяной кашей употребляете? Так я мигом слетаю…

Марина встала и подошла к столу. Взяв в руки медвежонка, она совершенно спокойно похлопала Виктора по руке точно так же, как он, тремя часами раньше, пытался успокоить её в консульстве. Потом оглядела стол, заставленный продуктами и, подмигнув медвежонку, заговорила:

— А знаете, Витя, Анечка моя очень любит ёжиков… Странно, правда? Медвежат не любит — говорит, что они ёжиков кушают. Зайчики ей тоже не по душе — они у ёжиков грибочки и яблочки забирают. Про лисичек, там, или волчат вообще лучше не напоминать.

Они, как бы, главные враги весёлых и добрых ёжиков, — она с улыбкой посмотрела на витькиного медвежонка. Потом на озадаченного Виктора, который ничего не понимал, и продолжила: — Нет, ехать специально за ёжиками, конечно, не стоит! Да и не просто это — найти в игрушечных магазинах приличного весёлого ёжика. Я так мучалась, когда она совсем маленькая была, — Марина стала аккуратно составлять привезённые Карытиным продукты в высокий двухкамерный холодильник, серебряным айсбергом возвышавшийся в углу. И как бы вовсе не замечая вконец оробевшего гостя, девушка с увлечением рассказывала дальше:

— Чего только не придумывала! И заказывала ёжиков за границей… И сама пыталась из пластилина лепить. Сущее наказание! Сейчас немного полегче стало — к любимым ёжикам ещё Мумми — Тролль прибавился. Толстый такой бегемотик с хвостиком… «Приключения Мумми-Тролля и его друзей» читали? — Виктор завороженно мотнул головой. Он действительно когда-то в далёком детстве читал нечто похожее. Но был не совсем уверен, что именно об этой сказке идёт речь.

Марина одобрительно кивнула и, закрыв холодильник, подошла к Витьке. Одобряюще улыбнувшись ему, она мягким движением надавила ему на плечи обеими руками и усадила Карытина за стол, расстелив перед ним белоснежную салфетку. Потом поставила в центре стола плетёную корзинку с белым и чёрным хлебом. Рядышком примостила очень красивую серебряную стопку с позолоченным вензелем на боку. На минутку подошла к серванту, и вернулась с ещё одной, но уже золотистой, стопкой. Затем выставила из холодильника вазочку с крепкими солёными грибками, как-будто спрыгнувшими на стол прямо из осеннего леса. Оттуда же достала небольшую салатницу с маринованной капустой, внутри которой горели огоньки клюквы, и пристроила её к грибкам. Ещё одно движение руки — и длинная хрустальная селёдочница с развалом керченской жирной сельди иваси, накрытой белыми кольцами ялтинского лука и припорошенной сверху зелёным лучком и укропом, завершила аппетитный закусочный натюрморт.

Виктор, глотая слюну, таращился на всё это великолепие, совершенно забыв, что он два часа назад довольно плотно поужинал.

— А сейчас я накормлю тебя своим самым любимым блюдом, — незаметно перейдя на «ты», вкрадчивым тёплым голосом проговорила загадочная хозяйка. — Думаю, тебе понравится…

Она надела полотняные перчатки, открыла дверцу духовки и достала из её недр горячий протвинь. Он был заставлен ровными половинками подрумяненного чищеного картофеля. В каждую половинку была воткнута деревянная зубочистка, и на ней, на манер паруса, располагался обжаренный кусочек сала с мясной прожилкой. Именно он, обжарившись, и покрыл картошку хрустящей золотистой корочкой. В самом центре расположился красавец-карп, фаршированный дольками яблок и грибами, распространяя запах, от которого закружилась голова даже у совсем неголодного Виктора. Необычная картина диковинного блюда в целом напоминала собой небольшой сказочный флот, наскочивший вдруг в волшебных морях на чудо-рыбо.

— Красиво… — через минуту разглядывания интересной кулинарной композиции, нарушил тишину, пропитанную сладким ароматом запеченной рыбы, Витька.

Марина достала из холодильника помутневшую от холода бутылку «Русского стандарта», тряхнула чёлкой и хрипловатым голосом проговорила в развязанной манере:

— Но что, мой случайный попутчик? Врежем по-маленькой? — и ловко налив напиток в стопки, Марина, не чокаясь, выпила.

«…Недолог этот путь, и нет на нём достойных препятствий. Но не торопись бросить камень в пьяницу, ибо этим камнем можешь оказаться ты сам…» — всплыло в голове, изумлённого такой сменой поведения девушки, Виктора. Он осуждающе качнул головой, выпил и с удовольствием захрустел капустой.

— И ещё по одной — чтоб вторую догнала! — Маринка откинула со лба непокорные волосы, и снова взялась за бутылку. — Ты как, пропускаешь?

Виктор за обе щёки уплетал вкусные скользкие грибочки, не забывая отправлять в рот очередной картофельный кораблик. С полным ртом, он кивнул:

— Давай…

— За твою визу! — провозгласила Маринка и смело опрокинула в рот стопку.

Витька последовал её примеру. Потом, спохватившись, сам взял бутылку в руки, и разлив очередную дозу, с удовольствием посмотрел на разрумянившуюся девушку.

— Ну и темп у тебя, Машенька…Может, стоит за здоровье твоей дочурки выпить? Потомза ёжиков её… чтоб им хорошо жилось. Это же, наверняка, они снабжают вас клюквой и грибами? — он кивнул на стол.

— Они, родимые.… Давай — за мою Анютку!

Выпив третью рюмку, Марина вдруг резко изменилась. Потухли яркие глаза, и даже румянец стал блекнуть на её внезапно погрустневшем лице. Она как-то отрешённо посмотрела на жующего Виктора:

— Наверное, думаешь про меня что.… Вот, мол, бабы пошли.… У неё ребёнок болеет, а она первого попавшегося мужика к себе сама затащила, и водку с ним глушит как портовый грузчик, — она придвинулась к Витьке вплотную, и стала пристально смотреть в его немного осоловевшие глаза. Изучив всё, что ей было нужно, она сразу успокоилась и неожиданно чмокнула Карытина в щёку. Потом как ни в чём не бывало, отодвинулась от него, и сказала:

— Хороший ты видно парень, Виктор Карытин! И не думаешь ты обо мне ничего дурного — чувствую я это! А просто ешь и пьёшь.… Если б ты знал, как это всё правильно ты делаешь! Я ведь, Витенька, в консерватории когда-то преподавала по классу фортепьяно. Так что когда наешься — я тебе на рояле играть стану. Любишь Бетховена?

Виктор кивнул и приступил к рыбе. Неловко разделывая её ножом и вилкой, он спросил:

— А дочке не помешаем? Спит, поди…

— Анютка у бабушки… Мы на одной площадке с мамой моего мужа живём, — спокойно сказала Марина. Но, заметив, как поперхнулся Витёк, она ровным голосом сообщила: — Умер он.… Вчера ровно три года было как разбился…

Виктор вытер рот салфеткой, отставил в сторону тарелку и с трудом поднялся. Только сейчас он почувствовал, как смертельно устал. Перед его глазами всплыл образ одинокого сморщенного венка на обочине пустой дороги, раскачиваемого осенним ветром. Подойдя к сидящей Марине, он прижал её голову к себе обеими руками, и замер…

И тут что-то произошло у него внутри… Он почувствовал это каждой своей клеточкой, вибрирующей от незнакомого напряжения. Его внутренний взгляд как бы слился с мыслями этой красивой одинокой женщиной воедино, и все его тревоги сейчас были её тревогами. А её боль недавней утраты, медленно переливалась в него тёмной густой струёй.

Витька зажмурил глаза.

И снова почувствовал.… Почувствовал её бесконечное одиночество.… Эту страшную пустоту, ворвавшуюся вместе с бедой, в её добрый и счастливый мир, где живут маленькие ёжики, и где простой картофель превращается в сказочный кораблик… Он мысленно прикоснулся губами к её горьким бессонницам в пустой постели, и остро ощутил их медный мертвящий привкус…

— Это депрессия, милый… — горестно прошептала она, подняв голову. — Гони её… Она пожирает меня, и подбирается к тебе. Но мне почему-то кажется, что ты сильнее её…

Чёрное покрывало накинуто на мозг. Остро ощущается конечность жизни, её бесполезность и унылость. Страха смерти нет, есть страх чего-то большего. Всё тело в липком поту. Тремор не оставляет ни на минуту. Глядя в зеркало, не узнаёшь лица.

Когда трогаешь его руками — не ощущаешь. Страшно даже на миг закрыть глаза.

Очень страшно резко оглянуться. Слабость во всём теле. Конечности влажные и холодные. Кажется, что не проснуться — счастье. Но когда пытаешься заснуть, тело размазывается как глина по скользкому пространству. Удерживать его в рамках привычных ощущений тщетно. Понимаешь ужас небытия.

Предчувствуешь, что полного твоего уничтожения не произойдёт никогда.

Вспоминается ад. Но там нет ни чертей, ни костров. Там только ты. Совершенно один. Без тела и без души. Только ты. Навсегда.

Хочется увидеть всех близких. Почувствовать хоть на миг тепло, исходящее от них.

Но этого не дано. С ужасом понимаешь все промахи и ошибки ушедшей жизни. Сознание пронзает непередающееся предчувствие будничности собственной смерти. Наконец признаёшься себе, что всю жизнь ты был исполнен собственной исключительностью. Но пришёл твой час, а рядом нет никого. И умираешь ты без примирения с теми, с кем жил.

Ты понимаешь, что это последнее ощущения вины перед другими теперь подарены теперь навечно. Это необратимо. Это теперь твой ад, твои муки. Запоздалое раскаяние вызывает ещё больший страх, и ты чувствуешь, что унесёшь его в запределье как последнее и самое ужасное наказание.

Последним умрёт сознание и слух. Теперь с тобой будут только темнота и твой страх.

И в последнюю секунду ты страстно пожелаешь миру живых не своей участи. Только не это, к чему ты как бы и готовился всю жизнь, но готовым так и не оказался.

Нет больше возможности исправлять поступки, менять мнения, извиняться за причинённую боль. Теперь ты принадлежишь только смерти. Она твой судья и палач. Ты поздно это понял, но там, где ты теперь, у тебя нет возможности поучать грядущие поколения. Это теперь только твоё страшное знание. Это твоя награда и наказание.

Навсегда…

…Витька с трудом приоткрыл глаза. Он всё так же стоял возле стола, и прижимал к себе голову Маринки. Она, крепко обняв его за талию двумя руками, сидела и тихонько всхлипывала. Витька гладил её по густым волосам, которые пахли осенним лесом и робко целовал её в макушку. Вдруг на него накатила такая тоска, что захотелось заплакать навзрыд, как в детстве. И ещё захотелось навсегда остаться в этой чистой, с запахом лимона и мёда комнате, затерянной в снежной пустыне бескрайнего враждебного города. Он совершенно не думал о том, что завтра навсегда покинет эту странную девушку, так доверчиво уткнувшуюся ему в грудь. Он просто собирал в своей душе росу своего долгого одиночества и смешивал её с тёплыми каплями Маринкиной глубокой грусти.

Так прошло минут пять. Виктор встряхнулся, и выпустил голову Марины из своих объятий. Он удивлённо огляделся, как-будто впервые попал в это помещение, и вдруг понял, что он дома.

— Хорошо у тебя… Я закурю? — негромко сказал он, подойдя к окну.

— Я знаю, — не сводя с него своих удлинённых каштановых глаз, отозвалась Марина, и, вставая, добавила: — Давай потом покурим. Вместе…

Он посмотрел на неё с пониманием, молча кивнул, и положил незажженную сигарету на край пепельницы.

… Они молча курили в широкой постели. Лёжа в кровати с Мариной, пристроившейся у него на груди, Витька вдруг осознал, что это стихотворение он не вспоминал больше пятнадцати лет. «Странно — почему в голову именно сейчас пришло? И название у него ещё всегда мне нравилось… строгое такое… «Неверная жена»… точно! Не совсем к месту немного, хотя…»

Виктор затянулся сигаретой, и снова припомнил свой бесконечный восторг освобождения, накрывший его с головой, когда он судорожно ворвался в Маринку частицами своей плоти. Всё его тело снова покрылось сладкими мурашками.

Марина загасила сигарету и приподнялась на локте к витькиному лицу. Она стала указательным пальцем медленно обводить его контуры, что-то нашёптывая. Потом улыбнулась, и с удовольствием потянувшись всем своим гибким и гладким, как у молодой пантеры, телом, сказала:

— А ты, Витенька, всё — таки очень загадочный молодой человек. Ты всегда приезжаешь на первое свидание к девушке во всём новом? — она показала на этикетку, белевшую у ворота него джемпера, который Карытин купил в модном бутике вместе с пальто, сумкой и другими нужными предметами по пути к Марине.

Он обиженно засопел:

— Деньги бешенные берут у вас в столицах с бедных приезжих.… Этому все хорошо научились! А вот настоящего сервиса не дождёшься!

Витька потянулся к свитеру и резко оборвал предательский клочок картона. Маринка весело засмеялась и, дурачась, чмокнула его в нос. Потом опять прильнула к лицу. И поглаживая маленький глубокий шрам на носу, она поинтересовалась:

— А ты что, подраться любишь, негодный мальчишка? Вот и здесь… — она провела по подбородку — что-то сломано было… Или я ошибаюсь?

Витька осторожно прижал к себе Маринкину голову:

— Всё-то ты хочешь знать… Ну ладно — открою тебе тайну — последний раз я дрался на пятом курсе университета. А это, — он провёл себя по нос, — просто уже последствия разгульного образа жизни.

Марина устроилась поудобнее у него в объятиях, и заканючила голосом маленькой девочки:

— Расскажи, дядь Вить… про последнюю драчку свою. Ну, пожалуста! Я буду себя хорошо вести…

Виктор приподнялся на подушке чуть повыше, и начал:

— Дело было давно. Ты, конечно, уже родилась, но училась примерно в классе третьем-четвёртом… А я заканчивал факультет физики в Симферополе. И последний год учёбы стоил, пожалуй, всех предыдущих четырёх.

Причина была в том, что из армии вернулись на третий курс все мои лучшие друзья. И зажили мы с ними в пятьсот пятой комнате весёлой безбашенной командой. Ну, сама понимаешь — пиво рекой, преферанс до утра, беседы о трансцендентальном — без этого никак…

Понятное дело, житие наше не обходилось и без странных безумств.

Жили мы на пятом этаже. По соседству с нами проживали ужас какие учёные и примерные девушки. А снаружи между нашими окнами был вбит широкий крюк для совершенно непонятных целей. И высшим шиком среди нашей братии считалось, приняв парочку бутылок креплёного винца на грудь, совершить следующий подвиг: нужно было открыть окно, стать на подоконник со стороны улицы, затем дотянуться до этого крюка, и раскачавшись, перешагнуть, вернее, почти перелететь на соседний подоконник. Потом, постучать в окно к соседкам. И когда не на шутку перепуганные студентки его откроют, элегантно извинившись за вторжение, аккуратно, чтобы не наследить, слезть с подоконника уже с внутренней стороны и с достоинством удалиться. Процедура эта носила изящное название «С той стороны зеркального стекла…» по мотивам песни Гребенщикова. Тебе интересно?

— Очень-очень-очень… Дальше, дядь Вить…

Карытин, незаметно для себя увлекаясь, продолжал:

— Вот так и проживали мы последний мой год учёбы с моими прикольными корешами — Димкой Розовым и Женькой Гришиным. Сами-то они из Севастополя были. А тут случилось так, что к ним на курс перевели из Московского университета одного чудика — Вадика Репинова. Который тоже в Севастополе проживал, и был хорошо известен моим друзьям. Имел, как говориться, лучшие рекомендации собаководов. Был он примерно моего роста, с живыми умными карими глазами, и совершенно детским обидчивым лицом, которое безуспешно пытался спрятать за своей потешной мохнатой бородёнкой. Несмотря на немного необычный вид, Вадик проучился один курс на мехмате в МГУ, и мы с удивлением рассматривали его «отлич.» в зачётке, с росписью преподавателей, знакомых нам только по учебникам, которые они написали и по которым мы теперь учились. Соображал он, действительно, неплохо. Всю дорогу пропадал в компьютерном классе, и всегда сдавал экзамены на «отлично».

В целом это был довольно добрый и симпатичный малый. Но стоило ему выпить — начинался конкретный цирк! Он пускал слюну, весьма похоже изображая сумасшедшего. Он всерьёз предлагал купить вскладчину гроб, чтобы по очереди спать в нём.

«Нужная вещь! Днём в него можно обувь ставить…» — горячо убеждал всю нашу комнату Вадик.

Будучи в подпитии, он регулярно пытался выброситься из окна. Причём это происходило всегда внезапно.

Просто среди обычной пьянки, он ломился, не разбирая дороги, по столам стульям и телам собутыльников по направлению к подоконнику и распахивал настежь окно, пытаясь улететь. Но сильные руки Жеки Гришина всегда останавливали его на полпути. Или же настигали Вадика уже у самой последней черты, за которой, скорее всего, были или морг или реанимационная хирургия. Потом эти же крепкие руки задавали ему в назидание небольшую трёпку за причинённое беспокойство. Тогда Репинов обиженно усаживался в сторонке и молча поглаживал свою бородку, уставившись невидящим взглядом в пол.

Один раз, после его очередной попытки полетать, очень домашняя и интеллигентная девочка, в комнате которой всё это происходило, просто обмочилась со страху. Без преувеличения. Так, над тетрадкой с домашним заданием по теоретической механике, и описалась.

За все эти подвиги и за быстрорастущую бороду, Вадик был переименован нами в «Деда имени семибеда». А когда уж его художества стали переходить даже наши, не вполне обычные, понятия о приличиях, Димка Розов как-то ловко прочитал его фамилию наоборот, и получилось «Вонипер» или «Вонипёр». Эта кличка как нельзя лучше соответствовала его образу и наклонностям.

Но одна наша пьянка мне особенно памятна… Ты не спишь?

Неа…просто представляю себе всё, что ты рассказываешь.… У тебя смешно получается — продолжай!

— Ну вот. Как-то раз мы уже прилично подпили, а точнее сказать, нажрались так, что слабо понимали происходящее вокруг. Понятное дело по ходу пьесы вышли всей комнатой покурить в коридор. Мы, конечно, табачили как озверевшие и в комнате. Но когда концентрация папиросного дыма приближалась к атмосфере, которая была несовместима с органической жизнью, мы всё- таки выходили из пятьсот пятой чтобы хоть слегонца проветрить спальное помещение.

Так вот, вышли мы.… В конце плохо освещённого длинного коридора виднелся чей-то странный невысокий силуэт. Когда мы подошли поближе, оказалось, что это строители днём приволокли агрегат для сварки, чтобы наутро варить какие-то трубы в туалете. И оставили этот бочонок для карбида, не знаю, как он точно называется, с манометром на боку, совершенно без присмотра. А рядом с этим котлом эти наивные люди умудрились положить штук двадцать новых лампочек дневного света. Видимо, завтра собирались обновить освещение.

Но они не учли фантазию Вонипёра. Важно раскурив папироску, он долго с ненавистью смотрел на коренастого железного карлика, стоящего возле самого окна пятого этажа. Потом внезапно завопил:

— Чуваки! Я всё понял! Это — Железный Человек!

Я поглядел на него. Димка на меня. Потом на Жеку. И тут меня тоже осенило, что это действительно Железный Человек! Внезапное безумие Вадика оказалось заразным. Я чётко представил себе, как этот бочонок, своей формой действительно напоминавший маленького горбатого человечка, дождавшись, когда мы забудемся в алкогольных сновидениях, тихо проберётся к моей кровати, и станет сваркой разрезать мне грудную клетку.

— Бля буду, чуваки! — в панике заорал я. — Валим отсюда! Он всё слышит!

И потянул за собой всех. Укрывшись в другом конце коридора в умывальнике, мы стали держать военный совет. Теперь никто и не думал называть Деда ненормальным шизиком.

Все понимали серьёзность происходящего. И все были немного напуганы.

Дима, почесав свой дивный шнобель, сказал:

— Это инопланетник, кажись… Залетел к нам в общагу, чтоб задрочить нас по-полной!

Я пребывал в полной растерянности и мысли мои метались от одной крайности к другой:

— Что делать-то будем? Сожрёт же нас этот робот, как только задрыхнем!

Дед сосредоточенно раскурил новый папирик и, пригладив свою взъерошенную бородку, совершенно трезвым голосом произнёс:

— Предлагаю: спокойно проходя мимо, типа, в туалет мы рулим, резко хватаем его за уши, и с разгону — в окно! Глядишь, повредит себе при падении что-нибудь важное, железный пидор! Во всяком случае, у нас будет время подготовиться, пока он будет обратно по стене карабкаться!

— Я — за! — сразу отозвался я и посмотрел на Диму. Он тоже не возражал, и только молча кивнул. Только Женя почему-то был категорически против:

— Пацаны — пятый этаж все-таки, а как в этот момент внизу кто-нибудь проходить будет?

Репинов сделал маленький шаг назад и, прищурившись, с подозрением глянул на Гришина:

— Может, ты продался ему, а, Жека? Долларов так, скажем, за шесть-семь? Так мы и тебя легко можем вместе с твоим железным господином с окна пристроить! Без проблем!

Я посмотрел на двухметрового Женю, и подумал, что это будет не так уж и легко.

Ситуация в умывальнике накалялась. Вонипёр, припомнив все обиды, причинённые ему сильными руками Гришина, нагнетал обстановку:

— Так я не понял, Жека — ты с нами, или с этим… — он посмотрел на меня в поисках нужного определения.

— С железным злобным пидаром! — тут же подсказал я.

— Во-во…с пидаром железным? — воспрянул Дед, и снова подозрительнейшим образом посмотрел на Женю: — Или всё-таки купил он тебя за семь вонючих американских долларов?

Розов занял нейтральную позицию. Но по его глазам было видно, что он совсем не против казни незваного пришельца. Я и Дед склонялись к самым решительным действиям против иноземного существа. Женя, то ли протрезвевший, то ли действительно подкупленный Внегалактической разведкой, настоятельно не рекомендовал сбрасывать железное чудище с окна.

Принимая во внимание рост Гришина, и его неплохую физическую форму, мы с Дедом очень нехотя были вынуждены пойти на компромисс. Решение, вынесенное нашим экстренным совещанием, было более чем гуманным — затолкать железного человека в очко студенческой параши вниз головой.

— И глаз ему выбить! — усилил я.

— И помочимся в него, — спокойно завершил прения невозмутимый Розов.

Через полчаса униженный гость с неизвестной планеты, в подтёках мочи с разбитым манометром перевёрнутый вниз головой торчал из очка мужского туалета.

— Ну вот, дышать стало легче как-то, а, чувачки? — восторженно потёр руки Вонипёр, выходя из туалета. И оглянулся, любуясь на поверженного противника. Но тут его взгляд упал на лампы дневного света, аккуратно сложенные в углу.

— А это, бля шо?! — и он осторожно нагнулся, рассматривая длинные лампочки. — Пацаны!

Новая засада — он тут яйца отложил! К утру вылупится потомство, и тогда нам всем хана!

И, не дожидаясь нашей реакции, стал с отвращением крошить ногой хрупкие длинные стеклянные цилиндрики. Тут Жека, видимо желая смыть позор своей нерешительности, а заодно и отмести все наши подозрения в коррупции, оттолкнул Деда и, взяв своими ручищами всю стопку уцелевших лампочек, молча вышвырнул их в раскрытое окно.

— Звиздец потомству! Теперь уж не вылупятся…железные птенцы… — сказал он и широкой морской походочкой направился в сторону пятьсот пятой, напевая «Наши телефоны станут наши друзья…»

Ты чего, Маришка?

Маринка тихо смеялась, закрыв ладошками лицо:

— Ой-ой…не могу — железные птенцы! Вы что там, травы обкурились, что ли?

— В том-то и дело, что нет! Мы тогда вообще почти не курили план. Нам и бухала за глаза хватало — видишь, какие глюки с взрослыми чуваками приключались?

— Ну, не совсем уж взрослыми. Витенька, — промурлыкала Маринка и стала нежно поглаживать живот Виктора. — Ого! А что это у нас такое, а, пришелец ты мой? Рычаг какой-то непонятный… горячий…и приятный какой! Она чмокнула Карытина в нос, и проворно скользнула головой под одеяло.

Рассказ о своей последней драке Карытину пришлось отложить…

… то лунным холодом стыли…. то белым огнём горели…

…На улицу Воровского Ломакин подъехал вместе с Афанасьевой на своей машине, спустя два часа после того, как Леший с Рыжим затолкали бесчувственного Бориса в «уазик» и увезли неведомо куда.

Всю дорогу Лидия Петровна молчала. Её душила злость. Она просто и помыслить себе не могла, что её Боренька, которого она кормила из своих рук уже больше шести лет, так быстро снюхался с этим грязным наёмником, которому давно было уготовано место в братской могиле. Как могла она прошляпить такую серьёзную карту! Увлеклась.…Закрутили её эти проклятые миллионы — под носом у себя не смогла двух крыс учуять!

А ведь она чувствовала неоднократно — не так идёт всё. Что-то не сходится в пасьянсе.

Казалось, простая задача — поймать человечка. Да не какого-нибудь там авторитета или комерса заковыристого, а рядового лошка без охраны и связей, пусть даже и с невероятной удачей в кармане. Но буквально на глазах эта, поначалу совсем безобидная игра в догонялки, превращалась в какое-то мистическое невезение, быстро обрастающее трупами.

Но по опыту, Леди знала, что чем больше сумма, тем сложнее к ней подобраться. И не важно, какие препятствия выстраивает судьба. Будь то целая банда залётных головорезов, или просто наряд СОБРа, случайно оказавшийся не там где надо. Большие деньги сами охраняют себя. Это Афанасьева знала твёрдо.

Но сейчас какая-то совсем уж лютая ненависть Лидии Петровны была обращена на Кликунова. Она почему-то продолжала себя убеждать, что матёрый убийца и прохвост Клык каким-то образом завлёк её Бориса в эту безнадёжную афёру. И этот умненький, пусть и немного заносчивый, мальчик, с одинаковой страстью увлекавшийся философией и молоденькими девками, лежит теперь где-нибудь в лесу под Киевом со свинцом в своей красивой голове, которая не раз придумывала блестящие ходы и комбинации для бизнеса Железной Леди.

Осознав до конца эту потерю, Афанасьева мысленно разбила свою жизнь на «до» и «после» смерти Фролова. И то, что было за этим «после» заставляло её внутренне содрогаться и скрежетать зубами от бессильной ярости.

«Сболтнул, видать, Борька этому мокроделу про Карытина… Тот когти свои кровавые и выпустил. Давно уже на меня косяки метал этот… Жора…» — при одном только упоминании ненавистного имени, лицо Лидии Петровны передёрнулось как от зубной боли.

— Спокойно, Леди — не терзай душу, — проговорил дедушка Гриб, бросив быстрый взгляд на свою компаньонку. — Спиймаем обоих этих засранцев, так Мюллер их наизнанку вывернет. Он теперь дюже горяч до кровищи! И хлопцы за Цыгана злы як собаки. Идём до этого Ладышева. Чую — он там уже всё Генриху выложил.

Ломакин аккуратно припарковал машину и совсем уже собрался выходить, как Лидия Петровна схватила его за рукав и приложила палец к губам. Потом сделала погромче радиоприёмник:

«…возле консульства Соединённых Штатов Америки в городе Киеве. Также в близлежащем баре в туалете было обнаружено тело мужчины, лет двадцати пяти, со следами насильственной смерти. Личность погибшего выясняется. По нашим сведениям, в кармане убитого находилась карта местности с окрестностями консульства. Американские источники сообщили об очевидных признаках несостоявшегося теракта… Теперь к другим новостям…»

Ломакин откинулся на спинку сиденья:

— Вот это номер! Так это ж, мабуть, Сашко наш… — он сверкнул глазами из-под кустистых бровей: — Ну теперь я не буду хлопцев останавливать! Пусть по жилам этого вражину растянут! По суставчикам!!

Он в ярости сильно ударил кулаком по рулю. Афанасьева, казалось, была не сильно удивлена услышанным. Она знала, что Клык, если на что-то решается, то особо ни с кем миндальничать не станет. Он был из породы тех опасных людей, которые если принимают решения, то препятствия со своего пути убирают не задумываясь. Поэтому Лида без особых эмоций посмотрела на мощные сжатые кулаки Гриба.

— Ну будет тебе, Иваныч — пошли, что ли…

Дождавшись зелёного сигнала, они быстро перешли улицу по пешеходному переходу. Со стороны эта парочка была похожа на простых пенсионеров, спешащих посмотреть очередную серию «Ундины». Этакая благообразная семейная пожилая чета… Ломакин осторожно поддерживал Лидию Петровну под локоть, чтобы она не поскользнулась на покрытом ледяной коркой тротуаре. Она тоже заботливо указывала ему на наиболее скользкие места. Зайдя в подъезд, они дождались лифта и поднялись на шестой этаж. Гриб набрал номер на мобильном:

— Это я — открывай, Генрих!

Дверь отворилась, и незнакомый, крепко сложенный паренёк пропустил пожилых людей в квартиру. Лидия Петровна, не разуваясь, пошла в зал. Ломакин сразу скрылся в уборной.

Афанасьева присела на краешек дивана и огляделась. Свет нигде не горел. Только в аквариуме на стенке горела подсветка, и большой экран домашнего кинотеатра без звука мерцал в темноте. Вплотную к нему на стуле сидел Мюллер. Она посмотрела на него и кивнула на телевизор:

— Новости местные были уже?

Мюллер молча наклонил голову.

— Ну и как?

Генрих тихо ответил:

— Плохо. Мусора план «Сирена» объявили. Теперь в аэропорту вашего знакомого трудно будет упаковать. Где-то на подходе его надо перехватывать.

На ходу застёгивая брючный ремень, в комнате появился дедушка Гриб. Он подошёл к аквариуму и с детским любопытством стал рассматривать красивых рыбок, плавно перемещающихся в мягком неоновом свете. Налюбовавшись, он повернулся к дивану:

— А где фраер этот? Ну, владелец квартиры?

Генрих молча протянул ему записку Карытина. Ломакин достал из внутреннего кармана очки, и вслух прочёл:

«Спасибо за всё, Лосяра! Бабки в книжке я твои захватил. Коль вырвусь отсюда — обязательно тебя в штаты затащу! Всё — удачи тебе! И помни мой совет — срочно сваливай на минводы требуху свою лечить! Семье — привет! Корыто».

Ломакин сел в кресло и достал трубку с кисетом. Леди тоже придвинула к себе пепельницу и закурила. Потом повернулась к Мюллеру:

— Обыскали квартиру-то?

Тот кивнул:

— Ничего интересного. Из квартиры ушли где-то за два часа до нашего появления. Сковородка на кухне с остатками еды ещё тёплая была…

Мюллер, приподнявшись, достал из кармана блокнот.

— Вы извините, Василий Иванович, — он посмотрел на раскуривающего свою трубку дедушку Гриба, — я тут без вашего ведома человека моего на место отправления рейсовых автобусов в аэропорт послал. Вдруг ваш товарищ вздумает на автобусе покататься…

И тут Генрих неожиданно закашлялся. Неодобрительно посмотрев на клубы табачного дыма, поплывшие по комнате, он встал и приоткрыл дверь на балкон.

Взгляд Ломакина покоился на аквариуме. Казалось, дедушка Гриб пребывает в полной прострации. Однако через пару минут молчания он закивал своей крепкой головой:

— Так-так. Всё правильно, Генрих. Ты извини меня — никак оторваться не могу, — он показал в сторону светящегося водного мира, со дна которого поднимались пузырьки, — красиво…и успокаивает как-то. Надо у себя такой завести… — потом, помолчав с минуту, добавил:

— Ну что — будем ждать. Может кого и выловим!

Лидия Петровна встала и подошла к книжному шкафу. Один корешок в книжном ряду немного выступал. Она достала книгу и прочла: «Преступление и наказание». Пролистав все её страницы и изучив переплёт, Афанасьева с книгой в руках прошла на кухню. Там тоже было темно, но горящий в ванной комнате свет, через окошко под потолком немного освещал двух парней, сидевших на табуретках и молча игравших в карты. Их спокойствие и внешний вид понравился Лидии Петровне. Они ничем не напоминали тех накаченных увальней, проживающих в особняке дедушки Гриба.

Она поставила чайник на плиту и тихо сказала оторвавшимся от карт парням:

— Играйте, ребятки, играйте… Когда вскипит — чайку заварите. Покрепче.

И окинув цепким взглядом лосиную кухню, она завернула покрепче кран, из которого капала вода, и вернулась в зал. Подойдя к телефонному аппарату, Лида внимательно рассмотрела его, и нажала кнопку автоответчика. Никаких новых сообщений не было. Тогда незваная гостья нажала вызов последнего набранного номера. Увидев высветившийся на экране длинный ряд цифр, она одобрительно кивнула и отключила телефон. Потом, устроившись возле аквариума с томиком Достоевского в руках, стала читать. Дедушка Гриб с наслаждением докурил до конца трубку и, аккуратно сложив своё сокровище обратно в кисет, сомкнул глаза.

Только Генрих продолжал в полной тишине переключать программы беззвучного телевизора, напряжённо всматриваясь в изображение.

Так прошло около часа, когда звонок в дверь нарушил эту идиллию. Лидия Петровна как раз дочитывала абзац:

«…не скользнуть ли разве в подворотню какую-нибудь и переждать где-нибудь на незнакомой лестнице? Нет, беда! А не забросить ли куда топор? Не взять ли извозчика? Беда! беда!..»

Она отложила книгу, и посмотрела на встрепенувшегося в своём кресле Ломакина. Генриха в комнате уже не было.

В дверь позвонили ещё раз.

… Был уже одиннадцатый час, когда Жорка Клык на своей «шестёрке» добрался до улицы Воровского.

Незадолго до этого, расставаясь с Капканом, он долго пытался всучить ему две сотни долларов в виде премии за оказанную помощь. Потом стал давать три. Они с полчаса простояли возле автостоянки, где Георгий проявлял чудеса красноречия. Иван, улыбаясь про себя, смотрел на старого соратника и кивал, слушая сбивчивый рассказ Кликунова о залётном фраере-миллионере, и обо всём, что случилось за последние два дня.

Говоря без остановки, Клык очень хотел, чтоб Иван его сейчас подстраховал.

— Осталось — панты! — горячо пытался он убедить своего слушателя. — Вломимся в хату и узнаем, где этот краб ушлый зарылся! Потом берём его за огузок — и в суп!

Жорка живописно расписывал ему, что как только они повяжут золотого лоха, сразу же можно будет забыть о холодном Киеве и рвануть на какой-нибудь курорт с тёплым морем и зелёными пальмами.

Иван, слушая всю эту интересную историю, думал о том, как всё-таки мало меняются люди. Ему всегда было немного жаль Кликунова, хотя он не раз видел, что Жора Клык на самом деле хладнокровный и расчётливый негодяй, всё время обуреваемый алчностью. Но им так много пришлось пережить вместе, и так много раз приходилось прикрывать друг друга, что Капкан в один момент даже всерьёз подумал о том, как отговорить приятеля от продолжения этой фактически провалившейся афёры. Но, вспомнив Жоркино непреодолимое упрямство, он отказался от этой мысли.

Кликунов же по-своему истолковал молчание Капкана и наседал на него с новой силой:

— Давай, решайся, братишка! Как в старые добрые времена — ты со стволом, я с кинжалом!

Да он у нас вмиг запоёт! — и Жорка, в запале, молниеносно вытащил свою финку, и сделал ей два резких движения по воздуху.

Иван нахмурился:

— Ты спрячь режик-то свой… Не навоевался ещё? Ты, Жора, в столице человек пришлый и многого не просекаешь. Но я тебе одно скажу — этот Иваныч, может, кому и «дедушка Гриб», а некоторым уже и просто «гроб». Это все здесь усвоили намертво. И многие в прямом смысле. Удивляюсь, как это ты ещё… — Капкан щёлкнул языком, — ладно — не будем…

Потом он посмотрел на часы.

— У меня ещё пять минут есть — давай начистоту побазарим.

Кликунов, ожидавший немного другой реакции, как-то весь сник, и уставился в одну точку. Иван холодно посмотрел на него, и продолжил:

— Во всю эту блудню вписываться я не буду никаким боком. Хотелось бы и тебя с огневого рубежа снять — да ты не станешь меня слушать. Ведь не станешь? — он заглянул в злые, в красных прожилках, глаза, поджавшего губы Кликунова и заключил:

— Не станешь, знаю тебя. Поэтому бабки свои при себе держи, а машину, когда закончишь всю эту бесполезную возню, оставь здесь на стоянке. Ключи отдай охраннику — он меня знает. Вот такие дела, Жора. Ну всё — целоваться не будем — мне пора!

Иван подождал пока Клык выйдет из автомобиля, и его новенькая «субару», лихо развернувшись на гололёде, покатила в сторону Красноармейской улицы.

Кликунов был вне себя от гнева. После того, как они вышли от юного хакера, он был на сто процентов уверен, что Иван, когда услышит про пол-лимона, пылящиеся, практически, рядом, он долго благодарить будет его, Жорку, за такой куш. Но теперь, без всяких объяснений, Капкан просто бросил его на поле боя.

Клык, немного постояв в молчании, поплёлся на стоянку, где стояла его «шестёрка».

«Ссучился, братан… Тачку себе завёл фильдеперсовую. Работёнку блатную нарыл. Знаем, как же… Поди, охраняет какого-нибудь жирного клопа за бабки неподъёмные. Нюх и потерял…»

Клык стал аккуратно выруливать со стоянки, но на самом выезде его всё-таки немного занесло.

«Гололёд ещё этот, мать его! Ничего, ещё посмотрим кто в следующем кону банковать станет! — выехав за шлагбаум, он притормозил и достал карту Киева. — Где там у нас улица Воровского?..»

Доехав без происшествий до места, Клык припарковался в тёмном углу двора высокого дома, расположенного возле тридцать пятого номера и закрыл машину. Немного размявшись, он неспешной походкой подошёл к дому номер тридцать семь. Сначала Кликунов сориентировался на какую сторону выходят окна этого Ладышева, или как он про себя его окрестил, «мерседесника».

«Бля — попадётся мне этот гавножор херов! Я ему этот баллончик газовый в жопу засуну!

Я ему такую нон-грату устрою — забудет откуда ноги растут!» — распалял он себя, обходя здание.

Вычислив месторасположение нужных окон, Кликунов задрал голову и с минуту присматривался к тёмным проёмам. «Дома, похоже никого… Это скверно. Но проверить по-любому надо!» — он ещё немного понаблюдал за окнами и решительно направился в третий подъезд, где находилась сто пятая квартира.

Мягкими рысьими шагами Клык поднялся по лестнице на шестой этаж. Осторожно подкравшись к двери, наклонился, прислушиваясь, и тут заметил в узкой нижней щели слабый синий блик работающего телевизора. Он недобро улыбнулся, достал кастет и плавно нажал на звонок.

Несколько секунд за дверью было тихо, но потом послышался еле слышный скрежет.

Кто-то с той стороны потихоньку открывал замок. Тогда Кликунов, чтоб немного поторопить события, нажал звонок ещё раз и скрылся за дверным проёмом. Неслышно дверь немного приоткрылась. В ту же секунду Клык сильным ударом ноги распахнул её. Человек, стоявший за дверью, успел отшатнуться, но Жорка резко прыгнул вперёд и нанёс кастетом мощный удар в голову. Парень попытался уклониться, но не успел. Через секунду, Кликунов коленом упёрся в грудную клетку лежащего на полу окровавленного противника и попытался достать нож.

В этот момент его кто-то ударил сзади по затылку, и сознание Жоры Кликунова погасло…

…очнулся он оттого, что ему привиделось море. Звуки близкого прибоя шумели в ушах, и ветер относил этот звук куда-то вдаль. Потом перед глазами промелькнули стамбульские минареты, и ему показалось, что в ушах у него полно ваты. Приглушенный голос сказал издалека:

— Сейчас очнётся… Ишь, зенками заворочал…

Клык тряхнул головой и приоткрыл глаза. Он лежал на полу в большой комнате. Руки спереди были скованы наручниками. Ноги были свободны, но о том, чтобы подняться, не могло быть и речи. Конечности дрожали от страшной слабости и сильно кружилась голова.

Перед ним на табурете сидел пожилой мужик с красным лицом и тяжело смотрел на него колючими маленькими глазками. Рядом с недобрым дедушкой стоял невысокий седой человечек и, с интересом разглядывая Кликунова, навинчивал глушитель на ствол большого чёрного пистолета. Поодаль, на диване, полулежал парень с закрытыми глазами и перебинтованной головой. Он тяжело дышал.

Жорка немного скосил глаза и увидел в дальнем конце комнаты призрак. Призрак имел знакомые очертания статной черноволосой женщины. «Бля — старуха!» — пронеслось у него в голове.

Злой дедок улыбнулся ему улыбкой людоеда:

— Ну что, живорез, очухался? Давай побалакаем, как ты моих пацанов кончал… — на лице у него заходили желваки. — А если станешь порожняк гонять, то… — он обернулся, — Генрих, покажи-ка…

Низенький мужчина молча подошёл к лежащему Клыку и, не целясь, прострелил ему правое предплечье. Кликунов дёрнулся и заскрипел зубами. Кровь мгновенно пропитав одежду, устремилась тёплой струйкой к животу. Вместе с болью пришла злость. Он незаметно пошевелил ногами, и почувствовал, что уже вполне способен подняться. Морщась от боли в плече, Жорка медленно согнул одну ногу. Потом вторую и присел на полу.

— Гляди-ка — шевелится, гнида! — Дедушка Гриб с удивлением посмотрел на рассевшегося перед ним Клыка. — Давай, падаль — облегчи душу! Времени у тебя, верь мне, совсем немного.

Жора кивнул, и стараясь не смотреть по сторонам, прохрипел:

— Дайте попить…Всё расскажу…

Из противоположного угла комнаты донёсся тихий клекочущий смех. Ломакин посмотрел на Лидию Петровну и неодобрительно покачал головой. Генрих стоя у стены, опустил ствол и тоже посмотрел в сторону Леди. Ему на миг показалось, что старуха сошла с ума.

Как только Клык услышал знакомый смех Железной Лиды, он на секунду прикрыл глаза и понял, что второй смены в этот раз у него не будет. Собравшись как перед броском на амбразуру, Жорка довольно резво вскочил на ноги, выбил из-под Гриба табурет и рванулся к открытой балконной двери. Всё произошло за долю секунды.

Стремительно выскочив из комнаты, краем глаза Жорка заметил, как Генрих поднимает ствол, и тогда он, грязно ругнувшись, перегнулся за балкон и сильным толчком ног сбросил своё тело в холодную пустоту морозной ночи. Мюллер бросился за ним, но на миг опоздал. Тогда он внимательно посмотрел вниз, куда в свой последний полёт ушёл бывший десантник Жорка Кликунов, и быстро вернулся в комнату.

Дед Гриб, кряхтя, поднялся с пола и укоризненно глянул на невозмутимого крепыша с носорожьей физиономией. В ответ на молчаливый упрёк шефа, Генрих, пряча пистолет, покачал головой и сказал:

— Уходить надо. Через минут десять здесь шумно будет — два окна внизу зажглись…

Через пять минут квартира Лося опустела. В полной темноте зловеще светились три спирали обогревателя, включенного на полную мощность.

Синеватый огонёк облизнул края подушки, пропитанной водкой и одеколоном, которую предусмотрительный Генрих, уходя, придвинул поближе к источнику тепла. Чёрный ядовитый дымок поплыл по комнате и постепенно окутал аквариум. На столике белела записка Карытина и сверху лежал ключ.

На кухне тихо шипели включенные газовые конфорки…

Лосиный Остров доживал последние минуты….

…Карытин с диким воплем: «Есть хочу!», подскочил с кровати, и голышом бросился к кухонной стойке. Марина, в лёгком прозрачном халатике, появилась там через минуту.

— Хоть бы срам прикрыл, Железный Человек! — улыбнулась она, глядя, как Виктор, стоя, уплетает остывшую картошку с грибами. — Надо разогреть было, чукча!

Она с нежностью потрепала его короткие русые волосы и присела рядом.

Виктор мычал набитым ртом, согласно кивая головой. Потом показал жест, известный всем путешественникам, изнывающим от жажды. Маринка потянулась к холодильнику:

— Водки? Нет? А чего — пива? — она достала бутылочку нефильтрованного пива и ловко открыла её зажигалкой. Витька удивлённо проследил за её действиями, и, проглотив последний кусок, спросил:

— Этому тоже в консерватории учат?

— Нет… Это я в походе научилась. Мы с ребятами из музучилища каждый год в поход ходили. Для этого в Крым даже пару раз ездили. Ай-Петри, Мангуп… Форос…

При последнем слове девушка как-то болезненно зажмурилась, но через секунду снова с материнским обожанием стала следить за Карытиным. Витька же большими глотками хлебал холодный пенный напиток прямо из бутылки. Потом он, извинившись, вышел в роскошную ванную из чёрного мрамора и, пустив из крана воду, длинно отрыгнул. Глядя на своё немного глуповатое, но довольное лицо в зеркале, Витёк прополоскал рот, улыбнулся и крикнул:

— Машуня! Пошли телик смотреть!

Они совсем по-семейному расположились в большой комнате на широком диване. Витька сразу завладел пультом. Прошвырнувшись по каналам, он остановился на украинском, где начинался розыгрыш лотереи «Кено». Он повернулся к Маринке:

— Давай быстро две цифры! От одного до восьмидесяти.

Она, не задумываясь, ответила:

— Два и пять.

— А у меня одиннадцать и семнадцать. Ставка сто баксов. Погнали!

На экране из лототрона выкатывались разноцветные шары. Вторым был шар под номером пять. В первом десятке больше совпадений не было. Зато во втором выпал семнадцатый номер. И на этом их везение закончилось.

— Ну что, мы бы выиграли что-нибудь? — спросила Марина.

Виктор радостно отозвался:

— Неа…Сотню бы продудели! Но один твой и мой номер выпал. Значит…

— Значит будем играть вместе! — провозгласила девушка и мигом забралась на него верхом.

На экране появилась летучая мышь с надписью «Магнолия ТВ Чрезвычайные происшествия». Виктор ласково отстранил разыгравшуюся Маринку и попросил:

— Тихо, заинька… Надо глянуть, что там в мире твориться.

Пейзаж в телевизоре показался знакомым. Показывали белую «восьмёрку» с пустым задним колесом, нелепо стоящую боком посередине дороги. Витька сделал звук погромче.

Иномарка «Магнолия ТВ» покатила дальше по заснеженному Киеву в поисках происшествий, а Виктор, с быстро забившимся сердцем, молча встал с дивана и пошёл курить к окну. Маринка удивлённо посмотрела ему вослед, пожала плечами и стала досматривать передачу.

Карытин курил уже вторую сигарету возле приоткрытого окна. «Такие дела, значит…

Придушить меня по-взрослому задумали, господа разбойнички! Но что-то не срослось у них, и мы с Лосярой выскочили каким-то чудом. Но второго чуда может и не быть… Что же делать?»

Он налил в стопку водки и выпил, не почувствовав вкуса. Поёжившись от холода, Виктор прикрыл окно и подошёл к дивану. Маринка выключила телевизор и смотрела на него опечаленными глазами. Карытин молча сел рядом, нежно поцеловал девушку в губы и застыл. Она стала гладить его по волосам. Потом тихо спросила:

— Это тебя там эти… стерегли?

Виктор отрешённо кивнул и прилёг. В полном оцепенении лежали они вдвоём посреди огромного жестокого города, засыпанного снегом, и она слышала, как гулко бьётся его сердце, ставшее за эти короткие часы таким родным и близким.

Витька был совершенно подавлен. Все его миллионы казались такими нереальными и далёкими, а совершенно реальный труп и зловещие тени, стоявшие за ним, были где-то совсем близко. Может даже за дверью…

Карытин прислушался. «Нет — надо сваливать, и немедленно!» — он попытался встать, но увидел рядом светящиеся теплотой карие глаза Маринки. И, сам не понимая зачем, он за десять минут рассказал всю свою историю от начала до конца ошеломлённой девушке.

— …и вот теперь даже не знаю, что и делать, — закончил Карытин.

Маринка смотрела на него во все глаза. То, что так спокойно рассказывал ей этот добрый весёлый парень, чем-то неуловимо похожий на её погибшего мужа, не укладывалась у неё в голове. Она сходила за пепельницей, и, забившись в угол дивана, закурила.

Виктор лежал, наблюдая из-под прикрытых век за ней. Докурив, Марина легко вскочила с кровати и пошла в спальню. Вернулась она с большим игрушечным чёрным ёжиком с умными глазами и мягкими колючками, на которых были нанизаны яблоко и два грибка. В руках весёлый зверёк держал берестяное лукошко, в котором примостился огромный красавец белый гриб.

— Это самый мудрый ёж во всём ежиковом королевстве моей Анютки! — радостно сообщила она Карытину. — Я думаю, он сумеет нам помочь…

Виктор немного настороженно посмотрел на девушку, которая устроила мягкую игрушку у себя между ног, и что-то шептала ей на ухо. Оторвавшись от мудрого ёжика, она насмешливо сказала:

— Не делайте глаза такие, мужчина! Забыл, за кем инопланетники в общежитие прилетали? — она хихикнула, вспомнив витькин рассказ. — А кто из нас двоих сварочный компрессор хотел из окна пятого этажа выкинуть? И, кстати, — кажется у меня в квартире найдётся парочка яиц Железного Человека. И если ты будешь так на меня смотреть — я их сама к утру высижу!

Она погрозила ему пальцем и снова нагнулась к розовым ушкам ежа.

«Это уже клиника, — обречённо подумал Виктор, и потёр переносицу. — Хотя, в принципе, вся моя жизнь похожа на бред шизофреника с небольшими ремиссиями… — и тут странная мысль, таившаяся в глубине сознания, всплыла наружу: — А, может, я просто чего-нибудь хапнул сильнодействующего? И лежу сейчас у себя в квартире, в славном городе Харькове и вижу сны… Действительно — какие, нафиг, миллионы?! Какой, к чертям собачьим, Лас-Вегас?! Это же в натуре, бред какой-то!»

Витька так разволновался, что почувствовал острое желание позвонить Розову и уточнить всё ли в порядке. Он встал, добрался до прихожей, где достал из кармана своего пальто бумажник и загранпаспорт. Внимательно изучив визу и содержимое кошелька, Витёк убедился, что как бы всё сходится. На месте была и половинка доллара, выданная ему Димкой в Бостоне в качестве пароля. Так что скорее всего, он в Киеве. И даже, очень может быть, что он — миллионер. Но сомнения всё равно остались. Они просто опустились на самое дно, и тихо затаились там в ожидании нового непонятного сигнала из внешнего мира, чтобы вновь овладеть его возбуждённым сознанием.

Вернувшись в комнату, Карытин подошёл к стоявшему в углу роялю и открыл крышку.

Он присел на круглый вертящийся табурет, осторожно тронул указательным пальцем белоснежную клавишу и тут же тихий звук жалобно отозвался в тишине.

— Нота «ля»… — прокомментировала с дивана Марина. Потом немного невесело, но с юморным оттенком, добавила: — Кажется, я влюбилась в миллионера. Ещё и переспала с ним! — она сделала большие глаза: — Какой ужас!

— Что там наш ёжик? — невесело спросил Виктор, нажимая на чёрную клавишу.

Маринка поправила сидевшую на коленях игрушку:

— Ёжик хочет узнать — ты когда собрался лететь?

Виктор нажал на педаль, и очередной звук вышел глубоким и насыщенным.

— Дума-ал завтра-а-а утро-ом… — густым поповским басом, в тон инструменту, пропел он.

— И как же ты собираешься улететь, если эти… — Маринка опять затруднилась подобрать определение, — наверняка будут тебя в аэропорту поджидать?

— Пока-а-а не зна-аю… — Виктор взял ноту пониже. Потом перескочил в верхний регистр, и нажал одновременно две высокие ноты, и заблеял козлиным тенором: — Ка-а-ак — нибуу-удь…

Потом прикрыл крышку и отступив от белоснежного рояля к книжному шкафу, стал брать в руки и рассматривать книжки, в беспорядке лежащие на полке. Потом ему в голову пришла забавная идея:

— Погоди-ка, Машенька — я сейчас!

И он выскочил в прихожую. Через минуту Витька вернулся, держа в руках большую чёрную книгу в мягком переплёте с золотым тиснением на обложке.

Он присел на краешек дивана, сделал суровое лицо и высокопарно произнёс:

— Эту книжку оставил мне великий магистр ордена Толстых карликов. И она всегда точно давала ответы на любые мои вопросы. Но теперь…

Он сделал паузу и торжественно посмотрел на притихшую Маринку.

— Теперь тебе, сестра моя, предстоит пройти обряд посвящения в пифии. Возьми — и открой! Да сбудется предначертанное!

Витька протянул книгу девушке и поднял молитвенно сложенные ладони вверх. Марина с серьёзным видом приняла священную реликвию и, закрыв глаза, наугад раскрыла книгу.

Потом осторожно взглянула на страницу. Оказалось, что это — шелестящая прокладка между иллюстрациями, и она была пуста. Осторожно перевернув листок, Маринка увидела репродукцию Гойи «Пляски Смерти». Она хотела листнуть дальше, но рука Виктора, накрыла её ладонь. Он тоже заглянул в книгу, и мрачно возвестил гробовым голосом:

— Да будет так!

— Не-не-не… — быстро замотала головой Маринка. — Так не пойдёт. Давай-ка ещё разок!

Виктор посмотрел на неё испепеляющим взглядом и величественно кивнул:

— Нам был дан зримый образ будущего. А теперь посмотрим, что скажут боги!

Маринка резко выдохнула, и снова наугад раскрыла книгу. Прислонившись друг к другу головами, они вместе прочитали:

«…Любовь — сердитая дама. Тихой змеёй вползёт она в твой тёплый дом, и выпьет всё молоко твоих мыслей. Вслед за ней явится и привязанность, эта вечная спутница любви, и завершит картину хаоса. И вряд ли тогда помогут тебе твоя гордость и чистый взгляд!

Но когда ты всё-таки услышишь сладкие голоса сирен на островах любви, залепи посильнее уши воском и прикажи гребцам налечь на вёсла. И раскрой пошире глаза свои — пусть они разглядят острые рифы, скрытые под нежной бирюзой волн! И пусть, усеянный обломками чужих судеб, манящий обнажённый пляж не станет для тебя красивой могилой! Не мешкая, торопись прочь из этих гиблых мест!»

Виктор закрыл книгу, и посмотрел на Марину. В её глазах задрожали слёзы. Он отбросил книжку в сторону и крепко обнял девушку. Маринка, спрятав лицо у него на плече, горячо зашептала:

— Это неправда… Всё — неправда. Это написал неправильный человек, который никогда не любил…

Он стал гладить её по голове, и вдруг почувствовал, немного неуместное сильное желание. Тогда опустив ниже одну руку, он стал нежно поглаживать ей спину. Чувственное тело девушки сразу откликнулось на его прикосновения. Невесомый халатик сполз с плеч.

И, после усиливающихся с каждым мгновением ласк, они снова стали одним целым…

В тишине, нарушаемой лишь сладкими всхлипываниями Марины, прошла целая вечность…

…- Может, пока у меня поживёшь? — после того, как затихли последние движения, разомлевшим от неги голосом спросила Марина, удобно устроившись на витькином плече.

— Не стоит, Машенька… У тебя дочка большая. Ёжики, опять же… Да и надо же до денег этих чёртовых когда-нибудь добраться! — он погладил небольшую гладкую грудь девушки с маленькими виноградинками сосков. Потом переполз на другой край дивана и с удовольствием стал рассматривать её красивые пальцы на ногах, усыпанные маленькими огонёчками перламутровых ноготков. — Завтра рано утром ломанусь в Борисполь на такси.

А там видно будет… Может, после всего, что произошло, менты зашевелятся, всё полегче станет. Глядишь, и проскочу…

Виктор поцеловал приглянувшийся ему мизинчик и перелез обратно.

Марина слегка укусила его за грудь и твёрдым голосом прошептала ему прямо в ухо:

— Я с тобой поеду. И всё — никаких возражений!

Витька слегка усмехнулся:

— Это ёжик твой так распорядился? Ну, я думаю, на этот раз он немного погорячился, — и совсем уже серьёзно добавил:

— Нечего тебе там, Машенька делать. Я, может, даже и из машины не выйду, если чего тревожного замечу.

Марина надула губки и обиженно повернулась к Виктору спиной. Но через минуту, развернувшись, снова припала к его уху, и стала что-то горячо нашёптывать.

Карытин вначале недоверчиво улыбался, слушая девушку. Но с каждой секундой его взгляд становился всё более сосредоточенным, и в конце он очень внимательно слушал быстрый маринкин шёпот.

Переварив услышанное, Витёк, приподнявшись, взял с пола свалившуюся во время любовных упражнений, смешную колючую тушку с корзинкой в руках. Он поднёс ежика к своему лицу и удивлённо посмотрел в стеклянные бусинки его глаз. На миг Карытину показалось, что тот довольно ему подмигнул.

— Ну, ты, блин, даёшь, ёжик! — Витька крепко пожал мягонькую лапку игрушки. — А теперь — всем спать… Он встал, завёл будильник на полчетвёртого утра, и вернулся в кровать.

Устроившись поудобнее, он нежно обнял Маринку и сразу заснул крепким сном без сновидений.

…Лидия Петровна Афанасьева вторую ночь не спала. Вернувшись с улицы Воровского, она сослалась на головную боль и заперлась в нижней комнате, где ещё вчера строил свои планы Борис. Здесь же на столе лежал его ноутбук и маленький дорожный несессер.

Дедушка Гриб с Мюллером ещё долго что-то обсуждали наверху, и она слышала, как потрескивают половицы под нервными шагами Ломакина. Но часам к двум разошлись и они, и наступила тишина.

Леди в полной темноте сидела на застеленной кровати с закрытыми глазами и слушала как сильный ветер со скрипом раскачивает ветки высоких деревьев во дворе. В её голове было непривычно пусто. Какое-то незнакомое чувство теснило грудь и мешало сосредоточиться. Из окна через всю комнату протянулась лунная дорожка, и все предметы на её пути светились мертвенным бледным светом. Сейчас Лиду не занимали ни смерть Кликунова, ни вновь оборванная при этом событии ниточка, которая могла привести её к богатству. Она думала только о Борисе.

За весь вечер Лидия Петровна так и не решилась узнать у Гриба судьбу предавшего её помощника. Она прекрасно понимала, что Фролова, скорее всего, уже нет в живых, и не осуждала жестокого решения Ломакина. Это было необходимой мерой устрашения и самозащиты в их общем деле, и сама она поступила бы точно так же в подобной ситуации. И что-то спрашивать, а тем более просить за Бориса, ей просто не позволяли неписанные законы той жутковатой, непонятной простым людям жизни, по которым она жила уже больше сорока лет. Но почему-то было так тяжело на душе, словно вместе с Борисом из её мира безвозвратно ушло что-то очень нужное и дорогое лично ей, Лидии Петровне Афанасьевой. И сейчас она пыталась разобраться, что же это такое.

Лида вспомнила, как впервые она увидела этого юношу в казино у Корейца в зимней Москве, где подбирала свою первую группу для работы в европейских игровых залах. И как случайно подслушала, как авторитет наставляет крупье завлечь мальчишку, которому совсем недавно досталось неплохое наследство в виде трёхкомнатной квартиры.

Способ, с помощью которого этого симпатичного парня оставили без крыши над головой, и к тому же по уши в долгах, не казался Афанасьевой чем-то из ряда вон выходящим. Так тогда разводили лохов сплошь и рядом. Да и она сама долгие годы занималась подобными махинациями. Зима подходила к концу, и Леди совсем уж собиралась возвращаться в Крым, когда Кореец пригласил её для беседы.

— Тут мы лошка одного опустили на хату. Думали кончать его по-тихому, чтобы дёргаться не начал. Но вот его бывший однокашник говорит, что у него родственники в Германии есть. Ты же сейчас за бугром хочешь тему поднимать? Побазарь с ним — может какой интерес проявится…

Переговорив в кабинете Корейца с молодым нервным парнем в форме крупье, лицо которого ей очень не понравилось, Леди узнала много нового о Борисе Фролове. И эта информация показалась ей заслуживающей внимания. Она отпустила дёрганного молодого человека, закурила папиросу и задумалась. Через минут пять в кабинет вошёл Кореец и поморщился:

— Фу, Леди… Опять свой самосад чадишь! — он заткнул двумя пальцами свой приплюснутый нос и приоткрыл окно. — Ну, что скажешь?

Лидия Петровна загасила недокуренную папиросу в пепельнице и поднялась:

— Я возьму этого паренька. Пугни только его как следует и привези затем ко мне на квартиру.

Кореец довольно улыбнулся, обнажив ряд мелких гниловатых зубов:

— Толково. Но только штук пять зелени за студента тебе на общак придётся кинуть… Это, я думаю, реально?

Афанасьева кивнула, и уже возле самой двери повернулась к Корейцу и сверкнула своими чёрными глазами:

— А крупье этого ты лучше убери подальше. От него гнилой дух исходит. Заразный…

Теперь, припомнив этот разговор, Лида немного пришла в себя. «Может просто нравился мне этот щенок с самого начала?» — раздражённо подумала она и какой-то совсем несвойственной ей старческой шаркающей походкой подошла к окну.

Первый этаж у Гриба был расположен так высоко, что огромный забор не заслонял окружающий дом дремучий лес. И ночная картина, внезапно открывшаяся из окна, приковала взгляд женщины.

Над Пущей Водицей висела огромная луна. Чёрные вековые ели чётко выделялись на белом снегу в её молочном свете. Раскачиваясь от ветра, они угрожающе скрипели и размахивали своими развесистыми лапами. Рваные облака быстро проносились по тёмному высокому небу. На застывшей снеговой корке плясали гигантские тени, которые отбрасывал оживший в порывах ветра древний лес.

И тут случилось что-то невероятное — у Лиды запекло глаза… Она с удивлением поднесла средний палец к веку и посмотрела на мокрый след. Последний раз она плакала сорок лет назад, когда двое, одуревших от наркоты, зечек изнасиловали её в красноярской зоне.

Афанасьева сжала пальцами виски и в прояснившейся голове стали привычно проступать практичные мысли.

«К чёрту всё… Зима ранняя в этом году. Пожалуй, пора и в Крым… Может, Глеб какую идейку подкинет. Прямо сегодня из Борисполя и полечу. Как раз там до обеда два рейса на штаты уходит. Может, напоследок и встретимся с этим… — ей опять припомнился Борис, — …с крестником…».

Она глянула на часы. Было полтретьего утра. Приняв душ и приведя себя в порядок, Лида сложила свои вещи в небольшую сумочку, и забрала со стола ноутбук Бориса. Его дорожный дорогой несессер брать не стала — просто убрала под кровать. Потом тихо поднялась в охотничью комнату, где остывал потухший камин и, стараясь не шуметь, стала заваривать себе крепкий чай.

Не успела она, примостившись в кресле-качалке, сделать первый глоток, как дверь открылась и на пороге появился заспанный Ломакин в спортивных штанах и шерстяной тельняшке с длинными рукавами. Он подошёл к буфету, взял чистую кружку и плеснул себе из самовара чайку.

— И мне не спится, Лидушка… Я посижу с тобой — не возражаешь? Слышишь, — он кивнул на окно, — разгулялась непогода…Охо-хо…

И Василий Иванович, придвинув к столу кресло, стал осторожно прихлёбывать горячий ароматный чай. Лида молча курила, глядя на своё отражение в сверкающем самоваре. Так они просидели минут с десять под стук напольных часов, прислушиваясь к порывам ветра за обледеневшими окнами. Иваныч тоже закурил и первым нарушил тишину:

— Недоглядели мы чего-то с тобой, Лида Петровна. Не по зубам нам этот орешек, как ты думаешь? Уж на что Мюллер ушлый, а и тот сказал мне, что скорее всего этот Карытин на дно ушёл, и теперь не скоро проявится, — дед задумчиво почесал переносицу. — Если завтра, вернее уже сегодня, не возьмём его по горячим следам — пиши, пропало.

Афанасьева ничего не отвечала. Ломакин продолжил рассуждать как бы сам с собой:

— Хлопцев жалко. Колька Барышев неплохим бойцом был. И, надо же, представь себе, Лидочка — влюбился в малолетку эту! А я-то грешным делом думал, что он только в саунах может девок драть. Смотри-ка, цветы ей каждый день дарил — каково, а, Лида? Пацаны трут меж собой, что даже стихи пыжился писать. И это при пяти классах образования — совсем обезумел парень! И знал ведь, что я не терплю все эти его выкрутасы — всё равно, почитай, кажный день в школу за ней приезжал…

Гриб глубоко вздохнул и продолжил:

— Ну, Санька — тот, конешно, похуже будет. Злющий был, прости господи… И крови на нём… — Ломакин негромко цокнул языком. — Но тоже нужный был пацан. Не продаст никогда, и глотку при случае любому за меня порвёт. Теперь, уже правда, навеки успокоился наш Саныч… Надо будет их рядышком положить. Родни у ребятишек никакой — только Колькина девчушка, может, поплачет. Да и то — забудет скоро. Молодёжь нынче недалёкая растёт — одним днём живут.

Лидия Петровна оторвала взгляд от самовара и зло посмотрела на опустившего голову старого вора:

— Хватит панихиду справлять, Гриб! Развёл тут слякоть, — она поморщилась. — Вот что — я сегодня улетаю в Симферополь. Но это после обеда. Так что потом, в аэропорту, обо всём повздыхаем — времени у нас хватит.

Она резко встала и подошла к Ломакину.

— Ты, Гриб, думай лучше на чём и с кем в Борисполь ехать. Рейс на Амстердам в семь часов тридцать минут. Значит, нам в пять там надо быть. Времени-то на сборы осталось… — она посмотрела на часы, — двадцать минут.

Ломакин с какой-то неуместной жалостью глянул на Лидию Петровну и подумал:

«Да…Эта черноглазая ведьма просто отлита из металла. Из дьявольского жёлтого металла».

Он потянулся, хрустнув суставами и, поднявшись, сухо сказал:

— Через полчаса и поедем. Втроём. Я, ты и Мюллер. Двое наших там уже пасуться с вечера. Всё. Встречаемся во дворе.

Через двадцать пять минут в холодную тёмную ночь из ворот мрачного особняка выкатил джип. За рулём сидел невозмутимый Мюллер. Дедушка Гриб и Лидия Петровна расположились сзади. Афанасьева открыла новую коробку конфет «Рафаэлло» и протянула Василию Ивановичу:

— Будешь?

Тот отрицательно махнул головой и стал устало смотреть на проносящиеся за окном деревья. Так, в полной тишине ехали минут двадцать. Когда за окошком джипа стали мелькать первые спящие киевские многоэтажки, дедушка Гриб согнал с себя дрёму и скосил глаза на жующую конфеты Лиду.

Он опять с нарастающей неприязнью подумал: «Вот стерва… Помощника её ухлопали, к которому, она кажется, неровной старческой любовью дышала, а ей хоть бы хны! Сидит как истукан, и жрёт свои цукерки… Хотя какая у Железной Лиды может быть любовь!

Мне про неё ещё лет пять назад старый кидала Гудрон рассказывал — баба, говорит, кремень. И заговорённая. Посмотрит на тебя косо — и заказывай музыку…»

Ломакин слегка тронул водителя за плечо:

— Слышь, Генрих… Та падла, что без парашюта с балкона улетела — сразу богу душу отдала?

Мюллер задумчиво проговорил:

— Он на деревьях спружинил. Ещё дышал, когда я подошёл. Организм очень здоровый. Я думаю, при своевременно оказанной помощи, он бы выжил.

— Ну и как? Оказал ты ему первую помощь? — Дед злорадно засмеялся, посмотрел на Лиду и пояснил:

— Генрих наш, медицинский в семьдесят четвёртом закончил. С отличием, между прочим.

Внимательно следящий за дорогой Мюллер никак не среагировал на комментарии в свой адрес. Он одной рукой достал мобильный, нажал кнопку вызова и поднёс трубку к уху.

Потом сказал одно слово: «Порядок» и спрятал телефон. Поглядев на своих пассажиров в водительское зеркало заднего вида, он сообщил:

— Первый рейс автобусов фирмы «Полёт» до Борисполя в шесть ноль-ноль. Стало быть, интересующий вас человек, если он, конечно, собирается лететь утренним рейсом, прибудет, скорее всего, на такси.

— Или на «мерсе»… — добавил дедушка Гриб, — кстати, откуда у него «мерседес», а, Генрих?

Мюллер не оборачиваясь, ответил:

— Вряд ли на «мерсе». После случившегося возле консульства, органы безусловно в курсе истории с уехавшим с места событий «мерседесом». Там же свидетели были. И на него уже все мусора сориентированы. Откуда эта машина у вашего парня, я пока не знаю. Но, думаю, это не сложно уточнить.

Тем временем впереди замерцали огни стеклянного здания аэровокзала. Джип проехал мимо входа с автоматическими дверями и завернул на платную стоянку. Дед Гриб забеспокоился.

— Ты чего так далеко пристроился, Генрих? Не увидим же ни хрена!

Мюллер был невозмутим:

— Главное — чтоб он нас не увидел, — и опять достал мобильный.

Лидия Петровна, отложив в сторону полупустую коробку из-под конфет, осмотрелась. Потом решительно взяла свою сумочку и стала выбираться из машины.

— Ты куда это, Лида? — удивлённо спросил Василий Иванович.

— В аэровокзал, — Афанасьева протянула руку за ноутбуком и тронула Мюллера за плечо:

— Вот что, Генрих… Ты ребятам своим скажи, что пусть нашего друга внутрь пропустят. Я его оттуда сама выведу. Тогда и брать будете. А пока все тихо сидите, — тут нога Лидии Петровны соскользнула с обледенелой ступеньки джипа, и она чуть не упала. Генрих успел подхватить её за локоть. Это получилось у него в высшей степени галантно. Пожилая женщина улыбнулась:

— Спасибо дружок! Скользко-то как!..

И почему-то нехорошо стало Мюллеру от этой улыбки. Словно в сердце укололи. И он ещё долго задумчиво смотрел вслед уходящей жуткой дамочке.

Леди же, несильно хлопнув дверцей машины, стала осторожными мелкими шажками пробираться между машин, припаркованных на стоянке и вскоре скрылась за дверьми аэровокзала.

В аэропорту было немноголюдно. Рано утром отправлялись три рейса: один на Москву, в семь сорок, второй в это же время до Тель-Авива, и третий — в семь тридцать до Амстердама. Всю эту информацию Лидия Петровна внимательно изучила на табло вылета. Никаких задержек не предвиделось, несмотря на суровую погоду. Хотя к утру ветер приутих, с неба вдруг посыпалась такая густая крупа, что в пяти шагах ничего не было видно. Регистрация пассажиров, следующих рейсом до Амстердама начиналась через сорок пять минут.

Афанасьева не спеша обошла весь небольшой зал для отбывающих. Около тридцати человек с багажом уже начинали понемногу выстраиваться в очередь к стойкам таможенного контроля. Потом заглянула в зал прилёта. Там было совсем пусто. Мысленно отметив наличие в аэровокзале двух нарядов милиции, она расположилась прямо в зале в маленьком кафе, из которого великолепно просматривалась касса продажи авиабилетов и вход в здание.

«Не зайцем же он полетит… Времени, чтоб билеты взять, у него никак не могло быть!» — подумала она, заказывая себе чашку чая и два пирожных. Прихлёбывая невкусный чай, Леди пыталась вычислить людей Мюллера. Но пока ей это не удавалось.

«Вот шельмец! Этот неприметный мужичок с бульдожьей мордой крут, однако, — с одобрением подумала она о Генрихе. — Надо было и у консульства тоже с ним работать. Может такой лажи и не случилось бы…»

Она снова припомнила в подробностях бездарный провал всей операции, и новая волна ненависти внезапно взбудоражила Лиду.

«Ну, Клык, паскудник! Как-то слишком просто он отделался, гнида подшконочная! Из-за него и Борька сгорел!..» Вспомнив о Борисе, Лидия Петровна опять расстроилась. Она достала папиросу и, не обращая внимания на неодобрительные взгляды пожилой пары, жующей сандвичи за соседним столиком, закурила.

Через несколько минуть ожило радио:

— Внимание! У шестой стойки начинается регистрация на рейс номер четыреста девяносто шесть до Амстердама.

Лидины соседи суетливо поднялись, и на ходу дожёвывая бутерброды, поспешили к стойкам регистрации.

Афанасьева стала внимательно вглядываться в каждого, кто входил в здание. Вытащив мобильный из сумки, набрала Гриба:

— Как вы там?

— Порядок — стоянку заблокировали.

— В здании пока тихо… Но я почему-то не вижу твоих людей.

Гриб хмыкнул в трубку:

— И не увидишь — это же Мюллер! Всё, Лидуня, до связи!

Лида достала из сумочки зеркало и стала поправлять причёску. И тут краем глаза она увидела молодую симпатичную женщину, которая, войдя в здание, быстрым шагом направилась к справочному бюро. Что-то в её облике насторожило Афанасьеву, и она с интересом стала за ней наблюдать. Девушка с минуту изучала расписание поездов, висящее возле стеклянного окошка с надписью «Справка». Затем она стала что-то говорить полной женщине, в синей униформе, которая дежурила в окошке справочного отдела. Через минуту девушка оторвалась от окошка, и быстро оглядевшись, направилась к выходу.

Лида на миг отвела глаза от приковавшей её внимание женщины и надкусила второе пирожное. Оно как и чай было не очень приятным на вкус, и Леди отложила его на краешек тарелочки.

«Пятнадцать гривен за такое фуфло!.. Цены как в Париже, а кормят гавном» — брезгливо подумала она, и тут ожил невидимый громкоговоритель, и после мелодичной ноты в залах аэровокзала раздалось объявление:

— Внимание — внимание! Нашедшего загранпаспорт на имя Карытина Виктора Павловича просьба подойти к стоянке автобусов «Полёт»! Повторяю…

В зале тут же началось движение.

Из пункта обмена валют выскочил высокий парень и быстрыми шагами устремился к выходу. Скучающий коренастый таксист перестал подпирать стенку и тоже резво выбежал на улицу. Афанасьева удивлённо смотрела на эту картину.

«Это баба заказала объяву — за ней надо! — промелькнуло в голове, и рука Леди потянулась к телефону. Но секунду подумав, Лидия Петровна передумала звонить, — Поздно, бля!

Минут около восьми прошло, наверняка она уже далеко… Где ж я её видела?» И тут Железная Лида вспомнила, где она могла видеть эту видную девушку и сразу всё поняла.

Быстро набрав какой-то номер на мобиле, Леди посмотрела по сторонам. После короткого разговора, она медленно поднялась со стула и направилась к выходу. Автобусную стоянку с приехавшим первым «икарусом» плотно окружили люди Мюллера. Они внимательно изучали выходивших пассажиров. Сам Генрих рыскал невдалеке, бесцеремонно заглядывая в подъезжавшие к стоянке такси. К Лидии Петровне спешил дедушка Гриб, на ходу что-то говоря в телефон. Подбежав к Афанасьевой, он, запыхавшись, зачастил:

— Ты слышала? Что это за херотень с потерянным паспортом? Где этот мудак?! И кто объяву по радио давал?! Что здесь происходит, в конце концов? И ты чего это, Петровна, так смотришь на меня?

Лидия Петровна с кривой усмешкой уставилась на заиндевевшие на морозе кустистые брови Ломакина и на раскрасневшееся от холода его морщинистое лицо. Она достала пачку «Беломорканала» из кармана пальто, покрутила её в руках и с ухмылкой просипела:

— Эка ты раскраснелся, Иваныч! Теперь запросто можешь без грима Деда Мороза на утренниках для ребятишек играть! — и ловко выбив из пачки папиросу, чиркнула зажигалкой. — Не суетись, Гриб. Сделали нас. По-полной. Пусть лучше ребята твои меня в Жуляны везут. Утренним рейсом домой полечу — здесь больше ловить нечего. А ты постереги на всяк случай денька три аэропорт — мало ли что….

Афанасьева ещё раз, но уже совсем серьёзно, посмотрела на растерянного вора, который совсем ничего не мог понять и только тряс замёрзшими щеками, и, бросив взгляд вдаль на светящиеся вдоль трассы огни, тихо прошептала:

— И зачем же тебе столько бабок, а Витя?..

… Марина стояла за стволом толстого дерева на дорожке, ведущей от площади аэровокзала к гостинице «Борисполь», и внимательно вглядывалась в сторону освещённого здания аэропорта.

Поднявшаяся после её объявления суета возле стоянки не оставляла никаких сомнений в том, что Виктору сегодня никак не улететь. Ни этим рейсом, ни следующим. Ещё раз посмотрев на тёмные силуэты, сгрудившиеся возле автобусной остановки, она спокойно развернулась и направилась по утоптанной снежной тропинке к отелю. От привокзальной площади до гостиницы было немногим меньше километра, и дорога, по которой бодро шагала Марина, минут через пять привела её к освещённому подъезду. Возле входа в гостиницу стояло такси с работающим двигателем. Маринка открыла заднюю дверцу и села на сиденье, где немного сонный Виктор рассматривал какой-то журнал. Потом стянула перчатки и стала дуть на озябшие пальцы.

— Фу-ух! Холодина — жутко просто! Поехали!

Виктор глянул на озябшую девушку и спросил:

— Что? Так-таки и поехали?

— Угу… И побыстрее!

Водитель, развернув автомобиль, поинтересовался:

— Куда едем-то, барышня?

— На Щорса. К универсаму.

Такси, немного буксуя на гололёде, выехало на трассу, и с приличной для такой погоды скоростью, рвануло в сторону Киева.

Виктор улыбнулся, приобнял Марину и, устроившись поудобнее, стал нашёптывать ей на ухо:

— Ну что, Штирлиц мой любимый? Что видела? Что слышала?

Маринка внезапно горячо и крепко поцеловала его в губы. Потом стёрла с них блёстки от помады, и тихо зашептала:

— Ждали тебя… Человек пять. И с ними женщина вида жуткого. На мою школьную завучку похожа. Та тоже, бывало, как посмотрит — сразу можно трусики обмочить.

— Женщина?.. Странно… Ты ничего не путаешь, кисонька?

Маринка решительно мотнула головой и снова полезла целоваться. Виктор попробовал уклониться, но у него ничего не получилось. Минут пять в машине стояла тишина. Водитель с усмешкой посматривал на ничего не замечающую вокруг парочку в зеркало. «Молодожёны, что ли… Ишь как её разбирает-то!»

Вдоволь нацеловавшись, Виктор и Маринка стали опять шептаться.

— Может, всё-таки у меня поживёшь, Витенька?

— Не могу, Машенька — никак не могу… В Киеве сейчас мне оставаться опасно. Ты глянула, когда ближайший поезд на Симферополь отходит?

— Через час будет проходящий.

— На нём и рвану. Эти уроды никак такого финта не могут от меня ожидать. Пусть они меня ещё год в Киеве стерегут. А я прямо через Стамбул в Нью-Йорк сдёрну. Есть такой рейс из Симферополя, — Виктор нежно посмотрел в погрустневшие карие глаза Марины, и тихонько чмокнув её в носик, сделал успокаивающий жест рукой:

— Спокойно, Маша! Я — Дубровский! — и, чуть потише, добавил:

— Я обязательно вернусь за тобой и Анечкой! Обязательно!

Он крепко обнял любимую девушку, и, посмотрев в её продолговатые глаза, в которых переливались слёзы, понял, что надо спасать ситуацию. Как-будто что-то припоминая, он улыбнулся, и сказал:

— А знаешь… Я ведь тоже один раз хотел подвиг с перешагиванием с окна на окно в общаге повторить. «С той стороны зеркального стекла…» Помнишь, я тебе рассказывал?

Маринка кивнула, прижалась к нему покрепче, и стала гладить его коротко постриженные волосы.

Виктор продолжил:

— Так вот. Тогда у меня день рождения случился. Скинулись мы, и всем студенческим кодляком пошли в ресторацию «Океан». В числе приглашённых на торжество, естественно, я был, Гришин, Розов, Вонипёр и Лось. Лось — это такой уматный здоровенный крендель в очках, но без них он видит слабовато. Практически, вообще не видит. Пришли мы из кабака, само собой, синие. Сурово так подпили, надо заметить… А Лось по ходу пьесы успел очки свои пробычить. Он возле ресторана крикнул для прикола двум дежурившим ментам: «Козлы!». Но они почему-то тему не прохавали и на меня, совершенно невинного, набросились — и давай дубинками охаживать. На Лося даже и не подумали — уж больно он респектабельно выглядит по жизни. Бабочка, бородка академическая, портфель под мышкой — прохфессор, прямо…

Вот когда мы от них сваливали, он свои чичи где-то и уронил. Так что до общаги он рулил, можно сказать, вслепую.

А когда мы возвратились в общагу, пацаны задержались на вахте, и в нашей пятьсот пятой мы с Лосём вдвоём оказались. Ну, достали водяру и стали допивать. Потом он вышел из комнаты зачем-то. По-моему посмотреть, куда народ весь слинял. А меня перемкнуло по-пьяни — и решил я через окно в гости к нашим соседкам сквозануть.

Я, вообще-то, никогда этого не делал по причине роста недостаточного. Гришин и Розов — те высокие дылды — им ничего не стоило схватиться за крюк, перешагнуть с подоконника на подоконник. А я несколько раз пытался, но длины ног не хватало. Но теперь моя решимость сделать это без всякой страховки была крепка, и я, не дожидаясь Лося, открыл окно и стал тянуться рукой к железному крюку, вмурованному в стену. Но у меня ничего не получалось. Более того — нога поскользнулась в чьей-то вчерашней блевотине, и я стал падать. И так я очканул неслабо, что чуть сознание не потерял!

Однако, успел таки уцепиться двумя руками за подоконник. Но вылезти не могу. Просто мёртвой хваткой вцепился в железный отлив и, свисая со стороны улицы, ору благим матом. Тут вваливается Лось. Я начинаю взывать о помощи:

— Лось!! Лось! Помоги, бля! Ща йобнусь!!

А эта дурында слепая вертит башкой, и меня за окном не видит. То есть он слышит, что Корыто где-то поблизости надрывается, но не видит — и всё тут! Я уже чувствую, как руки разжиматься начинают. И уже на реальном ужасе кричу, что есть сил:

— Бля, Лосяра!!! Вытащи меня — я за окном!

А этот слепиздик опять башней крутит, мечется по комнате — ни хера понять не может, откуда это Витёк блажит. Даже в шкаф заглянул, падла! Ну, думаю, финиш мне пришёл.

Но тут на моё счастье в комнату ввалился Димка Розов. Он тут же всё понял, подбежал к окну и втащил меня в комнату. И уже через секунду, я вовсю стал мутузить обескураженного Лося по брюху. Чтоб знал, подлец, как очки терять!

Маринка улыбалась сквозь слёзы, поглаживая руку Виктора:

— Ну, вы, я смотрю, весело время проводили! Вот, чёрт, наревусь с тобой! А что же насчёт последней твоей драки? Обещал ведь…

Виктор тоже улыбнулся.

— Да уж… Было дело!

Он посмотрел на часы, и, обняв Маринку покрепче, стал рассказывать:

— Ну, Деда имени Семибеда, он же Вонипёр, он же Вадик Репинов, ты помнишь…

Так вот — мы с ним примерно одной комплекции. И со мной он как-то лучше общий язык находил, чем с двухметровым Гришиным или огромным Розовым, которого вообще все звали «человек-гора». И бухали мы частенько вдвоём с Дедом-семибедом. И гуляли по студенческому парку, попивая пивко… Дружили, одним словом.

И примерно в это же время Дед, из-за своих комплексов дурацких, записался то ли на «ушу», то ли на какую-то тибетскую борьбу и стал пропадать вечерами на тренировках.

Уж не знаю, чему там его учили, но стал наш Дедок как-то свысока на многих поглядывать. Типа, будешь вякать не по теме, так в башню заряжу — в воздухе переобуешься!

И вот, в один из зимних вечеров, пятьсот пятая наша как всегда выпивала. Дед сидел напротив меня, а я на гитаре что-то бренчал между возлияниями. Ещё и нажраться толком не успели, как Вадик объявил, что я, мол, херово играю, и вообще мне лучше засунуть гитару себе в очко и там пару раз провернуть. Уж не знаю, какая муха его укусила, но терпеть подобные заявления не в моём стиле. Я отложил инструмент и оглянулся. А сзади меня, на тумбочке, стоял лоток со свежими яйцами, которые каждые два дня приволакивал четвёртый наш сожитель Колёк, пахавший по ночам на пекарне. И я, после такого наглого заявления обуревшего Вонипёра, обернулся, аккуратно положил весь лоток на развёрнутую ладонь и метнул Дедугану в табло. Естественно, все его кучеряшки и бородёнка тут же превратились в омлет. Сразу же в ответ он, с каким-то нечеловеческим воем, швырнул в меня большой жестяной банкой из-под кофе, служившей нам пепельницей. Я тут же украсился её содержимым: бычками, харчками, использованными презиками и ещё какой-то липкой гадостью.

И только мы с Дедом собрались через стол вцепиться друг другу в волосы, как присутствовавшие при этой сцене Гришин и Розов сразу нас разняли. Но так как взаимные оскорбления настоятельно требовали чьей-то крови, на совете комнаты, состоявшемся немедленно, было принято решение о честном поединке между мной и злобно вращавшем глазами Вадиком.

Мы с ним разделись по пояс и вышли в коридор. Каждому дуэлянту, как и положено, были назначены секунданты. Мне достался Колёк, который сразу же достал из шкафчика чистое полотенце и повёл меня в дальний конец коридора для инструкций. У разбушевавшегося хмельного Дедка, тренером оказался Гришин, который и сам всю дорогу занимался в каких-то спортивных секциях. Розов вызвался быть рэфэри.

Если ты заметила, Машенька, я не очень похож на культуриста или борца. Поверь, что и пятнадцать лет назад, моя фигура мало напоминала о каких либо спортивных успехах. То же самое можно было сказать и о моём противнике. Но так как мы были возбуждены, и рвались набить друг другу физиономию, то поединок обещал быть весьма интересным.

Раунды должны были длиться по три минуты.

Розов стал посередине коридора, и, зажав в ладошке свои командирские часы, возвестил:

— Сходитесь!

И тут же отскочил в сторону. Мы с Дедком, как обезумевшие карлики, понеслись навстречу друг другу. Но какой урон друг другу могут нанести два тщедушных человечка, основательно измученные нарзаном? И курящие при этом как паровозы? Правильно — совсем небольшой. Вот и наша битва смотрелась, наверное, несколько комично. Дед пытался подбить мне глаз, и как оглашенный сучил руками у меня перед носом, естественно, никуда толком не попадая. Я же наоборот, работал в корпус, целясь в дыхало. Но и мои потуги побольнее чвакнуть наглого Дедка, тоже были, в основном, несостоятельными.

В такой непринуждённой обстановке и прошли два раунда, в промежутках между которыми, мы с Вадиком, тяжело дыша, продолжали с ненавистью смотреть друг на друга, и выкрикивать друг другу страшные оскорбления. Колёк обмахивал мою чахлую грудь полотенцем, и шептал:

— Держись, мужик! Он, кажись, выдыхается. Ты, как только вы сцепитесь — подсечкой его руби!

И тут я увидел, что Вадик недобро ухмыльнулся, глядя в мою сторону, и что-то прошептал на ухо Гришину. Тот немного испуганно посмотрел на него, и сказал:

— Может, не стоит? Подумай хорошенько…

Вонипёр злобно дёрнул головой и вонзил в меня жестокий испепеляющий взгляд. Наверное, в его воспалённом воображении так должен был смотреть на своих врагов Брюс Ли перед решающей схваткой. Гришин сделал знак Розову, что ему необходимо со мной переговорить. Розов согласился и важно кивнул.

Жека отвёл меня в сторону и быстро зашептал:

— Мой тебе совет — откажись от третьего раунда, чувак! У Дедугана от ярости совсем крышу рвануло — хочет применить запрещённый во всех спаррингах удар «Двойной Дракон»!

Предупреждаю по-дружески — это может плохо кончиться! Так как после такого удара обычно, в лучшем случае, скорую вызывают. Да и то могут запросто не откачать. Откажись, Корыто — не глупи!

Тут Колёк услышал последнюю фразу вражеского секунданта и подошёл к нам:

— Ни за что он не откажется! — гордо ответил он за меня. — Мы будем драться! Правда, Корытище?

Я неуверенно кивнул. Ничего себе! «Двойной Дракон» какой-то… Мне стало немного не по себе, и я уже подумал о том, что пора бы и заднего включать, но в этот момент Розов провозгласил:

— Третий раунд, господа!

Я с опаской вышел на середину коридора и сжал кулаки, готовясь отразить неведомый удар злобного коротышки Вадика. И тут он вытаращил глаза, пустил для устрашения слюну на бороду, и с диким воплем побежал на меня. Пробежав с метр, он попытался сделать кувырок через голову. У него почти получилось, но при этом Дед больно стукнулся лбом об пол и оказался в трёх метрах от меня. Несмотря на не совсем удачное начало, он опять кувыркнулся, и я услышал, как что-то хрустнуло. Этим «что-то» оказалась переносица Вадика, и тут же у него из носа рекой хлынула тёмная густая кровь. Он, испустив страшный стон поверженного в неравном бою мамелюка, остался лежать без движения на заплёванном коридорном полу с закрытыми глазами. Ударился он на самом деле не очень сильно.

Но кровь из носа лилась не переставая. Поэтому лицо и борода знатока смертельных ударов, были залиты кровью, и зрелище было не для слабонервных.

Эффект трагической картины усилился, когда Гришин взял лежащего стонущего Дедка за руку, и как уносят с поля боя павших гладиаторов, поволок его по грязному полу в сторону умывальника. Кровавый след вперемешку со слюной стелился за головой Репинова. И тут на наш этаж заглянул Лось. То, что он увидел, немало его потрясло:

— Что это с ним?

Я с важным видом, поигрывая чахлыми бицепсами, небрежно бросил:

— За базаром плохо следил…Вот так, Лосяра — будешь на дядю батон крошить — и с тобой такое будет!

И грозно хрустнув напоследок кистями, я удалился в комнату.

Маринка смотрела на Виктора широко распахнутыми глазами. Потом спросила:

— А с Дедом что стало?

— Да я же говорил — ничего серьёзного. Уже через полчаса с мокрым полотенцем на переносице, он играл с нами в покер.

Вот так и состоялась моя последняя драка, — улыбнувшись, закончил Витёк.

Он с удовольствием заметил, что Маринка после его студенческих баек немного повеселела.

Через полчаса, когда такси остановилась на улице Щорса, Марина решительно вылезла на улицу, настояв на том, чтобы Виктор оставался в машине. Она махнула на прощание рукой и, не оборачиваясь, почти бегом бросилась в сторону своего дома. Только когда дорога, поглотившая автомобиль с Карытиным, скрылась из виду, Маринка позволила себе зареветь.

Карытин обернулся и проводил взглядом одинокую фигурку девушки. Ему стало так грустно, что защипало глаза. «Обязательно вернусь за ней, — думал он, — обязательно…»

Водитель, по просьбе Виктора, остановил машину, не доезжая до привокзальной площади. Там Карытин расплатился и нырнул в темноту холодного утра.

Подняв воротник пальто, Витька быстро прошёл через зал продажи билетов на второй этаж вокзала, где были выходы на перрон. Нужный ему поезд уже стоял на седьмой платформе. Договорившись о цене с хмурым замёрзшим проводником, Виктор закрылся у него в купе. Там он снял пальто и ботинки, забросил наверх сумку и забрался на вторую полку.

Положив руки за голову, он закрыл глаза и с тоской подумал о Маринке.

Поезд ещё не тронулся, когда Карытин незаметно уснул. Последнее, что ему пришло в голову, был невесть откуда взявшийся каламбур: «Не спится мне — не спиться б мне…»

Во сне на его широком, в едва заметных веснушках лице, время от времени проступала лёгкая улыбка. И проводник, вошедший после отправления состава в своё купе, посмотрел на крепко спящего пассажира и с похмельной завистью подумал:

«Нет проблем у мужика — даже во сне улыбается… А я, японский городовой…Эх, жисть!»

Он грустно хмыкнул и, подтянув спортивные штаны, пошёл собирать билеты.