Куликовская битва. Запечатленная память

«Затворить врагам ворота»

езкое усиление противоречий в Золотой Орде сделало укрепление обороны великого княжества Владимирского первоочередной задачей. «Замкни, князь великий Дмитрий Иванович, Оке-реке ворота, чтобы потом к нам погании тотаровя на рускую землю не ездили, а нас не квелили по своих государех, а дети бы нашии сиротством не скитались без своих отцев»[171]. Этот призыв коломенских женщин, отраженный в замечательном произведении эпохи Куликовской битвы — «Задонщине», глубоко символичен. Далекие годы Игорева похода (1185) отмечались в Ипатьевской летописи как время, когда для кочевников «отвориша ворота на Русьскую землю»[172]. «Замкнуть ворота» — не просто художественный образ. В этих словах была скрыта реальная задача. Не случайно слова призыва вкладываются в уста коломенских «жен»: именно Коломна «запирала» важнейший путь на Москву. Здесь, прорвав военный заслон, прошли в центр Руси орды Батыя. Через Коломну устремлялись на Москву монголо-татарские войска и в последующие годы.

Но не одна Коломна заслоняла Московскую Русь от татарских набегов. На «утоптанном» монголо-татарском маршруте стоял и город Серпухов, расположенный у слияния рек Нара и Ока. Здесь в 1374 г. Владимир Андреевич Серпуховской заложил новый град (крепость), велел «в едином дубу срубить его». А живущим в этих краях людям или пришедшим сюда князь дал «великую волю и ослабу и многую лготу»[173]. Тогда к уже стоящему с 1360 г. на одной из господствующих над городом высот Владычному монастырю прибавился еще один — Высоцкий, основанный Сергием Радонежским[174]. Сделав все, чтобы удержать население на этой территории, московские власти изначально усилили обороноспособность южного рубежа.

Активная оборонительная деятельность московских князей неизбежно втягивала в антиордынский союз нижегородских князей, чьи земли непосредственно соприкасались с кочевым миром. Отсюда, от окского устья начинался речной путь к самой Москве. Как раз напротив впадения Оки в Волгу еще в 1372 г. тесть великого князя Дмитрий Константинович «заложи Новьгород камен»[175], «повеле делать каменную стену, и зачаты Дмитриевские ворота»[176]. Тогда же младший брат нижегородского князя Борис на восточных окраинах княжества основал крепость Курмыш[177].

Оборонительные мероприятия нижегородских и серпуховского князей были продиктованы отнюдь не местными условиями, а стали результатом общерусского конфликта с ордынцами.

«Размирие» Дмитрия Ивановича Московского с Мамаем с 1373 г.[178] привело к новой консолидации общерусских сил. В конце ноября 1374 г. в Переяславле под видом празднования по поводу рождения у великого князя сына Юрия состоялся «съезд велик», на который «отовсюде съехашася князи и бояре и бысть радость велика…»[179]. Конечно же, причиной съезда было не рождение второго сына у московского правителя, ведь не было столь пышного празднества в честь рождения наследника великокняжеского престола Василия Дмитриевича в 1371 г.

Буквально через несколько месяцев, 31 марта, когда старшие князья были на очередном съезде в Переяславле, в Нижнем Новгороде разразилась вооруженная схватка одного из «молодших» нижегородских князей Василия и недавно назначенного епископа Дионисия с ордынским тысячником Сарайкой и его дружиной. Ни один воин из многочисленного отряда Сарайки не ушел от возмездия разъяренных горожан. Шальная стрела, пробившая край мантии Дионисия, превратила его в главного героя этого восстания. «Чудесное спасение» епископа было внесено в русские летописи[180]. Карательный отряд, посланный Мамаем на Нижний Новгород, не дошел до города, опасаясь, вероятно, объединенного выступления русских князей, а только разорил пограничный городок Киш и «Запение» (за рекой Пьяна), «все пограбиша и пусто сотвориша»[181].

Действия местных князей в русле общенациональной политики обеспечивали им поддержку Москвы и военную помощь. Не однажды стояли «у Оки на брезе» великокняжеские войска, стремящиеся не впустить монголо-татар в центральную часть русских земель. В 1373 г., когда окрестное население Серпухова было занято заготовкой пригодных для крепости дубовых бревен, за Окой стояло русское воинство, оберегая броды от ордынских «изгонов»[182] (неожиданных набегов). Сюда, на правый высокий берег Оки пришел к великому князю Дмитрию после своего посещения Нижнего Новгорода Владимир Андреевич Серпуховской[183]. Спустя три года, в 1376 г., Дмитрий Иванович вновь ходил ратью за Оку, «стерегася рати татарския от Мамая»[184].Такбылоив 1377 г., когда прошел слух о приближении к нижегородским владениям «царевича» из Синей Орды Арапши[185]. Синяя Орда отделилась от Золотой Орды в начале XIV в. и занимала территорию в бассейне Сыр-Дарьи и к северо-востоку от Аральского моря до рек Иилима и Сарысу. Весть о приближении татарской рати дошла до московского князя, снарядившего на защиту восточных русских земель «рать велику зело» из пяти княжеств: Владимирского, Переяславского, Юрьевского, Муромского и Ярославского. Уверенность и беспечность князей и бояр передались всему воинству. Душный летний день еще больше притупил бдительность. Доспехи лежали на телегах либо в сумках, щиты и копья не были приготовлены к битве. Едва войска перешли пограничную речку Пьяна, как сторожа (разведка) донесла, что Арапша еще далеко, на Волчьей воде. Ратные чувствовали себя «аки дома», пили мед и пиво, напиваясь «до пьяна без меры». А в то время мордовские старейшины тайными тропами подвели к беспечному войску рать из другой Орды, Мамаевой. Татары, «борзо» разделившись на пять полков, появились внезапно «из невести». Страшный разгром русского воинства на Пьяне завершился взятием Нижнего Новгорода, уничтожением крепости и опустошительным разорением. Довершил дело царевич Арапша, подошедший несколько позднее, разграбивший и пожегший Засурье[186].

Нижегородские пределы на несколько лет были вычеркнуты из стратегически важных форпостов русского государства. Однако даже избиение татарами рати «великой зело» не могло изменить соотношение сил.

Блестящим подтверждением этого стала битва на реке Вожа, правом притоке Оки, в 1378 г. Возглавил русское войско, выступившее против набега татарского мурзы Бегича, московский князь Дмитрий Иванович. Перейдя Оку, русское войско несколько дней простояло на берегу Вожи, по другую сторону которой расположился Бегич. Дмитрий Московский заманил татарскую конницу на свой берег, изрезанный оврагами и рытвинами. Малопригодный для татарской военной тактики ландшафт не позволил им осуществить свои знаменитые фланговые обходы. Удар великого князя «в лице» противнику был удачно поддержан выступлениями Даниила Пронского слева и Андрея Ольгердовича Полоцкого с окольничим Тимофеем Вельяминовым — справа[187]. И побежали татары, «вдав голову в плещи», как язвительно заметил новгородский летописец[188]. Вечерние сумерки поглотили бегущие толпы «мамаевых посланников». Утром сквозь густой туман виднелись брошенные ордынские шатры, телеги, скарб.

11 августа 1378 г. Дмитрий Донской разбил монголо-татар на реке Вожа в Рязанской области. Это было «первое правильное сражение с монголами, выигранное русскими»[189], последняя «репетиция» перед решающим сражением на Куликовом поле.

Но не только «острыми стрелами» загораживались врагам «ворота» на Русь. В период средневековья всякие войны облекались в религиозные одежды, а противники рассматривались как иноверцы — неверные. Поэтому в сознании древнерусского человека «слово Божие» представлялось не менее сильным оружием в борьбе с монголо-татарами. Не случайно одновременно с крепостями строились церкви и монастыри, а наряду с войнами служились молебны и происходили «знамения», предсказывавшие победу или поражение.

Еще до закладки Московского Кремля в 1365 г. строится возле будущей «приступной» стены крепости собор, посвященный Михаилу Архангелу[190], почитавшемуся как предводитель «воинства небесного». Символично, что возводится он на месте, ранее принадлежавшем татарскому подворью. Строительство храма Михаила, по мнению известного историка архитектуры Н. Н. Воронина, как бы освящало сооружение новой крепости и ставило ее под защиту «небесных сил»[191].

На основных магистралях проникновения на Русь монголо-татар перед самой Куликовской битвой были сооружены городские соборы. Пятнадцатого июня был освящен собор в Серпухове[192]. Смысл посвящения этой постройки Троице выходил за узкоцерковные рамки. Весьма показательно в этом отношении объяснение современника Куликовской битвы Епифания Премудрого, почему Сергий Радонежский посвятил свой монастырь Троице: Сергий хотел, чтобы «воззрением на Святую Троицу побеждался ненавистный страх розни сего мира»[193].

Строительство Успенского собора в Коломне, «юже созда князь Дмитрей Иванович»[194], имеет свою предысторию. За два года до знаменитой битвы каменный собор под таким же именем был заложен в Симоновом монастыре в Москве, стоящем на Брашевской дороге, ведущей в Коломну. Здесь, в южных окрестностях столицы, в монастыре, закрывающем южный, наиболее опасный вход в Москву, собор, вероятно, должен был выполнять ту же защитную функцию — «заграждать крестом» дорогу от врага. Однако очень скоро строительство храма было приостановлено. Напротив, новый каменный собор, посвященный Успению Богородицы, на целых 26 лет[195] возводится на границе Московского княжества в крепости Коломне, прикрывающей прямой путь на Москву. Смысл такого посвящения заключается в том, что Богоматерь считается «защитницей христиан»[196]. Главные соборы Русского государства — владимирский и московский — были посвящены Успению Богоматери. Весьма показательно, что перед Куликовской битвой Дмитрий Иванович дает обет в случае победы основать Успенский монастырь на реке Дубенка «на спасение душа своей и на сохранение державы своеа»[197]. В том же 1379 г. Сергий Радонежский закладывает здесь собор, кельи и признает этот монастырь «своим присным»[198]. Уже доведенный до сводов коломенский собор рухнул из-за сложности сводчатых конструкций и спешки, в которой он создавался[199]. Возможно, что именно ко дню Успения старались его достроить. Не исключено, что в этот день и намеревался вступить в решающее сражение с татарами Дмитрий. Однако войска не смогли собраться в Коломне к 31 июля (по старому стилю), как первоначально было намечено, и тогда встреча была перенесена ко дню Успения Богородицы — 28 августа[200]. Накануне великого праздника войска встретились в Коломне. Восстановленный в 1382 г.[201] храм дал имя оборонительному поясу, протянувшемуся по Оке. «Поясом Богородицы, защищающим Русскую землю от врагов», называли Оку русские люди в XV столетии[202].

Причудливый сплав реальных оборонительных предприятий и строительство церквей на особо опасных участках был обусловлен особенностями миропонимания людей того времени. «Если не спасешься сам, не спасет и Бог, но зато тот, кто спасется, может Бога узреть»[203] — гласило одно из бытовавших в то время мнений. Отдавая дань вере, русские люди принимали активные меры по ликвидации реальной военной опасности.

К Дону!

Уже весной из Золотой Орды и подвластных ей стран стали просачиваться тревожные вести: Мамай собирает силу великую, хочет идти на Русь. Кто же поведал московскому князю об ордынских приготовлениях? Любопытная подсказка содержится в статье Московского летописного свода конца XV в. о нашествии Тохтамыша. Летопись говорит о людях, поселенных в татарских пределах специально для того, чтобы извещать великого князя о готовящихся ратях, «суть бо ти на то устроени тамо, поборници суще земли Русстей»[204].

И сразу же, едва получив тайное послание из ордынских пределов, разлетелись гонцы во все земли русские: будьте готовы на Мамая, а «съвокуплени вси на Коломне на мясопуст Святыа Богородица»[205] (1–14 августа). Тогда же в далекое «дикое поле» к берегам речки Быстрая Сосна отправилась «легкая сторожа». Пятьдесят удалых юношей из великокняжеского двора должны были, не ввязываясь в бой, следить за продвижением татарского войска[206].

На третьи сутки после Ильина дня (23 июля) во время пира у «сродника» Дмитрия Ивановича, Микулы Васильевича Вельяминова — коломенского воеводы — «тайновестник» из южных краев принес известие о появлении у «быстрого Дона» ордынских полчищ[207].

Новое задание получила полевая разведка: добыть «языка». Не дождавшись вестей, Дмитрий Иванович посылает новую сторожу, «заповеда им вскоре возвращатися». На пути к Дону встретили они первый отряд, ведущий в Москву сановитого «языка»[208].

Сомнений не оставалось: Мамай шел на Русь, договорившись о союзе с Олегом Рязанским и литовским князем Ягайло.

А вскоре появились татарские послы. Угрожая стоящей за Доном ордынской силой, требовали они повышенной дани, «как было при древних царех».

И опять на устах части русского населения старый призыв: ордынская рать «попущением Божиим наших ради согрешений идет пленити землю нашу; но вам подобаеть, князем православным, тех нечестивых дарами утолити…»[209]. Но ничего не решили дары, посланные в Орду с послом Захарием Тютчевым. Мамай ждал большего. Шесть лет не получал он «выхода» с широких русских просторов. Причина этому была понятна — на 1374 г. приходится конфликт Москвы с ордынским правителем: «А князю великому Дмитрею Ивановича Московьскому бысть розмирие с татары и с Мамаемь, а у Мамая тогда во Орде бысть мор велик»[210]. Не раз проваливались его попытки малой силой заставить русских платить ему дань. Особенно чувствительным оказалось для него недавнее поражение на Боже, за которое, как сообщают русские летописи, Мамай «люто гневался» на Дмитрия Ивановича[211].

На сей раз Мамай собрал все имеющиеся в Золотой Орде силы, прибавив к ним наемников из крымских генуэзских колоний, отряды из зависимых от Орды народов Северного Кавказа и Поволжья: «фрязы, и черкасы, и ясы…», мордва, буртасы, черемисы (мари) и «ины многи силы»[212]. Не ограничившись этим, Мамай вступил в переговоры с рязанским князем Олегом и литовским — Ягайло[213]. «Встало на нас, — отмечает летописец, — три земли и три рати: Татарская, Литовская, Рязанская»[214].

Грандиозность Мамаева похода 1380 г. неминуемо вызывала в древнерусских литературных произведениях исторические аналогии. Мамай, которого «Сказание» называет «безбожным», по словам автора, «начат хвалитися и поревъновав второму Иулиану Отступнику [т. е. римскому императору Юлиану, боровшемуся с христианством], царю Батыю, и нача спрашивати старых татар, како царь Батый пленил русскую землю. И нача ему сказывати… како пленил Киев и Владимерь, и всю Русь, словенскую землю…»[215]. Отмечая опасность нового нашествия не только для Руси, но и для словенской земли, русские книжники тем самым подчеркивали огромное международное значение Мамаева побоища. Подобно Батыю, Мамай будто бы переправляется через Волгу, хотя левый берег на самом деле не входил во владения «нового Батыя», и сама его резиденция находилась на правом берегу Волги (на Мамаевом кургане в районе современного Волгограда). После «переправы» Мамай располагается в низовьях реки Воронеж, откуда начинал в 1237 г. свое завоевание Руси Батый[216]. Трудно восстановить в деталях, как было в действительности, но в данном случае важно другое: подобные сопоставления описаний нашествия Батыя и военного похода Мамая помогают глубже понять направление мысли древнерусского человека.

Страшные события второй четверти XIII в. сливались в сознании людей в единый страшный разгром. Поэтому Батыева рать часто отождествлялась с поражением русских князей на Калке. С битвой на Калке в начале XV в. связывалось нашествие монголо-татар. Именно после первого сражения с ними «… бысть плач и туга в Руси и по всей земли, слышавшим сию беду»[217]. Начиная отсчет монголо-татарского ига от Калкской рати, русские весь период до Мамаева побоища называли временем «туги и печали». По образному выражению автора «Задонщины», «от Калатьские рати до Мамаева побоища тутою и печалию покрышася, плачющися, чады своя поминаюты: князи, и бояря, и удалые люди, иже оставиша вся домы своя и богатество, жены и дети и скот, честь и славу мира сего получивши, главы своя положиша за землю за Рускую…»[218]. Опасаясь новых бед, молится жена великого князя Евдокия: «И не сътвори, Господи, яко же преже сего за мало лет велика брань была русскым князем на Калках с погаными половци съ агаряны…»[219].

Видя в монголо-татарах главных врагов, русичи не забывали и других, более древних своих обидчиков: половцев и печенегов. В некоторых случаях Калка отождествляется с рекой грусти — Каялой[220], на которой печально завершился в 1185 г. поход князя Новгород-Северского Игоря против половцев. Не только определенное сходство в названии рек, некоторых имен (например, Кончак и Котян), исторической ситуации, но и прямые литературные заимствования из «Слова о полку Игореве», включенные в «Задонщину» и «Сказание о Мамаевом побоище», дали повод к упоминанию половцев. Иногда «Полоцкая рать» заменяет в литературных произведениях Калкскую битву. Зачастую вполне сознательно рядом с татарами называются половцы, сошедшие с политической арены после 1223 г. и не встречающиеся на страницах древнерусских летописей после 1236 г. И только спустя полтора столетия в повествованиях о Куликовской битве вновь говорится о земле Половецкой. Почти в каждом литературном произведении Древней Руси, посвященном Куликовской битве, татары действуют бок о бок с половцами, которые порой подменяются печенегами[221], ушедшими в небытие еще в 1036 г., когда киевский князь Ярослав Святославович наголову разбил их под Киевом.

Предстоящая битва с Мамаем должна была увенчать огромный период, развеять вековую печаль Руси и, с точки зрения современников, отомстить всем врагам за принесенное горе и утраты на протяжении всей русской истории.

Слишком многое зависело от результатов битвы и для Мамая. Не желая терять богатейший источник доходов, каким была Русь со времен Батыя, Мамай сам стоял во главе огромного войска. Впервые после Батыя поход возглавлял практический правитель Орды. В силу того что Мамай не принадлежал по крови к ханскому роду, он не носил официального титула хана, хотя всячески стремился к этому и даже чеканил монету с несуществовавшим у него титулом: «Мамай — царь правосудный»[222]. Как отмечают списки «Сказания о Мамаевом побоище», Мамаю удалось собрать под своими знаменами около девяти орд[223]. Учитывая, что основной единицей монголо-татарского войска была «тьма», насчитывающая десять тысяч человек, несложно догадаться, что под «ордами» подразумеваются именно «тьмы». Таким образом, без наемников из других народов, рать Мамая должна была насчитывать девяносто тысяч человек, а вместе с ними, пожалуй, и все сто тысяч.

Примерно столько же воинства, а может быть, несколько меньше, было у хана Батыя во времена его походов на Русь.

Только победа устраивала Мамая — так можно расценить строки «Сказания…» о том, что Мамай запретил своим подданным весной пахать землю и сеять хлеб. «Будьте готовы на русские хлебы»[224], — приказал ордынский правитель. Запрет сеять хлеб мог быть объявлен в исходе февраля, когда, по свидетельству венецианского дипломата и купца Иософато Барбаро, побывавшего в 1436 г. на территории ханских владений, «около февральского новолуния устраивается клич по всей орде, чтобы каждый желающий сеять, приготовил себе все необходимое, потому что в мартовское новолуние будет происходить сев в такому-то месте, и что в такой-то день такого-то новолуния все отправляются в путь»[225]. Вероятно, весной же 1380 г. стало известно на Руси о приготовлениях Мамая к походу, после чего все действия татар внимательно контролировались.

Сторожи великого князя подтвердили сведения о желании Мамая отведать «русского урожая»: «… не спешит царь, ждет осени…»[226]. Напротив, русские не ждали. Со всех концов Руси собирались в Москву ратники, княжеские дружины и ополченцы. Здесь были белозерцы и костромичи, ярославцы и брянцы, смоляне и стародубцы, каширцы и многие другие. «От начала миру не бывала такова сила руских князей и воевод местных», — отметил летописец[227]. Даже значительная по тем временам территория Москвы, по свидетельству одного из списков «Сказания…», не могла вместить всего воинства: «… не токмо что во дворах, но и дале, около Москвы не вместитися силы»[228].

Огромная рать, хотя и несколько уступала, как выяснилось позже, по численности войску Мамая (по одной из версий, Москва могла собрать до 70 тысяч воинов)[229], вселяла уверенность в успешном завершении войны. Прощаясь с женами, утешали их воины: «Жено, аще Бог по нас, то кто на ны!»[230] — говорил Евдокии великий князь. Поднявшись в златоверхий терем, обращенный своим главным фасадом в сторону Москвы-реки, наблюдала она за удаляющимся войском. «И подвигошася князь великий Дмитрий Иванович по велицей шыроце дорозе, а по нем грядуть русские сынове успешно, — писал древнерусский писатель, — яко медвяные чяши пити и сьтблиа виннаго ясти…» Но не медовые чаши пить и стебли винные есть шли они, а «себе чьсти добыта и славнаго имени…»[231].

Первым же ушло войско Владимира Андреевича Серпуховского. Свои отряды он вел дорогой на Брашево. По левому берегу Москвы-реки путь шел до Боровских холмов, где у впадения Пахры на другом берегу Брашевская дорога сливалась с Болвановской. По Болвановке двигались со своими людьми уже прошедшие тысячу верст белозерские князья. А брала свое начало Болвановка от юго-восточной окрестности Москвы, где поныне стоит церковь Николы на Болвановке — архитектурный памятник XVII в. Когда-то по этой дороге возили монголо-татары «болванов» — языческих идолов, которым поклонялись они еще до принятия ислама. Самая большая и широкая дорога начиналась от Кремля и пролегала через замоскворецкое село Котел. Этим путем отправился с самым многочисленным войском Дмитрий Иванович[232]. «Напереди же ему солце добре сиаеть, а по нем кроткий ветрец вееть»[233]. Яркий свет и попутный ветер олицетворяли в тексте «Сказания о Мамаевом побоище», как и во всей традиционной средневековой литературе, надежду на удачу.

Спустя несколько дней, около 20 августа, у крепостных ворот Коломны встречали войско Дмитрия горожане с епископом Герасимом и уже пришедшие воины. Буквально на следующий день было объявлено «уряжение полков».

На широком Девичьем поле, расположенном в четырех верстах от города неподалеку от впадения Москвы-реки в Оку, состоялся смотр собравшегося русского воинства. Войско было разбито на три основные группы: передовой полк, который первым должен был встретить врага, основные силы под руководством Дмитрия Ивановича с приданными двумя полками левой и правой руки и, наконец, сторожевой полк под командованием коломенского воеводы Тимофея Васильевича для защиты тылов[234].

Выйдя из Коломны, объединенная рать направилась вдоль левого берега Оки и за неделю до Семенова дня (26 августа) подошла к устью реки Лопасня, куда подтянулись «и вси вой остаточный…»[235]. Здесь, у брода Сенькин Перевоз, существующего и доныне, состоялась переправа через Оку. Прикрывать переправу и направлять отставшие отряды по заданному маршруту остался полк коломенского воеводы Тимофея Васильевича Вельяминова, хорошо знавшего окрестные места[236].

Когда русское воинство вступило на рязанские земли, Дмитрий повелел каждому полку и воеводам не трогать и волоса на голове рязанских жителей, ничего у них не брать[237]. Стремление сохранить нейтралитет рязанского князя оправдало себя. Соединение войск Олега Рязанского с литовским князем Ягайло и Мамаем, назначенное на Семенов день (1 сентября), не состоялось. Олег, не пришедший в назначенный срок к месту встречи, сковал действия союзников. Ягайло тоже не соединился с Мамаем и остановился в нерешительности на расстоянии однодневного пути («за едино днище или меньши»)[238] от поля битвы.

Даже формальный союз рязанского князя с врагами был воспринят на Руси с возмущением. «Ныне сего же Олга окаянного новаго Святополъка нареку»[239], — писал автор «Сказания о Мамаевом побоище», воскрешая в памяти современников события начала XI в. В далеком 1015 г. приемный сын киевского князя Владимира Святополк Ярополчич, добиваясь полной власти, убил своих младших сводных братьев Бориса, Глеба и Святослава (за что был прозван Окаянным), а спустя четыре года после этого был разбит их старшим братом Ярославом Мудрым. Вспоминая Святополка Окаянного и ставших его жертвами Бориса и Глеба, повествования о Куликовской битве обычно называют и имя его победителя — Ярослава, личность весьма примечательную в русской истории. Он был известен не только своей справедливой местью братоубийце, но и своей грандиозной победой над печенегами, одержанной в 1036 г. и вычеркнувшей их навсегда из числа опасных врагов Руси. Справедливое возмездие должно было настичь и Нового Святополка — Олега Рязанского, который хотя и не убивал своих братьев, но встал против них. В данном контексте под братьями имеются в виду другие русские князья. Ведь в эпоху средневековья князь именовал князя «братом». В заключаемых князьями договорах четко оговаривались их отношения друг к другу, например, как «брат к брату» или как «брат к старшему брату» и т. п. Соответственно, победить «братоотступника» Нового Святополка должен был Новый Ярослав, как именовали иногда в литературных памятниках «Куликовского цикла» Дмитрия Ивановича[240].

Пятого сентября, в день памяти Глеба Владимировича, когда русские полки подошли к Дону, возник вопрос: стоит ли переправляться через реку. Точки зрения разделились. «Предадим живот свой смерти на сей стране Дону, — говорили одни, — на той стороне умножатся враги наши, не токмо татары, но и Литва и Рязанцы». «Если хочешь сделать войско крепким, то вели переправляться, так как никому не придет в голову отступить», — говорили другие. Трудно сказать, кто был инициатором переправы, то ли князья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи, то ли Дмитрий Боброк Волынский, опытнейший московский воевода, бесспорно одно: санкцию на переправу дал великий князь. Переправа через Дон вызвала новые исторические аналогии. Ярослав Мудрый, перейдя реку Альта, победил Святополка Окаянного, а прапрадед Дмитрия Ивановича Александр Невский, переправившись через Неву, разбил шведов[241]. Сравнения Дмитрия Донского с Александром Невским особенно популярны в литературе конца XIV — начала XV в. На следующий после Куликовской битвы год были обретены мощи героя Невы. Созданная в честь этого вторая редакция «Жития Александра Невского» стала литературным источником произведений о Мамаевом побоище[242]. Дело даже не в том, что повесть об Александре Невском превратилась в основной источник летописной повести о Донской битве. Со времен Александра Русь не знала громких побед. Не случайно Дмитрий, подобно Александру Невскому, получил свое почетное прозвище Донской за одержанную победу над внешними врагами. Весьма примечательно, что возникшая при Александре Невском княжеская эмблема — всадник, поражающий змея, — спустя полтора столетия при Дмитрии Донском утвердилась в качестве московского герба[243].

Труден был путь к победе. Позади полтора столетия рабства, впереди Куликово поле… «Аще побием, то вси спасемся, — говорили ратники, — аще ли умрем, то вси общую смерть приимем от князей до простых людей»[244].

Предсказания

Смысл происходящего, согласно средневековому мировоззрению, в значительной мере предопределялся и предсказывался. Выраженная в виде знамений «воля Божья», по представлениям того времени, управляла всем ходом истории. Солнечное затмение было мрачным предзнаменованием поражения князя Игоря во время похода 1185 г. против половцев. Знамение, происшедшее в 1236 г., во время которого солнце стало походить на месяц, предваряло другое печальное событие — начало монголо-татарского ига[245].

Но если во времена Игоря предводитель похода говорил по поводу знамения: «Тайны Божия никто не весть, а знамению творец Бог и всему миру своему. А нам что сотворить Бог — или на добро или на наше зло — а то же нам видити»[246], — то в ХIV — ХV вв. суть знамений уже «разгадывают» наиболее достойные люди. Право предвидеть результат предстоящего давалось не каждому: чаще всего провидцами выступали люди, испытавшие в полной мере «тяготы добродетельной богоугодной жизни», либо, наоборот, причинившие много зла окружающим, но внезапно «прозревшие».

Роль главного пророка в эпоху Куликовской битвы приписывалась Сергию Радонежскому. К нему в Троицкий монастырь, едва прослышав о Мамаевых приготовлениях, поспешил великий князь Дмитрий за советом и благословением. Авторитетнейший священнослужитель и политик, которого хотел видеть на митрополичьем престоле умирающий Алексей, митрополит Московский, был фактическим «пастырем Руси». Он-то и посоветовал Дмитрию Ивановичу сначала задобрить Мамая дарами, а если не получится, выступить против него с оружием в руках. Именно Сергий и предсказал Дмитрию Ивановичу: «… имаеши победити супостаты свояго»[247]. Но предсказание победы, увы, не достигло русского воинства: старец просил сохранить свое предвидение в тайне. Зато, как отметил автор «Сказания о Мамаевом побоище», присланное на Дон Дмитрию послание Сергия Радонежского как раз накануне Куликовской битвы подняло дух русского войска. Сергий благословлял русичей на ратный подвиг[248]. Немало способствовал еще большему повышению авторитета Сергия тот факт, что решающее сражение было начато Александром Пересветом, по версии «Сказания…», его постриженником[249].

Провидцем выступает и посланник Сергия Андрей Ослябя. Правда, его предсказание не распространяется далее судьбы его сына Якова — юноши из «удалой сторожи» — и «брата» по монашескому общежитию — Александра Пересвета. Андрей Ослябя еще до битвы «видит» раны на теле своего «брата» Пересвета и упавшую в ковыль голову своего «чада» Якова. Андрей[250] Ослябя и Александр Пересвет, устойчиво причисляемые литературной традицией к постриженникам Сергиевым, в 1380 г. монахами не были, оба, похоже, имели статус митрополичьих бояр: Андрей Ослябя стал монахом под именем Родион после 1393 г., когда он был упомянут в Обиходнике Троице-Сергиева монастыря в качестве митрополичьего боярина, Пересвет — известен только со светским именем. Что касается Александра Пересвета, то известно о его владениях в районе приокского города Алексина[251], а факт его гибели на Куликовом поле весьма вероятен.

Многочисленные приметы предсказывали страшную сечу. Еще задолго до предстоящего сражения прибежали на поле волки, «выюща грозно, непрестанно», слетелись «орли же мнозии» (иногда — «вороны»), «ждуще того дни грозного»[252]. Подобное знамение описывается в Ипатьевской летописи под 1249 г., когда перед войском слетелись орлы и вороны, крича и играя. «И се знамение не на добро бысть»[253], — подытоживает летописец. Волками и воронами называет «Слово о полку Игореве» половцев[254]. Волки и вороны, согласно «Сказанию о Мамаевом побоище», «ждущие трупа человечя».

Толкователем «ратных примет» назван в «Сказании…» и свояк Дмитрия Ивановича, муж его сестры Анны, известный воевода, «уряжавший полки» на поле Куликовом, Дмитрий Боброк-Волынец. Он наблюдает за угасающей зарей, которая была «аки кровь». Этот признак в летописях трактуется как предвестник кровавых событий[255]. Вместе с великим князем Дмитрий Волынец приходит на ничейную землю и встает между двумя «великими силами». Стук и крики, подобные грому, «аки торжища снимаются и аки грады зиждуще», раздававшиеся с татарской стороны, тонули в «тихости велией» русского лагеря. «Господине княже, благодари Бога и пречистую Богородицю, и великаго чюдотворца Петра, и вся святыа: добро убо знамение суть…» — заключает Дмитрий Боброк и, сойдя с коня, припадает ухом к земле. «Что есть?» — спрашивает великий князь. Не сразу ответил воевода: «Слышал землю плачущу надвое [т. е. скорбь о смерти близких ожидает обе стороны]. Единаубо страна, аки некаажена, напрасно плачющи, дерзающи и кричащи татарским гласом о чадех своих… А другаа страна земли, аки некаа девица, плачющи и воплющи, аки свирелным плачевным гласом, в скорби, в печали велице». В равной мере пожалев татарских и русских вдов, Боброк-Волынец все-таки предсказал победу: «… уповай на милость Божию, яко одолети имаши над татары»[256].

К «испытанию примет» оказывается причастен и сам Дмитрий Донской. Он «растолковывает» видение стоящего на страже разбойника Фомы Кацибеева. В двух «светолепных» юношах, изгоняющих татар, Дмитрий Иванович видит своих «сродников» — Бориса и Глеба. Подобно Сергию Радонежскому, князь Дмитрий запрещает Фоме рассказывать кому-либо о «чюде, покамест Божия милость сотворится». Подобное же предостережение — «никому же сего поведати» — было высказано великим князем купцам Василию Кашице и Семену Антонову, которым «привиделся» митрополит Петр, изгоняющий эфиопов жезлом[257], символизирующим его духовную власть. Все эти видения предсказывали одно: русские одержат победу.

Уже началась схватка и ордынцы теснили русских, когда «верный самовидец от полка Владимира Андреевича» якобы увидел венцы, спускающиеся из багряного облака на головы русских воинов[258]. Те самые «победоносные венцы», о которых в своем послании на Куликово поле сообщил Сергий Радонежский[259], предсказывая победу русскому воинству. Исход сражения был как бы предрешен.

Многочисленные видения и предсказания исхода предстоящей битвы, обнародованные уже после завершения того или иного действия, хотя и не оказывали прямого воздействия на творцов событий, рассматривались в средневековой истории как определяющий фактор.

Видения, возникшие как результат обостренного восприятия Божественного промысла, органично вписывались нашими предками в контекст происходящих событий и давали ключ к их истолкованию. С одной стороны, люди, прославившиеся «прозорливостью», порой оказывают серьезное влияние на политические события. С другой стороны, сами «видения» становятся заметным звеном в формировании исторической концепции своего времени.

Авторитет Сергия Радонежского в русской средневековой литературе прежде всего связывается с его пророчеством грядущей победы. Именно эта роль Сергия отражается в различных произведениях Древней Руси: его «провидения» становятся своеобразной заставкой при описании более поздних сражений. На самом деле, выдающийся религиозный деятель эпохи Куликовской битвы, сделавший немало реального для возвышения Москвы и политического единения русских земель, совершенно неизвестен нам как непосредственный организатор военной победы. Главное же значение Сергия Радонежского в этом мероприятии заключается в том, что он, выбрав правильное политическое направление и осознав необходимость вооруженной борьбы против ордынского нашествия, поддержал Дмитрия Донского в его стремлении к решающему сражению.

Благодаря толкованию «ратных примет» воевода Боброк-Волынец был удостоен особой чести. «Воистину, Дмитрей, не ложна есть примета твоя, — сказал ему после битвы великий князь, — подобает ти всегда воеводою быти»[260].

Интересны причины, побудившие вставить в повествование о Куликовской битве «видения» купца Василия Капицы и разбойника Кацибея. Василий Капица — историческое лицо, он был направлен вместе с войском на Куликово поле в числе десяти гостей-сурожан. Эти купцы, осуществлявшие торговлю с Византией, Турцией и итальянскими городами через крымский город Сурож (ныне Судак), должны были поведать в разных странах о победе над Мамаем[261]. Привидевшийся ему митрополит Петр был первым русским митрополитом, перенесшим центр митрополии из Владимира в Москву и тем самым «освятившим» новую столицу Руси. Петр был первым канонизированным московским святым (1339) и главным «защитником» Москвы от пришельцев[262]. Прославление Петра было фактическим прославлением Московского княжества и московской объединительной политики.

Кацибей, как считают исследователи, вымышленное лицо, а сама легенда о видении им Бориса и Глеба заимствована из «Жития Александра Невского». Но в отличие от «Жития», где киевские князья-мученики оказались узнанными самим «сторожем» Пелгусием, в «Сказании…» своих «сродников» распознает Дмитрий Донской. Тем самым как бы подчеркивается родство киевских и московских князей, делается намек на права московских князей на киевское наследие.

Предсказания, сочиненные уже после Куликовской битвы и выраженные в традиционной форме религиозного «провидения», были подчинены и определенным политическим задачам. Они отразили роль Москвы как государственного и религиозного центра, подчеркнули преемственность оборонительной стратегии, воспринятую Дмитрием Донским от Александра Невского и Бориса и Глеба, отметили необходимость объединения разрозненных русских земель в единое государство.

Мамаево побоище

Утро наступающего дня 8 сентября было хмурым. Туманная мгла опустилась на Куликово поле. И только в 8 часов (3 часа по древнерусскому времени) выглянуло солнце и «тьма уступила свету». Рано утром затрубили русские трубы, а золотоордынские «яко онемеша». Полкам предстояло принять боевой порядок[264]. Еще за день до предстоящего боя, когда от предводителя сторожей Семена Мелика поступили сведения, что враг уже невдалеке, на Гусином броде, был продуман порядок «уряжения» войск. Тогда же была проведена поучением воеводы Боброка-Волынца очередная после Коломны расстановка полков[265].

А сейчас стройными рядами войско шло навстречу врагу. Авангард составлял передовой полк. Центральное место занимал основной полк, самый большой по численности, справа и слева следовали полки правой и левой руки. Тылы и фланги надежно заслонял сторожевой полк. В строю не было только Владимира Андреевича и Дмитрия Боброка-Волынца, они еще затемно отправились с удалыми молодцами вверх по Дону в Дубраву.

В одиннадцатом часу, когда туман начал рассеиваться, показались ордынцы[266]. Войска сближались. «И бе страшно видети две силы великиа, сънимающеся на кровопролитие, на скорую съмерть»[267]. Начавшаяся битва вызывала ассоциации с буйством природы: «силныи тучи ступишася, а из них часто сияли молыньи и загремели громы велицыи. То ти ступишася руские сынове с погаными татарами за свою великую обиду»[268]. Ордынское войско, одетое в темные одежды, с деревянными щитами, обтянутыми кожей, выглядело мрачным. Напротив, «русская сила… в светлых доспехах, аки некаа великаа река лиющися или море колеблющеся и солнцу светло сиающу на них лучя испущающи и аки светилницы издалече зряхуся»[269].

Бой начался поединком богатырей. С ордынской стороны выехал воин по имени Темир-Мурза[270] (по другим источникам, Челубей)[271], подобный Голиафу. Интересно, что в большинстве списков Темир-Мурзу называют печенегом. Должно быть, русские книжники в поисках примеров воинского героизма Древней Руси обращались к летописным известиям о единоборствах русских богатырей с врагами. Наиболее ярким историческим примером такого рода был поединок великого князя Мстислава с косожским богатырем Редедею, происшедший в 1022 г. Летопись подчеркивает: «… бе бо велик и силен Редедя»[272].

Подчеркнуто обыкновенным изображался Александр Пересвет, вышедший навстречу Челубею, «показывающему свое мужество перед всеми». Пересвет — когда-то знаменитый наездник и военачальник, умеющий «полки рядити», а ныне «старец», как иногда его величают на страницах «Сказания о Мамаевом побоище»[273]. Предание иногда почти полностью обезоруживает Пересвета, вручив ему вместо воинских доспехов «нетленое оружие, крест Христов на схимах» и монашеский куколь, а вместо копья старческий посох. Изготовив копья, соперники сближались. Страшный удар потряс коней и всадников. Пронзив друг друга, всадники упали замертво. Началось сражение, какого еще не знала русская история.

На много верст покрыли войска Куликово поле. Но задыхались люди от «великой тесноты», сражаясь не только оружием, но и руками, давили друг друга конями[274]. И перемешалась кровь христиан и иноверцев.

Зачастую в древнерусской литературной традиции битва уподоблялась пиру, где многим предстояло «испити смертную чашу». Образ «пира» отразился и в описаниях Куликовской битвы: «… се уже гости наши приближилися и ведуть промеж собою поведенную, преднии уже испиша и весели быша и уснуша… уже бо время подобно, и час прииде храбрость свою комуждо показати»[275].

Уже полегла на поле пешая рать передового полка, «аки древеса сломишася, аки сено посечено». «Горько было смотреть кровопролития, — замечает древнерусский автор, — аки морская воды, а трупу человечая аки сенныа громады»[276]. Образ «сенных громад» складывается постепенно на протяжении всего монголо-татарского ига, перекликаясь еще с Батыевым походом, когда кочевые ратники шли по Руси, «секуще люди якоже траву»[277].

Уже добрались ордынцы до великокняжеского знамени и изрубили рынду, знаменосца. Воинство Мамая начало одолевать. Под конскими копытами лежали сановитые воины и простолюдины. И сам великий князь был сбит с коня. И левый фланг русских захлестнуло ордынское воинство. Развязка приближалась.

Долго томились в дубовой роще воины засадного полка. Не раз порывался Владимир Андреевич броситься в атаку на наступающих ордынцев, но опытный воевода Дмитрий Михайлович Боброк сдерживал порывы храброго князя. «Что убо плъза стояние наше? Который успех нам будет?» — вопрошал Владимир Серпуховской. «Беда, княже, велика, не уже пришла година наша», — отвечал Волынец.

Уже создалась видимость победы ордынцев, когда, наконец, Дмитрий Михайлович молвил: «Наше время приспе, и час подобный прииде!.. Братьа моа, друзи, дръзайте…»[278]. Этого момента Русь ждала со времен Калки.

Напрасно Мамай поминал богов, увидев бегство своих ратников. Не откликнулись на мольбы Мамая ни языческий Перун — бог войны и оружия, ни мусульманский пророк Мухаммед, которых якобы призывал на помощь неудачливый полководец. Такое смешение религий было свойственно татарскому населению, несмотря на то что официальной религией был признан ислам. В литературных произведениях Куликовского цикла Мамай показан как «идоложрец и иконоборец, злый христианский ненавистник и разоритель»[279].

Тема религиозного подвига очень четко прослеживается во всех древнерусских описаниях Куликовской битвы. Честь победы отдавалась Троице и Богородице. В «небесном воинстве», возглавляемом Михаилом Архангелом, день которого праздновался 6 сентября, накануне переправы через Дон, «сражались» Дмитрий Солунский, патрон Дмитрия Донского, святой воин Георгий, русские чудотворцы Борис и Глеб, Петр-митрополит. Русским святым отводилась почетная роль защиты Отечества.

Вступление в бой резерва решило исход сражения, продолжавшегося свыше трех часов[280]. Более тридцати верст гнали русские татарских всадников. Увидев, что битва проиграна, Мамай с тремя вельможами (по другим данным, с четырьмя)[281] бежал от преследования на свежих конях, не использовавшихся в схватке. На юге он собрал «остаточные силы», желая вернуться на Русь изгоном, но был разбит ханом Тохтамышем. Эта битва произошла у рек Колмак и Кальченка, по версии «Сказания…», «на Калках»[282] (приток Ворсклы). Здесь позже можно было встретить названия, связанные с именем Мамая: Мамаево урочище, Мамай-Сурки и др. Не исключено, что Мамай с остатками своих войск хотел встретить своего противника вблизи литовской границы, где он мог рассчитывать на помощь своего союзника Ягайло. Тем не менее русские летописцы, жаждавшие справедливого возмездия татарам за поражение 1223 г. на реке Калка, называют местом встречи Мамая с Тохтамышем именно эту реку. По версии Летописной повести, прибежавший в Кафу (ныне Феодосия) Мамай был опознан «неким купцом» и убит на месте[283].

Печальное зрелище представляло собой поле Куликовской битвы: тысячи тел лежали как «сенные стога», только изредка мертвую тишину нарушали стоны раненых да крики ворон. По образному выражению «Задонщины», «трупы татарскими поля насеяша, а кровию протекли реки», из-за чего «борз конь не может скочити, в крови по колено бродят»… [284].

Спустя некоторое время после погони под знамена своих полков стали возвращаться русские воины. А под великокняжеским черным знаменем «стал на костях» Владимир Андреевич. Последний факт, изложенный в «Сказании…», вызвал недоверие некоторых исследователей[285]. В самом деле, мог ли Владимир Андреевич, не удостоверившись в смерти Дмитрия Ивановича, встать под его знамя и тем самым присвоить себе честь одержанной победы? Нет сомнения в том, что Владимир Серпуховской по достоинству получил прозвище Храброго. Но почему Дмитрию Донскому не уделено в тексте «Сказания…» должного внимания? Некоторые разъяснения на этот счет дает само «Сказание о Мамаевом побоище»: в нем великий князь не находится в центре внимания во время битвы, и только отдельные свидетельства очевидцев, мельком видевших его, помогают воссоздать картину героического поведения Дмитрия Ивановича во время боя. Простые воины, среди которых сражался князь, единодушны в оценке действий Дмитрия Донского на разных этапах сражения. В начале битвы великого князя, сражающегося железной палицей, видел Юрка Сапожник. Чуть позднее Васюк Сухоборец наблюдал, как «крепко бился» государь. То же самое подтвердил Сенька Быков, видевший его некоторое время спустя. В разгар сражения, по свидетельству Гриди Хрулеца, бился Дмитрий Иванович с четырьмя татарами. А перед выездом засадного полка из Дубравы Степан (или Стефан) Новосельцов заметил, как на великого князя «наезжали три татарина», один из них ранил Дмитрия копьем. Это был последний русский воин, видевший Дмитрия Донского во время боя. Но не смог Степан Новосельцов помочь князю, так как за ним самим гнались три ордынца[286].

Напротив, Владимир Андреевич, вступивший в бой в решающий момент, всегда находился на виду. Мы будто сами слышим его диалог в Дубраве с Дмитрием Волынцом и знаем о его горячем желании поскорее вступить в бой. Придуман диалог или его в самом деле кто-нибудь слышал? Ответ находим в описании чуда с «венцами победы», якобы происходившего перед выходом из Дубравы засадного полка, где находился и Владимир Храбрый. «Се же слышахом от вернаго самовидца, иже бе от плъку Владимера Андреевича», — пишет автор «Сказания…»[287]. Конечно же, в личном контакте с автором бывший воин засадного полка не мог ограничиться рассказом о чуде. В этом нас убеждают другие эпизоды, где именно Владимир Андреевич показан на первом плане. Слышатся его речи, виден его боевой пыл и нетерпение скорее вступить в бой. Своему предводителю и приписывает честь победы неизвестный «верный самовидец» из полка Владимира Серпуховского. Но в центре повествования Владимир Храбрый оказывается не только благодаря свидетельству «самовидца». Подобных данных о великом князе можно было собрать гораздо больше. Дело, вероятно, в том, что само «Сказание…» составлялось в кругах, близких удельному князю Владимиру[288].

Между тем главного героя сражения, поднявшего Русь на врага и своим полководческим талантом обеспечившего победу, не сразу отыскали среди мертвых тел. Его нашли «бита и язвена вельми и трудна, отдыхающи ему под сению ссечена древа березова»[289]. Судя по всему, князь серьезно не пострадал.

Восемь дней «стоял на костях» великий князь, пока не отделили русские тела от татарских. А московский боярин Михаил Александрович из полка коломенского воеводы Микулы Васильевича принялся считать, «коликих князей и воевод у нас несть и молодых людей». Потери составляли тысячи. Убитых сотнями укладывали в гигантские братские могилы — скудельницы, а для наиболее известных воинов выдалбливались из цельных дубовых стволов колоды, в которых погибших героев везли в Москву. А на поле брани остались «нечестивых телеса, зверем и птицам на расхыщение…»[290].

Желая усилить значение победы 1380 г., как возмездия за былые поражения и тяготы, автор «Задонщины» использует образ бранного поля из «Слова о полку Игореве» для описания поля Куликова: «Черна земля под копыты, а костми татарскими поля насеяша, а кровью их земля полита бысть. Уже бо въстонала земля татарская бедами и тугою покрышася»[291]. Напрасно плакали татарские вдовы, «понеже убо умре нечестивые и погибе память их с шумом», как отмечал автор «Сказания…». Бесславная смерть ордынцев противопоставляется героической гибели русских воинов в битве за свою независимость. О тех, кто заслужил, русские хранят «достойную память» и в книгах соборных (синодиках) записывают их имена для тех, кто будет после них, чтобы «по отечеству» жаловать детей погибших. Об этом гласят некоторые списки «Сказания…»[292].

Тяжел был обратный путь. Утомленное в битве войско, везя многочисленных раненых и обозы военных трофеев, растянулось на десятки верст. Этим и воспользовался Ягайло, не решившийся вступать в открытый бой на Куликовом поле. Согласно немецким хроникам, литовцы захватили у русских военную добычу, заполученную у татар[293]. Особый акцент немецких хроник на захвате литовцами добычи заставляет думать, что столкновение произошло не с авангардом русских войск, а с одним из его обозов. Право же, не велика честь победы над незначительным охранением обоза, тем более что значимость этой «победы» сильно преувеличивается, так как в Москву русские войска пришли, доставив «корысть многу: погна бо с собою многи стада, кони и вельблуды и волы, им же несть числа, и доспехы, и порты, и товар»[294].

Маловероятен факт вооруженного выступления Олега Рязанского уже после Куликовской битвы, о котором сообщают русские летописи[295]. Действительно, если Олег не решился выступить против Дмитрия в составе объединенных войск Мамая и Ягайло, то какой был смысл идти одному против рати, только что одержавшей блистательную победу. Об участии рязанцев в разбойничьем грабеже, совершенном литовцами, немецкие хроники не сообщают. Не говорится об этом и в договоре великого князя Дмитрия Ивановича с великим рязанским князем Олегом Ивановичем в 1382 г. Другое дело, что со времен Куликовской битвы происходили частные случаи грабежа со стороны рязанцев, о которых и сообщает «Докончание». Более того, воспользовавшись разгромом Мамая, Олег «отоимал татарския» места, о чем есть упоминание в Договоре 1380 г. Дмитрия Донского с Олегом Рязанским[296]. Тем не менее русские летописи и «Сказание о Мамаевом побоище» пестрят известиями о враждебных действиях рязанцев до и после битвы на Куликовом поле. Проникновение этих сведений на страницы официальной летописи объясняется определенным настроением княжеской «канцелярии» и, возможно, московско-рязанскими отношениями в данный период. В связи с этим можно вспомнить крупного представителя московского боярства Михаила Александровича, производившего по поручению Дмитрия Донского подсчет потерь после битвы[297]. Еще в 1353 г., будучи московским наместником в Лопасне, он был захвачен Олегом Рязанским и уведен в плен. «Биша его, и многы пакости сотвориша ему, и потом одва выкупили его», — повествует летописец[298]. Возможно, претерпевший много страданий от Олега Рязанского боярин Михаил Александрович и был автором антирязанских мотивов, укоренившихся в более позднее время в официальном московском летописании. Между тем политика московского княжества по отношению к Рязани после битвы при Скорнищеве в 1371 г. и в ближайшие годы после Куликовского сражения отличалась лояльностью. Более того, на протяжении 70-х годов великий князь чуть ли не каждый год посылал свои войска «стеречи татар», тем самым обеспечивая безопасность и рязанского князя, а в 1378 г. его отряды разбили на рязанской реке Вожа Мамаева воеводу Бегича. Год спустя после Куликовской эпопеи Дмитрий Иванович предпринял попытку заключить договор с Олегом. Правда, далеко не всегда московские войска успевали оказать помощь рязанцам, и татарские рати, приходившие изгоном, разоряли пограничное русское княжество. Это и определило выжидательную, но отнюдь не агрессивную политику Рязанского княжества до и после Куликовской битвы.

Только через двадцать два дня добралось до Москвы измученное и израненное воинство Дмитрия Донского. Простояв «на костех человеческих три дня и три ночи, разбирая христианские телеса и похорониша честно» и пройдя около двухсот километров, спустя восемь суток, 21 сентября, войско подошло к Коломне[299]. Обратный путь был проделан на неделю быстрее, чем движение к месту боя. Вероятно, нападение литовского князя Ягайло на русский обоз носило настолько локальный характер, что ни в коей мере не повлияло на скорость продвижения войск. Отдохнув четыре дня в Коломне, «почив мало от труда» ратного[300], Дмитрий Донской продолжил свой путь к Москве, где уже давно знали о победе и ожидали героев. Чтобы скорее принести весть о победе, русские «марафонцы» с доброй вестью за трое суток («в 4 день после бою»)[301] преодолели огромное по тем временам расстояние в триста километров. Одиннадцатого сентября в столице было уже известно о великой победе, завоеванной кровью многих тысяч русских сынов. А 30 сентября в подмосковном селе Коломенское отряд Дмитрия Донского уже поджидал шедшего другой дорогой Владимира Храброго, чтобы 1 октября, в день крупного религиозного праздника Покрова Богородицы, вместе вступить в Москву. Утром в праздничный день у юго-восточных монастырей-стражей Андроникова и Симонова москвичи встречали русское воинство[302].

Победа на Дону утвердила авторитет Москвы как организатора отпора русских земель монголо-татарскому насилию. В Северо-Восточной Руси по достоинству оценили роль новой столицы. «Который град глава всем градом? Был Владимир и Ростов, ныне глава всем градом славный град Москва!»[303]

«Веселье и буйство» не застаивались в Москве, они простирались по всей русской земле, а на татар возводилась «хула и пагуба». Слава о победе преодолевала границы, и с многочисленными паломниками-путешественниками и купцами, среди которых наверняка были гости-сурожане, взятые Дмитрием Донским на поле боя, разносилась по всему свету. «Шибла слава, — писал автор «Задонщины», — к Железным вратом, к Риму и к Кафы по морю, и к Торнаву, и оттоле к Царюграду на похвалу: Русь великая одолела Мамая на поле Куликове»[304]. Набор упомянутых в «Задонщине» городов не случаен. Миновав Железные Ворота (Дербент) в 1222 г. в Восточной Европе впервые появились татарские завоеватели. Религиозные центры православного и католического христианства — Царьград и Рим — также названы умышленно. Любая победа в период средневековья над иноверцами представлялась как победа истинной веры. В данном случае это — православие, о победе которого сообщается Царьграду — на славу, а Риму — с намеком. Вполне оправдано упоминание в этом перечне старинной болгарской столицы Тырново (Торнав). Куликовская битва в некоторых списках «Сказания…» предстает как противодействие всего славянского мира под руководством Руси захватчикам-иноверцам. Быть может, поэтому в составе русского войска называются иногда и болгарские полки[305], на самом деле не принимавшие участия в битве. Поднять дух дружественного народа в его борьбе с турецкими завоевателями, признать Тырново независимой столицей — такова цель включения в этот перечень города, завоеванного турками в 1393 г. Необходимо отметить, что о Куликовской победе знали на Балканах и на протяжении нескольких столетий пели об этом песни. Одна из подобных песен дошла до нашего времени сквозь четыре с половиной века османского ига[306].

Исключительное значение великой победы сумели правильно понять и по достоинству оценить древнерусские историки. Куликовская битва оказала влияние на расстановку сил в русско-татарских отношениях. Поэтому в некоторых вариантах основной редакции «Сказания о Мамаевом побоище» день Куликовской победы рассматривается как начало освобождения от монголо-татарского ига: «Приспе же праздник сентября 8, начало спасениа нашего…»[307].

Образ героя эпохи Куликовской битвы

Полтора столетия, минувшие после первых столкновений с татарскими ордами, существенно изменили представления о герое своего времени. Домонгольское время, изобиловавшее многочисленными изнурительными походами и единоборствами, имело свой образец героя, близкого по своим данным к образу фольклорного богатыря — бесстрашного воина, человека большой силы и выносливости[308].

Одним из таких героев был Владимир Мономах. Предметом гордости князя являются его военные походы и посеченные враги, заключенные миры и охотничьи приключения. Повествование о своей «дерзости» Мономах адресует «детям»[309]. Идеал воина-охотника был воспринят не только сыновьями, но и внуками и правнуками киевского князя. Одним из последних образчиков отважного охотника и сильного воина был Даниил Романович Галицкий, современник Калкской битвы и монголо-татарского нашествия. Даже в официальной Галицкой летописи отыскивается место, чтобы рассказать о единоборстве Даниила с тремя вепрями, которых князь сумел поразить рогатиной[310]. Соответствующее место в той же летописи занимает описание личного героизма Даниила в Калкской битве, где он бьется впереди крепко, «бе бо дерз и храбр»[311]. Рядом с Даниилом, согласно данным летописей XV в., сражались семьдесят богатырей под предводительством Тимони Рязанца и Александра Поповича[312]. И хотя в рассказах «о Калках» не отражен реальный вклад богатырей, мы знаем их силу, превосходящую возможности обыкновенного человека. Достаточно вспомнить Липицкую битву 1216 г., центральной фигурой которой был Александр Попович — «силен и славен богатырь»[313].

Согласно поздней версии, во время битвы на Калке в 1223 г. погибли русские богатыри. Вставка о гибели богатырей, взятая из более ранних фольклорных произведений, впервые появилась в начале XV столетия[314].

Таким образом, современники Куликовской битвы, даже если не были создателями этой версии, то, во всяком случае, ее разделяли. Безусловно, расстаться с русским богатырством можно было только после анализа Батыева нашествия, увидев, что никто не смог помешать татарскому завоеванию.

Созвучен рассказу о гибели богатырей отрывок повествования о Евпатии Коловрате, который возник в XIII в. в устном народном творчестве и был включен в «Повесть о разорении Рязани Батыем» в начале XV в.[315] Узнав о разгроме своего княжества Батыем, рязанский богатырь, находившийся в это время в Чернигове, выступил на защиту своей родины. Дружина Евпатия в 1700 воинов нанесла врагу огромный урон, но почти полностью, вместе со своим предводителем, полегла на поле брани. Качества рязанских храбров вполне отвечали домонгольскому идеалу человека. Былина использует пророческое выражение, характеризующее силу рязанского богатырства: бьются «един с тысящею, а два — с тьмою»[316]. Подобное выражение во времена Куликовской битвы воспринимается не иначе как бахвальство. Сходные по смыслу слова вкладываются в уста русского воинства, похваляющегося перед битвой на реке Пьяна в 1377 г.: «Может един от нас на сто татаринов ехати…»[317]. Воины были наказаны за самоуверенность полным разгромом. То же самое произошло, согласно гротесковому рассказу московского летописца, с рязанцами в 1371 г. Понадеявшись на свою силу, «вознесшася умом и возгордевшеся величием», рязанцы решили не брать с собой доспехов, «ни щитов, ни коней, ни сабель, ни стрел», но взять с собою только ремни и ужища (веревки), намереваясь ими связать москвичей, «понеже суть слаби и страшливи и некрепки»[318].

Представление о том, что москвичи — «небывальцы», существовало еще в XIII в. Например, Новгородская 1-я летопись младшего извода так называет их в рассказе об обороне Коломны в 1238 г.[319] Подобная точка зрения высказывается в том же источнике о москвичах — участниках Куликовской битвы[320]. Надо сказать, что даже в летописную повесть о Куликовской битве проникает определение «небывальцы-москвичи». В разгар битвы «москвици мнози небывальци, то видевше, устрашася, и живота отчаявшеся…»[321].

В самом деле, Московское княжество, не граничившее с нерусскими землями, меньше других вступало в вооруженные столкновения. И, конечно же, были основания у новгородцев, псковичей и рязанцев, постоянно сражавшихся с врагами на границах, так называть уязвимых для внешних врагов москвичей. Тем более что московский вариант идеального человека не имел ничего общего с представлениями о суровом рязанском воине («рязанцы же сурови суще» — отмечал московский летописец в статье о битве при Скорнищеве 1371 г.[322]). В определенной мере образ рязанского героя олицетворял сам князь Олег Рязанский, получивший у москвичей прозвище Суровейший[323]. Отличался московский идеал человека и от образа удалого новгородца, напоминавшего былинного ушкуйника Ваську Буслаева, лихо захватывавшего во второй половине XIV в. поволжские города[324].

Новые исторические условия, в которые попала Северо-Восточная Русь после монголо-татарского завоевания, порождали «нового человека». Угнетенное состояние страны способствовало резкому сокращению военных походов, а участие в татарских войнах воспринималось как позорное занятие. Уже не воспевались шумные пиры и пышные охоты. Все помыслы подчинялись одному — скорейшему освобождению от татарской зависимости. Еще не хватало сил для полного освобождения от ига, поэтому не в почете было неоправданное удальство и безрассудная храбрость, за которые завоеватели платят разорением и убийствами. Быть может, поэтому, оглядываясь назад, современник Куликовской битвы с удовлетворением пишет о «сорокалетней тишине», наступившей на Руси в результате мудрой политики «собирания земель» Ивана Калиты. Быть может, поэтому прославляется «мера и расчет» Симеона Гордого, который «… войны не люби, но воинство готово име, в чести содержа… дани и дары невеликия даяше, и сам имения немного собираше, но при нем татары не воеваху отчины его…»[325].

Шли годы, вместе с Русью набирали силу люди, родившиеся во времена Калиты и гордого Симеона. Наступало время решительных столкновений, когда больше всего ценилась уже не хитрость в себе и не мелочный расчет, а подвижничество и жизненная активность. Еще отроком ушел Сергий Радонежский от мирской жизни, желая порвать связь с окружающим миром и уединиться в глухом лесу. Но не это сделало «радонежского чудотворца» популярнейшей личностью на Руси. Сергий не ограничился «молчанием», т. е. полным отходом от мирской жизни и посвящением себя только религиозному подвигу. Широкая сеть монастырей, созданных им и его учениками, на данном этапе сыграла важную роль в распространении антитатарских идей московского правительства. А его личное участие в сплочении русских княжеств и заметная роль в организации Куликовской битвы сделали Сергия Радонежского одним из героев своего времени.

Современная летописная запись, сообщая о смерти Сергия, называет его старцем «чюдным и добрым, и тихим, кротким, смирным…»[326]. Аналогично летопись характеризует суздальского епископа Дионисия, «мужа тиха, кротка, смирена, хитра, премудра, разумна…»[327]. Что это? Действительное сходство характеров или литературный стереотип? Под личиной «тихости и кротости», которыми наделялись, с точки зрения авторов, положительные персонажи, скрывались порой люди различного политического масштаба, разных характеров и темпераментов. Так, Сергий Радонежский являлся одним из вдохновителей битвы эпохи; Дионисий — частного выступления против татарского отряда в Нижнем Новгороде[328]. Будучи неофициальным лидером русской церкви, Сергий отказался от предложенной умирающим Алексеем митрополичьей кафедры[329]. Напротив, Дионисий представлял собой тип политического авантюриста. Через голову митрополита Дионисий добился в патриархии признания своей епископии архиепископией, а затем, несмотря на запрет Дмитрия Донского, устремился в Царьград за белым митрополичьим клобуком[330].

Конечно, трафаретная характеристика не учитывает особенностей той или иной личности, но тем не менее представление о них можно получить, исходя из описания конкретных поступков. Сами по себе «наборы достоинств» помогают узнать качества, составляющие идеал эпохи. Бросается в глаза, что при всей описываемой мягкости характеров положительные персонажи, с точки зрения современников, отличаются большой жизненной активностью. В «Житии» подробно рассказывается о хозяйственных занятиях Сергия, о его церковной и политической деятельности. Весьма обширна и деятельность Дионисия, «книгам казителя, монастырям състроитеяя и мнишьскому житию наставника, и церковному чину правителя и общему житию началника»[331], оценка которой попала на страницы летописи.

Обращает на себя внимание почти полное отсутствие описаний внешности героев панегирических сочинений конца XIV — начала XV в. На общем фоне несколько пародийную окраску приобретает портретная характеристика претендента на митрополичий престол — Митяя, духовника Дмитрия Ивановича, в так называемой «Повести о Митяе», созданной в начале 80-х годов XIV столетия: «… възрастом не мал, телом высок, плечист, рожаист, браду имея плоску и велику и свершену, словесы речист, глас имея доброгласен износящь…»[332]. Оказывается, что при столь заметной внешности его деятельность ограничивается едва ли не единственным занятием: Митяй на «особе ношаяше пачать князя великаго». А мощные плечи и полное лицо можно истолковать, как явные намеки на «неправедный» образ жизни. Достаточно вспомнить, какими крохами питался, согласно «Житию», Сергий Радонежский, «яко многожды на утрия и хлебу не обрестися»[333], и с каким невниманием относился он к внешнему блеску. Митрополит Алексей захотел подарить Сергию драгоценный крест, на что Сергий ответил: «… прости мя, владыко, яко от юности не бых златоносец, в старости же наипаче, хощу в нищете пребывати»[334]. Явно не внешнее благополучие и не громкий голос вызывали симпатии современников. Героев выделяли из числа деятельных людей, наделяя их кротостью, тихостью и скромностью.

Литературные портреты в эпоху Куликовской битвы пишутся не только черной или белой красками, хотя такая тенденция и преобладает. В этой связи вызывает интерес высказывание летописца под 1409 г., стремящегося к объективному отражению действительности, как якобы делал при Владимире Мономахе киевский летописец Сильвестр Выдубицкий. В некоторых случаях летописец стремится «все добрая и недобрая прилунившаяся написовати»[335]. Таков эпизод, рассказывающий о захвате в плен обманом соперника Дмитрия Ивановича — тверского князя Михаила Александровича. Инициатором западни был вместе с великим князем митрополит Алексей. К нему и адресуется главный упрек, исходящий как будто от тверича: «… к нему же веру имел паче всех, яко по истинне святителю»[336].

Оценка действий современников Куликовской битвы не всегда однозначна. Сквозь трафарет почти «иконописного» изображения проглядывает иногда сомнение, протест. Некоторые уже данные оценки уточняются. Например, москвичи, охарактеризованные новгородцами как «небывальцы» и рязанцами как «слабые, страшливые, некрепкие», прямо не отрицают этих качеств. Даже признают себя на страницах Летописной повести и «Сказания о Мамаевом побоище» отчасти «небывальцами». И в этом нет ничего удивительного. Мы не встречаем на Куликовом поле в русском стане удалых рубак, таких, какие были еще в войске Александра Невского во время Невского побоища. «Повесть о Невском побоище» особо выделяет мужество шести «мужей храбрых». Они на конях въезжали на корабль противника, подсекали златоверхий шатер, сражались и побеждали превосходящие силы противника[337].

Конечно же, были герои и в войске Дмитрия Донского, но не в подвигах одиночек видели современники освобождение от иноземного ига. Этим можно объяснить тот факт, что даже «первоначальник» Куликовской битвы Александр Пересвет так и не стал в русской литературе олицетворением богатырской мощи. Его поединок с татарским богатырем Челубеем завершился обоюдной смертью. Так проблематично не заканчивалось ни одно из известных в русской истории единоборств. Более того, Темир-Мурза показан подчеркнуто сильнее своего соперника. Он мог один, как считает автор «Сказания о Мамаевом побоище» нанести русскому воинству значительный урон[338].

Расставшись с русским богатырством еще в 1223 г. на берегах Калки, Московская Русь могла рассчитывать только на усилия обыкновенных людей и даже на «небывальцев», какими были Гридя Хрулец, Юрка Сапожник, Васька Быков и другие ополченцы. Собранные почти со всех русских земель, они проповедовали отнюдь не местный патриотизм, защищая наряду со своими отчинами и «всю Русскую землю»[339]. Исследователи уже обращали внимание на то, что в «Задонщине» понятие «Русская земля» упоминается свыше двадцати раз[340]. Защита Отечества — единственная цель русского воинства. Не ради военной добычи пошла Русь на это грандиозное столкновение с Ордой, но чтобы «поганые татарове к нам не ездили». Кредо Москвы — оборона. Поэтому в «Задонщине» в перечне вооружения наряду с татарскими (улицами называются «щиты московские»[341] — символ защиты.

Что же, по представлениям современников Куликовской битвы, должно было заменить на поле брани богатырскую силу? «Богатырями» в этот исторический период становятся «подвижники», герои не одного момента, а «трудоположники» на протяжении всей своей жизни. Таковым был, к примеру, Стефан Храп (Пермский), изобретатель пермской азбуки, сумевший склонить народ к принятию христианства. Настойчивость и мудрость этого человека, никогда не державшего в руках оружия, дали основания современнику и агиографу Стефана — Епифанию Премудрому — назвать его «мужественным храбром»[342]. Важно отметить типичность подвига Стефана Пермского, одного из многих учеников Сергия Радонежского, чья деятельность была, по представлениям того времени, сродни ратному труду храбров. Широкая сеть монастырей, созданная Сергием и его учениками (семь монастырей основал он сам и десять его ученики)[343] способствовала утверждению новых идеалов и объединению русских земель.

Храбры ХIV — ХV в. — это не безрассудные храбрецы, готовые безо всяких сомнений пойти на колоссальные физические перегрузки. Каждый их шаг — результат «мудрого решения». Немало острых проблем, возникших в ходе подготовки и проведения битвы, разрешили они, находя единственно верное решение. Дмитрий Иванович и Сергий Радонежский отважились поднять Русь против Мамая. Нужно ли переправляться через Дон? Этот вопрос мудро и аргументированно разрешает великий князь. Воинскую мудрость проявляет Боброк-Волынец, «уряжая полки» перед битвой. Правильная расстановка сил и своевременное вступление в бой засадного полка в конечном счете решили исход сражения. Долго выжидал мудрый воевода Дмитрий Боброк удобного момента для вступления засадного полка в битву и, уже когда казалось, что помогать будет некому, он почувствовал «благодать Божию» — легкий ветерок в спину, и одним ударом опрокинул татарскую конницу. «Увы нам, — кричали татары, — Русь пакы упремудрися [курсив наш — В. Ч.] упише с нами брашася, а доблии вси съблюдошася»[344].

Конечно же, современники Куликовской битвы не выходили за рамки средневекового мировоззрения и успех любого предприятия видели, в конечном счете, в «благодати Божией». Утратив эту благодать на Калке, они только на Дону почувствовали уверенность в себе и, как повествует «Сказание…», с возгласами: «С нами Бог!» — преследовали бегущего врага. Поэтому день Куликовской битвы и победы воспринимается в произведении, несмотря на реальную угрозу жизни, как «день спасения»: «… сиа бо смерть нам ныне несть смерть, но жывот вечный»[345].

Тем не менее современники «русского возрождения», как иногда называют эпоху Куликовской битвы, жили и творили в реальной жизни и поддерживали друг с другом реальные человеческие отношения. Все это способствовало существованию отдельных элементов внерелигиозного гуманизма. Словно предчувствуя невероятное кровопролитие, горько восклицает автор «Сказания о Мамаевом побоище»: «… в един бо час, в мегновении ока, с колико тысуч погябе душь человечьскых…»[346]. Речь в данном случае идет не только о «бессмертных» душах православных. Не менее любопытна мысль о смешении во время боя русской и татарской крови, высказанная с известной долей сожаления. Со всей глубиной автор «Задонщины» понимает человеческое горе врагов-кочевников: «Уже нам, братие, в земле своей не бывати, а детей своих не видати, а катун [жен] своих не трепати [ласкать], а трепати нам сыраа земля, целовати нам зеленаа мурова…»[347].

Подчеркнутое внимание к человеку свойственно литературным произведениям о Куликовской битве.

Радость грандиозной победы не в силах смягчить горе по поводу гибели самого близкого человека. Плачет Марья, жена воеводы Тимофея Валуевича: «Се уже веселие мое пониче во славном граде Москве…»[348]. Рыдают жены других воинов, неких Андрея и Михаила: «Се уже обемя нам солнце померкло в славном граде Москве…»[349].

Ценность героя эпохи Куликовской битвы заключается не в его невероятных внешних данных, а в его внутренней силе и жизненной активности. Пусть он не в состоянии бороться с медведем, побеждать в одиночку «тысячу» воинов, с веревками вместо оружия идти на войска противника — его сила в ином. Мудрость, стремление к справедливости, высокое чувство патриотизма сделали его подлинным героем своего времени.

Первые годы после битвы

Не раз в дренерусской литературе времен ордынского владычества поднимался вопрос о междоусобицах. Постыдные распри князей, осуждавшиеся с времен Киевской Руси, принимали особенно тяжкую форму, когда в них вовлекались иноземцы. Татары, кровно заинтересованные в ослаблении подвластных земель, искусно сталкивали русских князей между собой, поочередно помогая то одному, то другому. Предательство отдельных феодалов дорого обходилось русскому народу, все дальше отодвигало долгожданную пору освобождения. «Вам же лепо было, — писал летописец, обращаясь к князьям, — друг за друга и брату за брата стоати, а татаром не выдавати, но противлатися на них заодин, и за русскую землю и за православное христьянство стоати, вы же съпротивное творите, и татар наводите на христиан и братию свою предаете татаром»[350]. Эти слова, помещенные в Никоновской летописи под 1329 г., прекрасно характеризуют настроения русских людей в период уже начавшейся консолидации антитатарских сил.

Княжеские союзы, предусматривающие совместные действия против татар, походы объединенных русских войск на оппозиционно настроенных князей, вооруженная охрана пограничных районов — все это приближало день желанной победы.

Вскоре после разгрома Мамая на Куликовом поле, 1 ноября 1380 г. «вси князи рустии, сославшеся, велию любовь учиниша межу собою»[351]. Такое согласие могло родиться только на основе уже одержанной победы, за которую сражались представители большинства русских земель. Вероятно, тогда же было принято решение не вступать пока в конфликт с новым ордынским ханом Тохтамышем, «оскуде бо отюд [после Куликовской битвы] вся земля русская воеводами и слугами и всеми военствы…». И согласованно все русские князья отправили в Орду к новому «царю» своих киличеев (послов) с дарами[352]. Такое решение, продиктованное исторической ситуацией, было принято Москвой, куда явились ордынские послы с известием о приходе к власти нового хана Тохтамыша. Москва, авторитет которой был утвержден на просторах донской степи, стала не только инициатором собирания русских земель, но и фактически единоличным вершителем русской политики.

Стремление к монопольному праву на сношения с Ордой не раз проявляется в договорных грамотах московских князей. С Москвой удельные князья должны согласовывать вопросы войны и мира с Ордой, возможности выплаты ей дани, а великокняжеский суд, по взаимной договоренности, должен был решать конфликтные ситуации[353]. Так постепенно Русь из конгломерата разрозненных княжеств превращалась в единое Русское государство с центром в Москве. Происшедшая переоценка ценностей приблизила превращение Москвы из удельной столицы в столицу Русского государства, а ее князей уже вскоре после битвы из назначаемых на русский престол — в наследственных. Еще незадолго до решающего сражения великий князь признавался первым среди равных, а спустя несколько лет после Куликовской битвы была установлена новая субординация княжеских отношений. Важную роль в этом сыграло решение Дмитрия Донского передать по наследству своему сыну как вотчину не Московское княжество, а Великое княжение Владимирское[354]. Чтобы исключить претензии на великокняжеский престол двоюродного брата Дмитрия Донского, серпуховского князя Владимира Андреевича, было изменено его место в княжеской иерархии. Из «брата молодшего» он «превратился» в «сына» великого князя всея Руси. В свою очередь, Василия, сына Дмитрия Ивановича, он должен был чтить в качестве «старшего брата»[355].

Значительное усиление власти московского князя нашло отражение во введении нового территориального принципа формирования военных сил. Если ранее бояре и вольные слуги отправлялись в военные походы под флагом князя, у которого они служили, то теперь они должны были подчиняться воеводе князя, на территории которого находились их вотчины. Новый принцип формирования войска как бы исключал посредников в сборе военных сил в лице удельных князей[356].

Таким образом, Дмитрий Донской приобретал черты самодержца. Более того, иногда современники величали его «царем». Насколько официален был этот титул, можно только догадываться. Любопытные данные по этому поводу дает нам актовая печать, относящаяся ко времени правления Дмитрия Ивановича. На лицевой стороне печати читаем: «Печать великого князя Дмитрея». На обороте изображена голова царя Давида в царской короне[357]. Быть может, в этом рисунке заключается намек на царское достоинство великого князя (в средневековой русской литературе имя библейского Давида прочно ассоциировалось с царским титулом). Наконец, в «Житии», написанном, вероятно, вскоре после смерти великого князя, Дмитрий Донской называется «царем русским» и так же сравнивается с Давидом[358]. Этот титул как бы приравнивал русского князя к золотоордынскому хану, также слывшему на Руси «царем».

Повышение авторитета московских правителей внутри страны, а также за ее пределами, требовало создания нового регламента отношений на международной арене. Уже в первые годы своего правления преемник и сын Дмитрия Донского Василий I отменил (а возможно, подтвердил запрет)[359] в русских церквах поминание византийского царя, должно быть, считая себя ему равным. Отповедь патриарха, данная великому князю в 1393 г.[360], уже совсем не соответствовала реальной обстановке, и требование главы Православной церкви почитать якобы единственного для православных христиан царя — царьградского — уже не могло сохранить прежний высокий престиж угасающей Византии. В древнерусских документах Василий Дмитриевич по-прежнему называется «самодержцем всея Руси»[361], а в договоре Ливонского ордена с псковичами он именуется не только «великим королем Московским», но и «Русским царем»[362]. Особое внимание к царскому достоинству в тот период имеет неформальный характер. По представлениям того времени, царь должен был возглавить борьбу с врагами христиан. В созданном в первой половине XV в. «Сказании о Вавилоне граде» четко выражена мысль о необходимости совместной борьбы русских, византийцев и христианских народов Кавказа против захватчиков. Причем, согласно «Сказанию», византийский царь Василий должен пойти «на страны полунощныя, на врагы иноверныя, зарод крестьянеск»[363].

Объединение большинства северо-восточных русских земель в антиордынский фронт и успешное его действие в генеральном сражении на Дону выдвигало очередные задачи. Одной из главных таких задач было национальное воссоединение Руси в границах домонгольского времени. Литовские предания ХV — ХVI вв., нашедшие подтверждение в «Хронике» польского историка XVI столетия Матвея Стрыйковского, настойчиво утверждали, что вскоре после Куликовской победы Дмитрий Донской потребовал от Литвы возвращения Витебского, Полоцкого и Киевского княжеств[364].

О единстве русских земель говорит автор «Задонщины» и вторит ему строгий перечень «Списка русских городов дальних и ближних», созданный в 90-е годы XIV в. Слава о Куликовской победе, согласно некоторым спискам «Задонщины», доходит до Волги и Кавказа, «до Черемисы, до Чяхов, до Ляхов, до Устюга» и «дышущего моря»[365], удивительно напоминая границы Руси во времена ее благополучия, очерченные в «Слове о погибели земли русской»[366]. В «Списке русских городов…» первыми названы территории, уже не входившие в состав Руси: города на Дунае, Днестре, Пруте, Черном море, города Подольские, Киевские, Волынские, Литовские…[367]

Напряженная военная и политическая подготовка освобождения Руси, начатая до Куликовской битвы, была продолжена после ее проведения.