Курган

КУРГАН

В колхозе «Моховском» прошел слух, что председателя снимают с работы. Слухи в хуторе что полая вода: отшумела — и трава растет. Но по этому случаю долго толковали и прикидывали, как же оно так вышло: восемнадцать лет руководил, а теперь по шапке…

Кладовщик Карпович, мрачный толстощекий здоровяк, пенсионер, у которого имелись постоянные прогнозы на все возможные перемены в колхозном правлении, не предсказывал для председателя Мохова ничего обнадеживающего.

— Табак дело, — говорил он басом, угрюмо и с достоинством оглядывая собравшихся на перекур у него в кладовой скотников. — Был Мохов — и нету Мохова. Раз до райкома дошло, там ему ноздри прочистют.

— Чем же он не угодил?

— С парторгом не поладил. Парторг, значит, и написал в райком. И сам попросился из колхоза. Ну, возле Мохова и заварилась каша.

— Какая ж планида ему теперь?

— Какая? — сурово переспросил Карпович. — Может, ко мне в помощники определят. Ежели я, значит, согласный буду.

— Ну и брешешь ты ловко, дед! — беззлобно сказал один из скотников, собираясь идти на баз.

— Сбреши лучше! — крикнул ему вдогонку обиженный Карпович.

Мохов был один из самых оборотистых и пробивных руководителей в районе. То, чего иные долго ждут и о чем мечтают как о невозможном, чего другие достигают годами труда и экономии, ценой нервов и здоровья, Мохову в колхоз сыплется, как манна небесная.

На новый Дворец культуры он завез черного и розового мрамора, насадил парк из южных экзотических растений, которые, правда, наполовину высохли, но половина прижилась.

Соседние председатели в горячую минуту ломают шапку перед Моховым, просят автокраны (недавно колхоз получил сразу два, новеньких), в трудные месяцы зимовки его колхоз всегда с кормами; и солому, и концентраты просят взаймы опять же у Мохова.

Дома для колхозников растут как грибы. Мохов угодил кому-то в домостроительном комбинате, и теперь панели и блоки сами плывут в колхоз, вызывая жгучую зависть соседей.

Председатель ездит на новенькой «Волге», которую выменял на микроавтобус — подарок ВДНХ. В машине дорогой заграничный магнитофон, чехлы из белой верблюжьей шерсти. Хозяин любит комфорт.

И вот над этим-то докой-председателем сошлись тучи.

Первый секретарь райкома Аржановский грузно и неподвижно сидел за столом, подперев крупную курчавую голову кулаком. Маленькие глаза его сонно смотрели из-под редких седых бровей, на лбу собрались ленивые морщинки, и только тонкие большие ноздри подрагивали, выдавая его состояние.

Аржановский только что изложил членам бюро суть дела: Мохов в последнее время не считается с мнением парткома колхоза, нарушает финансовую дисциплину, его предпринимательство сплошь окутано тайнами. Ведь не за здорово живешь колхоз получает сверх лимитов и автокраны, и кирпич, и лес. Главный инженер выполняет роль снабженца, днями пропадает в Сельхозтехнике, у городских шефов, правдами и неправдами достает нужные запчасти, трубы, сварочный материал. Главный зоотехник тоже в вечных командировках на мясокомбинатах — регулирует наивыгоднейшую сдачу скота и свиней, а в критические моменты авансом привозит документы на сдачу бычков, которым предстоит еще пять-шесть месяцев набирать привесы на колхозных базах. План, оказывается, выполняют иногда по векселям.

Все эти моховские «дела» Аржановский изложил по докладной секретаря парткома колхоза «Моховский» Колычева, но «дела», правда, не подтверждались документами.

К докладной было приложено заявление Колычева с просьбой освободить его от работы, «так как моя совесть не позволяет быть рядом с этим пронырливым и опасно скрытным человеком».

На эти слова сидящие за столом улыбнулись, все знали склонность Колычева к крайним и категоричным выводам.

Высказались все, кроме предрика Попова и Аржановского. Попов, высокий, черный, горбоносый, вытянул худые смуглые руки на всю ширину стола, сжал кулаки:

— Если и дальше так пойдет, кто сможет поручиться, что завтра Мохов не заварит кашу, какую нам всем вместе не расхлебать? Я лично не ручаюсь… Хотя мне жалко Мохова. И обидно за него. Что говорить — организатор он толковый.

Аржановский поднял голову, его маленькие глаза напряженно поблескивали.

— Так… если уйдет Мохов, как… колхозники поймут нас?

Все молчали, глядя на Аржановского. Что-то необычное почувствовали все в его голосе, в самом спокойствии, от которого тянуло вежливым холодком.

— Думаю, что поймут, — твердо сказал Попов.

— Вряд ли, — голос Аржановского стал жестче. — Там люди не из простых. Мохов работал с ними восемнадцать лет. Не шутка! И жалоб на него нет. С этим нельзя не считаться.

— Что правда, то правда, — вежливо поддакнул редактор газеты, маленький, лысый человек. — Они за Мохова горой…

— Наша беда, что партком там слабоват, — продолжал Аржановский с прежней загадочной ленцой в голосе. — Колычеву не по зубам такой орешек, как Мохов…

— Что Колычев! — раздраженно заметил Попов, он не понимал, куда клонит первый секретарь. — Колычев пустозвон, ему не с людьми работать, а…

— Мы сами давали Мохову поблажку, — сказал Аржановский. — О колхозе у нас голова не болела, Мохов отличный хозяин… В чем его Колычев обвиняет — мы и сами виноваты. Не от хорошей жизни председатель мотается по области, ломает шапку перед шефами, земляками, именитыми друзьями. Ему нужен лес, кирпич, запчасти. Лимиты — кот наплакал, а жизнь требует свое. Вот он и достает; бывает, что и нарушает финансовую дисциплину. Конечно, можно обвинить его сегодня во всех смертных грехах. Но ведь и мы должны создавать для него условия, чтобы он мог руководить на месте, а не разъезжать по белу свету в поисках шифера или кирпича. В «Моховском» мы проглядели другое: добра в колхозе много, а вот распорядиться им не всегда умеют. И технику раньше времени списывают, и корма идут без счета. Мохову некогда за этим смотреть — он достает. А специалисты привыкли широко жить, никто не считает, не бережет. И Колычев, как секретарь парткома, ничего не сделал, не сумел научить людей беречь колхозное добро. Мохова мы предупредим, но ведь не один он виноват. И к тому же… Мохову помочь надо… просто по-человечески. Он горы свернет, если понять его…

Кое-кто осторожно поддержал Аржановского, разговор затянулся. Те, кто до этого высказывался против Мохова, теперь, почесывая затылки и смущенно покашливая, стали вспоминать его достоинства, соглашались, что он организатор, каких поискать. Мало-помалу разгорелся спор, обсуждение началось сначала. Что ж, не машина с секретом — живой человек. Не ошибиться бы, не обмануться. Но как заглянешь наперед, как поймешь чужую душу?

Аржановский покашлял и глянул прямо перед собой, поверх голов.

— Хозяйство мы проверим основательно. И если заслужил — накажем Мохова. Но я думаю о другом… Что, если порекомендовать в «Моховский» толкового секретаря парткома? — Аржановский опять подпер голову руками и напустил на лоб ленивые морщинки.

Молчали довольно долго, обдумывая предложение и новый поворот разговора.

— Кого, например? — сказал наконец Попов. — С Моховым два секретаря не сработались.

По этому замечанию все поняли, что он внутренне согласился с первым секретарем, и сразу как-то легче пошел разговор. Глаза Аржановского потеплели.

— Надо подумать! — сказал он весело. — Найти такого, чтоб сработался. С характером! И с головой, конечно. — И засмеялся, потирая руки.

Когда закончилось бюро заворготделом записал в календаре, чтобы назавтра вызвать на собеседование главного агронома соседнего с «Моховским» колхоза Николая Афанасьевича Мрыхина.

Уборка, в нынешнем году, как никогда, доставила хлопот. Мало того что урожай неважный, так еще зарядили дожди. Валки, плотно прибитые к стерне, порыжели, сквозь солому стала пробиваться молодая травка, зерно прорастало. И осталось-то подобрать всего несколько десятков гектаров, а не возьмешь. До обеда распогоживалось, солнце с ветерком быстро делали свое дело, комбайны заходили в загонки и метр за метром штурмовали слежалые, полусырые валки, барабаны забивались, немало зерна уходило в полову, но иного выхода не было. После обеда небо темнело и начинал накрапывать дождь. Люди маялись, переругивались незлобно и почти сутками жили на полевых станах в бездействии.

Новый секретарь парткома «Моховского» Мрыхин объехал на газике все поля и, оценив обстановку, решил посоветоваться с главным агрономом, поскольку Мохов уже третий день был в областном центре, выбивал для хозяйства гранулятор.

За три месяца работы в колхозе Мрыхин уже успел познакомиться с людьми. Моховцы встретили нового секретаря сдержанно, вежливо приглядываясь, что он за птица, и обсуждали его со всех сторон: и походку, и манеру говорить, и непривычно щеголеватый облик.

Мрыхин носил узкие джинсовые брюки и белую нейлоновую рубашку. Был он свеж и строен, от его загорелого лица веяло здоровьем и силой, в глубоких черных глазах словно таилась усмешка, о таких говорят: себе на уме.

Поскольку Мрыхин не давал раскусить себя и ни разу не попал впросак, моховцы не придумали ничего лучшего, как окрестить его кавалером, очевидно имея в виду его щеголеватость.

Хлеб пропадал на глазах, каждый час был дорог, и Мрыхин предложил главному агроному Щепину, заместителю председателя, немедленно начать переворачивание валков, часть их попробовать перевозить на ток для сушки и тут же комбайном обмолачивать.

Щепин, толстый, солидный и медлительный, как старый грач, оценивающе, как на мальчишку, посмотрел на Мрыхина и добродушно улыбнулся:

— Таких вопросов мы без шефа не решаем…

И как ни убеждал его Мрыхин, он только улыбался и разводил руками: дескать, и рад бы, да не могу.

Мрыхин сначала сдерживался, потом вспылил. Он не мог поверить, чтобы опытный агроном был настолько несамостоятелен, труслив, и безответствен; ведь ясно как божий день, что за двое суток при такой погоде хлеб в валках прорастет.

Мрыхин срочно созвал партком. Но члены парткома отнеслись к его предложению более чем сдержанно, объясняя, что для организации таких работ нужны люди и что без указания Мохова никто не решится снять трактористов с пахоты, заготовки силоса или культивации паров. Да и неубранного хлеба осталось считанные гектары, стоит ли ради этого ломать порядок всех работ, которых в конце уборки, каждому известно, невпроворот?

Мрыхин до того был удивлен, растерян и сбит с толку, что собирался уже ехать в райком, но, поразмыслив, завернул в сельсовет. Вместе с председателем ему удалось собрать человек двадцать доярок, пенсионеров и школьников. Они-то, проработав с утра до вечера, и перевернули валки на двух гектарах. Ночью, пользуясь ветреной, сухой погодой, комбайнеры обмолотили хлеб.

Утром приехал Мохов. Узнав о стараниях секретаря парткома, он похвалил его, причем ругнул, правда беззлобно, Щепина и со вздохом сказал, что приходится работать вот с такими помощниками. В каждую дырку сам, никому передоверить нельзя… При этом круглое, гладко выбритое лицо его сияло добродушием счастливого отца семейства: дескать, пошаливают в доме, бывает, да ведь и без этого нельзя. Однако Мрыхин заметил в поведении Мохова какую-то неестественность, легкое беспокойство, точно из каблука у него вылез гвоздь и причинил боль, а хозяин стеснялся выдать себя.

«Круглый, как мяч, — отметил про себя Мрыхин, — и зацепиться не за что…»

— А гранулятор я все-таки привез, Николай Афанасьевич! — искренне похвалился Мохов.

Мрыхин знал, что в ряду предпринимательских акций Мохова, приобретение гранулятора было наитруднейшей задачей. Сложные агрегаты распределяли в первую очередь на крупные комплексы. Как это удалось Мохову, один бог знает.

Чем больше Мрыхин присматривался к хозяйству и людям, тем полнее вырисовывался перед ним сам Мохов. Сильный характер, природный крестьянский ум этого человека чувствовались во всем. Везде — от уличных тротуаров до современных производственных корпусов и оборудования — была видна его деятельная рука.

Но в работе председателя водилась какая-то неупорядоченность, незавершенность. Иной хозяин годами накапливает средства, с муками, собирая по крохам, строит какой-нибудь кормоцех, но, построив, бережет его как зеницу ока, и работает он как часы.

У Мохова же напротив: все легко достается, но уже через год-два ломается и как-то потихоньку списывается. Так иногда в богатом селе встречается двор зажиточного колхозника. Дом полная чаша, а порядка нет: сено-солома сложены кое-как, забор в дырах и прорехах, новый еще мотоцикл стоит со спущенными шинами, доски свалены как попало и чернеют, коробятся от сырости, дворняга на цепи тоскливо лижет пустую чашку, недобро косясь на ленивых кур.

Мрыхин однажды поинтересовался у главного бухгалтера, отчего раньше времени изнашиваются машины, оборудование и списываются как пришедшие в негодность.

Главбух Кривенко, тихий, молчаливый человек, с большими мокрыми, точно заплаканными, глазами, долго невидяще смотрел на Мрыхина, словно в голове его по инерции прокручивались бесконечные дебеты и кредиты и одновременно он хотел понять, чего хочет от него секретарь парткома. Наконец понял, длинно и печально вздохнул, медленно приложил ладонь к сердцу.

— Дорогой товарищ, — сказал он выразительным шепотом и, как показалось Мрыхину, несколько театрально. — Это наша самая болючая, можно сказать, язва. И через это самое сколько я крови попортил главному инженеру, а он мне. Дело такое, что пора на каждом перекрестке во всю ивановскую кричать: караул, берегите колхозное добро! Ведь что получается? Угробил тракторист мотор по своей, так сказать, пьяной неосмотрительности — что мы делаем? Трактор — в мастерскую, на капремонт… А где техэксперт и комиссия? Нету ни того, ни другого. Мотор списали, новый поставили. Плакали колхозные денежки. А те, кто виноват, в стороне… И ведь не только у нас в колхозе, в райсельхозуправлении нет техэкспертной комиссии.

— Вы говорили об этом правлению?

— Что говорил?! Криком кричал!

Мрыхин вздохнул, изучающе посмотрел в глаза главбуху.

— А вы могли бы подготовить доклад об этом на очередном парткоме?

Главбух часто и смущенно заморгал.

— Что ж, если надо… — И вдруг оживился: — Конечно, надо! Все как есть подготовлю. Только вы, товарищ Мрыхин, уж поддержите меня. А то до вас было дело с товарищем Колычевым… Я выступил вот так на парткоме, а в итоге помялись-помялись и побоялись наказать виноватых-то. И так, мол, людей не хватает, а ты тут со своими наказаниями…

— На поводу у ротозеев партком не пойдет, это я вам обещаю! — резко и холодно сказал Мрыхин.

В конце августа, перед самым севом озимых Мрыхин осматривал паровые поля. На одном из них, возле неглубокой балки, изрытой сурчиными норами, он остановился, с удивлением глядя вслед трактору К-700 со сцепкой культиваторов: высокие стебли сурепки, осота, донника и молочая пружинисто поднимались сразу за агрегатом. Видно, он попросту греб землю тупыми стрельчатыми лапками, не причиняя никакого вреда сорнякам.

Мрыхин прямо по пахоте направил газик вдогонку.

Из кабины трактора выглянула и быстро спряталась мальчишеская голова.

Через минуту тракторист стоял перед Мрыхиным, почесывая переносицу и напряженно глядя в землю. Парню было лет восемнадцать.

— Ну-ка подними агрегат! — скомандовал Мрыхин.

Вся сцепка, вздрогнув, подскочила кверху, снежно сверкнув отполированной сталью ножей.

Мрыхин попробовал рукой стрелы, они были не то что тупы, а просто округлились.

Паренек был испуган, видно, понимал свой грех, и это несколько смягчило Мрыхина.

— Что ж ты елозишь без толку? — вздохнув, спросил он. — Вредитель ты, бессовестный человек! Ведь через неделю сеять начнем.

Паренек, сдерживая обиду в горле, чуть заикаясь, глухо проворчал:

— Вы сперва у бригадира нашего спросите, отчего лапки не точат, почему точило не наладят? Я просил: давай на центральную смотаюсь… Езжай, говорит, в загонку, твое дело маленькое… Ну я и поехал, раз такое дело.

— Маленькое… — задумчиво повторил Мрыхин, и в его черных глазах было больше растерянности, чем гнева. — Что ж у тебя, своей головы нет? Бригадира мы, конечно, накажем, ну а ты-то понимаешь, что делаешь? Эх, парень-парень, ты ж только начинаешь работать…

Мрыхин велел трактористу ждать, а сам поехал в бригаду.

После одного из районных совещаний Аржановский попросил Мрыхина зайти к нему.

Внимательно оглядев молодого человека в черном, с иголочки костюме, отметив про себя все, от сияющих носков туфель до накрахмаленных манжетов сорочки с крупными запонками, вспомнил, что кто-то из моховцев назвал его кавалером, и благодушно, шутливо-наигранно спросил:

— Не подыскал еще невесту в «Моховском»?

Мрыхин, не смущаясь, и даже с излишней серьезностью ответил:

— Невеста моя институт заканчивает.

— А-а-а… Ну-ну! Значит, свадьба скоро?

— Скоро. Через полгода.

— Та-а-ак…

Аржановскому, видно, доставляло удовольствие столь необычное сочетание молодости и серьезности в лице Мрыхина, и он оценивающе, зорко оглядывал его из-под седых бровей обманчиво ленивыми глазами.

— Не набил еще оскомину на новом месте? А? Ты давай без стеснения…

— Нет, колхоз мне нравится. — Мрыхин искренне и спокойно улыбнулся.

— А Мохов?

Мрыхин неопределенно пожал плечами:

— Партком у нас был… не из простых. Об экономии и бережливости главбух по моей просьбе докладывал. Крутой вышел разговор. Не знаю, куда бы он и вывел, если б не Мохов. Честно говоря, я не ожидал от него такой горячей поддержки. В самую нужную, трудную минуту. Наказали кое-кого за бесхозяйственность, равнодушие, решения дельные приняли. Укрепили группу народного контроля. Создали наконец общественный технадзор. После этого парткома мне и дышать легче стало.

— Ну вот! — засмеялся Аржановский. — Зело крепок был орешек… Ну, а поближе не сошлись? Дома был у него?

Мрыхин улыбнулся виновато:

— Хороша любовь взаимная, а я особой симпатии Мохова к себе не чувствую…

— Я, товарищ Мрыхин, в свое время сознательно не стал тебя подробно знакомить с хозяйством и с особенностями характера Мохова. Это, думаю, лишнее, пока ты своими руками не пощупал, не узнал колхоза. Да и торопиться в таких делах… сам знаешь. Голова у тебя свежая, молодая, глаз острый. А свой опыт — самый надежный опыт. Теперь, когда ты уже огляделся немного, один совет я все же дам. Ваши специалисты отсиживаются за широкой спиной Мохова. И не потому, что ленивы, а так уж повелось: председатель добровольно взваливает иногда непосильную ношу на свои плечи. А надо распределять равномерно на всех. Специалисты молодые, не бойтесь доверять им. И спрашивайте тоже. Самостоятельности побольше давайте. А то в затишке они трутнями сделаются. Я и Мохову об этом говорил, но ум хорошо, а два лучше. Ты подумай тоже.

На том и закончили разговор. Аржановский положил на плечо Мрыхину тяжелую руку, крепко сжал пальцы и с суровостью глянул ему в глаза.

— Мохова понять надо…

Мрыхин вживался в колхоз с жадностью и азартом, по-юношески горячо, словно от этого зависела вся его жизнь, все надежды. Он тщательно, как нечто сокровенное, дорогое, скрывал от посторонних свои мысли о Мохове и других людях, причем тщательнее всего скрывал неприятности и разочарования. И кровно обижался, когда в райцентре руководители и специалисты соседних хозяйств добродушно пошучивали, спрашивая его: «Ну как, не сбежал еще от Мохова? Значит, сбежишь…» или: «Моховцы народ крепкий, заставят под свою дудку плясать».

В последнее время из райкома несколько раз напоминали об отчетах, справках, месячных планах, но Мрыхин, оставив бумажные дела, с утра до вечера ездил по фермам, говорил с людьми, записывал все хозяйственные мелочи, просил в плановом отделе нужные справки. Иногда оставался доволен, но были в блокноте и такие записи:

«Инерция… вот что страшно. Как в мутной воде. У каждого есть на кого сослаться, есть чем оправдаться: «мое дело маленькое, мне сказали…», «есть начальство повыше, ему виднее…», «без шефа мы не решаем…». А шеф придет, не глядя наложит резолюцию: «выдать», «отпустить», «уволить» или что-нибудь в этом роде — и все в порядке (ведь кто лучше шефа распорядится?).

Это приносит нам больше вреда, чем засухи и другие стихийные бедствия. И ведь люди не лентяи, не рвачи, а хорошие, совестливые труженики. Как помочь им покончить с этой инертностью, равнодушием?»

Как-то подошел к Мрыхину хуторской старичок, вежливо поздоровался и, смущенно покашливая, спросил:

— Слыхал я, председателева нашего турнуть собираются?

Мрыхин улыбнулся:

— Не слышал, дедушка.

Старичок нахохлился, колюче стрельнул мутными глазками.

— Ты, парень, вижу, не дюже погутарить любишь.

— Не слышал, — уже серьезно сказал Мрыхин. — Думаю, что для этого нет оснований.

— То-о-то! — с затаенным торжеством протянул дедок. — Мохов — всем председателям председатель! Трашшать человека — вам меду не надо, а вот пожалеть некому…

«Загадка этот Мохов, — думал Мрыхин, вспоминая колючие глаза старичка. — В самом деле, что я о нем знаю?»

Мрыхин слышал, что в семейной жизни председателя есть что-то тщательно им скрываемое от постороннего глаза. Говорили, что с женой у Мохова давний разлад, тихая семейная вражда.

Мрыхин был знаком с Натальей Мироновной. Высокая, стройная, с холеным белым лицом, она невольно привлекала к себе внимание. В первую минуту она показалась Мрыхину очень живой, словоохотливой, простодушной. Однако, приглядевшись, он заметил в ее манере держаться тонкую игру. В ее непринужденности и простодушии, в подчеркнуто женственных движениях было что-то нарочитое, в самом голосе слышалась искусственная возбужденность, за веселым смехом и шутками угадывался холод. Он был в глазах. Глубокие, темные, почти неподвижные, они, казалось, принадлежали другому человеку и противоречили всему, что говорила и делала Наталья Мироновна. Мрыхин, чувствуя странную неловкость, не выдерживал их взгляда.

Однажды, в воскресный день, разыскивая Мохова, секретарь парткома завернул к нему домой. Председательский дом стоял на отшибе, в низине, среди высоких, густо зеленеющих верб и тополей.

Мрыхин зашел в просторный двор, приласкал огромного, похожего на водолаза игривого пса и огляделся: не видно ли хозяев?

По обе стороны двора раскинулся густой яблоневый сад, сплошь заросший лебедой и сурепкой. Перезревшие яблоки падали в траву, выкатывались во двор, их, видно за ненадобностью, никто не подбирал. Сад занимал весь приусадебный участок, не видно было ни грядок с овощами, как водится на хуторе, ни палисадника с цветами. Все имело довольно запущенный, нежилой вид.

В глубине двора углом стояли длинные кирпичные постройки — кухня и сараи. Они тоже вдоль по фундаменту заросли лебедой, и не было признаков какой-либо живности в хозяйстве, кроме кур, вольно бродивших в самых отдаленных уголках сада.

Высокий фундамент большого финского дома давно облупился, между камнями образовались щели, похожие на птичьи норы. У стен сараев был свален всякий хлам: ящики, картонные коробки, банки и бутылки разного калибра. У веранды под небольшим навесом стояли стол, старый диван и посудный шкаф. Лак с них давно сошел, фанеровка вздулась: мебель зимовала на улице.

В большом кожаном кресле, видно, спал обычно пес и на спинке спросонья драл когти.

Мрыхин подивился столь живописному запустению и уже собрался ретироваться, чтобы не смущать хозяев, как на веранде появилась Наталья Мироновна в длинном махровом халате. Недоуменно взглянув на гостя, она ловко поправила распущенные волосы, перехватила их сзади заколкой, холодно, как у незнакомого, спросила:

— Вы к Мохову? Я позову, — и быстро ушла в дом, мелькнув полами халата.

Через несколько минут вышел Мохов, в пижамных брюках и спортивной майке.

— А-а! — обрадованно сказал он, хотя Мрыхину показалось, что хозяин немного удивлен. — Ну, проходи, проходи… В комнате жарко, пойдем в беседку.

Снова вышла Наталья Мироновна, с полотенцем на плече и цветочной вазой в руках.

— Наташа, ты бы поставила чайку.

Хозяйка, словно извиняясь, посмотрела на Мрыхина и лениво повела плечами:

— Не до чаев мне сейчас. Опаздываю…

Она вальяжно прошествовала через двор и скрылась в кухне. Мохов натужно улыбнулся, махнул рукой:

— Ну, ладно, ладно… — и, озадаченно крякнув, поднялся.

Мрыхин сидел в беседке, в тени яблонь, поджидая хозяина. «Вот тебе и Мохов, — думал он. — В колхозе король, а тут как на плохой даче живет. Такая усадьба, а хозяйской руки не видно. Впрочем, со стороны судить легко…»

Он уже пожалел, что явился незваным гостем, но делать было нечего. Решил сразу сказать, зачем пришел, извиниться и уйти. Но Мохов принес чай, и уйти было неловко.

— Из области звонили — студентов на кукурузу присылают…

Мрыхин подробно рассказал, кто звонил, из какого института студенты, сколько их и какие условия выставляют.

Мохов задумчиво почесал виски, думая о своем.

— Когда приезжают?

— Через неделю.

— Ну, значит, завтра-послезавтра решим. Пусть приезжают.

Через крышу беседки, заплетенную хмелем, упало на стол крупное желтое яблоко. Мохов взял его в руки, вытер ладонями и с хрустом откусил.

— Яблок про́пасть, а собирать некогда… да и некому, — со вздохом сказал он. И, помолчав, добавил уныло: — Ремонт в доме надо делать… а когда?

Мрыхин удивленно посмотрел на Мохова: «Прикидывается или на самом деле хандрит? Это для Мохова-то ремонт проблема! Нет, тут что-то не так».

Лицо у Мохова серьезно, плечи безвольно опущены, в глазах застарелая усталость, даже тоска. Сейчас он казался старше себя.

— Ухожу темно и прихожу темно, — продолжал он, кусая яблоко. — Сам знаешь… На свои заботы оглянуться некогда…

Мрыхин, конечно, знал, что председатель в вечных разъездах, командировках, да и в колхозе не сидит на месте, всегда за ним ходят толпы просителей. То он с головой окунается в строительные дела, то с утра до вечера занимается привесами и молоком, то отряжается на раздобытки стройматериалов и запчастей. Где горячо — там появляется Мохов, и дело поправляется. Но в его хлопотах и в беготне, в его многотрудной работе организатора Мрыхин не видел системы. Мохов был привязан к факту, к случаю и, кажется, не очень задумывался над ними.

Случится какая поломка, он воспринимает ее как неизбежность и озабочен только тем, где достать запчасти. Ему словно некогда остановиться, выяснить, почему случилась поломка, кто в этом виноват и что нужно сделать, чтобы упредить подобные случаи.

Не хватает людей на уборке — он едет в райцентр, в город, к шефам за подмогой, хотя можно было бы обойтись своими силами: в хуторе немало праздных и отлынивающих от работы людей.

Пало несколько коров, объевшись молодой люцерны по недосмотру скотников, — так, стало быть, им на роду написано…

…Во двор заехал «жигуленок», резко взвизгнув тормозами, остановился. Послышался веселый молодой голос:

— Чай пьют? В беседке?

Мохов поморщился, с силой швырнул огрызок яблока:

— Сынок…

Мрыхин увидел высокого, худого парня лет двадцати пяти, загорелого до черноты. На нем плотно сидели вылинявшие джинсы и желтая футболка с фирменным знаком, из карманов небрежно торчали расческа, мятая пачка сигарет, засаленный блокнот с шариковой ручкой. Парень тремя пальцами за горлышко держал бутылку коньяка. Черная шевелюра, густые усы и черные глаза, светящиеся особым наигранно-плутоватым блеском, придавали ему вид молодеческий, залихватски-бездумный. «Вот я весь», — говорила его фигура.

— Павел! — сказал он весело, здороваясь с Мрыхиным за руку.

Мохов и бровью не шевельнул. А Павел как со старым знакомым заговорил с Мрыхиным. Того неприятно кольнули бесцеремонное «ты» и уверенно-доверительный тон, принятый между «своими» людьми.

— В «Моховском» давно нужен толковый человек, — громко говорил Павел. — Гайки кое-кому подкрутить. Да и бате тоже… Он у нас самостоятельный, не любит власти над собой. А, батя?

Мохов отмалчивался, а сын словно нарочно поддразнивал, подзадоривал отца и нагловато смотрел на него, блестя глазами.

— Что, батя, говорят, похужело тебе при новом парторге? — Он лукаво подмигнул Мрыхину: вот, мол, как я с отцом-то.

Мохов сидел, опустив плечи, спокойно и устало пожевывая травинку.

Сцена выходила довольно неловкая, Мрыхин чувствовал, что без него Мохов вел бы себя по-другому; он, видно, не хотел выставлять напоказ семейные отношения. Но сына так и подмывало на разговоры.

— Ты мне, батя, вставлял ума… Конечно, спасибо… Но я тебе скажу: в нашей бригаде на шабашке заработки больше, чем в твоем колхозе…

Мохов холодно глянул на сына:

— Говори, что нужно?

Павел покосился на Мрыхина. Засмеялся, открывая коньяк:

— О деле потом…

Мохов отодвинул стаканы и сказал, уже заметно нервничая:

— Я не собираюсь за спиной колхоза договариваться.

Павел медленно поставил бутылку и вдруг весь засветился веселой злостью.

— Обижаешь, батя. Я ведь не бедный родственник. Могу и уйти.

— Иди! Некогда мне сейчас.

— Та-а-ак… Щебень я в другом месте возьму, дело не в щебне…

— Надоел! — рявкнул вдруг Мохов, наливаясь кровью, и вскочил: — Побирушка! Тунеядец несчастный!

Мохов-сын шутовски приосанился и как бы с сожалением, снисходительно покачал головой:

— Нервы, батя. Придется, наверно, скоро сдать дела новому председателю, — он кивнул в сторону Мрыхина. — Не зря его тебе подсунули. — И резко, с уверенностью победителя повернулся на каблуках. — Привет!

— Вали к едреной бабушке! — в сердцах крикнул отец. — Сопляк!

И тяжело засопел, заходил взад-вперед возле беседки.

— Видал?! — фальцетом спрашивал он Мрыхина, словно сердясь на него. — Нет, ты не знаешь! Сын родной!.. Вырастили, воспитали! Стыдно людям в глаза глядеть…

Мохов разволновался. Он долго говорил, шумел, жаловался, мысли его метались, как куропатки в силке. Мало-помалу успокоился, поостыл, сел за столик. Помолчали. Потом спросил тихо:

— Ты на машине?

— Да.

— Давай выедем на полчасика куда-нибудь… Хоть на курган. Муторно. Скверно…

Курган был на высоком бугре, откуда как на ладони далеко виднелись хутора, сады, речка и обрамленные широкими темными лесопосадками квадраты полей. Дорога от подножия по отлогому склону виляла между промоинами и овражками, справа и слева пятнами белел застаревший, вымытый дождями ковыль.

Снизу величественный холм с шапкой-курганом на нем казался уродливо большим, непривычным на фоне ровного степного об-донья.

«УАЗ» медленно въехал на самую макушку кургана, лысую, песчаную, изъеденную норами и ямками, усыпанную мелким камнем-песчаником.

— Как с самолета! — восхищенно сказал Мрыхин, оглядываясь кругом. — Я тут ни разу не бывал.

— Хорошо… — Мохов откинул рукой длинные, с проседью волосы. — Тут в войну наша батарея стояла. Вон левее окопы видны. Старший брат мой, Иван, воевал здесь…

Мохов сел на песок, обняв колени руками. Молча смотрел на осеннюю пестроту хуторских садов, подернутых прозрачной сиреневой дымкой. В спокойных, усталых чертах его лица, в умных, глубоко посаженных глазах отражался этот первый ласковый осенний свет.

Ветер на кургане был заметно крепче, под его порывами схватывался и змеился белый песок, шелестел мертвый ковыль, поднималась и летела отжившая прошлогодняя трава.

Мрыхин присел рядом.

— Люблю я это место, — глуховато и нараспев сказал Мохов. — За что — не знаю. Как себя начал помнить, с тех пор и курган знаю. Зимой на санках, на лыжах катаемся, весной за тюльпанами сюда ходим, летом — за бессмертниками, а то и просто так, с бугра на хутор поглядеть… Красота! Не знаю, в чем тут секрет, но тянет, как магнит. Может, потому, что самое высокое место, далеко видно кругом. А иной раз подумаешь: тысячи лет стоит. Люди вокруг него — как муравьи. Много повидал на своем веку… Старики любопытство разжигали: клад, мол, зарыт. Много было охотников. И я тоже копал… Учитель истории объяснил, что, возможно, это скифский могильный курган… Ни одна затея в детстве не обходилась без кургана. И потом сколько сумасбродных планов тут составлено, сколько всего передумано!.. Ты не поверишь, я стихи свои здесь закопал. Для вечности. Да, было дело… А в выпускной вечер мы всем классом написали клятву: не забывать друг друга, выручать из беды, а через двадцать лет собраться на кургане… И клятва тут закопана. Но знаешь — меня чаще всего тянуло сюда одного. Посидишь, подумаешь, подышишь этим воздухом, и вроде что-то новое вот тут появляется, — Мохов постучал себя по груди и улыбнулся. — Есть тут что-то такое, что и объяснить нельзя. Как излучение — телом чувствуешь. В отпуск уеду на месяц, и во сне его вижу.

Мохов вздохнул и умолк, пересыпая из горсти в горсть белый, искрящийся на солнце песок. В глазах его была тихая, несвойственная ему мечтательность:

— Брат Иван жив? — спросил Мрыхин, прерывая молчание.

— Погиб. В Сталинграде…

Мохов помолчал немного, просеял песок сквозь пальцы и продолжал с той же неторопливой раздумчивостью:

— Главное, вся суета, все, что, кажется, минуту назад радовало и веселило тебя, остается там, — он кивнул головой вниз. — А здесь и мысли другие приходят. Вот ты спросил об Иване — я о нем всегда тут вспоминаю… О себе думаю, о своей жизни. На работе всё бегом, всё некогда, годы идут, а оглянуться недосуг, откладываешь на потом. Жизнь не вечна, эту истину поздно понимать начинаешь. Давно я тут пацаном бегал? А теперь вот сижу седой, старый. Что сделал? Как жизнь прожил? Ты молодой, может, не доводилось еще ломать голову… Оказывается, это не простая штука. Взять Пашку, сына моего… Как он тебе показался?

Мрыхин пожал плечами и, не понимая, куда клонит Мохов, сказал неопределенно:

— Парень… ничего. Самоуверен немного.

— Не то! Не то! — Мохов с досадой махнул рукой. — Ты не мог не заметить, не понять. Без совести он! Ни к чему порядочному у него интереса нет. Один сын, ничего не жалел. Любил без памяти. Правда, дела председательские не давали к нему поближе быть. Мне некогда, и жене некогда, — может, и упустили… Потом курить стал, вино, драки… Из дому убегал. Ну, в институт с горем пополам поступил, в сельскохозяйственный. Закончил кое-как. Полжизни отнял у меня этот институт. Направили к нам зоотехником. Тут бы за ум взяться, работать, образумиться бы. Нет, волынить стал. Опять вино, опять собутыльники, разъезды ночные… Женился. Ребенок родился. Через год все полетело в тартарары. Жена ушла, работу бросил, пошел к дружкам на шабашку — коровники делать, дворы асфальтировать. И хвалится: зарабатывать больше стал, свободу почувствовал. А какая свобода?..

Мохов взял плитку песчаника и с силой швырнул ее вниз, вспугнув пару овсянок в ковылях. В голосе его и в глазах не было ожесточения, и скорее уныние выражало усталое лицо. Мрыхин слушал, не проронив ни слова.

Солнце спустилось за бугор, и вся теневая сторона кургана, в рыжих плешинах ковыля и остистых султанах типчака, казалась бронзовой.

— И жена… — продолжал Мохов. — Грех говорить, я тоже виноват, но… не стерпелось, не слюбилось. Так, тянем лямку, как в наказание. Ни радости, ни печали. Она сама по себе, я тоже. А жизнь прошла. Была у меня дивчина, любила… и сейчас любит. Да что ж, поздно. Вовремя надо было думать. Долго ждала, и я надеялся… Ан нет, жилка оказалась тонка, духу не хватило. Да и работа кружила, глаз поднять некогда. Встретил ее недавно. «Вот, — говорит, — и спета наша песня, казак. Выхожу замуж, хороший человек посватался. Испортил ты, — говорит, — жизнь и себе, и мне. Не в укор, — говорит, — а просто жалко тебя». Вот такие дела, брат. Осталась теперь одна утеха — на кургане посидеть… Мать у меня жива. И про мать забыл, давно не проведывал. А ей семьдесят, слабая, одинокая. Угля, дров привезти некому. Хотел к себе забрать — не согласилась, с невесткой не ладит. Нет, наверно, брошу все, отпрошусь на недельку, к матери съезжу. Побуду с ней, помогу… И колхоз пора бы передать в другие руки. Чего греха таить — похужел колхоз за последнее время. Моя вина, глаз, рук не хватает. Жалко хозяйство… многое я тут оставил. Эх, ведь можно колхоз на загляденье сделать… Можно!

— Нужно, — тихо уточнил Мрыхин.

— Нужно! Да. Только постарел я, что ли?

— Какая старость? Вам и пятидесяти нет.

— Дело, брат, не в годах. Если я говорю так о колхозе — я знаю, что говорю. — Он сказал это жестко, с достоинством человека, знающего себе цену. — Колхоз этот для меня не просто колхоз, а я не просто председатель. Я ведь не по обычным меркам жил. Молодым был, горячим. Что колхоз?! Я министром тут был, хозяином с большой буквы. Вот куда хватил! Только план выполнять, сводить концы с концами — это унизительно для меня. Я хотел, чтобы земля наша цвела, богатела, чтобы работать на ней хотелось, чтобы руки зудели, чесались по работе. Это не для красного словца. Кажется, я могу, имею право так говорить… Все, что здесь было и есть, — Мохов постучал себя по груди, — все отдал без остатка. Все, что я сделал в жизни, — мой колхоз, больше ничего нет И не будет. Никаких капиталов я не нажил. Дом мой и семью ты видел. Этим не хвалятся, конечно, это так, к слову… Почему я сегодня исповедуюсь перед тобой? Насчет этого, признаться, я не большой охотник. Я приглядывался, наблюдал за тобой, это точно. Узнал в тебе себя, молодого. Это, брат, хорошее дело, когда знаешь, на что жизнь не жалко положить. Оглянешься назад — нет, не жалко. Многое, конечно, делалось наспех, не все так, как хотелось. Но выйду вот сюда, на курган, посижу, оглянусь — нет, не жалко!.. Ты молодой, у тебя много всего впереди; может, не совсем понятна тебе моя доморощенная философия, но дай бог, чтобы через время ты мог оглянуться со своего кургана и увидеть со спокойной душой то, что осталось позади… Да, что-то я сегодня разговорился. — Мохов засмеялся. — Под настроение, должно, курган подействовал… Пора домой, смеркаться стало.

Через несколько дней Мохов уехал к матери.

Вернулся он неделю спустя и сразу окунулся в колхозные дела. Почти не вылезая из машины, объехал все бригады, посмотрел сев озимых, закладку силоса, поговорил с людьми, и за один день все хозяйственные мелочи были ему известны. Закрутилось, замелькало председательское колесо.

Он был свеж, легок на ногу, шумлив и весел, минуты не сидел на месте. И специалисты легче вздохнули, когда появился Мохов.

Не скрывал радости и Мрыхин, хотя заметил в моховоких глазах легкое отчуждение, холодок, как бы в укор: «Ты мне про то не напоминай, мне неприятно».

И после, за много лет совместной работы, Мрыхин никогда не замечал у председателя настроения, подобного тому, на кургане. И намека не было на нескладную жизнь. Не верилось, что у этого здорового, свежего человека, с умным, властным лицом может быть неудалая судьба.

Однажды, поздним вечером возвращаясь из дальней бригады, Мрыхин остановился у подножия кургана. Ему показалось, что на макушке кто-то чиркнул спичкой, прикуривая или просто так. Долго он вглядывался в темноту — неясный силуэт маячил на фоне темного неба. «Мохов ли?» — подумалось Мрыхину. И внутреннее чутье подсказало: Мохов.

Ему вдруг стало грустно и горько оттого, что он ничем не может помочь этому гордому, одинокому человеку.