Курган

БАКЛАНОВЫ

Уже по одному тому, что Андрей Бакланов, бывший директор совхоза «Россошанский», заехал на своем «москвичонке» к секретарю райкома Аржановскому домой поздно вечером, хозяин понял: что-то случилось.

Они были товарищами и однокашниками в те горячие послевоенные годы, когда уполномоченными райкома сутками мотались по хуторам и станицам Верхнего Дона, изредка встречаясь то в степи, то в тесном, прокуренном зале заседаний райкома, то в областном центре на совещании.

Большой привязанности друг к другу у них не было никогда, но чувство симпатии, дружеского, истинно мужского расположения, одинакового пристрастия к работе роднило их и выделяло как молодых, растущих работников, недавно сменивших офицерские гимнастерки на белые парусиновые рубашки навыпуск, под ремень.

Невозмутимо-спокойный и даже медлительный Аржановокий работал тогда секретарем райкома комсомола, а высокий, худой и горячий Бакланов — заворгом райкома партии. Они потом и учились вместе в сельхозинституте, но опять-таки взаимная привязанность не переросла в дружбу.

Позже, когда Аржановского избрали первым секретарем Ольховского райкома партии, Бакланов не захотел работать у него в подчинении, попросился в хозяйство. Что мешало им быть вместе? В райкоме говорили, что Бакланов честолюбив, что втайне он считал Аржановского соперником и по своему старшинству (он был старше на семь лет) не мог смириться с возвышением однокашника и работать под его непосредственным началом. Всю жизнь он старался подчеркнуть свою независимость от кого бы то ни было и добивался этого благодаря исключительной работоспособности и энергичности.

Получив назначение директором одного из самых отдаленных и запущенных совхозов, Бакланов горячо взялся за дело. Надо было иметь могучее здоровье и сильную волю, чтобы выдержать нагрузку, которую добровольно взвалил на свои плечи директор. До всех хозяйственных мелочей он доходил сам и, если в чем-то плохо разбирался, не стеснялся расспрашивать специалистов, до седьмого пота штудировал справочники и инструкции.

Особенно трудно ему давался бухгалтерский учет. Почти полгода Бакланов каждый вечер ездил к главному бухгалтеру районного управления сельского хозяйства, безотказному и тихому старичку Евсеевичу, и вместе с ним копался в пухлых папках годовых отчетов, вникал в суть гибкого, тонкого и капризного механизма совхозной бухгалтерии. Он достиг если не совершенства, то, по крайней мере, той компетентности в хозяйственных вопросах, когда мог сделать замечание равно инженеру, экономисту или зоотехнику и замечания эти, как правило, попадали не в бровь, а в глаз.

В дни весеннего сева или уборки, когда не хватало людей, Бакланов сам становился за сеялку в ночную смену, а чаще садился на трактор с прицепным комбайном.

Утром прямо с поля, густо пропыленный, с красными от ветра и песка глазами, он ехал на планерку, после планерки наскоро завтракал и торопился на фермы. Но сон перебарывал. Шофер, знавший неугомонного директора, ждал, когда тот начинал ронять голову на грудь, и тихонько подруливал к посадке. Час, а то и полтора они дружно задавали храпака. Проснувшись же, Бакланов отборными словами ругал шофера, делал ему «последнее» предупреждение за поблажку, и многотрудный директорский день продолжался.

Лет семь прошло, прежде чем совхоз стал подниматься на ноги. Бакланов потяжелел, поседел, за это время, в походке появилась усталость, но глаза, отекшие, спрятавшиеся за кустистыми черными бровями, по-прежнему блестели молодо и остро. Совхоз стал известен не только в районе, но и в области: он был постоянным участником ВДНХ, получал всесоюзные награды, главным образом за овцеводство.

Не обходили вниманием и директора, к боевым орденам прибавились два трудовых и несколько медалей. Статьи Бакланова появились в центральных газетах и журналах.

Честолюбивый директор, казалось, достиг всего, чего хотел, но его задевало за живое, когда на районных совещаниях коллеги, которым ставили в пример Бакланова, бросали реплики:

— За овец ордена получает, а за зерно и молоко в долгах, как в репьях…

Бакланов не был бы Баклановым, если бы не нашел возможности отличиться.

Буквально через год молочно-товарная ферма совхоза «Россошанский» вышла на первое место в районе. Все вдруг узнали имена лучших доярок — Печориной, Петряковой, Молчановой, заведующего фермой Матвея Гетьмана. Им вручали грамоты, вымпелы, именные подарки, о них писали в газетах. И ферма теперь, и совхоз назывались в районных докладах лучшими в животноводстве, их ставили в пример другим хозяйствам. Аржановский тогда прямо говорил:

— Поучитесь хозяйствовать у Бакланова.

А Бакланов на многочисленные, порой иронические вопросы коллег отвечал уклончиво:

— С кадрами надо работать, кадры нынче — первое дело…

На заслуженный отдых Бакланова приводили в возрасте шестидесяти пяти лет, со всеми почестями, как и полагается персональному пенсионеру республиканского значения. Вручили Почетную грамоту и медаль «Ветеран труда», подарили цветной телевизор, а Аржановский, напутствуя своего однокашника, с чувством сказал:

— Отдых отдыхом, а про совхоз не забывай. Мы с тебя, как с коммуниста, ответственности за хозяйство не снимаем, так и знай.

Директором «Россошанского» назначили тридцатилетнего сына Бакланова, пять лет работавшего в совхозе главным агрономом.

С первых месяцев нового руководства стали доходить слухи о разногласиях сына с отцом. Старик, естественно, не мог оставаться безучастным к работе сына; в любом, даже самом маленьком деле он давал советы, рекомендации, настаивал на своем мнении и кровно обижался, если молодой директор принимал решение сам.

Разногласия дошли до того, что старик несколько раз выступал на партсобраниях с упреками в адрес директора насчет его неопытности и нежелания учиться у старших.

«Рано стал самостоятельность проявлять, — говорил тогда Аржановский. — У кого, как не у Бакланова, опыт перенимать, тем более — сыну у отца». И секретарь райкома сделал пометку в записной книжке: «Поговорить с Баклановым о его взаимоотношениях с отцом».

И вот к нему неожиданно заявился Бакланов-отец.

Старик был осанист и по-генеральски солиден. С неторопливой, уверенной походкой, с решительными жестами, с отчетливым бархатным голосом, он умел производить впечатление человека, который привык распоряжаться и жить на широкую ногу.

— Извини, что я к тебе прямо домой и поздно, — сказал он, крепко пожав руку хозяину. — Я без всяких предисловий — на сына приехал жаловаться.

Они сели в беседке, сплошь оплетенной диким виноградом и хмелем. Вокруг неяркой матовой лампочки у потолка кружились мотыльки.

Аржановский, склонив голову, сосредоточился и, глядя себе под ноги, внимательно слушал Бакланова.

— Не обо мне речь, — размеренно и тяжело говорил бывший директор, — хотя и я не чужой человек в совхозе. Не считаешься со мной — ладно, я пенсионер. Но ведь тебе с людьми работать. Что же ты, говорю, рубишь сук, на котором сидишь-то без году неделю. До чего он додумался?! Гетьмана, завфермой, от работы освободил…

Аржановский поднял голову:

— Гетьмана? За что?

— А спроси! За то, что ферма первая в районе. Нашел какие-то нарушения в зоотехническом учете и раздул из мухи слона. Я, собственно, и поскандалил с ним из-за этого. Можно ли так кадрами швыряться? Попробуй-ка найди такого хозяина, как Гетьман. Наконец, он меня этим самым обидел. Что рабочие скажут? Что я подбирал сомнительные кадры, а сыну теперь приходится исправлять мои ошибки? Признаюсь, мне сейчас, тяжело, как никогда… Об одном прошу: Гетьмана нужно вернуть на ферму.

Аржановский обещал разобраться сам. Бакланов приободрился, и, когда жена Аржановского подала чай, старик в сердцах махнул рукой и глухо сказал:

— И вообще — глаза бы мои не глядели… Мишку я люблю и всегда добра для него хотел, но тут боюсь, что не получится из него директора…

И, разоткровенничавшись, Бакланов как на духу выложил все сомнения.

— Молодо-зелено, горяч… Эксперименты проводит, модничает, а денежки-то, как в трубу, летят. Радиотелефон поставил, агролабораторию открыл, прудов понастроил, рыбный инкубатор свой завел, техники всякой набрался. Одних легковых машин при конторе семь, их содержать надо; запчасти-то нынче — только за наличные. Я не против этого, да ведь карман-то совхозный не бездонная бочка, все это сказывается на экономике. Начну ему советовать — отмалчивается, вроде я для него худа желаю. Или того хуже — отшучивается. Каждый, мол, должен чем-то отличаться: ты индюшиную ферму завел, а я, мол, рыбку в прудах развожу, телефоны на тракторы цепляю. Вижу — он просто насмехается надо мной; ну, обида взяла, я и рубанул напрямик: «Грош тебе цена, сынок, как руководителю! Ты на моей славе пока держишься, а через годик-другой в калошу сядешь». Так он, сукин сын, знаешь что мне ответил? «А я, — говорит, — батя, стараюсь побыстрей от твоей славы освободиться, она у меня по рукам-ногам как гири висит». Во как! — Старик грохнул по столу кулаком, отвернулся и всхлипнул. — Дожился! От сынка-то родного… молокососа…

Уходя, Бакланов, как показалось Аржановскому, просительно и даже заискивающе, что на него было не похоже, напомнил:

— Уж ты постарайся… ради меня, Гетьмана надо вернуть на ферму.

В эту ночь Аржановский долго не мог уснуть. Как-то неприятно, смутно и тревожно было на душе после разговора с Баклановым. «Что у них? Конфликт двух директоров? Михаил горяч, задирист, он и отцу спуску не даст… Только кому оно нужно, геройство-то это? Перед кем петушится? Отец в хозяйстве жизнь положил, воевал. И голодал, и холодал, нужду мыкал. За что ни возьмись в совхозе — все пережито, выстрадано. Вот и ревность к сыну, новому руководителю. Естественно. Старика уважать надо, а не лезть на рожон. Именно: молодо-зелено…»

Аржановский решил наедине твердо и по-отечески пожурить строптивого директора.

Рано утром по пути в «Россошанский» Аржановский, завернул к бригадиру Гладкову, своему давнему товарищу. Он застал его за необычной процедурой. Тучный и налитой, как астраханский арбуз, обнаженный по пояс, бригадир лежал на скамейке вниз лицом посредине двора и страдальчески мычал. Вокруг него суетилась маленькая жена, усердно нахлестывая по бронзовой, лоснящейся пояснице веником из застарелой огненной крапивы.

— Ууу-оо-ох! Охо-о-хох… Полехче, мать, полехче… Оох!

Из глаз Гладкова катились крупные слезы, он часто крутил головой и кусал губы.

Увидев гостя, жена закончила экзекуцию и, поставив мужа на ноги, плотно обмотала пылающую поясницу широким полотенцем, натянула на него толстый шерстяной свитер и подала маленький граненый стаканчик. Гладков выпил, крякнул и подошел к Аржановскому, улыбаясь:

— Вот теперь я исправный.

Жена, видя недоумение на лице секретаря райкома, охотно пояснила:

— Проклятый радикулит, шоб его чорты побралы! Тильки крапывою и спасаемось.

Аржановский рассмеялся.

Выехали посмотреть озимые. Приминая каблуками шелковистую сочную щетину, оставляя по росе темные следы, не спеша шли по полю. Аржановский как бы невзначай спросил:

— Ты в курсе, за что освободили Гетьмана?

И по тому, как Гладков длинно вздохнул и долго молчал, секретарь райкома понял, что он все знает и что дело это серьезное.

— А ты вроде не знаешь? — с хитрецой покачал головой Гладков.

— Нет.

— Значит, не дошло пока до райкома. И лучше б совсем не доходило… Оконфузились.

— Ты давай по порядку.

— А может, тебе лучше с директором…

— Я хочу от тебя сначала услышать.

Они стояли у края поля; кругом, повитые сизой дымкой, окаймленные золотом лесополос, набирали силу зеленя, и Аржановский с наслаждением вдыхал свежий молодой аромат мощно раскустившейся озими. В воздухе плавала тончайшая, с металлическими блестками паутина — был конец бабьего лета.

— Зарапортовались мы с этим Гетьманом! — с неожиданным озлоблением сказал Гладков. — Его бы, паразита, под суд надо. Да вместе с ним, может, и директора бывшего… одной веревочкой-то повиты. Сколько лет в передовиках ходили! Вы их там всё по президиумам сажали да в пример ставили. А на деле что? На деле — пшик на постном масле. Передовик-то этот пятьдесят коров лишних доил, а коровы эти по отчетам нетелями числились… И таким макаром пять лет жульничали. Молодой-то директор, как узнал об этом, так хотел сразу прокурору дело передать. Да, видно, пожалел отца. А скандал у них был чуть не до драки.

Аржановский вспомнил: «А я, батя, стараюсь побыстрей от твоей славы освободиться, она у меня по рукам-ногам как гири висит».

— Бакланов наведывается к тебе?

— Приезжает, — продолжал Гладков, — да только тут ему не очень рады. Рыльце-то, как говорится, в пушку. Люди уже всё знают. А он вроде не замечает, важности напустит на себя — куды там! — и руководить рыпается. «Это, — говорит, — Гладков, у тебя так, а это — не так». А я ему: «Все так будет». Ну он походит-походит, покрутит носом, покряхтит да и уедет. Он думает, что без него совхоз захиреет, а на самом-то деле он теперь как на дрожжах попрет!

— Так уж и попрет!

— Точно! Я, брат, тридцать лет тут работаю, всяких руководителей повидал. А этот мне нравится. Думает, советуется. Денежки в дело пускает. В наших-то степных местах двадцать прудов построил, рыбу завел, в нынешнем году государству тонн пятьдесят сдадим. Вот тебе и балки по-хозяйски используются. У кого еще в районе такое?

— Пока нет.

— То-то! А знаешь, что он с Калиновкой-то решил? Оставил! Сейчас там магазин и медпункт строят. Рази ж можно такое место бросать?! Лес, речка рядом — курорт; там от желающих поселиться отбою не будет.

Аржановский хорошо знал эту многолетнюю историю с переселением хуторка на центральную усадьбу совхоза. Бывший директор считал неперспективным этот хуторок и уже все подготовил, чтобы разместить оставшиеся пятнадцать семей на новом месте, хотя люди были против. В райком писали жалобы, и Аржановский не раз спрашивал директора: «Может, ты зря все затеял? Люди-то недовольны». — «Не зря. Неперспективный хутор. А люди всегда будут недовольны. Оставь их — опять начнут жаловаться: магазина нет, клуба нет, школы нет. Что ж я, для пятнадцати дворов начну все это строить?»

— Молодой-то чем берет? — после долгого молчания сказал Гладков. — Люди к нему тянутся. А что это значит? Когда человек видит бесхозяйственность и знает, что к его мнению прислушаются, он обязательно придет и подскажет дельную мысль. Так вот к Михаилу Андреевичу идут и подсказывают, даже спорят с ним, чего раньше-то — боже упаси! — никогда не бывало. Все сам решал. Был директор и исполнители. И директор, надо признать, толковый был. Но если лет двадцать назад одной директорской головы на все хватало, то теперь времена другие, надо специалистам и даже рядовым рабочим давать право решать. Сын это понимает, а отец не признает, вот тут и вся заковырка.

— Но заковырка не может и не должна быть поводом для вражды! Ведь это черт знает что такое — междоусобица! В нашей работе мало ли всяких заковырок? Нельзя же в конце концов из-за Гетьмана перечеркнуть все, что старик сделал для совхоза!

— Сделал он много, это точно, совхоз на ноги поставил. Что говорить — хозяин он толковый… Да ведь в этом деле как? Чем больше проявил себя, тем выше и ответственность. Тут уж не играй с огнем — весь на виду. В последние-то годы похужел совхоз. А ему слава покоя не давала. Вот тут-то и не хватило духу у нашего Бакланова для честной работы. Стал он хитрить. Гетьман-то откуда взялся? Без причины Гетьманы не появляются.

— Сколько лет я знал его… и никогда бы не поверил, что Бакланов станет зарабатывать себе липовую славу. Он ведь горел на работе.

— Э-э! Видать, плохо ты знаешь Бакланова. Может, не мое это дело, тебе надо с самим Михаилом Андреевичем потолковать. Боюсь, что и он не станет все рассказывать, отец все-таки. Я, правда, и сам этому не верю, но говорят, что не один Гетьман был…

Весь этот день Аржановский провел в совхозе «Россошанский», он ездил по фермам один, от сопровождения секретаря парткома, шустрого и услужливого молодого человека, вежливо, но настойчиво отказался. Директора же не было в хозяйстве, он рано утром уехал в райцентр (Аржановский не предупредил его).

Секретарь райкома ревниво и придирчиво осматривал силосные и сенажные траншеи, кормоцехи, коровники и кошары, подолгу беседовал с животноводами, с особенным вниманием и интересом слушал, что говорят люди, и чутьем старого партийного работника угадывал и характер нового руководителя, и то сдержанное чувство уважения рабочих к молодому директору, которое приходит только с годами.

Несколько раз, вроде бы невзначай, Аржановский спрашивал о бывшем директоре и в ответ слышал уклончивые, неопределенные ответы: «А кто его знает» или: «Да все такой же, что с ним станется…». И за этими словами слышались откровенная неприязнь, осуждение.

На одной же из самых дальних кошар старый чабан кумык Бикей Алибеков сказал напрямик, с неожиданной горячностью:

— Бакланов савхоз не думал, орден думал! Шум много, работа мало — какой хазяин? Плахой хазяин!

Вечером, поеживаясь от густой, влажной прохлады, тянувшей низами с окутавшейся сизым, светящимся туманом речки, Аржановский долго и с наслаждением пил в беседке крепкий пахучий чай, листал газеты. Потом вышел за калитку, в яблоневый сад, весь металлически-белый от высокой молодой луны. Он вспоминал, как они начинали работать с Баклановым после войны, как был тверд и напорист его однокашник в работе, как непримирим он был ко всему показному. И вот поди ж ты — сам скатился на эту стежку…

Аржановскому было и стыдно, и в то же время обидно за старого товарища. Уж ему-то хорошо известно, как работал Бакланов, сколько сил, нервов, здоровья он положил в «Россошанском», как ревниво и болезненно относился ко всему, что касалось престижа совхоза. Долго и трудно выводил он из прорыва запущенное хозяйство, и никто никогда не сомневался в исключительных заслугах директора. И вот — Гетьман…

Неужели теперь все перечеркнуть? Все, что делал Бакланов для совхоза более тридцати лет? Ведь это несправедливо! Почему же все настроены против Бакланова, даже сын? Опять вспомнилось: «А я, батя, стараюсь побыстрей от твоей славы освободиться, она у меня по рукам-ногам как гири висит». И Гладков тоже: «Чем больше проявил себя — тем выше и ответственность». И чабан Алибеков: «Совхоз не думал, орден думал!»

«Да, в нашей работе стоит только оступиться, потерять доверие людей, — думал Аржановский. — Потом попробуй докажи свою правоту. Старым авторитетом не прикроешься…»

Уже лежа в постели, он, словно с кем-то споря, сказал резко вслух:

— Нет! Все-таки это несправедливо.

Жена испуганно взглянула на него:

— Ты о чем?

Аржановский как-то затаенно и нервно усмехнулся:

— На пенсию мне пора, старческие мысли в голову лезут.