«Эксодус». Одиссея командира

Глава четвертая

Первым духовным отцом и военным наставником Йоси Харэля стал легендарный революционер Ицхак Садэ, один из создателей еврейских вооруженных сил в Палестине. Двоюродный брат Садэ, сэр Исайя Берлин, назвал его «еврейским Гарибальди» и писал, что он «самый смелый, веселый, привлекательный и интересный человек из всех, с кем я был знаком… и один из самых неординарных. Он прекрасен во время войн и революций и томится от скуки, когда живет спокойной, размеренной, повседневной жизнью».

Когда в 1935 году Садэ прибыл в Иерусалим, ему было сорок шесть. Незадолго до этого, в сентябре, в Германии были приняты нюрнбергские законы и начались разговоры об «искоренении евреев из немецкой действительности», а один немецкий медицинский журнал даже опубликовал статью, в которой говорилось, что «евреев можно с полным правом уподобить туберкулезным палочкам, поскольку они тоже представляют собой хроническую инфекцию».

Как раз в это время в самом разгаре была Пятая алия[34], однако арабам не нравилось, что в Палестину течет нескончаемый поток иммигрантов («Если там у них горит дом, — говорили они, — то почему они бегут в наш двор?»), и они подняли так называемое «великое восстание», ставшее первой главой многолетней войны между арабами и евреями, которая продолжается по сей день.

Ицхак Садэ прибыл в Иерусалим, чтобы создать боевую организацию нового типа, и в лице Йоси и его товарищей он нашел именно тех бойцов, которых искал.

Как-то раз одному из друзей Йоси, веселому дикарю, чуть постарше его самого, Исраэлю Бен-Иегуде по прозвищу Абду — личности сильной, но весьма вспыльчивой — сообщили, что к ним должен приехать новый командир по имени Ицхак Ландоберг, который имеет обыкновение наносить неожиданные визиты.

— Ну вот что, — сказал Абду Йоси, — передай этому Ландобергу, что, если он появится здесь без предупреждения, когда на посту буду стоять я, то получит пулю в лоб.

На следующий день Садэ позвонил и сказал, что ему стало известно об угрозе получить пулю и поэтому он заранее извещает о своем прибытии. На это Абду ответил, что высылает ему навстречу человека, поскольку в округе есть мины. Повесив трубку, он подмигнул товарищам и сказал:

— Мины, как же… Ничего-ничего, пусть подергается.

На встречу с Садэ отправился Цви Спектор, но через некоторое время он вернулся и сказал, что хоть и видел Ландоберга, который показался ему каким-то странным и неуклюжим, однако прибудет тот чуть позже, потому что арабы перешли в атаку, и он остался с ребятами, чтобы помочь им обороняться.

Всю ночь они прислушивались к доносившимся издалека звукам боя и уснули только под утро, но вскоре их разбудил дежурный и доложил, что в расположении замечен какой-то странный священник. А поскольку незадолго до этого разведка донесла, что священники из находящихся в округе церквей и монастырей поставляют арабам разведывательную информацию и даже снабжают их продуктами, Абду, Цви и Йоси, забыв обо всех правилах предосторожности (которые иногда так приятно нарушать), решили отправиться посмотреть на подозрительного священника лично.

Они обнаружили его в районе каменоломни, но когда с оружием наперевес подошли поближе, Цви воскликнул:

— Да какой же это священник? Это же Лунсберг!

— Ландоберг, — поправил его Садэ с улыбкой.

Когда же Абду стал выговаривать ему за то, что тот шляется по местности, не предупредив их о своем прибытии, тот вежливо его выслушал и спросил:

— Значит, ты и есть тот самый Абду, который хочет меня убить? Между прочим, я гуляю здесь уже с раннего утра.

Когда они вошли в дзот, Садэ посмотрел в амбразуры и сказал, что обзор плоховат и что это дает большое преимущество врагу, а потом начал читать им длинную лекцию о стратегии и тактике. И хотя поначалу они слушали его с недоверием, но постепенно обаяние личности Садэ сделало свое дело, и лед недоверия растаял. Ведь раньше с ними никто никогда так не разговаривал.

С этого и началась история отряда, который романтик Садэ назвал «Нодедет»[35] и который, по сути, стал прототипом будущих «летучих» подразделений ЦАХАЛа. Йоси, которого из-за его юного возраста и красивой внешности прозвали всеобщим любимчиком, задумчивый и начитанный Цви Спектор, к которому все в их компании относились, как к отцу, отчаянный лихач Абду, а также умный и молчаливый Ицхак Хекер — все они с этого момента стали солдатами Садэ, поставившего перед собой задачу создать сплоченную команду умных и смелых бойцов, которая будет заниматься защитой населенных пунктов, расположенных в районе Иерусалима.

По ночам Садэ водил их, как он выражался, «гасить свет в арабских деревнях». «Разве это справедливо, — восклицал он, — что мы вынуждены сидеть в темноте, в то время как арабы сидят себе спокойненько при полном освещении, да еще нас же и обстреливают?»

«Хватит нам уже отсиживаться в дзотах и окопах, — говорил он. — Мы должны устраивать погромщикам засады. Вместо того чтобы сидеть и ждать, пока они придут к нам, мы будем выдвигаться им навстречу. Нас, конечно, маловато, но ночь сделает нас сильнее. Арабы хорошо знают эти места; чувство ориентации на местности у них намного превосходит наше; они умеют ускользать и прятаться, и они хорошие воины. Однако наше преимущество будет состоять в том, что мы будем подкрадываться к ним незаметно, под покровом темноты, и наносить им внезапные удары. Если ты маленький, ты должен быть проворным, хитрым и смекалистым, а главное — отчаянным».

Евреев, родившихся в Палестине, Садэ воспринимал как своего рода историческое чудо. В его глазах они были чем-то вроде воскресших героев Танаха, которые, в отличие от вечно сгорбленных евреев диаспоры, ходили, гордо расправив плечи. Однако сам он был человеком неуклюжим и грузным, и, когда шел, его топанье можно было слышать за километр. Плюс к тому, у него было слабое зрение. Неудивительно, что иногда Йоси и его друзьям казалось, что это какой-то случайно затесавшийся в их ряды поэт. Тем не менее командиром он был просто замечательным.

Он имел привычку спать голым, а по утрам делал зарядку и обливался холодной водой. Он мог часами говорить о стратегии и тактике, но вместе с тем умел и молчать как рыба. Он мог быть обаятельным и открытым, но иногда погружался в себя и становился необщительным. Когда же он передавал им свой богатый опыт, накопленный во время революции в России и в период жизни в Палестине, то иногда рассуждал, как философ, а иногда превращался в настоящего поэта.

Он учил их, что звук внезапного выстрела способен достичь на открытой местности большего эффекта устрашения, чем пуля, попавшая в цель. Что дождь, который падает тебе на голову, падает и на голову твоего врага тоже. Что у маленького народа, живущего в маленькой стране, второго шанса может и не быть. Что такому народу некуда отступать из окопов, которые поэт Альтерман называл «окопами нашей жизни». И еще он учил их, что хотя все они и служат своему народу, однако никакого вознаграждения за это не получат. Да и в самом деле, от кого они могли его получить? Ведь государства, которое могло бы их вознаградить, тогда еще не существовало. И государственной казны тоже…

Когда до Абду, Цви Спектора и Йоси дошли слухи о прокатившейся по Иерусалиму волне убийств — убийстве евреев в Старом городе, убийстве сторожа возле Гиват-Шауля, поджоге яслей в районе Бака и убийстве трех евреев на площади Эдисона, — они загорелись желанием отомстить и, не сказав никому ни слова о своих намерениях, взяли оружие и отправились к Яффским воротам. По их предположению, именно в Старом городе следовало искать банду, которая совершила все эти убийства и которую они планировали уничтожить. Однако там было слишком много английских солдат, и им пришлось на ходу изменить свой план. Сначала они поехали в Абу-Гош[36] и бросили несколько гранат в кафе, где сидела компания арабов (впрочем, эти гранаты хоть и вызвали панику, но никого не убили), а потом обстреляли арабских крестьян, работавших в поле возле деревни Колония — той самой, выходцы из которой в свое время устроили резню в Муце. За это всех троих отдали под трибунал. Но поскольку «Хагана» в них нуждалась, Садэ закрыл на их проступок глаза, и вскоре они вернулись служить под его началом. Таким образом, формально все закончилось для них хорошо. Тем не менее кое-чему эта история их все-таки научила. Правда, неизвестно, раскаялись они в содеянном или нет — не исключено, что, скорее, они были раздосадованы тем, что потерпели неудачу, но в любом случае они поняли, что злость и жажда мести способны даже хорошего воина сделать весьма уязвимым и могут стать его ахиллесовой пятой.

Йоси любил Ицхака Садэ. Он чувствовал какую-то особую привязанность к этому вечно одинокому человеку, который плохо умел сходиться с людьми и которого прозвали «стариком», когда он был еще сравнительно молодым. Правда, Садэ далеко не всегда был дисциплинированным солдатом, и кроме того, он отличался непредсказуемостью, имел склонность к авантюризму и, в отличие от Йоси, был очень сентиментальным. Однако при всем при том он оставался человеком отчаянно смелым, полностью отдавал себя общему делу, всегда действовал ответственно, и к тому же Йоси преклонялся перед ним как перед военачальником, который умел быстро оценить ситуацию и разработать стратегию действий, а выбор тактики оставлял на усмотрение своих подчиненных. Вполне возможно, что Садэ был лучшим из еврейских военачальников нашего времени.

Для оторванного от семьи и порвавшего со своим прошлым Йоси Ицхак Садэ стал чем-то вроде духовного учителя. Он явился к нему и его товарищам из совершенно другого мира и сумел превратить их романтические мечты в реальность.

В июле 1937 года был опубликован отчет комиссии Пиля, созданной англичанами вследствие начавшихся в Палестине арабских волнений, которые, в свою очередь, явились результатом усилившейся иммиграции евреев из Германии, Австрии, Чехии и Польши. Арабы надеялись, что приход к власти фашистов в Италии и нацистов в Германии укрепит их позиции и что им удастся заключить с ними союз против евреев и англичан. Изучив сложившуюся в стране тревожную ситуацию, комиссия порекомендовала разделить Палестину на две части, арабскую и еврейскую, однако сразу после этого была создана еще одна комиссия — Вудхеда, отчет которой увидел свет 9 ноября 1938 года, и она порекомендовала урезать территорию, выделенную евреям, почти наполовину. Вдобавок ко всему прибывший в Палестину новый верховный комиссар сэр Гарольд Макмайкл был настроен по отношению к евреям крайне враждебно и, в отличие от своего предшественника, сэра Артура Уокопа, который разрешил въезд в страну хоть и ограниченному, но довольно большому числу евреев, придерживался жесткой проарабской линии. В частности, по плану Пиля, вся Галилея должна была стать составной частью еврейской Палестины, но новое английское руководство сделало все от него зависящее, чтобы Западная Галилея отошла арабам. Между тем для руководства ишува[37] вопрос о Галилее был вопросом принципиальным, причем совсем не потому, что песня «Бог построит Галилею» стала чем-то вроде национального гимна. Дело было скорее в том, что обширная, тучная и удаленная от центра страны Галилея представляла собой отличный стратегический «буфер» для защиты от Сирии и Ливана. В то время еврейские населенные пункты регулярно подвергались атакам арабских банд, в составе которых было немало хорошо обученных и вооруженных боевиков из Ливана и Сирии. Они прекрасно владели оружием, сражались, как львы, и отражать арабские атаки становилось все труднее и труднее.

К тому времени отряд «Нодедет» был уже расформирован и вместо него Садэ создал так называемые «полевые роты», куда принимал только самых смелых и отчаянных.

Когда в 1938 году Йоси собрался на войну в Испании, Садэ вызвал его к себе, сказал, что готовится поход в Ханиту[38] и назначил старшим инструктором по боевой подготовке.

Кровавые погромы продолжались уже два года, и похороны стали явлением едва ли не повседневным, причем гибли не только евреи-старожилы, но и недавно прибывшие репатрианты, на могилах которых нередко приходилось писать «неизвестный» или «безымянный». Жителей ишува начинало охватывать отчаяние. Они жаждали мести; им хотелось, чтобы по врагу, который вдруг стал сильным и хорошо подготовленным, был наконец нанесен серьезный удар — ведь речь шла уже не просто о бандах погромщиков, а о самой настоящей армии. Поэтому, когда разнесся слух о походе в Ханиту, люди встретили эту новость с облегчением и воодушевлением. Девочек, родившихся в 1938 году, называли Ханитами, а участвовать в походе изъявили желание тысячи. Тем не менее отобрано было всего несколько сотен.

Ханита считалась чем-то вроде палестинского «дикого запада». Она находилась на территории, плотно заселенной враждебно настроенными арабами, причем многие из них были хорошо вооружены и обучены иракскими и сирийскими инструкторами.

В глазах руководителей ишува Ханита выглядела естественной географической границей Эрец-Исраэль, но арабы и их лидеры прекрасно понимали, какую опасность будет представлять для них еврейское поселение, находящееся в самом центре арабского анклава. Поэтому на участке в пятнадцать квадратных километров, расположенном между Ханитой и Нагарией (в то время Нагария представляла собой северную окраину зоны, где проживало еврейское население) сосредоточились практически все арабские вооруженные силы.

Вести, приходившие из Европы, становились все более и более тревожными. Евреев Германии к тому времени уже полностью вытеснили из общества, и газеты пестрели леденящими душу историями. Между тем у многих евреев Палестины там находились родственники. Поэтому создание еврейского поселения в Ханите имело, помимо всего прочего, еще и важное значение для поднятия духа людей.

Эта самая крупная за всю историю еврейского ишува в Палестине военно-строительная операция готовилась два месяца, и в процессе ее подготовки были не только начерчены карты, собрано оружие и закуплены электрические генераторы, но даже построена стена, которой надлежало защищать будущий поселок. Впоследствии эту стену привезли в Ханиту в разобранном виде, благодаря чему ее удалось возвести очень быстро.

В намеченный день, под покровом темноты, на скалистый холм, где предполагалось основать поселок, въехало около семидесяти грузовиков, а следом за ними прибыло несколько сот человек. Однако вскоре после того, как они построили стену и сторожевую башню, арабы открыли по ним огонь. Обстрел начался в полночь, совершенно неожиданно, и велся из сотен единиц оружия одновременно. Причем нападавшие были явно хорошо вооружены и действовали очень согласованно. В ту ночь Ханита устояла лишь с большим трудом. Йоси рассказывает, что ему пришлось стрелять в разных направлениях, чтобы арабы подумали, будто у обороняющихся много огневых позиций.

Первой жертвой арабской атаки стал друг его детства Яков Бергер, который сражался рядом с ним. Он был ранен в ногу и позднее скончался от заражения крови. С высоты нашего времени довольно трудно понять, почему он умер: ведь его удалось вынести с поля боя и доставить в Нагарию, где находился импровизированный госпиталь, а оттуда — в больницу в Хайфе, где были квалифицированные врачи (кстати, некоторые из сопровождавших Якова в процессе перевозки сами получили ранения). Тем не менее Бергер все-таки скончался. Как и десять других раненых.

Йоси пробыл в Ханите несколько месяцев, и все это время атаки на нее не прекращались. Арабы считали захват Ханиты одной из ключевых задач в рамках противодействия заселению Палестины евреями в условиях усиливающейся еврейской военной мощи. Они обложили Ханиту со всех сторон. В результате она оказалась почти полностью изолированной, и туда стало очень трудно привозить продовольствие. Кроме того, англичане не позволяли доставлять туда оружие, и то, которое провезти все-таки удавалось, необходимо было прятать. Таким образом, рассчитывать на быструю помощь в критической ситуации защитникам Ханиты не приходилось.

Однажды трое молодых парней из Ханиты взяли машину и отправились в Нагарию. Однако не успели они отъехать, как послышались выстрелы. Йоси и несколько его товарищей запрыгнули в пикап и по недавно проложенной дороге помчались узнать, что случилось. Через некоторое время они увидели перевернутую машину, но, когда они подъехали поближе, по ним открыли огонь. Выскочив из пикапа, они бросились в кювет справа от дороги. Там лежали парни, поехавшие в Нагарию — все трое были мертвы. Йоси с ребятами стали отстреливаться, и тут послышался крик: «Помогите!»

Йоси повернул голову и увидел, что один из его товарищей ранен и истекает кровью. Под градом свистящих над головой пуль он подполз к раненому и перетащил его на другую, непростреливавшуюся, сторону дороги.

Это произошло в Песах 1938 года, когда поля были устланы гигантскими коврами красных анемонов, и даже сейчас, спустя шестьдесят лет, каждый раз, когда приходит весна и зацветают анемоны, Йоси словно ощущает разлитый в воздухе запах крови.