Ларец Самозванца

1

— Пан Роман, может лучше поосторожнее? — вежливо поинтересовался пан Анджей, когда отряд их, быстрой рысью подъезжал к окружённому невысокой стеной городку со звучным названием Грязин. — Всё ж таки никто не знает, как нас московиты встретят!

Коротко поморщившись, пан Роман равнодушно повёл плечами. Если уж он, всегда осторожный, позволил себе ехать без оглядки, значит, мог бы успокоиться и пан Анджей. Так ведь нет! Вместо этого, тот с утра ноет… словно чуя недоброе. Меж тем, этот город пан Роман запомнил. Когда-то, не так, впрочем, и давно, этот самый Грязин сдался им без боя. Дмитрия встречали здесь хлебом-солью, местные красавицы вешались на его воинов… священники устроили крестный ход в честь вернувшегося царевича! Тогда ещё царевича…

— Пан Анджей… — начал пан Роман свою отповедь, но тут же и прервался, лихорадочно потянув кончар из ножен. Ворота, запиравшие вход в город были распахнуты и через них, нестройным водным потоком, выливалась в поле толпа. Десятки, сотни возбуждённых, орущих людей вмиг, прежде чем казаки пришли в себя, окружили их плотным кольцом и пан Роман, холодея, услышал звон добываемого из ножен оружия. Без его приказа воины изготовились сражаться!

— Стоять! — рявкнул он, после чего, предельно вежливо, обратился к рослому молодцу, кузнецу, судя по палёной бороде и многочисленным ожогам на руках. — Что за шум?

— Ты — лях! — коротко прорычал кузнец.

— Ну… да! — замявшись, сказал пан Роман, который ляхом не был, но решил не объяснять разницу между поляками и православными подданными короля Сигизмунда.

— Из Москвы путь держишь! — снова не спрашивал, а утверждал кузнец.

— Да! — на этот раз, Роман ответил уверенно и твёрдо.

— Из Москвы — это хорошо! — прогудел кузнец. — Значит, ведаешь правду… Что царь, правда — умер? А ноне кто там на престоле? Скажи, боярин!

— Государь Дмитрий Иванович — убит! — тихо, почти беззвучно начал Роман, но встрепенулся и повторил ещё раз. — Царь Дмитрий убит врагами Руси! Они захватили власть на Москве и посадили на престол убийцу царя, князя Шуйского! Он теперь у вас… царь!

В толпе, видимо, не верившей до конца в эту весть, поднялся ропот. Кто-то выкрикнул истерично:

— Он лжёт!

Пан Роман вспылил, даже за саблю схватился, но подраться ему не пришлось. Грубо и нагло протолкавшись через толпу, перед ним встал невысокий мужик, небогато, но опрятно одетый.

— Я знаю его! — громко, так что услышали все, сказал он. — Этот человек и впрямь был в войске царя Дмитрия! Он мне тогда ещё зуб выбил…

Тут уже и пан Роман вспомнил этого мерзавца, нагло покачивающегося на носках сапог перед ним. Сотник местного ополчения, один из немногих, кто до конца не признавал Государя. Впрочем, когда царевич предоставил ему и ещё нескольким неверующим требуемые доказательства, они также сложили оружие… Да, Грязин был одним из тех городов, что принял сторону Государя и крепко держался против послов царя Бориса…

Меж тем, признание сотника… Никифором его звали, взбудоражило и без того возбуждённых горожан. Кое-где засверкало оружие, троим стрельцам тут же принялись бить морды. Мятеж полыхнул внезапно и столь яростно, что напугал даже Романа. Впрочем, тот вовсе не собирался затевать чего-то подобного! Теперь же пану Смородинскому оставалось только наблюдать с немалой долей изумления за тем, как нестройная толпа обретает постепенно очертания войско, как в руках мятежников появляется дреколье, а кое-где, пока ещё в очень малом количестве мест, появлялись первые дымки фитильных пищалей…

— Ого! — чуть слышно пробормотал Марек из-за плеча пана Романа. — Кажется, грядёт буря!.. Поехали отсюда, господин! Пока не поздно…

Пан Роман и сам был того же мнения, но пока что выбраться из толпы возможности не было. Площадь перед воротами бурлила, до краёв забитая людом, трещали не выдерживающие давления сотен тел лавки торговцев… Где-то на пределе слышимости чёрно ругался кузнец, у которого расхватали с прилавка топоры и ножи. Марек, кажется, и сам догадался, что дело плохо. За спиной пана Романа неожиданно громко заскрипел замок пистолета. Предусмотрительный стремянный подтягивал пружины…

Толпа, кое-как вооружившись, хлынула к городу… Литвинов, как бы они не сопротивлялись, медленно волокло вместе с толпой, к городу. К распахнутым воротам.

А воевода здесь был предусмотрительный! В воротах, заслоняя строем проход, стояли уже городовые стрельцы. Четыре ряда бородачей в красных высоких шапках, длинных кафтанах… при саблях и пищалях! Пищали были нацелены на надвигающуюся толпу, фитили дымились.

— Митроха, ты что, стрелять в меня будешь?! — заорал кто-то из первых рядов. — Ну, давай, стреляй в брата!

Роман, бывший не так и далеко, заметил, что линия стрельцов сломалась… спустя некоторое время, когда подъехали они близко, видно стало лучше, оказалось, что ровного строя, живой стены больше не существует. Несколько стрельцов ногами и бердышами били лежащего на земле товарища, около десятка просто расступились, равнодушно наблюдая за происходящим. Двое лежали на земле, не двигаясь. Так лежат только мёртвые…

— На слом! — вдруг заорал кто-то дико и так громко, что пан Роман подпрыгнул в седле. — Анцифор всё знал! Бей его, други!

Кто такой Анцифор, чем он провинился перед горожанами, пан Роман не знал, мог только догадываться. Впрочем, если этот Анцифор достаточно предусмотрителен и осторожен…Его не найдут!

Вокруг отряда внезапно стало свободно. Приумолкшая толпа, во главе которой встали перешедшие на сторону мятежников стрельцы из местных, решительно направилась в глубь города. Самое время было смываться…

— Пан Анджей, ты куда?! — изумлённо спросил пан Роман, когда мимо него, столь же целеустремлённо и быстро, направились конфиденты пана Медведковского во главе с самим паном.

— Как куда?! — в свою очередь изумился пан Анджей. — К воеводе местному! Его же бить пошли… вот мы и поможем!

— Мы торопимся… ты не забыл?! — раздражённо поинтересовался пан Роман.

— Отчего ж, не забыл! Мы не надолго! — ухмыльнулся пан Анджей, пощипывая наполовину обрубленное в юные годы ухо. Про ухо это ходило множество легенд, вплоть до того, что его обрубил юному нахалу заезжий мушкетёр из самой Франции, с которым хмельной до ужаса юнец принялся толкаться у корчмы. Кто-то даже видел, как они толкались. На деле же, всего-то правды было, что пан Анджей в тот миг был смертельно пьян и не помнил себя. В беспамятстве и вылетел из седла на повороте, пропахав рожей кусты и даже сломав несколько ветвей. Роже-то что, и без того не слишком привлекательной была. А вот ухо пострадало сильно. По правде говоря, к тому моменту как местный коновал закончил штопать, от уха лишь треть осталась. К пану Анджею, как он ни противился этому, приклеилась ласковая кличка «Корноухий». Правда, ему она почему-то так не нравилась, что при одном только упоминании оной, он немедленно хватался за кончар… В гневе он был страшен! Раздутые щёки, оскал желтоватых, острых как у волка зубов, покрасневший от беспробудного пьянства до бурого состояния нос… Некоторые пугались по настоящему. Сейчас проклятый шляхтич, слишком гордый, чтобы быть умным, рвался, разумеется, в первые ряды.

Расстроенный так сильно, что даже боялся себе признаться, пан Роман оглянулся… Его казаки, отлично обученные воины, замерли ровным строем за спиной своего командира. Никто не стронулся следом за людьми пана Анджея… но две дюжины глаз пристально и неотрывно следили за ним, за паном Романом. Мол, прикажи только, мы готовы! И ведь и впрямь были готовы… вот уже и пищали с пистолями наготове! А пан Анджей всё дальше… А в воротах уже спал напор, там бегут, торопятся поспеть за остальными, разве калеки да старики.

— Андрей! — резко сказал пан Роман, сам собой не довольный. — Возьми ещё троих, останетесь с пани Татьяной. Чтобы ни один волос с её головы не упал! Головой ответите!

Казак, к которому он обращался, Андрей Головня, был достаточно зрел, чтобы преисполниться осторожности. Далось ему это нелегко — шрамы на лице говорили о трудной науке, но то, что ещё был жив — о том, что наука пошла впрок. Сейчас он лишь коротко кивнул, и указал троим, что им придётся поскучать с ним. Остальные — двадцать человек, включая сюда и самого пана Романа, неспешно, оберегая коней, тронулись в сторону города. За спиной ехавшего первым шляхтича, его воины спешно щёлкали курками пистолей и ружей, звенели саблями, готовясь к бою…

2

Славный город Грязин за восемь десятков лет, что стоял на многострадальной земле Руси, пережил немало потрясений. Его ведь не зря поставили именно на этом месте, подле смычки двух шляхов: жутковатого Муравского и не столь опасного, Бакаева. Там, дальше, горела огнём южная Россия — Северская земля, поверженная Мстиславским, да Белгородская Черта, уж сколько лет грудью заслонявшая собой всю срединную Русь. Там было хуже всего, там истекали кровью станицы… Но и здесь тоже случалось — проходили пути татарских ратей. Дважды город, в котором пока лишь одно здание было построено из камня, сгорал дотла, сожжённый врагами. Дважды его отстраивали заново. Город, один из немногих, имел собственный отряд стрельцов. Сюда назначался государев воевода и город всегда, всю свою короткую историю был оплотом Москвы на юге. Сейчас город, впервые за свою историю, был охвачен пламенем мятежа. Сотни, если не тысячи людей, многие — неплохо вооружённые, стекались сейчас к центральной площади, к дому местного воеводы Анцифора, царёва наместника, поставленного ещё царём Фёдором, утверждённого Борисом, переметнувшегося к Дмитрию. Не исключено, что и четвёртый царь будет доволен его действиями! Если выживет… Три десятка стрельцов — последний его резерв, вместе с боевыми холопами стеной выстроились перед крыльцом. Молодой, рослый усач-сотник звонко скомандовал им изготовиться к бою…

На этот раз толпа не остановилась — стрельцы здесь были чужие, не местные и прибыли недавно, не успели заиметь друзей среди горожан. Скорее уж, врагов заимели. Кто-то первым бросил камень, его почин подхватили и на град камней стрельцы ответили единственно возможным способом — залпом из полутора дюжин пищалей. Хорошо ещё, не все смогли выстрелить точно, лишь шесть или семь человек были убиты, хотя и рана от тяжёлой пищальной пули заживает нескоро. На миг толпа отхлынула, яростные вопли стихли. Где-то в задних рядах дуром завыла баба, видать, вусмерть придавленная.

— Вперёд! — заорал пан Анджей. — Вперёд, трусы! Всех не убьют!

— Вот сам и лезь вперёд… лях! — зло ответил ему кто-то из мужиков. — Пуля пищальная, она дура! Не разбирает, кому поделом будет, а кто здесь случаем оказался…

— Разойдись! — рявкнул меж тем сотник, грозно махнув саблей. — Разойдись, говорю! Воевода Анцифор добр и прощает вам обиду. Только выдайте убийц стрельцов городовых, больше наказаний не будет! Зачинщиков выдайте! Да смотрите, озоровать кончайте! Хуже… ох…

Он не договорил, не дали. Брошенный чьей-то меткой и сильной рукой булыжник попал точно в лицо, вмиг обратив гордый профиль в куда менее привлекательный вид. В следующий миг те из стрельцов, что успели перезарядить пищали, беспорядочным залпом отомстили за своего командира. Хотя погибло из горожан немного, но крови теперь было пролито достаточно, а крики раненых соседей и друзей, а то и родственников взывали к отмщению. Народ дуром готов был рвануться вперёд. Именно в это время на площади и появился пан Роман со своим отрядом.

Опытным глазом определив, что дела плохи, а стрельцы достаточно умелы, чтобы при таком малом количестве наломать дров вдосталь, пан Роман всё же не стал спешить. На его глазах, уже и при помощи бердышей, стрельцы отбили третий наскок мятежников. В нём, правда, приняли участие и шляхтичи пана Медведковского… Сам пан Анджей, разумеется, пролезший в первые ряды и по привычке дравшийся отчаянно и довольно неплохо для себя, даже ранен был и теперь самым чёрным образом ругался, покуда белый, как полотно Яцек перевязывал ему покарябанное плечо.

— Пора уже, пан Роман! — негромко сказал из-за плеча давний соратник, казак Клим Оглобля. — Стрельцы сейчас стрелять не смогут, пищали не заряжены. Тут мы их и…

Он настолько выразительно сложил ладони, прихлопнув воображаемого врага, что пан Роман только и смог, что ухмыльнуться в ответ. И впрямь — самое то сейчас ударить. Вот и кончар бьётся рукоятью в руку, просится, чтобы его выхватили… вот так… а потом наклонили остриём вперёд — вот так!

— Вперёд! — заорал пан Роман и его жеребец чёртом прыгнул вперёд, по пути отшвырнув широкой, могучей грудью двух «союзников» — горожан. Скольких ещё стоптали его молодцы, пан Роман не знал. Да он об этом и не задумывался! Куда приятнее было видеть страх на небритых рожах местных стрельцов, дрожащие навершия бердышей, которые они спешно наклонили, чая ими остановить порыв конницы…

Площадь была слишком мала и коротка для полного разгона, да пан Роман и не горел желанием разгонять своих молодцев. Потом ведь не остановишь, коням ноги переломать можно!

Атака удалась. Лишь несколько стрельцов успели выстрелить, но кажется, никто из них не попал. А потом под тяжело рухнувшим кончаром пана Романа хрустнул, раздаваясь, череп стрельца, рядом закричали яростно… Кто-то из стрельцов скомандовал отход.

Отходили они быстро, умело. Не побежали и не дали возможность молодцам пана Романа на плечах ворваться на крыльцо. Четверо стрельцов, что держали штурмующих на длине бердыша, отдали свои жизни, но к моменту, когда пал последний из них, низкая и тяжёлая дверь в хоромы воеводы захлопнулась, а из окон второго поверха высунулись стволы пищалей и по набегающим мятежникам хлёстко и метко ударили свинцовые пули. Четверых смело. Завизжал раненый конь. Его стон поддержали раненые люди… На площади установился хаос.

— Ну, всё! — пробурчал, прижимаясь к стене, рослый горожанин с оглоблей в качестве оружия. — Сейчас они нам покажут…

Пан Роман, сердито на него сверкнув глазами, знаком велел своим начинать. Трое быстро подскочили к двери, в руках появились стрелецкие бердыши. Дверь задрожала под их могучими ударами и, хотя щепа пока что летела мелкая, вряд ли она простоит слишком долго. Остальные казаки пока что затеяли перестрелку со стрельцами и, хотя они находились в заведомо менее выгодном положении, всё же сумели заставить стрельцов укрыться внутри.

— Лестницы тащи! — орал кто-то из горожан, надсаживая глотку. — Бей их, иродов!

Площадь была вся устлана телами убитых, бабы с воем бегали, отыскивали среди них своих мужей, детей… Иногда слёзы утишались, раздавалось радостное причитание — значит, её был ещё жив. Чаще, однако, вой раздавался ещё громче… Раненных было больше, чем убитых, но их затоптали свои же, толпа, пока металась по площади туда, обратно. Упавший на площадь мог сразу считаться мёртвым… увы.

Потери только обозлили горожан. Лихие же были люди в городе Грязине, если даже пищальный огонь в упор не смог их остановить! Наоборот, мужики так разозлились, что вмиг высадили пару ставень, и сейчас подле раззявленных проломов окон шла жаркая пря между стрельцами и горожанами. И те, и другие горели желанием оказаться сильнее… только вот стрельцы всё-таки чуть сильнее, ибо на кону с их стороны стояли жизни. Оба пролома были ими защищены, да ещё и трупов навалили подле них вдоволь…

— Проклятье! — прошептал по-настоящему растерянный пан Роман. — Да здесь как на бойне!

Но в этот момент бердыш одного из воинов прорубил дверь и почти тут же успеха добился ещё один рубщик, рядом. Древками вышибли кусок доски… и получили в упор слитный залп из трёх пищалей. Рубщиков — обоих, а с ними одного из шляхтичей пана Анджея спасти было уже невозможно. За них можно было только отомстить… и за них отомстили. Дверь вынесли так быстро и с такой яростью, словно её и не было. Стрельцов, защитников двери, повинных в смерти боевых товарищей, срубили раньше, чем те успели схватиться за сабли. Нельзя полагаться только на огненный бой! Они же слишком полагались.

— Убивай! — прорычал пан Анджей. — Убивай их, гадов!

Спустя несколько минут волна разгневанных, разъярённых чрезмерными потерями горожан ворвалась внутрь. И живые позавидовали павшим…

Самыми удачливыми оказались всё те же стрельцы. Они могли сражаться, а, сражаясь — умирать быстро. Женщинам и детям повезло меньше. Сражаться они не могли, на милосердие полагаться — тоже. Кончать жизнь самоубийством было против Веры. На них и отыгрались…

3

— Помогите ради Христа, люди! — немолодая женщина в разорванной на груди исподней рубахе, выскочила на крыльцо. Следом, гогоча и солоно ругаясь, набежали мужики. Трое. Все — местные, горожане. Пресытились грабежом, набили пазухи добром воеводы Анцифора, решили поразвлечь плоть. Увидев чужаков с оружием, остановились… глухое ворчание их напоминало рык голодных псов, у которых уводят сахарную косточку из-под носа.

— Кто такая? — коротко кивнув на женщину, спросил пан Роман, чуя как в груди разгорается и никак не желает затухать гневное пламя.

— Да Марья, жена пса-Анцифора! — быстро ответил один из насильников, ражий мужик с огромными кулаками. Из левого кулака свисали грубо оборванные волосы, целая густая прядь. Бедняжка, видно, рванулась, что есть силы, спасая не жизнь, так честь.

Меж тем, пока казаки и грязинцы мерили друг друга долгими, выразительными взглядами, бедная женщина подползла как можно ближе к пану Роману и крепко охватила его ноги руками.

— Христом-Богом молю, воин, не выдай меня этим зверям! Рабой твоей буду! Жизнь отдам!

Пан Роман скривился… В его планы, по крайней мере — сейчас, не входило противостояние с озверевшими от насилия и грабежа грязинцами. Отряд, потерявший в этой совершенно не нужной стычке четверых убитыми, вряд ли мог противостать сотням вооружённых горожан. К тому же, теперь в них не нуждались…

— Сколько вы за неё хотите? — отстёгивая от пояса туго набитый кошель, поинтересовался он вполне миролюбиво.

— Так… это, боярин… Злата-серебра мы и так вдоволь набрали! — возразил ему один из мужиков. — Вот Марью-воеводшу поять, такое не каждый день случается! Не обессудь, не уступим! Даже и за сотню рубликов!

Марья, прижимаясь полной грудью к его коленям, отчаянно завыла, пытаясь укрыться от хищных взоров распалившихся ещё больше насильников. Пан Роман ещё раз досадливо сморщился. Не по душе ему был такой вот оборот, не по шляхтетски было бросать женщину, да ещё благородных кровей, на произвол судьбы. Тем более что она — такая же христианка и молит тебя о пощаде.

— Полтораста рублей даю! — сам себе удивляясь, проскрипел пан Роман. — На эти деньги вы десять таких купите, да ещё в прибытке останетесь!

— Нет, боярин! — решив на всякий случай повысить Романа в положении, возразил мужик. — Я ж сказал, не отдам! И не мешайся… Мы, конечно, благодарны тебе. Очень. Но — не лезь, чужак! У нас тут свои счёты!

Скрипнув зубами, пан Роман потянул из ножен саблю. Отдавать её холопам, черни, он никоим образом не собирался…

Расклад поменялся внезапно. Послышался оглушительный рык, не должный принадлежать человеку, и из глубины терема выступил настолько могутной мужик, что стало страшно от одного только его вида. В руке богатыря был огромный, под стать владельцу, палаш и сейчас этот палаш был направлен остриём в сторону пана Романа. Недолго думая, тот вынул из ножен кончар.

— Да не бойся! — проревел мужик, оглушительно громко хохотнув. — Я тебя не трону… может быть! Я вот этих троих… трону. Слегка! Прочь, мразь!

Мужики себя мразью явно не считали, а оружие у них и у самих было. Однако спорить они не осмелились. Видно, этого громилу в городе знали… Удивительно, но успокоилась и баба. Только всхлипывала чуть слышно, зажимая разорванную рубаху на груди.

— Ну, Марья! — проворчал мужик куда тише. — Не говорил ли я тебе, что кончится этим? Анцифор слишком далеко зашёл…

— Брати-ку… — белугой завыла воеводина жена. — Спаси деток! Спаси, братик!

Тот, дёрнув щекой, возразил угрюмо:

— Кого мог, уже спас! А это сучье племя всё одно на развод оставлять нельзя. Так что вставай давай, пойдём ко мне домой… пока — поживёшь, потом — поглядим! А тебе, чужак, спасибо. Сестрицу мою спас, так знай, что и я, Тимофей Медведев, добра не забываю!

Мрачный пан Роман коротко кивнул и, круто развернувшись на каблуках, сбежал вниз по ступенькам. Следом за ним — его волыняне…

— А вот и пан Анджей! — внезапно пропел Марек из-за плеча господина. — Яцек, что нашли, где искали?

Яцек, мрачный и надутый, пропыхтел что-то еле слышно. Его слова, однако, совершенно неожиданно вызвали оживление среди шляхты. Кто-то тихонько хохотнул, а кто-то и в голос заржал. Сбруснявевший Яцек уткнулся багровой рожей в гриву коню.

— Совсем затюкали бедолагу! — холодно обронил пан Роман. — Ну, да и Бог с ним, с Яцеком-то! Марек — ты! Езжай, скажи нашим, пани Татьяну можно везти сюда… Только пусть едут побыстрее. Не хватало ещё, чтобы её какое-нибудь быдло напугало!

— А мы пока устроимся на ночлег со всеми удобствами! — радостно подхватил пан Анджей. — Вон, какой славный домик. И стены не всякой пушкой поломаешь!

Толстый палец пана с обкусанным неаккуратно ногтём указывал на местный острожек, небольшой, но и впрямь крепкий. Пан Роман, вскинув на миг бровь в изумлении, спорить не стал. Пожалуй, это действительно был лучший выход. Особенно, если учесть, что в городе разгоралось пламя грабежа. И на улицах всё сильнее становился терпкий аромат хмельного мёда да пива… Широк московит в веселье, ох и широк же!

— Приготовьтесь! — негромко приказал пан Роман, доставая саблю. — Я не я буду, если не нарвёмся на гуляк!

Накаркал…

У самых ворот острога, распахнутых настежь, валялось несколько тел — то ли убитых горожан, то ли, что вернее, пьяных. За воротами, внутри острога, словно рой пчелиный, рассержено гудел хор мужских голосов.

— К бою! — холодно приказал пан Роман, и сам вытащил пистоли из-за пояса. В такой узине, разогнаться для сабельного удара возможности не представлялось. Другое дело, пистоли… выпущенные в упор пули, да ещё если получится хотя бы подобие слитного залпа двадцати стрелков, способны натворить немало бед и охладят пыл самым горячим головам. Жаль только, Марек никак не мог успеть почистить пистоли. Сегодня из них слишком часто стреляли. Хоть и добрый мастер их делал, даже он не мог дать гарантию, что стволы выдержат такой напор…

Опасения пана Романа подтвердились не в полной мере. Толпа в остроге была — человек двадцать пьяных настолько, что именно про таких говорили: «им море по колена, да и горы — по плечо». Вот только никто из них не собирался драться с отрядом хорошо вооружённых и ещё лучше обученных воинов. Дюжины полторы были заняты перекаткой двух огромных бочек из погреба к воротам, двое, вцепившихся друг в друга на предмет устойчивости и решительно не желавших разрывать объятье, пытались ими руководить. На прибывших «гостей» они не обращали своего внимания до тех пор, пока те не взяли стену и ворота под свой контроль, а десяток под командой Антона Кобзаря, казака из отряда пана Романа, не начал медленно и достаточно вежливо теснить пьянчуг прочь из острога. Ну, тогда уже стало поздно, и ропот быстро утих — под стволами ручниц и пистолей.

— Вот вам от нас подарок! — весело возвестил Кобзарь, взмахом руки велев двух казакам выкатить бочонок, что поменьше. — Выпейте за наше здоровье!

Вряд ли хоть один из горожан исполнил это пожелание. Больно уж малой казалась толика мёда, выделенная им чужаками после тех двух гигантских бочек, что возвышались посреди двора.

Впрочем, пана Романа, а вместе с ним и пана Анджея это не волновало. Казаки и шляхтичи, переругиваясь весело, заняли круговую оборону на стене, под самый же конец радостный вопль одного из литвинов возвестил об ещё одной удаче. На стене, подле ворот, оказалась небольшая, но пригодная к стрельбе настенная пищаль. Счастье великое казаков, что эта пушечка почему-то не стреляла, когда они очертя голову лезли на терем, подставив острогу левый бок.

— Наряд к пищали! — рявкнул обрадованный пан Анджей. — Людвик, ты у нас вроде умеешь из неё стрелять?

— А то! — обиделся Людвик, рослый лях из-под Кракова, успевший за свою короткую жизнь послужить и в баварской армии, и в имперской, даже во французской армии. — Правда, не из такого старья… Эта пушка, наверное, ещё круля Стефания знала!

— Что ты хочешь от захолустья! — пожал плечами пан Анджей, но тут же встрепенулся. — А мы пока, пан Роман, воспользуемся передышкой и попробуем эти меды! Не думаю, чтобы местный воевода держал дерьмо… Ишь, как эти пчёлки сюда тянулись!

— Пойдём, пан Анджей! — улыбнулся в ответ Роман. — И впрямь, не мешает выпить чарку-другую… Да и закусить!

Обнявшись, старые соратники отправились в небольшую избу — терем воеводы…

4

Больше всего на свете Марек любил опасные поручения. Вот такие, когда руку никоим образом нельзя убирать слишком далеко от пистоля и сабли, да и по сторонам лучше оглядываться постоянно — чтобы не получить удар в спину.

Улицы вечернего города бурлили, в нескольких местах над городом поднимались густые клубы дыма, мелькали оранжевые всполохи — горели дома сторонников нового царя или тех, кого за них приняли. Кое-где, и не слишком редко, прямо посреди улиц валялись трупы, бродячие собаки, коих всегда было много в городах, обгладывали им лица, выжирали внутренности. Пару раз Марек шуганул их, но останавливаться каждый раз — у него не хватило бы никакого времени. Поэтому он плюнул и пришпорил коня.

Внезапно, за спиной раздался громкий перестук копыт, и одинокий всадник вылетел из мрака, погоняя коня, словно хотел обогнать ветер. Марек резко остановил своего коня, быстро выхватив пистоли из ольстредей и направив их в сторону всадника.

— Не стреляй, Марек! — заорал всадник голосом Яцека, и всего через несколько мгновений, проглянувшая сквозь дым и тучи луна осветила его напряжённое лицо.

— Что случилось, Яцек? — удивился стремянный пана Романа. — Ты — и один сунулся в ночь?! Никак, беда случилась?

— Нет! — сердито возразил Яцек. — Я просто не хотел оставлять тебя наедине с Зариной! Да и потом, кто-то ведь должен прикрывать тебе спину!

Марек, который считал себя способным справиться самостоятельно, только пожал плечами недовольно, но — промолчал.

— Пистоли-то хоть заряжены? — спросил он, нарушив молчание, когда они доехали до конца улицы и свернули в кривой и узкий переулок. — Саблю не забыл?

— Не забыл! — огрызнулся обиженный Яцек. — Отстань! Смотри лучше по сторонам… мне вон там тени какие-то померещились!

— То-то и оно, что померещились! — ухмыльнулся посмотревший на всякий случай в ту сторону Марек. — Не дрожи, мы почти доехали!

Ведь знал, что нельзя так говорить, знал! Но сказал… и накаркал. С двух сторон из-за домов появились люди, у одного из них Марек заметил в руках фитильную пищаль сделанную очень грубо, но, тем не менее, способную выстрелить разок.

— Эй! — рявкнул кто-то из разбойников. — Слезайте, мальцы… приехали!

Марек не стал даже разговаривать. Оба его пистолета, которые не убирал далеко, с грохотом разрядились в рожи, рядом бабахнули пистоли Яцека. И тут же пришлось выхватывать саблю, рубануть по руке, ухватившей его конька под уздцы.

Разбойник, получивший острым лезвием по руке — пусть даже клинок прошёл вскользь, содрав слой кожи и не повредив ни кости, ни жилы, взвыл, словно ошпаренный и разжал руку. Тут же Марек чуть не вылетел из седла — его дёрнули за ногу, но помог Яцек, со всей силы хлестнувший нагайкой по голове неприятеля. Видимо, решимость, с которой они защищались, сделала своё дело. Воры вдруг отхлынули и так же быстро, как появились на улице, с неё исчезли.

Несколько мгновений Марек, мокрый от пота, покачиваясь, сидел в седле. Потом его пробрал нервный смех. Глядя на приятеля, захохотал и Яцек, испуганный ещё более.

— Вот ведь — герои! — сквозь смех всхлипнул Марек. — Кому скажи, что вдвоём дюжину разогнали, так ведь не поверят! Скажут — врём! А, Яцек?

— Точно — скажут! — подтвердил Яцек, утирая слезу. — Особенно, если это ты скажешь! Мне-то могут и поверить!

Марек моментально оборвал смех, набычился.

— Уж не хочешь ли сказать, — прорычал он с непритворной яростью, — что я — лжец?! Ну, Яцек…

— Вовсе даже не хочу! — быстро возразил Яцек, опасливо покосившись на саблю, которую его приятель держал в руке. — Я только хотел сказать, что ты не всегда говорить всю правду. Так это ж хорошо! Мариус, ты не сердись, пожалуйста… Ты же знаешь, я сначала скажу, а потом — подумаю… Не то, что ты!

Мареку всегда очень нравилось, когда его звали полным именем — Мариус. Вот только пока таких человек было трое: пан Роман, мама да Яцек, когда боялся его. Пан Роман, впрочем, тоже не всегда снисходил до столь торжественного величания… Только в минуты величайшего расположения!

— Ладно! — милостиво кивнул отрок. — Я тебя прощаю!

Оскорблённому в лучших чувствах Яцеку осталось только скрежетать зубами от ярости.

— Поехали скорее! — сердито проворчал он спустя некоторое время. — Темно, ни зги не видно! А нам ещё госпожу надо найти, да через город её провезти. Представляешь, если на нас ещё раз нападут?

— Ну и что? — удивился Марек. — Там же Андрей Головня! И с ним ещё трое наших… Мы с тобой вдвоём десять взрослых мужиков разогнали, а с Головнёй и его казаками нам сам чёрт не страшен! Пусть на нас хотя бы и сотня нападёт…

— Ну, сотню, пожалуй, не надо! — быстро возразил Яцек. — Ты представь себе, что они будут с огненным боем!

Поморщившись, Марек нехотя признал:

— Да, лучше не стоит…

Они без приключений добрались до ворот, распахнутых настежь, никем не охраняемых. Марек, по пути зарядивший пистоли, на всякий случай взвёл курки и настороженно обследовал взглядом стену и арку. Кроме уже обглоданных местами трупов стрельцов, убитых ещё поутру, никаких людей вокруг не было. Только в поле, на месте шумного утреннего торга, горел одинокий костерок. Не иначе, Андрей с казаками грелся…

Подъехав шагов на двадцать, и опасаясь, что в темноте свои же всадят в него пулю, Марек набрал побольше воздуха в лёгкие, и оглушительно рявкнул:

— Андрей!!!

— Кто там? — от костра отделилась одинокая фигура с продолговатым предметом в руках, не иначе как пищалью. — Ты, что ли, Марек-болтун?

Марек позволил коню преодолеть те немногие шаги, разделявшие его с казаком, и с высоты своего коня надменно его обозрел:

— Моё имя — Мариус, и я — стремянный твоего господина. Вряд ли стоит называть меня болтуном, тем паче, что я не давал тебе такого повода… Лютый!

Лютый, огромный казак, в руках которого пищаль выглядела детской игрушкой, добродушно ухмыльнулся. Он издавна взял себе за правило поддразнивать юного литвина, притом чаще всего это удавалось великолепно. Вот как сейчас, например!

— Ладно! — с ухмылкой согласился он. — Пусть будет Мариус… Раз Ты так хочешь, Марек-болтун!

— Где Андрей? — Марек предпочёл проигнорировать неприкрытую издевку, сквозившую в голосе. — Пан Роман послал меня, мне надо срочно переговорить с ним!

— Что тебе, Марек… ах прости, Мариус! — на этот раз, перед ним встал сам Головня. — Что ты должен передать мне?

— Чтобы ты поскорее вёз женщин в город! — холодно ответил Марек. — И пан Роман напоминает тебе, что ТЫ головой отвечаешь за жизнь их обоих!

— Да понял я! — отмахнулся было Андрей, но тут взгляд его упал на левую ногу Марека и в последовавшем за этим взглядом вопросе не осталось и толики вальяжности и расслабленности. — Где это тебе каблук оторвали?

— Вот собачье семя! — недовольно поморщившись, выругался Марек. — Да напали тут на нас с дюжину каких-то оглоедов! Мы их там погоняли… с Яцеком! Думаю, нескоро теперь сунутся!

— Угу… — протянул Андрей слегка растерянно. — Эй, други! Ну-ка, проверьте ручницы! Чтобы потом не говорили, что фитиль отсырел, али ещё что мешает выстрелить! Бить чтобы точно! Поехали…

5

— Люблю я тебя, пан Роман! — прорычал в стельку пьяный пан Анджей, одной рукой взмахнув чаркой с мёдом, а другой — пытаясь охватить широкие плечи соратника.

Тот, слегка напряжённо улыбаясь, долил мёда в свою чарку и вполне трезво возразил:

— Так и я тебя люблю, пан Анджей! Ты — хороший друг… Ик!

Последний звук несколько не вписывался в предыдущую речь пана Романа и пан Анджей, в изумлении распахнув глаза пошире, воззрился на приятеля, явно ожидая объяснений. Пан Роман, однако, был не способен что-то объяснять, поскольку слишком большое количество хмельного мёда, выпитого за последний час, повлияло на его речь не в лучшую сторону. Уже то, что он сумел без особых проблем сказать длиннющую фразу из дюжины слов, можно было назвать подвигом… К тому же, пана Романа пробрала внезапная икота и, как он ни старался запить её новыми реками мёда и пива, она никак не желала проходить. Смутно понимая, что икоту пивом не задавишь, пан Роман набирал побольше воздуха в лёгкие, раздуваясь, как жаба, аж жмурился от старания… ничего не получалось. Икота после краткого перерыва становилась только сильнее. Пан Анджей, вроде бы выражая вслух сочувствие, с трудом сдерживал смех…

Внезапно, за спиной пана Романа громыхнул выстрел. Подпрыгнув, он резко развернулся. В руке его сверкнула сабля…

Пан Анджей, нагло ухмыляясь, покачивался на своих кривых ногах. В руке его дымился, распространяя вокруг пороховое зловоние, пистоль.

— Ну как? — поинтересовался шляхтич. — Выздоровел?

Сдержав на мгновение гнев, пан Роман прислушался к своим ощущениям… Икота и впрямь оставила его. Вместе с хмелем. Зато теперь раскалывалась голова… а в ушах звенело эхо выстрела.

— Выздоровел! — с нескрываемым изумлением согласился он. — Надо же… А я думал, лекарь у нас — мессир Иоганн!

— Даже он знает не всё! — в тоне пана Анджея проскользнуло раздражение. — Ну, по крайней мере, кое-что он должен не знать!

— Да я и не спорю! — поспешно вскинул руки, вроде как капитулируя, пан Роман. — Я говорю, лечишь ты очень интересно и оригинально! Скажи, а понос ты как лечишь?

— А что, есть нужда? — озаботился пан Анджей, между делом забивая пулю в опустевший ствол пистоля и близоруко щурясь из-под густых бровей. На губах его заиграла добрая, добрая улыбка…

— Нет, нет! — поспешно заверил, на всякий случай отступая назад, пан Роман. — Что ты, пан Анджей, со мной всё в порядке! В полном порядке!

— Что тут у вас происходит? — хриплый голос от дверей принадлежал вышеупомянутому лекарю. — Я слышал выстрел… Все живы?

— Да, конечно! — как и всегда в присутствии шведа, пан Роман чувствовал себя неуютно. — Это пан Анджей взялся лечить меня от икоты!

— Лечить? — бровь мессира Иоганна медленно поползла вверх. — Вроде бы его дело — калечить! Впрочем… Я вижу, досточтимый пан, ваша метода оказалась действенной — мессир Роман не икает больше. Не соизволите ли поделиться?

— Да, конечно… — голосом глубоко несчастного человека ответил пан Медведковский и протянул лекарю пистоль. — Вот эта метода… Или каким там латинским словом вы обозвались!

— А! — глубокомысленно изрёк лекарь, чьё занудство вошло в легенды. — Так вы, значит, решили испугом его вылечить. И эта М Е Т О Д А сработала. Браво, браво! Мы, лекари, рекомендуем данный способ. Разумеется, когда под рукой нет правильных ингредиентов и снадобий. Римляне, например, ещё тысячу лет назад рекомендовали…

— Понятно, благодарю вас, мессир Иоганн! — быстро сказал пан Роман. — Вы очень интересно рассказываете, вот пан Анджей с удовольствием вас послушает. Мне, к сожалению, необходимо очень срочно проверить посты. Ночь кругом, всякое может случиться…

Пан Анджей, которому подобный способ смыться пришёл в голову всего несколькими мгновениями позднее, одарил приятеля негодующим взглядом… но тут же на его круглой роже появилось выражение глубочайшего внимания. Ему предстояло выслушать целую лекцию, по поводу того, как именно древние и не очень древние лекари лечили икоту. Он мог только предполагать, но это предположение всё сильнее перерастало в уверенность, что мессир Иоганн знает множество подобных рецептов…

А пан Роман, ухмыляясь во все свои двадцать пять зубов [12], быстро сбежал по крылечку во двор. Сабля, вброшенная в ножны, весело позвякивала о левое бедро. В неверном свете двух наполовину сгоревших факелов, воткнутых в кольца у двери, виден был лишь очень небольшой кусок внутреннего двора, да ещё изредка мелькала медленно движущаяся тёмная тень на стене — часовой.

— Стой! — внезапно заорал часовой. — Стой, стреляю!

— Ты мне стрельни только! — звонко отозвались из-под стены голосом Андрея Головни. — Я тебе стрельну… Так стрельну, что все мозги вылетят! Из задницы, где они обретаются!

Пан Роман, нахмурившись, взбежал на стену и легонько подвинул оскорблённого в лучших чувствах часового.

— Ты чего это разорался, Головня? — сурово поинтересовался он. — Не дело часового, свой долг выполняющего, хаять!

— Виноват, пан Роман! — почти равнодушно ответил тот. — Мы тут слегка утомились в дороге… вели открыть ворота! Вот и панна твоя, Татьяна свет Куприяновна желает въехать под охрану стен и твою личную…

— Открывай ворота! — чуть заметно изменившись в лице, велел пан Роман. — Быстрее, олухи!

Ворота распахнули так быстро, как только смогли — всем было известно, что когда их предводитель начинает разговаривать со своими воинами грубо, стоит пошевелиться. Велико же было удивление казаков, неизмеримо больше — у самого пана Романа, когда вместе с сопровождаемым всадниками Андрея возком боярыни внутрь въехали ещё пять возов, груженых доверху, окружённых перепуганными, белеющими повязками людьми. Не меньше трёх десятков их заполонили собой двор, тут же послышался рёв чьего-то малыша.

Пан Роман, словно этот плач привёл его в чувство, встрепенулся и огляделся. Его напряжённый взгляд и перекошенная рожа показали часовому, что командир всё ещё слегка не в себе. Впрочем, он всегда быстро приходил в себя…

— Кто эти люди, Андрей? — мрачно спросил он у казака. — Я вроде бы приказывал тебе…

— Моцный пан! — раздался отчаянный вопль и щуплый человечек, одетый неряшливо и вразнобой, бросился ему в ноги, утыкаясь длинным носом в грязные сапоги. — Моцный пан, защиты просим! Защиты от проклятых москалей, извергов, убийц, воров…

— О, сколько у вас врагов! — криво усмехнулся пан Роман. — Кто ты, бедолага и чем тебя обидели москали?

— Я… — купец Даниил… сын Моисея! — заикаясь, назвался человечек. — Это — моя жена, мои дети и слуги! Я прибыл в этот проклятый город, чтобы продать местному воеводе заморские товары: вина с Рейна, ткани из Фландрии, оружие из Саксонии! Восемь возов добра! Я нанял лучших охранников и возничих Львова! И вот — результат…

— Ну, что ж! — пожав плечами, сказал пан Роман. — Как я погляжу, пять возов у тебя осталось. Надеюсь, оружие — в них? Я бы не хотел, чтобы мятежники получили ещё и добрые немецкие аркебузы и пистоли!

— О, да! — воскликнул Даниил. — Оружие — здесь. И я даже продам его вам… с большой скидкой!

Видимо, в его глазах это заявление дорогого стоило, ибо купец, поднявшись с колен, горделиво улыбнулся и пошире развёл узкие, хилые плечики. Двое рослых литвинов за его спиной переглянулись мрачно. Похоже, даже к слугам своим купец не был слишком щедр.

— Мы потом поглядим… — начал было пан Роман, но тут увидел Татьяну…

Видимо, ей немало пришлось пережить, да и дорога через разорённый город была невесела. Её широко распахнутые глаза полны были слёз, лицо казалось мертвенно бледным. Сдерживаясь, она, однако, быстро подошла к любовнику и уткнулась лицом ему в плечо.

— Боже! — прошептала тихо. — Роман, это ты устроил это?

Пан Роман, никак не думавший о мятеже с такой стороны, неловко кашлянул.

— Ну… — промямлил. — Возможно, в этом есть и часть моей вины.

— Я хочу уехать отсюда! — в голосе боярыни зазвенели истеричные нотки, и пан Роман испуганно вгляделся в неё. — Немедленно! Не могу… не хочу оставаться в этом городе хотя бы на час!

— Нет… — с ясно видимым сожалением пан Роман покачал головой. — Нет, госпожа моя! Мы не сможем выехать прямо сейчас… Кони и люди устали, а в городе — беспорядок и воры с оружием. Нам пришлось бы пробиваться наружу… К утру же они утихнут, выпустят свой гнев… и мы сможем выехать легко и без помех! Что нам и нужно… Потерпи до утра, милая моя пани. Только до рассвета! Клянусь, с первыми лучами солнца мы тронемся в путь…

6

Вместе с первыми лучами летнего, июньского солнца, сотня Кирилла Шулепова подъехала к стенам маленького городка Грязина. Кони устали, люди с трудом держались в сёдлах… но ночной марш сделал своё дело, они достигли города и сотник, приподнявшись в стременах, оглушительно возвестил:

— Отдыхаем до обеда! Бабы, девки и меды — ваши! Смотрите только, чтобы потом из сёдел не валиться!

Обрадованные ратники рёвом сотни глоток заглушили его последние слова…

Меж тем, по такой ранней поре, Грязин выглядел странно. Ворота его были распахнуты настежь, но торг — пуст и лишь бродячие собаки бродили тут и там, пожирая мусор… наверное. Ну, а что ещё может валяться в беспорядке на торге?

— Странно, что ворота раскрыты! — пробормотал Кирилл, вглядываясь из-под ладони в темнеющую громаду стены. — Время ещё раннее. Хотя… может, тут все настолько ленивы… А, Павло?

Стрелецкий полусотник, озадаченно почесав затылок и звонко придавив пальцами некое насекомое, попавшее на палец, только плечами повёл. Не его это дело было — размышлять. Вот сражаться он умел не в пример лучше.

— Мои стрельцы дальше поехать не смогут! — мрачно предупредил он. — Устали, однако… Не всадники! Впрочем, ты ведь и сам обещал здесь отдых. Или тебя так смущают распахнутые настежь ворота?

Остановив коня, Кирилл долгие несколько минут пристально изучал окрест. Но вот на стене около ворот заметно стало движение, кое-где закурились дымки от фитилей… Проснулись!

Осторожность, присущая Кириллу, не дала, однако, сунуться сразу же вперёд. Тем паче, под самыми воротами не протолкнуться было сквозь торговые ряды — чёрт ногу сломит!

— Дмитро! — рявкнул сотник, даже не оборачиваясь. — Пошли кого-нито! Посмотрим, что там за растяпы!

Казачий атаман, по примеру своего приятеля, Павла, слазив в затылок, мрачно кивнул. Ему, несомненно, не по душе был подобный риск, но с другой стороны, вряд ли кто-то ещё, кроме казаков, мог быстро обернуться туда и обратно, а при случае ещё и уйти от погони. Легконогие татарские лошадки казаков имели несомненное преимущество перед могучими, но тяжёлыми на разгон аргамаками ратников Кирилла.

— Федот! — внезапно рявкнул Дмитро, оглядываясь. — Возьми пару-тройку казаков, прогуляйся до ворот!

— Сделаем, атаман! — расхмылился невысокий, поперёк себя шире казак. — Девку тебе приглядеть, аль сам посмотришь?

Нелюбовь атамана Дмитра к женщинам вообще и молодым девкам в частности известна была всем. Не один казак и стрелец хохотнул в кулак, когда разглядел гримасу ужаса и отвращения на лице атамана.

— Я сам! — резким, напряжённым голосом ответил он. — Езжай уже! И гляди, руку от сабли далеко не убирай!

Получив такое странное напутствие, и слегка нахмурившись, Федот махнул рукой, трое казаков последовали за ним… Остальная сотня, замерев в сёдлах, напряжённо следила за тем, как быстро и умело, укрываясь по пути за лавками торговцев, казаки двигаются к стене. Вот уже сотня шагов до ворот… полста… тридцать…

Звук выстрела, разумеется, не мог достичь ушей стоявших в версте с гаком ратников. Лишь дымок, поднявшийся над одной из бойниц, удалось разглядеть… да и то с большим трудом. Потому падение одного из казаков было совершенно неожиданным, а когда остальные, не пытаясь поднять упавшего с земли, развернули коней и погнали их к отряду, изумился даже атаман Дмитр.

— Чего это они? — удивлённо и вроде даже как обиженно протянул он. — Разве я не приказал им…

Но тут татарские кони, быстрые как ветер, принесли казаков обратно, и первый из доскакавших хрипло выкрикнул:

— Федот убит, атаман! Нас обстреляли со стены… Сволочи!

— Да, сволочи… — Дмитро сверкая голубыми глазами, возмущённо уставился на Кирилла. — Объясни-ка нам, сотник, почему по нам из нашего же города стреляют! А?!

— Я-то почём знаю! — проворчал тот, растерянный не менее своих воинов. — Может, за разбойников вас приняли…

— Ты говори, говори, да не заговаривайся! — рявкнул возмущённый Дмитро, ещё яростнее сверкая зраком. — Это ж надо, моих хлопцев за разбойников принять!

Даже среди самих казаков послышались явственные смешки. Мягко говоря, казаки, как, впрочем, и стрельцы с ратниками Кирилла, выглядели мало похожими на регулярное войско. Уж скорее и впрямь — банда разбойников!

— А вот нам, пожалуй, сейчас ответят! — процедил внезапно Павло Громыхало, глядя на город из-под надвинутой на самые брови шапки. — Ишь, сколько их встречать нас вышло!

И впрямь… В распахнутые городские ворота, неумело равняя ряды, по всей видимости, намереваясь задавить неприятеля одной только численностью, выливалась наружу целая толпа. Кое-где в лучах восходящего солнца сверкало оружие. Дымились фитили пищалей. Со стены сердито и совершенно бесполезно тявкнула пушка — ядро не долетело полусотни шагов до ратников… Хорошо ещё, на головы горожан не рухнуло!

— Ах, вот так значит! — тихо и злобно прорычал Кирилл. Значит, стрелять будем… Дмитро, Прокоп, всех в сёдла! Павло, твои стрельцы пусть готовятся! Мы этой швали покажем, как в царёвых людей стрелять!

Спустя самое большее десять минут, развернувшаяся лавой конница ударилась в намёт. По меньшей мере, три сотни вражеских бойцов впереди ратников не смущали — то был сброд, в большинстве своём плохо понимающий, с какой стороны за пищаль браться и где у сабли рукоять. Да они его одним только видом своим в бегство обратят!

В общем-то, не слишком они были и не правы. Лихо разогнавшись, казаки и ратники врезались в нестройные ряды горожан и, сопровождаемые аккомпанементом пистолей и пищалей, завели свою песню сабли.

…Свистнул остро отточенный клинок, сработанный нижегородским мастером, и бедолага, вся защита которого состояла лишь из одной рубахи, а всё оружие — из выломанного по дороге ослопа, без стона упал под копыта надвигающейся конницы. Вряд ли он уже встанет… даже если Кирилл и не убил его первым ударом. Впрочем, мгновением позже на счету сотника было три трупа, а его молодцы, разгорячённые, голодные, а потому — злые и беспощадные, в капусту покрошили не меньше трёх дюжин. Остальные, истребляемые слишком беспощадно, чтобы продолжать сопротивляться, попытались хотя бы спасти свои шкуры в бегстве. Ну, а что может быть лучше для конницы, чем бегущая перед самым строем, расстроившая ряды пехота?! Так легко и приятно тянуть саблей от плеча, чтобы брызги солоновато-сладкой, багряной человеческой крови били в лицо, чтобы конь хрипел в загоне и впереди — распахнутые в ожидании своих беглецов ворота…

Взять город в конном строю, да ещё при столь малом количестве бойцов, им, разумеется, никто не дал. И Кирилл ещё пожалел, что не успел вовремя притормозить разогнавшуюся лаву… Нет, потери от внезапного залпа со стены были невелики. Но растерянности, пусть даже мимолётной, более умелому воеводе горожан могло бы хватить, чтобы обратить поражение в победу и сполна отплатить за каждого павшего. А так… Видно, стрелки были пьяны, либо вовсе не умели стрелять из пищалей. Большинство пуль прожужжали совсем рядом, но лишь один всадник был убит, да трое получили раны, не слишком серьёзные.

— Назад! — заорал Кирилл, сам подавая пример. — Ну же, скорее!

Первыми приказ выполнили казаки. Ещё двое ратников были ранены, прежде чем весь их отряд сумел развернуть взбесившихся коней. Потом лава помчалась обратно и те из выживших горожан, кто не успел убраться с пути, сполна расплатились за героизм защитников города…

— Что за… — ругаясь почём свет, прорычал Павло, глядя на то, как усталые всадники на усталых конях возвращались обратно на опушку. — Что за дела?! Сотник, что ты-то думаешь?

Кирилл мрачно вытер саблю пуком молодой, нежной травы. Настроения отвечать у него не было вовсе, но и смолчать, когда ответа ждут десятки ратников, он не мог.

— Думаю я, что продолжается та смута, что мы застали в селе! Ну, том, где нас через мост не пускали! Вор тот, что там мужикам голову замутил, и здесь мог поусердствовать… Пресвятая Богородица! Сколько же дурней пошло за ним… Ей-Богу, впервые рубить не хотелось…

Он тяжко вздохнул, лицо потемнело. Никто не осмелился беспокоить сотника…

— Двигаемся в объезд! — решил Кирилл после короткой паузы. — Вот только сначала — похороним наших…

7

Выступили на рассвете, с первыми лучами солнца — как и обещал пан Роман. Мучимые похмельной жаждой, а оттого ещё более злые, чем обычно, казаки и шляхтичи не выпускали из рук оружия, готовые оказать достойный приём любому недругу. Однако, пан Роман не зря провёл в седле большую часть своей жизни — сквозь сонный, вялый город отряд прошёл, как нож сквозь масло — легко и без задержек. И хотя на всякий случай арьергард был составлен из самых трезвых воинов во главе с чудом держащимся в седле паном Анджеем, потребность в нём так и не возникла. Лишь когда последние всадники проезжали под аркой Западных ворот, также никем не охраняемых, за их спинами разнёсся над крышами заполошный перезвон колоколов — набат.

— Ого! — весело восхитился пан Роман, покосившись на впервые ехавшую подле него, в седле, Татьяну. — Никак это за нами?

— А что, может быть? — испугалась та.

— Может! — заверил её пан Роман. — За нами? Ещё как может!

Испуг, отразившийся на лице Татьяны, вряд ли можно было назвать притворным.

— Эй, хлопцы! — рявкнул пан Роман. — Ну-ка, проверьте-ка рушницы! Как бы не было бы бою…

Но нет, хотя ружейная пальба и достигла ушей недалеко ушедшего отряда, дорога, ведущая на Запад, оставалась пустынна за ними. Перепугавшийся было, жид Даниил немного пришёл в себя. Он даже затряс пейсами, когда пан Анджей в очередной раз предложил ему, на очень выгодных условиях, продать ему пару отличных пистолей из Кёльна. "Очень выгодные условия", в данном случае, означало — даром. Разумеется, Даниилу такая сделка могла принести очень немного пользы. Он отчаянно сопротивлялся подобному напору пана… Но что он мог сделать?! Пан Роман, показавшийся торговцу более разумным, отнёсся к домогательствам своего приятеля вполне равнодушно, если не одобрительно. От казаков — известных жидоненавистников, помощи ждать не приходилось.

— Ах! — вздохнул Даниил, дёрнув себя сразу за оба пейса, да так, что чуть не оторвал их. — Ну как мне отказать такому благородному, такому храброму, такому достойному пану! Конечно же, я согласен, пан Анджей! Вот только… Обещайте мне, что вы не бросите нас на произвол хотя бы до границы с нашей любимой Польшей, и я в придачу к пистолям, добавлю ещё и великолепный турецкий кинжал! Как раз для вашего отрока, что так великолепно восседает на своём жеребце! Ах! Даже турецкие янычары — а я бывал в Блистательной Порте, знаю, о чём говорю, не держатся в седле с таким великолепием! Кинжал будет ему так к лицу!

Яцек, которому жадный пан Анджей в жизни не покупал ничего, вспыхнул и с такой надеждой и мольбой во взгляде посмотрел на господина, что тот заколебался. До границы с Речью Посполитой было ещё довольно далеко, а терпеть среди истинных христиан… пусть и разошедшихся взглядами на веру… жидов было слишком мучительно. Так и хотелось схватить дубину потяжелее и врезать ей по макушке этому… пейсатому. Правда, насчёт носатой и дородной дочки Даниила, у пана Анджея были совершенно другие планы… Вот только встанут лагерем!

Пан Анджей осторожно покосился на приятеля, но, похоже было, пан Роман решил не возражать. Он слишком занят был Татьяной.

— Хорошо! — пробурчал пан Анджей. — Но пистоли и кинжал — вперёд! Знаю я вас, жидов!

Купец и не думал спорить, на самом деле, испытывая немалое облегчение. Два пистоля, да албанский длинный кинжал довольно посредственной ковки, пусть и красиво изукрашенный, вместе стоили гораздо меньше, чем отряд охраны, который он только что нанял аж до самой границы. Места здесь были буйные, неспокойные, в лесах появилось немалое число разбойников, у некоторых из которых под рукой были целые армии, отлично вооружённые и неплохо умеющие драться. Например, в пятидесяти верстах отсюда начинались владения некого воровского атамана по кличке Ворон. Так вот этот Ворон даже пушки имел! Число же его «воинов» превышало все разумные пределы. Московитские воеводы, по крайней мере, предпочитали отсиживаться в городах, а не соваться с ополчением в глухой лес. Так что стоило ли жалеть пистоли и саблю… да даже и девственную чистоту дочери его, Ракель… чтобы дойти живыми? А Ракель, конечно, придётся тяжко. Вон как уставился на её… прости Неназываемый, выпуклости этот толстый лях! Пусть пялится! Не может быть, чтобы чистокровная дочь Израилева, да не задурила голову тупому как вон то дерево ляху!

Меж тем, отряд отдалился от города на десяток вёрст и остановился на короткий привал. Город давно уже укрылся за лесом, опушка здесь была достаточно широкая, чтобы вместить в себя людей, коней, повозки… Запалив костры, казаки принялись варить кулеш, а жиды, отделившись от них — что-то своё, чесночное до жути. Кое-где слышны были уже и песни — вырвавшись из городской тесноты, люди радовались привольной жизни и ровной дороге, что ложилась под копыта их коней. Вот только пан Роман был смурен ликом и то и дело поглядывал на дорогу. Но вот насмотрелся и взмахом руки подозвал к себе Марека.

— Звал, господин?

— Тебе не скучно так ехать? — разглядывая белое облачко-барашек, медленно плывущее по небу, небрежно поинтересовался пан Роман.

— Скучно!!! — радостно заорал Марек. — Когда выезжать?

— Чего орёшь дуром? — недовольно поинтересовался его господин, для вида ещё и головой потряся, словно в ухе его зазвенело. — Сейчас и выезжай. Вернёшься обратно и посмотришь, не следует ли кто за нами. Не нравится мне та канонада… Словно бы войска Шуйского к городу подошли. С чего бы так быстро…

— Одному ехать? — озаботился Марек.

— Ну, почему одному… — пробурчал пан Роман, бросив на отрока косой взгляд. — Можешь Яцека взять. Если вы с ним не поссорились ещё… Так вот! Отстанете часа на три от нас, посмотрите. Если всё тихо — возвращайтесь к вечеру обратно. Нет — разузнайте, кто идёт и зачем! Всё ясно?

— Ясно, господин! — радостно расхмылился Марек. — Ну, я поехал! Яцек!!!

— Да не ори ж ты! — сердито рыкнул в его удаляющуюся спину пан Роман…

Яцека Марек нашёл там, где и ожидал — подле возка панны Татьяны. Зарина о чём-то разговаривала с ним, улыбаясь оруженосцу так мило, что у Марека враз вскипела кровь. Бурый как варёный рак, Яцек невнятно ей отвечал. Похоже, иногда невпопад — это порадовало Марека.

— Вот ты где прохлаждаешься! — проревел Марек, со всей силы опуская ладонь на круглое плечо приятеля-соперника.

— Чего тебе? — недовольно нахмурившись, поинтересовался Яцек. — Не видишь, я занят!

— Ну, как знаешь… — с деланным равнодушием отозвался Марек. — Пан Роман меня в разведку посылает. Я думал, ты захочешь опробовать свой новый кинжал…

— А что, может быть опасно? — изумлённо, с немного наигранным испугом переспросила Зарина.

Марек немедленно закивал:

— Разумеется! Пан Роман иначе и не стал бы меня посылать… Он знает, что я всегда выберусь! Ну, так что, Яцек, ты едешь со мной на это опасное дело?!

Попробовал бы Яцек теперь отказаться!

— Еду! — кисло ответил Яцек.

8

Серебристо-синей рыбкой сверкнув в лучах Солнца, нож вонзился рядом с зелёным дубовым листочком. Секунду подрожал, да и замер.

— Ну, как?! — хвастливо и горделиво спросил Марек.

— Как, как… — Яцек был расстроен, но виду не подал. — Ты вроде в лист хотел попасть! Немного промазал, однако!

Сам он — и хорошо это понимал — даже так попасть бы не смог. В лучшем случае его новый нож, словно специально сделанный — и сбалансированный — чтобы бросать его, втыкался в дерево. О прицельности речи не шло… тем более что даже просто попасть было для Яцека уже прицельным броском! Марек же раз за разом попадал, причём — куда и хотел. Вот сейчас был лишь второй случай, когда промахнулся. Впрочем, мишень была настолько мала, что Яцек вряд ли имел хотя бы малейшие шансы попасть рядом. Зелёный молодой листок в пятак размером ещё и трепыхался на ветке! Словно издевался над промахнувшимся. Именно из-за неожиданного порыва ветра, сдвинувшего листик на фалангу пальца самое большее, Марек и промахнулся. Виду, конечно, не подал и ещё осмелился, мерзавец, с пеной у рта доказывать обратное.

— Подумаешь, велико дело — в лист попасть! — фыркнул Марек. — Ты погляди, как ровно я сучок разрубил!

Подойдя к дереву, он подпрыгнул и, в прыжке, выдернул нож — Марек был невысок ростом, а попал слишком высоко для себя. Зато мог гордиться — на сажень выше головы подпрыгнул почти без разбега. Правда, приземлился не слишком удачно — ударился коленом о выступающий сухой сучок, да так, что штанина треснула.

— Больно? — заботливо, но с трудом сдерживая рвущуюся наружу радость, поинтересовался Яцек. — Ну, ладно! Хватит! Отдавай мне нож… Это мой нож, Марек!

Марек, насмешливо на него глядя, подкидывал нож на ладони… По правде сказать, нож ему понравился. Очень. Даже несмотря на то, что был он кован из не слишком хорошего, датского железа, а рукоять должна была, рассохшись, обязательно соскочить с клинка. Но — Боже, как красиво была вырезана! Как здорово выглядела гадюка, вычеканенная мастером на клинке! Длинная, с узором на шкуре, с тупой башкой и острым, тонким язычком, высунувшимся наружу… Хороша была змея! Красив был клинок. У него, куда лучшего бойца, клинок не такой красивый. Правда, знающий человек сразу отметит синеватую искру дамасской стали, а рукоять с насечкой, чтобы в ладони не скользила, расколется только если долго и старательно бить по ней молотом… Но для девок или таких дурней, как Яцек, это всё укрыто в тумане!

— Хорошо! — простонал Марек, небрежно бросая нож под ноги приятелю и так же небрежно падая навзничь в траву. Он, разумеется, не разбился, в самый последний момент выкинув руки вперёд.

Яцек опять вздохнул. Ему и это было не по силам… Ну почему?! Почему Марек, который на год его младше и на целый пуд легче, всё делал легче и проще. Вот как сейчас — упал и не расшибся.

— Ну, чего ты там? — вопросил снизу Марек, — садись рядом… Ты чего там пожрать взял?

— Марек! — возмутился Яцек. — Не пожрать, а поесть. Ну, в крайнем случае…

Что в крайнем случае, он сказать не успел. Марек внезапно вскочил на ноги — бледный, взъерошенный. Сабля оказалась в его руке раньше, чем опешивший Яцек что-то сообразил.

— Ты что, ничего не слышишь?! — взъярился на него Марек. — Конница идёт сюда! Это погоня, Яцек!

Яцек недоверчиво посмотрел на него…

— Конница? Погоня? Ты что-то слишком о себе вообразил, Марек! Чего за нами гнаться-то?

— Не знаю! — пожал плечами Марек. — Мой господин сказал мне, что опасается погони. Может, он боится, что за нами этот толстопузый московит, боярин Совин бросится? Вот было бы здорово, коли б и впрямь — бросился! Пан Роман бы его одной левой… даже кончара из ножен не вынимая!

— Ну да! — недоверчиво нахмурился Яцек. — Так уж и одной левой! Этот боярин… Я его видел! Он конечно толстый, но — сильный. Да не ухмыляйся ты! Я ж говорю, сам видел, как он гвоздь двумя пальцами скрутил! И пузо у него большое, но — твёрдое. А сабля пусть старинная, но длиной кончару твоего пана не уступает! Думаешь, он просто так её на поясе таскает? Для красоты?

— Не думаю! — ответил Марек, но в голосе его больше не было веселья. — Иди-ка, отведи коней с опушки! И сам там побудь… Я быстро!

Прежде, чем Яцек успел ему возразить, отрок растворился в низком, зато очень густом кустарнике. Тяжко вздохнув, Яцек отвязал коней и, сообразив всё же прибрать за ними, укрылся сам и укрыл коней за деревья…

— Вот мерзавец! — выдохнул он сердито, привязывая коней к прочной, на его взгляд, ветке. — Опять обскакал!

Конечно, он не рискнул бы сунуться вот так, вперёд, с саблей в руке. Но сейчас ему казалось — рискнул бы. Сейчас ему казалось, что Марек нанёс ему очередной оскорбление. Сейчас он был преисполнен гнева и обиды. А ещё, сейчас он очень сильно хотел оказаться на месте Марека…

Наверное, ему приятно было бы узнать, что Марек мечтает о том же. И что этого бесстрашному храбрецу, способному ради поддержания собственного авторитета сунуться в любое пекло, сейчас очень страшно. И что сабля, сжатая в ладони, подрагивает.

Марек, однако, не давал воли чувствам — скользил между ветвей бесшумной тенью, пригнувшись так низко, что враг не мог бы его заметить… если б даже искал!

— Ну же, Марек! — прошептал он, обращаясь сам к себе. — Успокойся, трус! Твой господин доверил тебе важное дело…

И тут он увидел врагов. Увидел дозор — человек пять казаков, ехавших не спеша, пристально поглядывавших по сторонам. Увидел двигавшуюся следом за ними плотную массу конницы. Разнородную массу. Никак не меньше сотни числом!

Мареку было страшно, очень страшно, но он дождался, пока дозор не оказался рядом с ним. Теперь уже отчётливо было видно, что это — московиты, что они проделали долгий путь, а недавно вышли из боя и ещё не останавливались после этого на привал. Кони шли медленным шагом, и всадники даже не пытались перевести их хотя бы и на мелкую рысь… Видимо, попытки эти всё равно не принесли бы результата…

— Сотник! — донёсся до Марека глухой оклик. — Когда же привал?

— Как найдём место! — возразил могучий, красивый голос.

— Пора бы… Кони устали!

— Как найдём место! — повторил тот, кого назвали сотником…

Мареку больше нечего было делать здесь — он всё узнал. А ещё, он знал место, подходящее для привала одной сотни всадников. То место, где недавно удобно отдыхали они с Яцеком! И он очень сомневался, что Яцек сумел правильно прибрать за собой. Ох, надо поспешать!

Обратная дорога была труднее и опаснее. Рядом, всего в десятке шагов, по дороге ехали враги, и они были настороже — даже рушницы далеко не убирали. Мареку же надо было умудриться их обогнать, да ещё не на пару мгновений. Пару раз он врезался в деревья, раз сухая ветка под его ногой треснула, словно выстрелила… Ему повезло, и на опушку он выбежал, имея некоторое время в запасе. Яцека и коней там не было. И ничто не говорило о том, что здесь вообще кто-то был. Даже примятая трава успела расправиться… Ну, скоро ей придётся куда как туго!

— Яцек! — позвал он громким шёпотом.

Приятель почти тут же высунулся из кустов.

— Чего орёшь? — его шёпот был куда тише, почти беззвучный. В руках Яцек держал рушницу и фитиль её дымился.

— Ишь, развоевался… не придётся! — ухмыльнулся Марек. — Видишь ли, дружище, мы уходим. Я всё разузнал… Пора и честь знать!

Яцек так обрадовался, что даже не обиделся — редкий случай в последнее время.

— Вот и славно! — пролепетал он. — Поехали скорее!

— Да уж, скорее! — согласился Марек. — Но тихо! Они вот-вот будут здесь!

Лес сомкнул за ними свои ветви. Спустя несколько мгновений на дороге показался казачий дозор…

9

— Сотник, мы нашли место! — голос казака-разведчика был полон самых радужных предчувствий. — Отличное место!

Мрачно усмехнувшись этой радости, Кирилл взмахом руки послал отряд в указанную воином сторону. Ничего, недолго им радоваться! Скоро уже узнают, что он сократил остановку до полудня вместо обещанного дня! Скоро!.. Только бы не взбунтовались! По правде сказать, что люди, что кони выглядели предельно измождёнными.

Но место пленяло своей красотой. Опушка леса, огромные дубы в десять человеческих ростов, трава, доходившая коню по грудь… Речушка течёт — небольшая, с хрустально чистой водой, плавно перетекающей через запруду. Птички поют, жучки-червячки ползают… Идиллия!

Пока здесь не объявились люди. Сотня здоровых, потных, грязных мужиков и сотня не менее потных и грязных коней. Воды речушки-ручейка побурели от грязи и стали солёными от пота. Травяные пущи вытоптали копытами кони, что не вытоптали в первый миг — выжрали. Дубы лишились ветвей, дабы люди могли из этих ветвей развести себе костры… Птицы замолкли, испуганные. И только жукам да червякам некуда было деваться, они героически ползали, их давили десятками, их прихватывали лошади, вместе с травой…

— Еда! — радостный Шагин поставил перед господином и воспитанником котелок с дымящейся, раскалённой кашей. — Никитка сегодня в ударе!

Сотник, задумчиво уставившийся куда-то в землю, без особой радости отреагировал на это заявление.

— Каша… — уже не так радостно и уверенно пробормотал Шагин, усаживаясь подле хозяина и понадёжнее утверждая котелок в траве. — С салом, со шкварками! Пшённая, как ты любишь… Что с тобой, господин?

Кирилл коротко вскинул на него взгляд и снова уткнулся носом в колени. Щёки его побледнели, глаза в краткий миг, что он смотрел на слугу, были полны странной тоски.

— Да что случилось-то?! — воскликнул Шагин. — Господин, ты пугаешь меня!

— Вот уж чего меньше всего хотел! — фыркнул Кирилл, не глядя на него. — Тебя, Шагин, раз испугай, сам потом икать будешь… Долго!

Шагин сделал вид, что обиделся, не забывая, впрочем, следить за господином из-под упавших на лицо волос.

— Я вот думаю, что творится на Руси! — с тяжёлым вздохом, внезапно сказал Кирилл. — Народ, смерды, словно взбесились! Против царя бунтуют! Опять же, немцев [13]всяких развелось… Словно еретики могут нас чему-то доброму научить!

— Ну… а почему же нет? — осторожно спросил Шагин. — Среди них вдоволь настоящих мастеров. Те же пушкари, каменщики, потом эти… богомазы!

— Ну да, ну да! — поморщился Кирилл, которому иконы, писанные старым письмом, были куда больше по душе, чем новомодные работы московской школы. — Богомазы!.. Своих, что ли, мало?! Пушкари — да. Пушкари иногда знатные приходят. Токмо за те деньги, что им у нас платят, десять наших можно было воспитать. Да хотя бы и в той же Аглицкой земле!

— Я слышал, царь Дмитрий хотел отправить детей боярских учиться… — осторожно, помня о яростном неприятии господином любого упоминания о Самозванце, возразил Шагин. — Я даже слышал, будто полста человек он успел отправить! Вот, правда, не знаю, куда…

— Всё-то ты у меня знаешь, Шагин! — усмехнулся Кирилл, беря, наконец, в руки котелок и поперву без особого аппетита вкушая кашу. Поперхнулся. Попробовал ещё одну ложку. Ухмыльнулся, искоса глянув на слугу…

— Распробовал? — равнодушно поинтересовался Шагин, которому молодой Никитка-кашевар, сын Митрохи-Косаря, был крестником и которого он опекал именно как сына.

— Распробовал! — подтвердил сотник. — Добрый кашевар растёт! Что, татарским травкам его научил?

— Не только татарским! — заверил его Шагин. — Ногайским, башкирским, даже Сибирским!.. Было дело, ходили и туда! На Кучума-хана ! [14]

— С отцом, кажется? — припомнил Кирилл.

— С кем же ещё! — подтвердил Шагин. — С господином Егором Александровичем, пусть земля будет ему пухом! Славный был витязь! Уж не обессудь, господин, а если ты половину того сотворишь, что он успел, быть тебе не просто воеводой — в стремянном полку головой!

— Так почему он — не стал?! — с болью и стыдом прошептал Кирилл.

— На то — своя причина была! — сердито нахмурившись, возразил Шагин. — Вишь ты, боярин Борис, сын Фёдоров [15], его невзлюбил! Потому только твой отец жив остался, что сам Государь Иван Васильевич его ценил! Под Нарвой да Юрьевом [16]твой батюшка отличился. Опять же, по крымским вестям дважды в походе был ! [17].. Тогда и меня взял на меч… Помнишь ли?

— Помню! — подтвердил Кирилл. Чего ж не помнить, когда всю жизнь своего отца, стараниями матери и Шагина он помнил чуть ли не по дням. Героический отец, которого он помнил седовласым богатырём, гневливым сверх меры, тяжёлым на руку и злым на язык, выглядел в них совершенно по-иному. Чуть ли не святым выглядел!

— Вот… — со вздохом продолжил Шагин. — Потом, когда царь Иван-то умер, тот боярин вовсе во власть вошёл, отца твоего только возраст да былые заслуги спасли! Не посмел Борис-царь его обидеть. Да и Василий Иванович, князь Шуйский, значит, сумел защитить! Господин-то, твой отец, значит, всегда его руку держал! Он ведь в те годы уже в Шуе жил… Славные были годы! Чего смеёшься?!

— Ничего! — усмехнулся Кирилл. — Каша вкусная!

Улыбка сама собой сползла с его лица, когда он увидел мрачную рожу подходящего Прокопа.

— Что там, Прокоп? — сурово спросил он.

— Ты знаешь ли, господин, что тут недавно были люди? Два коня, двое человек. С оружием… Гляди!

Кирилл, став ещё мрачнее Прокопа, внимательно изучил пыж, лежащий на ладони ратника. Да, пыж настоящий, не самодел. Ляхи такими обычно забивают свои ручницы!

— Ляшский пыж-то! — словно прочитав его мысль, пробурчал Прокоп. — Настигли мы твоих беглецов, сотник!

— Не настигли ещё! — возразил Кирилл. — Да и неизвестно, сколь силён враг! Может, нам и сотни не хватит — с ними справиться!

— Зачем обижаешь, сотник? — пробурчал, приподнимаясь на локте, устроившийся неподалеку Павло Громыхало. — Да дай только добраться до них… В куски, голыми руками порву!

— Не хвались, на рать да тать идучи… — пробормотал Прокоп, глядя прямо перед собой.

— Что ты сказал, холоп? — мягко поинтересовался стрелец, кладя ладонь на эфес сабли и плавно поворачиваясь в сторону Прокопа.

— Ну-ка, тихо! — рявкнул Кирилл. — Прокоп прав, полусотник! И… ОН не холоп, а ратник, честный воин. Думаю, ты не хотел его обижать, назвав холопом?

— Не хотел! — остро посмотрев на невозмутимого Прокопа, подтвердил Павло. — Я…

— Ладно, стрелец! — поспешил ему на выручку сам Прокоп. — С кем не бывает!

Помирились ли? Вряд ли. Но и к открытой ссоре не пришли. На радость Кириллу, которому только и не хватало, что потасовки между своими…

— Через два часа — выступаем! — холодно проведя взглядом вокруг, сказал Кирилл.

Общий стон, к которому, казалось, присоединились даже кони, был ему ответом.