Ларец Самозванца

1

Пан Роман и Кирилл решили устроить пир. В честь победы ли, для сугубого примирения былых врагов, но — решили и решили. Благо, вина в глубоких монастырских подвалах скопилось немало, да и снеди хватало. Не только дичи да копчёного мяса — свежей баранины, свинины да парной говядины. Видно, и впрямь силён был Ворон — лесной правитель. Ну, а дань… Да та же Званица и платила, наверняка предпочитая разору не слишком обременительный дополнительный оброк…

Благо, что кашеваров добрых хватало в обоих отрядах, и готовить они умели — стол получился обильным и прямо-таки роскошным. И веселились за ним без удержу. И пили — тоже. Даже павших товарищей, поутру похороненных в общей могиле, на берегу лесного озера, поминали без грусти. Отгрустилось… И незаметно было, что пировали былые противники, яростно друг с другом рубившиеся, а в той же могиле лежали воины, павшие не только при штурме монастыря, но и раньше — на улицах и в огородах Званицы. Впрочем… Мёртвым лежать в могиле, живым — жить дальше. После той резни многое случилось и, по правде говоря, многое стало забываться. Не до конца…

Весело было в зале. Грустно — на помосте, где уселись вящие. Здесь было гораздо больше дорогих блюд, здесь сидели не чинясь, широко раскинувшись. Видно, у Ворона побольше было ближников, чем сейчас сидело за столом людей… Пан Роман да Пан Анджей, Клим Оглобля да Андрей Головня — с одной стороны. Кирилл, Дмитро, Павло Громыхало — с другой. Татьяна, счастливая вниманием, которое оказывали ей все по очереди мужчины — сплошь истинные воины и богатыри, светилась и звонко смеялась шуткам, которыми обменивались пан Анджей да полусотник Павло Громыхало. Она даже не чувствовала, что шутки натужные, что между сидящими проскальзывают искры, как от кремня, что все семь мужчин — в бронях и при оружии… Зато это чувствовала Зарина. Напряжённая, настороженная, она стояла за спиной своей госпожи и время от времени бросала короткий взгляд в зал. Там беспечно веселился Марек.

— Итак! — первым перешёл к старательно избегаемой теме пан Роман. — Завтра поутру мы выступаем. Так что благодарим за помощь, дорогой мой друг, пан Кирилл, но — пора и честь знать. Тем паче, нас дома ждут!

— Кстати, о ждущих! — хмуро обронил, ковыряя ножом блюдо, Кирилл. — Вернее, насчёт того, что они ждут… Сундучок так и не нашли, знаешь ли, сударь мой Роман!

— Знаю! — спокойно сказал тот. — Жаль… Его и впрямь очень надо было привезти!

— Вот-вот! — яростно сверкнул тёмными глазами Кирилл. — Привезти, чтобы враги Руси могли воспользоваться помогой Самозванца!

— Государь Дмитрий — не самозванец! — вскричал, вскакивая, пан Роман.

— Самозванец! Тать, вор, святотатец! — в свою очередь, вскакивая, выкрикнул Кирилл, первым бросая ладонь на рукоять сабли.

— Сам ты — тать! — ещё громче закричал пан Роман. — Он — законный наследник и государь твой, дурак!

В зале, где до этого царило не сдерживаемое ничем веселье, повисла напряжённая тишина. Мгновение назад бывшие собутыльниками, люди с подозрением смотрели друг на друга… а оружие, как оказалось, взяли с собой все. Доверяли так, видимо…

— Ромек, Кирилл! — воззвал к ним пан Анджей. — Оставьте вы этот спор. Самозванец… Законный царь… Да какая, на хрен, разница?! Мы с тобой, друг мой, своё сполна получили и возвращаемся на Родину. Под крылышко НАШЕГО с тобой законного государя — Сигизмунда Вазы… Нет, не вазы, а Вазы! У них в роду все — Вазы… не везёт, видно! Давайте лучше выпьем за здоровье славного сотника пана Кирилла и славного воина пана Романа! Ура!!!

Орать, особенно, когда это требовалось, пан Анджей умел очень громко. Многие отшатнулись, кое-кто и уши заткнул, когда пан Анджей заорал… А орать он мог не только громко, но и долго. Но всё же и он когда-то должен был израсходовать весь воздух в лёгких.

— Пан Анджей! — трудно сказал пан Роман, вынимая пальцы из ушей. — Ну, ты… Ну, ты…

— Труба Иерихонская! — вспомнив сравнение, которое как-то приводил один знакомый монах, подсказал атаман Дмитр. — Тебя бы к нам, в монастырь, на клиросе петь! Вот ведь даровал Господь голосище!

— Пробовали! — горестно махнул рукой пан Анджей. — Голос-то у меня есть… Слуха нет! И чего-то ещё. Как заору псалом, весь хор — врассыпную. Лучшие друзья вон — уши затыкают! Как будто попеть нельзя. Зато я много песен знаю. Вот слышал ты, например, одного хохлацкого кобзаря песни? Андреем его зовут, из рода Лызиных! Голос, правда, тонковат. Зато как поёт! С душой! Старательно. И песен у него — много. Вот я тебе сейчас спою одну…

— Ладно, ладно, пан Анджей! — поспешно перебил его пан Роман. — Мы верим, что это — очень хорошие песни!

Пан Анджей обиженно надулся, стал похожим на сыча… Но замолчал, что уже само по себе — неплохо.

— Ну, пан Анджей, не дуйся! — поспешно утишил его обиду пан Роман. — Как-нибудь в следующий раз!

— Мы говорили о ларце! — напомнил внезапно сотник и улыбка немедленно покинула его лицо. — О ларце Самозванца! Что скажешь, пан Роман?

— Что мне сказать… — пожал плечами пан Роман. — Нечего, правду сказать! Хочу я его отдавать. Или сам бы отвёз, куда государь приказал! Какая разница?! Нет ведь ларца, пан Кирилл! Даже и следа от него не сыскали, хотя искали тщательно. Особенно — твои молодцы!

— Да и твои на месте не сидели! — мрачно сказал Кирилл. — Вот я и думаю… а не спрятали ли они ларец где-нибудь в обозе? Ты ведь целых шесть возов себе нагрузил!

Пан Роман, специально посылавший в Званицу и не пожалевший серебра на возы и возничих, поморщился, но смолчал. И впрямь, его желание компенсировать расходы перехлестнуло через край. Все шесть возов были нагружены с верхом. В том числе и сундуками, в которое плотно набили награбленное разбойниками добро. Неудивительно, что московский сотник подозревал его во лжи! В таком обозе десять ларцов можно было укрыть… если б потребовалось.

— Не желаешь ли проверить? — угрюмо поинтересовался пан Роман. — Я — готов показать!

Внезапно — невесть почему — он увидел перекошенное лицо своего верного Марека. Тот на сей раз сидел чуть поодаль от господина. И вот — почему-то попался на глаза. Лицо его медленно приобретало бледный оттенок. Он, стараясь не привлекать внимания, не сводя пристального взора со своего господина, покрутил головой. Словно говорил — не надо!

— … А впрочем, если ты поверишь мне на слово… — небрежно обронил пан Роман, стараясь, чтобы паузы почти не было.

— Я — тебе?! — изумился сотник. — Да с чего бы русский ляху поверил?

— Я не лях! — возразил пан Роман, не став, впрочем, указывать, кто он есть. Русин? Литвин? Украинец? Бог весть… Всего волей Господа намешалось…

Кирилл мрачно хмыкнул. Для него, похоже, любой, живущий под властью короля Польского, был поляком. Иначе говоря, ляхом.

— Перед иконой поклянись — тогда поверю! — указав на роскошный иконостас в красном углу, решительно сказал он. — Поклянись, что не прятал ни ларца, ни того, что в нём есть или было, что не знаешь, где они!

И опять — пан Роман увидел бледность на лице Марека. Бледность — и надежду. Словно бы оруженосец рассчитывал, что пан Роман подтвердит и опасность минет… Но откуда Мареку знать про ларец?! Он же всё время теперь проводил с Зариной! Татьяна вон даже гневаться начала… Пока, правда, не слишком сильно.

— Что ж! — сказал он, вставая и трижды осеняя лоб крестом. — Перед Богородицей клянусь — не клал, не прятал, не ведаю, где!

Вроде как и не соврал… А страшно! Последнее утверждение — не ведает где, было истинным лишь частично. Не ведает… Но подозревает! Если бледность Марека не случайно, если это не совпадение. Боже, неужто этому юному мерзавцу опять повезло?! Ну, если только он снова выручил своего господина! Награду он заслужил! Давно уже заслужил!

Бледность мало-помалу покинула лицо Марека. Он даже позволил себе улыбнуться.

Пан Роман дал себе слово при ближайшем удобном случае подробно допросить отрока. Лично он тайны ненавидел. На дух не переносил!

2

— Марек!!! Марек, чтоб тебя! Куда ты там запрятался?!

В голосе пана Романа слышны были нотки настоящего гнева и Марек, подумав немного, предпочёл пока не отзываться. Пан Роман, он ведь хоть и гневлив, но отходчив и редко наказывает за проступки и провинности, которым минуло несколько часов.

Зарина, сидевшая рядом и начавшая было лихорадочно запахиваться, изумлённо покосилась, но спрашивать не стала. Пан Роман был где-то рядом, и голос мог бы услышать.

Марек, озорно усмехнувшись, полез рукой к ней за пазуху, явно не намереваясь на этом останавливаться.

— Марек, прекрати! — прошипела Зарина, испуганно покосившись на пыльную занавесь, за которой находился коридор. — Ну, кому говорят, хватит!

Марек что-то разошёлся последнее время, не давая невесте прохода. Впрочем, в том не было ничего удивительного, если вспомнить, сколько ему минуло лет. Зарине первое время было даже приятно… потом она просто устала. Нет, правда! Она же не против облегчить ему жизнь. Тем более — жених, почти что муж. Но не так же часто!

Марек же опять наседал и ладонь свою запустил так глубоко, что стыдно и подумать — куда. И давай валить — на пыльные тряпки, во множестве наваленные в этом закутке. Зарина попыталась упереться… Да разве ж с Мареком поупираешься?! Упрямый он. Упрямый, назойливый, мерзкий мальчишка! Главное — вслух этого не сказать. Он ещё и обидчивый!

В какой-то миг Марек неловко повернулся, пытаясь устроиться поудобнее… и со всего размаха всадил ногу во что-то звонкое… Гулу было много, и тут же затих пан Роман. Потом раздались его быстро приближающиеся шаги и голос — совсем близко, воззвал:

— Марек, это ты шумишь?

Зарина лихорадочно отпихнула жениха и принялась оправляться… Немногое же она успела, прежде чем пан Роман отодвинул в сторону занавесь и вошёл в закуток.

— Ага… — протянул он весело. — Вот оно что! Вот, почему ты не отзывался! Ладно же… Зарина, иди, погуляй пока! Мне с Мареком поговорить надо!

Зарина, лихорадочно запахивая рубаху на груди и оправляя задранную чуть ли не до подмышек юбку, вскочила и вознамерилась так и поступить. То есть — сбежать, бросить Марека самого разбираться с его господином. Марек, однако, был иного мнения.

— Постой! — коротко сказал он, и Зарина покорно остановилась. — Господин, она знает всё, что знаю я! Ведь ты о ларце хочешь меня спросить?

— О нём самом! — подтвердил пан Роман. — Что ТЫ о нём знаешь?

Марек не торопился говорить. Для начала, он выглянул в коридор, проверил, нет ли там кого. Потом уже, загадочно сверкая глазами и довольно ухмыляясь, он сообщил:

— Мы нашли ларец!

Пан Роман изумлённо на него уставился.

— Что — нашли? — чувствуя, что изумление его чересчур сильно и всё же не в состоянии с ним справиться, он хотя бы принял серьёзный облик, нахмурил брови.

— Ларец! — громко и отчётливо повторил Марек. — Странно, что его не нашли… Он, в общем-то, не особо и спрятан был! Я-то нашёл…

— Ты! — усмехнулся пан Роман, не отказав себе в удовольствии подколоть мальчишку. — Ты — проныра, в любую дырку, в любую щель пролезешь! Ты, Зарина, слушай да запоминай! Тебе не ангелочек достаётся! Я иногда думаю, что в Мареке слишком много от чёртика… по крайней мере, для христианина!

— Ничего! — кровожадно заверила Зарина, потупив, однако, скромно глазки. — Я его перевоспитаю… Если получится!

— Марека? — удивился пан Роман, с приязнью глянув на невесту своего слуги. — Ну, не думаю! Он у меня уже пять лет, с десяти. Его матушка, моя кормилица, решила пристроить своего младшего получше. Ну, и просила заняться его воспитанием МЕНЯ. Пять лет мучаюсь! Никакого уважения к старшим! Выпороть бы, так ведь жалко!

Марек стоял мрачный, впервые не усмехаясь польщёно шуткам господина. Это приятно, когда так «хвалят» при мужчинах. Тогда можно и попову дочку, и племянницу ксендза и невестку раввина, им соблазнённых, вспомнить. Можно и про сгоревшую из-за мелкой шалости Марека скирду свежевысушенного сена вспомнить… пан Роман тогда немало серебра вынужден был отдать. И про выпущенную в невод с рыбой щуку. Невод такую зверюгу удержать не смог, а предварительно она пообгрызла там половине рыб — кому головы, а кому только хвосты. Правда, тогда ему всё сошло с рук, да и пан Роман узнал о том, кто во всём повинен спустя пару месяцев, когда наказывать было уже поздновато… Таких историй ещё много можно было рассказать, да пан Роман пощадил своего отрока. Тем паче он покраснел и смотрел так умоляюще… так умоляюще… Прям до кишок затронул доброе сердце пана!

— Ладно, нашёл ты ларец! — сурово, сдержав рвущуюся наружу улыбку, сказал пан Роман. — Куда дел-то?

Марек почему-то вздохнул тяжело, глядел на него робко:

— Так это… на воз и спрятал! Среди других вещей!

Пану Роману почему-то тяжело стало дышать, да и ноги не держали. Стараясь не думать о худшем, он медленно сел на тюки.

— Куда? — перехваченный спазмом голос отказывался звучать в полную силу. — В какой из них, Марек?!

— Так… — Мареку сегодня явно приходилось туго, голос его звучал смазано и неуверенно. — Так в первый же воз! Туда, где твоя утварь лежит, господин!

Пан Роман медленно потёр лоб дрожащей ладонью. Ему было дурно, воздуха не хватало, а перед глазами мелькали красные круги. Господи, если только этот проклятый московит упился!!! Да сейчас, дождёшься… Пан Анджей, как ни старался, а первым ткнулся рожей в тарелку. Теперь проклятый сотник соперничал с Андреем Головнёй. Вот этого славного казака ещё никто перепить не мог! Никто. Никогда. Возможно, московит будет первым.

— Быстрее! — отчаянным шёпотом велел он. — Может, удастся перепрятать… Боже, я даже не знаю, что делать!!! И Анджей, как назло — пьян как собака!

Он снова обхватил руками голову, никак не способный придумать хоть что-то, способное спасти его от позора клятвопреступления. Боже, какой позор! Славный род Смородинских, двести лет преданно служащий королям Речи Посполитой — с короля Александра-Ягайлы, никогда прежде не знал такого! Боже, Боже, Боже… Да что же делать то?!

— Пан Роман, а может — ну его? — робко спросил Марек. — Ну не знал ты, чтоя там положил… господин!

— Знал, не знал… всё равно чести урон! — хмуро сказал пан Роман. — Нет, на тебя-то я не сержусь. Ты, Марек, нашёл то, что я очень хотел найти. Теперь только и надо — понять, что делать дальше…

Марек только руками развёл. Тут он был господину не помощник. Вряд ли самые гениальные его идеи пришлись бы по душе пану Роману…

— Ну, ничего… — пробормотал пан Роман, задумчиво изучая стену перед собой, на первый взгляд ничем особенным не выделяющуюся. — Не я, так пан Анджей что-нибудь придумает!

3

— Эй ты… лях поганый! — пьяным голосом окликнул мирно дремавшего рожей в мясной подливе пана Анджея, Павло Громыхало. — Ты что, не слышишь меня?! У, дурень! Кто ж так пьёт, коли не умеет?!

Пан Анджей и впрямь перестарался, и ныне — храпел, отчаянно и оглушительно, пуская слюни, дыша ртом… нос, обожжённый раскалённым стволом пистоля, по-прежнему отказывался нормально функционировать и дышать славный шляхтич мог только через рот. Через рот или через другое место… ведь давно небритой рожей пан Анджей был в соусе!

— Вот ведь, а ещё спорил! — удивился сотник Кирилл, весело ухмыльнувшись. — Говорил ведь я, с русским воином никакой лях не справится… по крайней мере, в питии!

— Ну, я-то не лях! — возразил ему Андрей Головня, твёрдой рукой наливая себе в кувшин густой, как сироп мальвазии. — Ты — будешь?

— А то как же! — удивлённо протянул Кирилл. — Лей, не жалей! Доброе вино… твой пан его бочонка два прихватил, а этот… лях, так и вовсе полдюжины!

— Да, пан Анджей знает толк в вине! — дружелюбно согласился Головня. — Наш пан Роман — не таков! У него поменьше опыта в питии.

— Да, я заметил, что он предпочёл сбежать! — насмешливо припомнил Кирилл. — Гляди-ка, сколько уже место пустует. И боярыня наша — сбежала! Ладно, пусть милуются голубки… напоследок!

В зале стоял шум, почти никто уже не говорил шёпотом и каждый — пытался перекричать собеседника. Однако вошедший в этот момент в зал пан Роман каким-то чудом услышал слова сотника и, встав против него в нескольких шагах, холодно поинтересовался:

— Это как?

— Как, как! — немедленно подпустив холода и в свой голос, ответил ему Кирилл. — Так! Она — мужняя жена боярина Ильи Совина. Жена перед Богом и людьми! Ты — православный… как станешь жить с ней? Во грехе? Если у вас и будут дети, они будут байстрюками! Незаконнорожденными! Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы род твой пресёкся? Чтобы не было больше на земле его? Тогда вези её к себе, в Смородиновку! И послушай, что скажет тебе твой священник! Вряд ли это будет благословение святой церкви…

Пан Роман смертельно бледнел с каждым словом и судорожно сжал в ладони рукоять кончара.

— Ты закончил? — тяжело спросил он, когда московит умолк. — С чего ты решил, что имеешь право говорить мне такие слова? Кто ты такой, чтобы судить меня? Кто ты такой, чтобы судить ЕЁ?!

— Я-то? — просто спросил Кирилл. — Меня послали за ней. Думаю, я привезу её обратно…

— Послушай, сотник! — отчаянно сказал пан Роман, делая шаг вперёд и цепко хватая его за плечо. — Только послушай, потом будешь возражать!

— Да слушаю я тебя, слушаю! — скупо усмехнулся Кирилл.

— Тебя ведь твой царь за чем посылал? За ларцом! Так?

— Так…

— За Татьяной он тебя не посылал! — за Кирилла закончил пан Роман. — За ней тебя её муж, сам боярин Совин послал! Ну, так ведь и Бог с ним, с боярином! Что он тебе?

Кирилл ещё мрачнее усмехнулся:

— Хорош я буду, если не привезу ни ларца, ни бабы! Царь ладно, он ещё и не царь… если не повенчался спешно, пока ещё какого претендента не нашли. А вот боярин Совин… с ним мне ссориться не резон. Тем более, если без ларца вернусь! Он сейчас многое может, за ним — городовые казаки и стрельцы. За ним — тысяча воинов и он куда ближе меня к царю Василию!

— Он прав, мессир Роман! — внезапно подал голос сидевший вне подиума, но, тем не менее, прислушивающийся к разговору лекарь Иоганн Стефенссон. — Нельзя ж и на ёлку влезть, и штаны не ободрать… Так у вас, московитов, говорят?

— Приблизительно! — буркнул Кирилл, напряжённо следя за тем, как изменяется лицо пана Романа, как на нём отражаются перипетии борьбы, происходящей в глубине души молодого шляхтича.

— Так я и говорю, надо делиться! Либо ларец, но его нет, либо — девка! — докончил свою мысль лекарь.

— Так ведь ларца — нет! — напомнил ему Андрей Головня, даже не представляя при этом, какую бурю поднял в душе пана Романа

— Раз ларца нет, остаётся одна только панна Татьяна! — оторвав рожу от тарелки, промычал пан Анджей. — Надо бросать жребий!

— А как это? — опешил Головня. — Кто выиграл, тому и досталась, что ли?! Ну, ты шутник, пан Анджей!

Пан Анджей похвалы не услышал — он вновь погрузился в хмельную дрёму, и непохоже было, чтобы собирался вновь просыпаться.

— Шутник… пробурчал пан Роман. — Разъяснил бы сначала, как это — жребий бросать! И что мне говорить Татьяне, если я — проиграю?!

Почему-то московит дёрнулся, словно собирался что-то сказать. Почему-то окаменело лицо Андрея Головни… Лёгкие шаги за спиной заставили пана Романа обернуться, но прежде, чем он успел вглядеться в разъярённое лицо своей возлюбленной, оглушительная пощёчина лишила его способности видеть и слышать…

— Так значит! — голос её был холоден, вот только от этого холода бросало в дрожь. Могильный был холод!

— Ты что, любимая?! — промямлил растерянный пан Роман, на всякий случай попятившись. — Я же… Я же ничего! Это всё Анджей! Пан Анджей во всём виновен!

— У тебя во всём пан Анджей виновен! — впервые, наверное, Татьяна показала свой истинный норов, и при первых же проявлениях его пану Роману стало неуютно, и он мысленно вознёс молитву, страстную и истовую к Богородице — чтобы угомонила Татьяну.

Та, меж тем, продолжала бушевать, не слишком стесняя себя в выражениях, и не особенно понижая голоса. От нижних столов стали прислушиваться…

— Ты — изменщик! Соблазнитель коварный! — кричала боярыню, разойдясь. Волосы её растрепались, лицо раскраснелось… Она сейчас очень походила на базарную торговку. Бр-р-р! Не об этом мечтал пан Роман той прохладной майской ночью, когда похищал Татьяну из-под бдительного ока тётушек и нянюшек, из дома боярина Совина! А сердечной теплоты и ласки ему последнее время доставалось не слишком много. Правду сказать, совсем не доставалось. С тех самых пор, как они оставили позади постоялый двор бедняки Моисея, так и закончилась тёплая пора их любви. Причём похолодало так резко, что пану Роману оставалось только гадать, в чём он провинился. Или и впрямь ни в чём, а только не было настоящей любви… Увы…

— Любовь моя! — сумел, наконец, он вставить слово, в душе сгорая от стыда за эту безобразную сцену. — Любовь моя, но разве я согласился?! Разве можешь ты обвинить меня, что я променял тебя, мою бесценную, на какой-то сундук? Нет! Я только и сказал, что пан Анджей мог бы быть конкретнее! Может быть, мы не поняли его. Может быть, он пошутил… Ну что возьмёшь с пьяного?!

Ну не получалось у него сегодня уломать её! Никак не удавалось не то, что успокоить — даже разговор перевести! Суровая и несправедливая отповедь боярыни, последовавшая за этим, повергла его в состояние совершенного изумления, а остальных заставила чувствовать себя неловко…

Она — кричала Татьяна, — отдала всё, что могла, положила на алтарь любви. В ответ же не получила даже малого — ответной любви к себе… Впрочем, она ещё много чего кричала, под конец и расплакалась…

— Ты видишь, сотник, что я могу тебе ответить! — развернувшись к Кириллу, решительно сказал пан Роман. — Нет! Она останется со мной, и я буду защищать её честь и жизнь, пока хоть капля крови останется в моих жилах!

Кирилл был мрачен и холоден. Желваки волнами ходили у него на скулах, а пальцы, сжавшиеся на рукояти сабли, побелели от напряжения.

— Я ведь могу и силой взять! — тихо, с явственной и нескрываемой угрозой, сказал вдруг он. — У тебя — десяток молодцев, у меня и сейчас — поболее полусотни здоровых! Даже и считать-то стыдно!

Настал черёд пана Романа играть желваками.

— Я рискну! — тихо, но твёрдо сказал он через некоторое время. — Положусь ну твою лыцарскую честь, да не порушу своей!

Кирилл криво усмехнулся.

— Зря ты это, пан Роман! — вполне дружелюбно сказал он. — Ну, ладно! Поговорили, да и хватит! Павло!

Стрелецкий полусотник последние мгновения сидел мрачным, насупленным. Повинуясь слову сотника, он вскочил на ноги. Его громовой рык мало чем уступал рыку пана Анджея… И от слов его мороз пошёл по коже.

— Стрельцы!!! — прокричал Павло. — Фитили пали!

И тут-то стало ясно, почему за столом было так мало здоровых московитов. Вовсе не потому, что их мало осталось. Просто два десятка стрельцов, голодных и трезвых, а потому — очень злых, просидели почти весь пир на двух протянувшихся вдоль зала открытых галереях. Галереи эти были подвешены под самой крышей, и с них простреливался весь зал. Судя по тому, что дымки оттуда пошли густо, наверху засели сплошь молодцы с огненным боем. Ну, и по сколько пищальных пуль приходилось на каждого из десяти бойцов, оставшихся под рукой пана Романа? А сколько его казаков способно было взяться за саблю с правильной стороны? После того, как было выпито две-три бочки доброго вина и один Бог знает сколько пива и браги?!

— Твою мать… — в бессильной ярости прошептал пан Роман. — Ах ты ж… предатель!

— Я — осторожный! — гордый собой, возразил Кирилл. — Потому за тобой и послали — МЕНЯ!

— Князь Михайла Васильевич плохих сотников не держит! — поддакнул Павло Громыхало. — А впрочем, ты, наверное, это уже понял!

Пан Роман промолчал…

4

Сказать, что долго стояли так, всё же нельзя. Никаких сил не хватило бы, чтобы долго стоять. Все были слишком пьяны для того, чтобы долго сдерживаться. Оружие же никто не складывал…

— Постой-ка, сотник! — мрачно сказал пан Роман. — Прежде всего, я клянусь тебе, что узнал правду совсем недавно; незадолго до того, как вернулся в зал. Это — прежде, чем я скажу тебе правду.

— Какова же правда? — коротко взглянув на него, поинтересовался Кирилл. Рука его опасно напряглась на рукояти сабли.

— Ларец нашёлся! — бестрепетно взглянув ему в глаза, сказал пан Роман. — Я готов обменять его на свободу для боярыни Татьяны!

— Вот и верь после этого ляхам! — гулко хохотнул Павло, не забывая, впрочем, пристально следить за сидящим напротив Андреем Головнёй. — Ты ж перед иконой божился, сволочь!

— Если ты или кто-то ещё считает меня лжецом, я готов с саблей в руке постоять за свою честь! — угрюмо возразил пан Роман. — Клянусь всем, что для меня есть свято, клянусь собственной душой нетленной, я не знал, что ларец нашёлся! Мой отрок, Мариус, нашёл его в келье под чердаком. Он и не подумал сказать мне… да и сам узнал недавно. Не думаю, что ты не догадываешься о причинах его нелюбви к московитам, сотник!

Кирилл криво усмехнулся.

— Значит, ларец на бабу! — негромко подвёл он итог. — Что ж… Равноценный ли обмен, я судить не могу. Но ты, пан… Ты-то как будешь жить, разменяв честь на любовь? Ведь ты слово своему самозванному царю давал!

— Давал! — угрюмо сказал пан Роман, заметно побледнев. — Клялся! Думаю, ТАМ, потом, мне припомнится это. Но… Я не могу предать и Татьяну! Неужели ты, сотник, сам благородных кровей поди, не понимаешь меня?!

— Нет, не понимаю! — честно признался Кирилл. — Баба, она и есть — баба! Другое дело — мать там, сестра, дочь… Жена, в конце концов! Хотя жену можно и новую обрести, а мать — вряд ли. Ну а тебе-то чего честь свою поганить? Ради чего? Ради того, что через несколько лет истает как дым от огня? Ради её, которая лет через десять превратится в дряхлую, загнанную кобылу, не достойную и взгляда в свою сторону? Ты ради неё слово рушишь? Ну…

— Марек! — бледный и решительный, громко окликнул отрока пан Роман. — Марек, неси сюда ларец!

Марек был недоволен. Очень недоволен! Но спорить сейчас с паном Романом было совершенно бесполезно. К тому же, с галерей по-прежнему пристально следили за литвинами чёрные зрачки пищалей. В таком состоянии порыпаешься, пожалуй!

Марек искусал себе все губы, пока шёл до дверей. Казалось, идти медленнее нельзя… И он всё ждал, что господин остановит его, скажет, что пошутил. Нет, ну нельзя же так быстро сдаваться! Лучше погибнуть с честью, чем жить в бесчестье. Пусть об этом бесчестье никто не узнает… Но сам ты будешь знать! И как же жить дальше?!

— Я помогу тебе, Марек! — предложил Яцек.

Марек только коротко кивнул. Помогай… ларец и впрямь тяжёлый…

Они вдвоём еле выволокли его из-под нагруженной утвари и, надрываясь, поволокли обратно.

— Тяжёлый! — процедил сквозь зубы Яцек.

Марек промолчал вновь. Для него сейчас тяжесть была в десять крат большей. Ещё бы! Ведь с каждым шагом к залу он приближал бесчестье пана Романа…

Сто двадцать шесть шагов оказалось до дверей в зал, услужливо распахнутых московскими ратниками — Марек считал. И ещё два десятка коротких, медленных шагов — до помоста.

— Ну, что ты плетёшься, как черепаха?! — резко одёрнул его московит из стрельцов. — Двигай ногами, рохля!

Марек так яростно сверкнул на него глазами, что даже этот стрелец, огромный и наглый, проглотил следующую фразу, рвущуюся наружу. Страшен был взгляд Марека! Просто страшен!

…Ларец, звонко ударившись оковкой о доски помоста, встал твёрдо и нерушимо.

— Вот он! — хмуро сказал пан Роман, до белизны сжав кулаки.

Кирилл озадаченно посмотрел на ларец. Невелик — меньше полу сажени в длину, ещё уже в ширину. Окован железом, а не серебром или златом, как ожидал сотник. Две скобы — там должен быть замок… Только вот не было его!

— А почему он открыт? — с внезапно вспыхнувшим подозрением спросил он у пана Романа. — Почему ларец не на замке?!

Проклятый, лживый пан очень натурально изобразил испуг и изумление. Даже первым рванулся открывать крышку… Ну, да тут Кирилл его обогнал, так саданув плечом, что далеко не слабый пан Роман отлетел на шаг в сторону.

Крышка, лязгнув, открылась, бесстыдно обнажив чрево ларца. Пустое чрево!.. Почти пустое.

— Так! — растерянно процедил Кирилл, разглядывая маленькую книгу в медной обложке, одиноко и сиротливо лежащую на дне. — И где это?

— Это — что? — пану Роману каким-то чудом удалось удержаться от того чтобы отвесить челюсть до пола.

— Грамота!!! — яростно заорал Кирилл. — Грамота, письмо вашему королю! Продажная, на землю русскую! Заклад нашей веры!

— Не знаю! — пожал плечами пан Роман. — Клянусь, я не ведаю, что лежит… лежало в ларце. Может, только эта книга и лежала? Ведь я везу её не королю Жигмонту, а — князю Василию Константиновичу Острожскому, воеводе киевскому. Ему-то, зачем твоя земля?

— Не моя — русская! — зло ответил Кирилл. — Нет, не может быть здесь только книги. Должно быть письмо! Письмо с закладом! С Новгородом, со Смоленском, с северской землёй! Ведь вор ваш, Дмитрием прозывающийся, он же предатель и земли нашей расхититель!

Пан Роман, с трудом сдерживая усмешку, повёл плечами:

— Не ведаю! Может, разбойники ту грамотку спалили…

— А может, ты перепрятал! — тихо, с явной угрозой сказал Павло Громыхало. — Сотник, да ты ж посмотри! Он издевается над тобой, проклятый лях!

Пан Роман уже устал напоминать, что он не лях. Ещё раз — не стал.

— Я уже говорил, что готов ответить перед любым, кто сомневается в моём честном слове! — тихо, с расстановкой сказал он. И даже вздрогнул, когда блестящее лезвие остро отточенной сабли сотника просвистело в пяди от его носа.

— Я! — яростно выкрикнул Кирилл. — Я сомневаюсь!

Кончар лишь на пару мгновений задержался в ножнах. С противным скрежетом и совсем не звонким отзвуком встретилась сталь со сталью.

— Где и когда? — коротко осведомился пан Роман.

— Здесь и сейчас! — решительно ответил Кирилл. — Не то ведь сбежишь… Тебе на слово веры нет!

— Но победитель получает всё! — напомнил пан Роман.

— И бабу, и ларец, и всё его содержимое, былое и нынешнее! — на всякий случай, уточнил Кирилл.

— Согласен! — кивнул пан Роман. — Но я клянусь тебе, никаких бумаг ни я, никто из моих людей не брал! Марек! Я не лгу?.. на этот раз!

— Я даже не открывал его! — обиделся Марек. — Как бы я мог!!!

Несколько мгновений сотник как будто колебался. Слишком явственной была обида на лице пана Романа. Слишком решительно он отрицал свою вину… Но верить ляху? Ни за что!

— Начнём же! — хриплым от ненависти голосом предложил Кирилл.

5

Не ждите красивого боя от мастеров. Когда их двое, они чересчур осторожны, движения их скупы и выверены, ударов мало, а исход решается не в красивой сече, а одним ударом, нередко — одной ошибкой. Чаще всего, бой такой длится около четверти часа, притом большее время два поединщика просто кружатся на месте, не спуская друг с друга взглядов… Так было и на этот раз.

Помост идеально подходил для поединка — и места много, и зацепиться не за что. Правда, доски не везде выглядели надёжными, но тут уж везение или неудача обоюдны. И пан Роман, и сотник Кирилл одинаково рискуют оказаться во внезапной западне щели или провалиться под пол.

— Я убью тебя! — яростно выкрикнул Кирилл, легким притопыванием пытаясь привлечь взгляд пана Романа к полу.

Пан Роман не стал отвечать. Он был моложе сотника… пусть даже в том возрасте, в котором они находились, разница была невелика и почти незаметна. Но всё же, пусть самую каплю, он был и выносливее. К тому же не может быть, чтобы сотнику не мешали выпитые им чарки вина. Крепкого вина! Крепкое вино ослабляет руку… Так всегда считалось, так есть!

А сабля у сотника была хороша. Не московской работы — точно. И не крымской. Скорее — казанской или астраханской. Ишь, вся изукрашена вязью! И острая… И сталь — хорошая. Восточная сталь. Хорошо, если не булат! Вот тогда и впрямь — тяжко. Его-то кончар, хоть и доброй ковки, булатному клику уступит.

Внезапно яростно выкрикнув, сотник прыгнул вперёд, резко и сильно ударяя сверху вниз. Удар был слишком простой, но очень быстрый и сильный. И, опять же — клинок булатный…

Пан Роман даже не стал пытаться поймать клинок на кончар. Что там после этого случится — Бог весть, а лежать с разрубленным черепом он вовсе не желал. Вместо этого, он резко шагнул в сторону и резко ударил по падающей сабле сбоку. Вот он — недостаток удара, на который рискнул московит! Сила инерции при нём такова, что уже не остановишься, не увернёшься от ответного удара…

А, однако, московит сумел увернуться! Кончар шёл остриём точнёхонько в бок, обтянутый кольчугой, а проскрежетал по животу упавшего на спину Кирилла.

Сотник тут вскочил на ногу, и его сабля весело заплясала, угрожающе нацеливаясь то в грудь, то в живот, а то и вовсе — пониже живота пана Романа. В глазах сотника пан прочитал свой приговор… Вот только опускать руки и сдаваться, подставлять шею под милосердный удар, он не собирался.

Короткий выпад. Свист сабли, рубящей пустоту… и яростный вопль сотника, когда кончар, пусть всего лишь на пядь, но вошёл ему в бедро. И хруст рвущейся плоти, когда пан Роман крутанул кончар, пытаясь вогнать его поглубже и уперев остриё в кость.

Однако ляхи и казаки рано радовались и ещё раньше принялись праздновать победу. Кирилл лишь захромал, да озверел ещё больше. Два быстрых, мощных удара, которые он обрушил на пана Романа, были под стать тому, первому… но куда тоньше по исполнению. Оба раза лишь быстрота реакции спасали пана Романа от верной смерти. Третий же удар, летящий в плечо, пришлось-таки принимать на поставленное поперёк лезвие кончара. Не было уже времени отвернуться. И не было места, чтобы отпрыгнуть и позволить сабле в третий раз выщербить доски в полу.

Слава гданьской стали кончара! Выдержала, хоть и выщербилась! Ах, как же больно было кисти, как гудела рука, когда сабля отлетела вверх…

А сотник-то удивился! Похоже, чуть ли не в первый раз его удар не пробил защиту. Удивился, растерялся… Это — хорошо. И ещё лучше, что он первый раз за бой — попятился. Значит, потерял уверенность. Значит, может и позабыть про маленькую выбоину под левым каблуком, до которой — пядь с кувырком, не больше. Точно, забыл!

Сотник внезапно споткнулся и начал валиться назад. Пан Роман, хоть ему и было противно это делать, ринулся вперёд… и нарвался на удар.

Бок обожгло страшной болью! Стон вырвался сам, губам не удалось сомкнуться и задержать его внутри. И кончар немедленно дрогнул в ослабевших пальцах. А сотник, ухмыляющийся нагло, уже встал на ноги, и глаза его вновь обещали скорую смерть.

Пан Роман согнулся на левый бок, чтобы боль была не так сильна, но вскоре выпрямился. Нет, не получится облегчить боль. Кончар внезапно начал выворачиваться из пальцев, удерживать его придётся двумя руками…

А не торопился. Ему не было нужды торопиться — его рана, пусть получена раньше, выпускала наружу меньше крови, к тому же и штаны облегали её плотнее, перекрывая ток крови. Пан же Роман слабел с каждым мгновением, весь бок и вся левая штанина намокли от вытекшей крови. И правда, нет нужды его добивать. Ещё немного, и он сам упадёт!

У московита, как оказалось, были несколько иные намерения.

— Сдавайся, Роман! — хрипло сказал он, коротким движением утирая пот, обильно выступивший на лбу. — Сдавайся, пока не поздно! Я сохраню тебе жизнь, обещаю!

— Вот те хрен! — грубо ответил пан Роман. — Да лучше смерть, чем такая жизнь…

Пожав плечами, московит сделал короткий шаг вперёд. Хромает — радостно отметил пан Роман, с усилием поднимая кончар на защиту.

Его шатало. В глазах стояла сплошная муть — то ли от пота, но скорее — от слабости.

— Сдавайся, пан Роман! — отчаянно выкрикнул кто-то из ляхов. — Брось кончар!

— Вот ещё! — прохрипел он в ответ, делая неверный шаг вперёд. — Я ещё спляшу на его трупе!

Ну, это была уже чисто польская гордыня. Московиту даже не пришлось особо уклоняться от его удара, кончар врубился в доски, и там застрял.

Пока пан Роман отчаянно рвал кончар, уже и не надеясь сохранить жизнь, но желая умереть с оружием в руках, московит, не спеша, давая ему шанс, обошёл его кругом, потом резко взмахнул саблей…

Клинок звонко и коротко просвистел в воздухе и опустился точно на затылок пана Романа.

Свет померк в его глазах.

Тут только соизволил очнуться пан Анджей.

— Бей жидов! — заорал он хрипло и снова уронил рожу в миску. От греха подальше его утащили спать на свежий воздух. Мало ли, что ему взбредёт орать следующий раз.

6

— Убийца! — яростно закричала Татьяна, бросаясь на Кирилла с кулаками. — Мерзавец, подлец!

Кирилл даже попятился, так яростен был её напор.

— Окстись, баба! — сурово сказал, заступая ей дорогу, Павло Громыхало. — Не видишь разве — жив твой пан! Ничто, другой раз умнее будет! Если, конечно, наш сотник ему все мозги не вышиб…

— Не должен был! — без особой уверенности возразил Кирилл. — Я вроде не сильно бил!

— Ага, не сильно! — плачущим голосом поддакнул Марек, уже склонившийся над господином. — Лекаря! Господин… Господин… очнись! Да очнись же!

Прежде чем мессир Иоганн, чересчур сильно принявший на грудь сливянки и вина, смог вскарабкаться по короткой, всего из трёх ступенек лестнице на помост, он дважды сорвался. А наверху его место уже заняла Татьяна, что-то нежно воркующая сквозь слёзы, оглаживающая лицо и щёки пана Романа.

— Воды! — сердито выкрикнула она. — Дайте кто-нибудь воды!

— Нет! — возразил мессир Иоганн. — Пока что рано. Дайте лучше что-нибудь с неприятным запахом. Поострее! Чеснок там, можно и лук…

Чесночина — ядрёная, аж слёзы градом от запаха, нашлась, пусть и не сразу. Мессир Иоганн, не долго думая, сунул её под нос пану Роману. Тот, бедный, закашлялся и забился в корчах, его выгнуло дугой… зато пришёл в себя.

— Где я? — прохрипел он, с трудом размыкая глаза. — Ух, как меня… Ох…

Стон был настолько натуральным и полным страдания, что Татьяна разразилась рыданиями, и бросилась ему на грудь.

— Роман! Любый мой! — прорыдала она, уткнувшись носом ему куда-то в подмышку. — Боже, Боже! Покарай этого негодяя!

Кирилл криво усмехнулся. Вот так всегда… Делаешь доброе дело, оставляешь жизнь противнику, а в результате на твою же голову сыплются градом проклятия, а сам противник блаженствует, над ним трясутся, его оберегают… Ему, вон, вина лучшего полную чарку наливают!

Пан Роман попытался встать, но тут напомнила о себе рана в боку. Охнув, он откинулся на спину и вновь потерял сознание, что только усилило суету вокруг него.

— Собираемся! — коротко приказал Кирилл Прокопу. — Павло, твои молодцы пусть будут наготове! Может быть, ляхи и попытаются отбить обратно бабу своего господина…

— Ты её забираешь всё же? — спросил Прокоп, и Кирилл с удивлением отметил в его голосе осуждение.

— А как же! — с нескрываемым удивлением, воскликнул он. — Забираю, конечно! Забыл? Нам за неё тысячу корабленников обещано! Пусть на всех — сумма немалая так и так! Что скажешь, ты отказываешься от своей доли?

— Да я и так неплохо пограбил! — мрачно сказал Прокоп. — А разлучать любящие сердца — грех… Ну и что, что она — мужняя жена! Вот мой дед, было дело, из Казани себе бабу привёз. Мою бабку, кстати! И что, что она замужем была за каким-то татарином? И что, что у неё двое глуздырей уже было? Очинно даже хорошо они жили. Он её, конечно, окрестил, стала она Агафьей. Трое сынов деду родила… моего батю, кстати! Дед трижды в Казань ездил — её детей искал. Так разве ж найдёшь… Там тогда такой погром был — и не сыскать, как бы ни хотелось!

— К чему ты мне это говоришь? — хмуро поинтересовался Кирилл, искоса наблюдая за тем, как два дюжих стрельца осторожно сносят ларец вниз и волокут его к двери, а остальные пристально следят за напряжёнными, готовыми броситься на московитов ляхами. Ляхов, правда, осталось — раз, два, да и обчёлся. Всё больше казаки. Украинцы. Такие же православные. Однако — враги!

— Я к тому, что возможно ведь сказать, что она — погибла! — осторожно сказал Прокоп. — Ну да, солгать! Что ты сверкаешь на меня глазищами? Никогда не врал? Никому?! Шагин! Ну, хоть ты скажи ему!

— А что я должен сказать? — удивился Шагин, напуская на плоское, как тарель лицо выражение скуки. — Ты, друг Прокоп, забываешь, что говоришь ересь! По-твоему, так любая баба, как только пожелает, может в блуд удариться! По-твоему, так ежели ей мужчина, перед Богом и людьми в мужья взятый, не нравится, так можно молодого и красивого подбирать, а про мужа — забывать! Нет, Прокоп, вовсе не так всё! Вот представь себе, что твоя Аглая, пока тебя нет, сердечного друга заведёт. Что с ней станется?

— Вестимо что! — даже обиделся Прокоп. — На вожжах повешу, сучку!

— А ежели ты поздно приедешь? Если она с тем хахалем — сбежит?

— Ну, тогда и того хуже будет! — пообещался Прокоп. — Только что это ты на мою Аглаю намекаешь? Знаешь что, или так — зубы скалишь?

— Зубы скалю! — Шагин в подтверждение своих слов оскалил некрасивые, но крепкие зубы. — Вот!

— Гляди, как бы без зубов не остаться! — угрюмо сказал Прокоп. — Я, знаешь ли, слушать ТАКОЕ про свою Аглаю даже в шутку не желаю!

Шагин не испугался.

— Я лишь к тому говорю, — пояснил он, — чтобы ты понял, что прав — наш с тобой господин! Бабу эту самое то мужу вернуть. Ещё и кошель серебра за это заработать… Нет, Прокоп, ты или дурак, или очень большой дурак! Подумай, сколько серебра! Неделю можно пить без продыху!

Последний ли аргумент оказался весом, либо Прокоп устал спорить, но он вдруг замолчал и более слова против не сказал.

А пана Романа унесли — бездыханного. Рана его оказалась серьёзна и даже самоуверенный всезнайка, мессир Иоганн, вынужден был признать, что с таким если и встречался, то в давние времена отлетевшей в лету молодости.

Сабля прошла на удивление удачно для пана Романа, почти ничего серьёзного не зацепила… но пропорола бок очень добротно, кольчуга не спасла. И до скончания дней своих пан Роман уже никогда не забудет про этот удар, а в непогоду, шрам, пожалуй, будет ныть. А может и не будет. Надо будет попарить славного пана, как только он выздоровеет. Баня, особенно парная, русская, она лучшее средство для исцеления хворей. Он, Иоганн Стефенссон, в этом совершенно убеждён!

Однако до того дня, когда пан Роман сможет попариться в баньке, суждено было пройти длинной череде дней, когда даже подняться из постели ему было запрещено. Сам пан, бездыханный, ещё не слышал о грозящей ему участи, но Марек уже злорадно потирал руки. Обычно, то есть — до появления Татьяны, именно в его плен попадал пан Роман, когда его всё же настигала какая-то хворь, вскрывалась запущенная рана или появлялась новая. И хотя пан Роман — в отличие от слабого здоровьем, а не только мозгами пана Медведковского, слыл здоровым человеком, всё же несколько раз в год он вынужден был беситься, распластанный на широком ложе, беспомощный, полностью находящийся в руках Марека! Марек в такие дни чувствовал себя королём Стефаном [24], никак не меньше!

Пока, впрочем, такие дни ему не грозили. Вокруг пана Романа на пару увивались боярыня с Зариной, Непохоже было, чтобы подпустили к нему кого-то из мужчин. Ещё возможно — мессира Иоганна, для перевязки согласно всем правилам и уложениям. Но остальных?! Ну, уж нет!

Тут Марек внезапно вспомнил, что Татьяне дорога в Смородиновку не грозит — и возрадовался. Всё возвращалось на круги своя. Мгновением позже на ум его пришло, что вместе с госпожой туда не поедет и Зарина… Вот тут он запаниковал! Это что ж получалось — он больше не жених её?!

— Зарина! — громким шёпотом позвал её Марек. — Зарина, поди сюда!

Зарина, очень занятая уходом за паном Романом, сердито и недовольно оглянулась на него, но, увидев искреннее беспокойство и настоящую тревогу на его лице, смягчилась и на миг оторвалась от работы.

— С ним всё будет в порядке! — негромко сообщила она, на миг прижавшись к нему покрепче. — Не беспокойся так!

— С кем будет в порядке? — не понял Марек. — А, с господином… Да что с ним сделается-то! Я о другом, Зарина! Ведь мы — разлучаемся теперь?

Зарина на миг опешила. Ей вдруг показалось, что, получив своё, Марек мгновенно остыл. Про такое она слышала от подружек, потому и береглась, сколько могла.

— Как — разлучаемся? — севшим от обиды голосом спросила она. — Ты ведь клялся мне, Марек!

— Я-то тут причём? — изумился тот. — Мой господин проиграл, вы возвращаетесь в Москву!

— Мы не вернёмся в Москву! — уверенно сказала Зарина. — Ни за что!

— Но… Но как же? — изумился Марек. — А… Нет, ты думаешь, этот москаль недоделанный…

— Положись на мою госпожу! — усмехнулась Зарина. — Редкие мужчины могут устоять перед силой её убеждения!..

7

Собираться пришлось лихорадочно — благо, что ночь почти минула, и за окнами медленно разгорался алый рассвет. Всё время, пока воины, ругаясь и валясь с ног от хмеля и усталости, таскали наружу тюки, сундуки, ларцы… бочки опять же, Татьяна тихо и безнадёжно проплакала у бесчувственного тела пана Романа. Нет! Она не просила, не умоляла сотника. Даже не смотрела в его сторону! Только плакала — тихо-тихо, словно боясь побеспокоить снующий рядом народ. Лицо её, покрасневшее от слёз, сделалось некрасивым и Кирилл, исподволь за ней наблюдавший, признался себе — вот она ему не по вкусу. Что ж, тем и лучше! Не будет соблазна по дороге в Москву! А вот с чернавкой её, красивой татарской девкой, можно будет и любовь свести. Ишь, как глазищами стреляет из-под упавшей на лоб длинной прядки! На жениха, поди, уже и не смотрит!

Зарина и впрямь почти что забыла про Марека, не обращала внимания даже на обиженное его сопение прямо за спиной. Она пристально следила за тем, как её госпожа, не спеша никуда, обрабатывает очередную жертву. Сколько таких пало за последние годы!

Стоило пану Роману застонать, неловко повернувшись, как она вскрикнула и бросилась его целовать. Со стороны всё это выглядело жутковато… словно на тот свет уходила её госпожа! Впрочем, зная боярина Совина, Илью свет Викуловича, можно было предположить, что так оно и будет. Если даже побоится свою же честь пятнать, отдавая на потеху дворовым мужикам… это ждёт Зарину… то уж сам потешится вволю. Если только потешится — ещё ничего! Скорее же всего, равнодушный к чарам жены боярин просто забьёт её. Как забил прошлой зимой мальчишку, потерявшего где-то серебряный корабленник. И пусть мальчонка впрямь был виноват, кара, на взгляд Зарины, была слишком сурова. Именно тогда, кстати, Татьяна решила бежать. И уже потом подвернулся молодой, яростный, глуповатый, но красивый пан Роман Смородинский.

Слёзы из глаз Татьяны текли потоком, словно бы сосуд, из которого они вытекали, был без дна, глаза она выплакать явно не боялась, опасаясь худшей участи…

Наконец, слёзы сделали своё дело. Раздражённый сотник вскочил и резко вышел… Следующий раз они увидели его уже во дворе монастыря, перед самым отъездом.

Сотник шёл по двору взъерошенный, злой. Шаг его — быстрый, широкий, выдавал крайнюю степень раздражения и злобы, так что Зарина на всякий случай попятилась… но потом вспомнила, что без разговора с ним всё одно не уехать и нехотя подошла.

— Что тебе, девка? — хмуро воззрился на неё Кирилл.

— Так ведь… — замялась Зарина, из-под ресниц наблюдая за тем, как меняется лицо сотника, как его взгляд упирается куда-то на пядь пониже её подбородка. — Куда нам размещаться-то, господин? Нам ведь воз нужен! Целый!

— А чего ты меня спрашиваешь?! — вызверился на неё Кирилл. — Вот его спрашивай!

Палец его, прочертив в воздухе замысловатую линию, указал на пана Анджея…

Пану Анджею, однако, оказалось не до телеги. Он страдал дикой головной болью, к которой примешивался стыд. Он, лучший друг и правая рука пана Романа; он, один из лучших рубак Волыни, вместо того, чтобы помочь другу, провалялся рожей в объедках и ещё орал что-то спьяну, когда пан Роман, бедный Ромек, падал на пол, сражённый подлым ударом москаля! И — словно в наказание — проклятая татарская девка, как напоминание о его позоре…

— Я тут при чём? — угрюмо поинтересовался он. — Вон тот мужик, считающий себя благородным воином, холоп из холопов, теперь ваш господин! Что он пожелает, так и будет!

Речь пана Анджея была слегка сбивчива и чересчур груба, но вряд ли можно его за это судить. Ведь он, бедняга, отлично сражался с этим самым сотником за победу и если проиграл, то лишь самую малость! На третьем кувшине скис!

— Он меня отослал к тебе! — тем временем, решила настоять на своём проклятая девка. — Скажи мне, куда грузить вещи!

— У-у-у! — взвыл пан Анджей. — Да чтобы всех этих москалей, до единого! Нехай его рожа окажется на заднице, а вместо рожи задница как раз и вырастет! Да чтоб его уши стали длинными, как у осла, а корешок и вовсе отсох!

Он мог бы ещё долго разоряться, сыпать самыми изощрёнными оскорблениями. Но внезапно умолк, насупился, словно сыч и молча уставился куда-то в сторону. Молчание быстро становилось из странного — тягостным.

— Ладно, грузись вот на тот! — хмуро сказал пан Анджей.

Он и не представлял, что всё самое худшее достанется его противнику…

Кирилл, не подозревая о грядущей беде, направлялся к коню, когда наперерез ему, раскинув радостно руки, сияя красным от слёз ликом, хлюпая распухшим от долгих рыданий носом, выбежала Татьяна. И — бухнулась на колени, прямо перед ним.

— Спасибо тебе, благородный воин! Ты — лучший из лучших, тебе нет равных по благородству!

Она, похоже, ещё долго могла нести подобную околесицу, но Кирилл, которого быстро перекосило, резким взмахом ладони остановил льющийся на него поток фимиама.

— Что случилось? — мрачно поинтересовался он.

— Как? — удивилась Татьяна. — Но ведь ты отпускаешь меня! Или… Или моя служанка ошиблась? Неправильно тебя поняла? Боже, за что ты караешь меня?! Я так страдаю, Господи!

Теперь она снова ударится в слёзы — понял Кирилл и поспешил оборвать её:

— Я отпускаю тебя, отпускаю! Успокойся, боярыня! Не думаю, что это добавит тебе счастья, но уж всяко снимет груз с моей души. Но если ты попытаешься сказать ещё хотя бы одно слово… одно слово благодарности! Я… Я заберу тебя с собой!

Угроза подействовала. Немедленно заткнувшись, боярыня испуганными глазами уставилась на него.

— Иди, собирайся! — всё так же хмуро сказал Кирилл. — Я думаю, тебе стоит поспешить! Не знаю, как вы, а мы выступаем через полчаса!

Татьяна метнулась налево, ринулась направо… Наконец, её метания обрели хоть какой-то смысл.

— Понял? — негромко, с плохо скрываемым торжеством, спросил Кирилл у подошедшего Шагина. — Это ж всю дорогу до Москвы такое терпеть!

— Не стоит тысячи монет! — печально согласился верный, всё понимающий слуга. — Это ж сколько слёз было бы пролито — жуть!

— И Бог весть, когда мы были бы в Москве! — поддержал его Дмитр Олень, изрядно повеселевший. — А так… А так — только мужская компания, только солнце, только огонь костра! И — никаких баб до самой Москвы!

— Ну, это ты через край хватил! — с явным осуждением возразил Прокоп, но встретился взглядом с яростными глазами атамана и поспешно поправился. — Никаких баб!

8

Пока оба отряда ехали, смешав ряды, их потери не были видны постороннему взгляду. Но сколько было той езды? Это ж ночью расстояние удесятеряется! Днём же от лесного озера и до дороги на Званицу оказалось всего десять вёрст. Для конного отряда, пусть даже с перегруженными раненными и утварью возами — два-три часа неспешной езды. А никто больше и не спешил! Преследователи настигли беглецов и одолели — тут себе не лгал даже самый гонористый из живых ляхов, Людвик Пушкарь. Беглецы, по крайней мере, какая-то их часть, остались живы, что радовало. Их, увы, осталось не слишком много, а погибшие были похоронены в одной могиле со сразившими их московитами… Вот пришла пора дороге раздваиваться, и одна вела на Москву, а по другой можно было легко доехать до града Киева, славного, увы, больше историей своей, чем нынешней жизнью. Разделились на две очень неровные части…

В Москву ехало около пяти десятков ратников при пяти возах, на которых лежали их раненые товарищи, и грудами было навалено награбленное в монастыре добро. На Киев свернуло десять всадников, да на возах лежало ещё девять — из которых трое вряд ли вынесут тряскую и долгую дорогу. И всё. Остальным настал час встретиться с Петром Ключником, как раньше они отправляли на встречу других…

Пан Роман — даже раненный — рвался в седло. Потребовалась вся сила убеждения Татьяны, чтобы он согласился ехать на телеге, укрытый плотно меховым одеялом, охраняемый бдительным Мареком… Он, однако, постепенно начал приходить в чувство, рана, хоть и болела, уже не так кровила — сказывалась работа мессира Иоганна! К тому же и настроение было приподнятым — проиграв бой, пан Роман не проиграл Татьяну, а любимая женщина, как бы высоко он не ставил свою честь, находилась для него выше, нежели выполнение данного слова… Вот он, ларец царя Дмитрия, поставлен сиротливо на воз, окружён плотным кольцом стремянных стрельцов… Сверкают бердыши, дымятся фитили — не прорвёшься, даже и остались бы силы!

— Ну что ж, счастливой вам дороги! — весело сказал московский сотник, подбоченясь в седле. Ногу он, впрочем, держал вытянутую, чтобы не бередить оставленную паном Романом рану. Пан Роман не без удовлетворения отметил, что уже к концу сегодняшнего дня москаль собьёт себе всю задницу. До крови. Обязательно собьёт!

— И тебе — счастливо доехать, сотник! — просипел пан Роман через силу. — Спасибо…

Последнее слово он процедил через плотно сомкнутые губы, напряжённый, готовый в любой момент отбиться от насмешки острым словом, собеседника не пощадив.

— Так это… — внезапно растерялся сотник. — Пожалуйста, что ли… Я ж — государев человек, мне что приказывают, то я и делаю! Приказали тебя имать, я и ловил, всё честь по чести! Приказали бы охранять, охранял бы так же — честно! Понял, лях?

— Я не лях! — в тысячу первый раз возразил пан Роман. — Я — православный!

Кирилл мог бы ему сказать, чего стоит тот православный, который не блюдёт законы своей церкви. Мог бы. Но не стал. Вместо этого, он резко развернул коня и погнал его вослед начавшему движение домой отряду. Пан Анджей, гордо восседавший в седле своего першерона во главе остатков их сводного с паном Романом отряда, гаркнул команду, и ляхи тоже тронулись в путь.

Пан Роман Смородинский, лихой волынянин, конфидент князя Константина Вишневецкого, закончил свою жизнь не совсем так, как мечтал когда-то. Ему не довелось пасть в бою, он умер в собственной постели, седым и дряхлым старцем, всего на три года пережив жену. Жену! Ибо боярин Илья Совин скончался гораздо раньше отпущенного ему Господом срока на земле. Острая сабля лихого польского гусара снесла ему полголовы под Москвой спустя шесть лет после того, как он лишился своей жены. Что сказать о нём… он умер за Родину, а такая смерть списывает многие, если не все грехи. В год его смерти старшему сыну Романа Смородинского, названному Андреем, шёл пятый год и это был ясный, славный ребёнок, которому не было дела до того, что он — незаконнорожденный байстрюк. По крайней мере, до тех пор неважно было, пока у него не появился брат младший, получивший имя Константин, в честь князя Вишневецкого… Андрий Смородинский, лихой запорожский «лыцарь», погиб под командой славного гетмана вольных казаков, Тараса Чёрного. Брат его, Константин, принял католическую схиму под именем Иоанн и слыл на Волынщине одним из самых яростных гонителей православной веры. Он был любимцем пана Анджея Медведковского, который так и не отрешился от своего пристрастия к книгам и окончательно разорил своё поместье. Хотя Медведки приносили ему неплохой доход, жил пан Анджей скромно и вечно жаловался на малое количество денег в кошеле! Его жена, женщина благоразумная, вконец замученная мужем, вынуждена была экономить на всём, лишь бы покрыть расходы на увлечения мужа. К тому же, пан Анджей довольно редко бывал дома, всё больше занимаясь делами, достойными мужчины и шляхтича — охотой, гостеванием у соседей, да ухлёстыванием за прекрасными паненками. Ну что тут сказать — спился, конечно… Правда, погиб пан Анджей славной смертью — на зависть! Спустя почти тридцать лет после бегства из Москвы он — в войске славного короля Владислава, незадачливого претендента на престол Московский — пришёл к стенам Смоленска и был в числе первых на них. Очевидцы говорят, что пан Анджей был сильно пьян, в одиночку ворочал неподъёмную лестницу и лишь взобравшись на самый верх, протрезвел. Оттого и погиб — испугался… стрельцы, подняв на бердыши, сбросили его на головы рвущихся наверх гусар…

Кириллу Шулепову, бесстрашному сотнику дружины князя Михайлы Скопина-Шуйского, длинной и славной жизни даровано Господом не было. Он погиб, и погиб рано, ненадолго пережив самого славного воеводу, как известно, отравленного царственным дядей. Погиб под Москвой, сражаясь с ляхами в войске Прокопия Ляпунова, под рукой которого свергал царя Василия. Погиб честно… Пусть земля будет ему пухом!

Атаман Дмитр Олень затерялся на просторах России. Возможно, он снова ушёл в монастырь, но имя это более никогда не слышно было на полях ратных и на пирах.

Павел Громыхало, стрелецкий голова во время очередной русско-польской войны, не погиб, но отличился и умудрился прожить долго и почти счастливо. При царе Алексее Михайловиче, стрелецкий полковник Громыхало закончил свой воинский путь. Может, не так, как мечтал, но — тоже добро. В пути.

За шесть лет последовавшей Смуты на престоле Святого Иоанна Грозного [25]сменилось почти полдюжины царей и правителей, закончилось всё позорным падением Москвы, когда литовско-польские войска пана Гонсевского вошли в Москву, пожаром стольного града, Ополчением Пожарского… И взошедшим на древний престол с помощью казацкой сабли Михаилом Романовым. Но это уже совершенно другая история, о которой АВТОР ещё надеется рассказать.

КОНЕЦ

Санкт-Петербург, 25 августа — 17 декабря 2001 года