Ларец Самозванца

1

Лагерь на опушке леса больше всего напоминал лазарет [18]или лечебницу. Из двадцати семи боеспособных воинов, которые этот бой начали, закончило его всего-то пятнадцать, да ещё двое раненных были оставлены в тылу ранее. Татьяна, Зарина, мессир Иоганн сбились с ног, пытаясь объять необъятное, но количество раненных значительно превышало не только число «лекарей», но и количество чистых тряпок, идущих на бинты… Ранены были практически все, сам пан Роман не уберёгся от сабельного удара, теперь щеголяя длинной, от виска до подбородка, царапиной на левой щеке. Пану Анджею повезло чуть меньше, и он схлопотал рукоятью бердыша в глаз. Глаз, хотя на него почти сразу наложили свинец, заплыл, почти не видел и пан Анджей ругался самым чёрным образом, пытаясь раскрыть его пошире… Больно!

Впрочем, сейчас поднять настроение воинов не могли даже его шуточки. Отряд словно бы погрузился в дрёму. Казаки и шляхтичи сидели, тупо глядя перед собой и даже не пытаясь заговорить. Оружие — сабли, ручницы и пистоли, лежали рядом, но их никто не чистил. Не слышно было обычных в таких случаях шуточек, никто не похвалялся молодецкими ударами… Они поставили на этот бой всё, они великолепно сражались и имели все шансы победить… Господь и Дева Мария отвернулись от них. Московиты взяли верх, буквально завалив улицы трупами людей и коней, а ударивший в спину отряд стрельцов докончил дело.

Даже и сам воздух на опушке переменился с тех пор, как здесь показались первые беглецы. Свежий, ароматный запах хвойного леса внезапно наполнился запахом крови, пороховой вонью, в нём витали стоны и крики, ругань и плач — мессир Иоганн лютовал, безжалостно и быстро вправляя вышибленные конечности, зашивая раны. И у него, увы, не было обезболивающего — обоз, в котором находился и бочонок с гданьской водкой, остался в селе — преграждать дорогу преследователям. Впрочем, там была не только водка… Припас боевой и запас еды, одежда, утварь… всё осталось в Званице! Спасти — ценой беспримерного героизма — удалось бочонок с жалованьем — почти пуд серебра, да сундучок государя, который на скаку сорвал с заводного коня отчаюга Марек. Чуть не надорвался! Пан Роман за этот подвиг его прилюдно расцеловал и окончательно простил… Впрочем, самого Марека это не слишком взволновало. Яцек, раненный Яцек, с которым Марек вновь был очень дружен, в бегстве разбередил себе рану и едва дотерпел до привала. Теперь он тихонько постанывал, удобно устроенный Мареком и Зариной на свежих, только что срубленных еловых лапах. Правда, мессир Иоганн счёл, что опасности для жизни Яцека нет… Но Марек, а особенно — Зарина, запретили ему шевелиться даже по нужде. Вот Яцек и стонал… еле сдерживаясь уже. Стонал, а сам — с завистью — поглядывал на то, как Марек, плечом к плечу с Зариной, рубил сухостоину — на дрова. Госпожа Татьяна что-то там варганила в котле… кажется, делала похлёбку. Размер котелка и количество того, что госпожа высыпала в него, наводили на грустную мысль, что еда достанется только раненным… Тут Яцек вспомнил, что он сам — раненный, и настроение его резко пошло вверх… и снова упало, когда он увидел, что Марек обнимает Зарину за талию… и снова пошло вверх, когда оглушительная пощёчина заставила всех, кто её услышал, поднять голову… Марек, левая щека которого напоминала по цвету маковый лепесток, а ухо распухло в размере вдвое, как ни в чём не бывало продолжил работу…

Тяжко вздохнув, Яцек вновь ему позавидовал. Во-первых, тому, как легко Марек переносит неудачи. Вон, получил по морде, а опять уже весело балаболит чего-то там! А Зарина, которая только что приложила Марека по морде, если и не хохочет по своему обыкновению — заливисто и звонко, то уже улыбается и даже хихикнула пару раз. Вон, даже пан Роман оторвался от разговора с паном Анджеем…

Меж тем, паны, а с ними верные и неизменные советники — Кирилл Оглобля, да Андрей Головня, да Людвик-пушкарь, пусть его и пришлось нести на носилках, устроились под раскидистой, низенькой елью и негромко обсуждали состояние дел. По правде говоря, не только негромко, но и невесело.

— … Зарядов по полдюжины на рушницу осталось — так и счастье! — тихо говорил Клим Оглобля, крутя свой длинный, вислый ус. — Порох-то, тот самый, жидовский, мы выдернуть не успели из возов… слишком всё быстро было! Теперь-то вот так подумаешь, а ведь надо было не так поступать! Надо было по-другому засаду готовить… Извини, пан Роман!

— Да что там, прав ты! — безнадёжно махнул рукой тот. — Плохой из меня командир, коль так неудачно всё повернулось. Не просчитал, не подумал, что, может, бежать придётся внезапно и быстро. Всего-то и делов: перегрузить самое важное на один воз, да загодя в лес отправить. Как женщин и раненных отправили!

— Э, да ты что говоришь?! — внезапно возмутился пан Анджей. — Никто, пусть даже сплошь герои античные, грецкие там, аль римские, не могут против пятикратного врага устоять, и живы остаться. Был у греков князь… магнат, вроде пана Вишневецкого или гетмана Жолкевского. Леоном [19]звали. Вот, один раз, на его город пошли варвары… ну, там, как татары на нас! Тыщ сто, а то и поболее! Кажется, их персами звали, но я не помню. Вот!.. Этому пану Леону, ну прям как нашему пану Адаму, его шляхтичи не дали ратников, и он пошёл против врага только со своими конфидентами, а было их — триста! Ну, правда, один дурак-жид клялся, что лично читал: их было шесть тысяч, а то и больше, но остальные сдались. А он не пожелал сдаваться и сражался именно этим отрядом. Ну, вот. Этот пан занял своим отрядом узкий проход и сражался в нём долго-долго… пока не погиб! Я это к тому говорю, что ты всё правильно сделал. Видишь, можно ведь использовать узину для уничтожения врага!

Пан Анджей ещё много знал таких и подобных историй, так что пан Роман, хоть и скривился, кивнул поспешно. С его приятеля станется, если он заспорит, рассказывать дальше… пока язык не сотрётся до кости! Или у пана Анджея он без костей?!

— Мы здесь обсуждаем, как дальше быть! — после долгого молчания, сказал он. — Увы, история нам здесь не поможет…

— А что тут обсуждать? — удивился Андрей. — Домой надо! И поскорее!

— Поскорее не получится! — вздохнул Клим Оглобля. — У нас раненных много! Их же не бросать! А с ними — поскорее не получится. Вон, посмотри на Людвика! А он, между тем, не самый болезный!

— И правда! — нехотя признал Андрей. — Так что же делать?! Боя мы не выдержим! И вряд ли тот московит будет брать нас живьём. Мы его людей тоже порядком покрошили! Будь я на месте того сотника, перевешал бы всех, кто случаем в плен попадётся, ещё до того, как засохнет кровь на саблях!

— Не, я б лучше на колья посадил! — со вкусом возразил пан Анджей. — А ты как думаешь, пан Роман?

— Я думаю, не след так шутить! — коротко ответил тот, взглядом указав на побледневшую Татьяну. — Мне показалось, тот сотник, московит — благородных кровей. К тому же, у нас есть кое-что получше зарядов к ручницам!

— Ты о пленниках?! — ожил пан Анджей. — А вот это — и впрямь дело! Слышь, Клим… Ты что, Клим?!

Клим Оглобля первым почуял, что дело нечисто. Но даже он ничего не мог поделать — люди в чёрном, с обнажёнными саблями и готовыми к стрельбе пищалями возникли, словно из-под земли. Нельзя было и помыслить о сопротивлении — в то время как часть этих людей, жутко напоминающих тех, кого казаки и ляхи разили у постоялого двора шинкаря Мойши, рассыпалась по всему биваку, около двух десятков, готовые применить своё оружие, замерли над раненными.

— Бросьте оружие! — прогремел густой, злой голос словно бы со всех сторон. — Ну, быстро! У вас нет ни единого шанса! А если б и был, знайте, что первыми умрут ваши друзья! Пожалейте их… ведь они не могут сопротивляться!

Пан Роман, напряжённый, злой, первым бросил кончар. Что тут говорить — проспали…

— Непохоже, что это — московиты! — процедил сквозь зубы пан Анджей, последовав его примеру.

— Да, это — люди Ворона! — мрачно сказал пан Роман, словно бы невзначай заступая дорогу направившемуся к Татьяне шишу [20]. — Ну, мы ещё не померши!

— Всё впереди! — согласился с ним пан Анджей…

2

— Лежи ты, дурень! — сердитым шёпотом рявкнула Зарина, всем телом навалившись на Марека. — Сам погибнешь и никого не спасёшь! Ну, лежи! Пожалуйста, Марек!

Последняя просьба, почти мольба, вкупе с мягкой грудью, прижавшейся к спине Марека, на время подействовала, отрок затих. Скрежет зубовный, впрочем, слышен был за несколько шагов… Лежащий рядом Яцек покрылся холодным потом, когда кто-то из разбойников прошёл в нескольких шагах.

Им сказочно повезло — разбойники не заходили с этого конца, а потом не заметили их, укрывшихся под повисшими до земли густыми ветвями ели. Здесь было почти темно и почти ничего не видно. Любой мог найти их — достаточно было приподнять ветви… Да ещё скрежетал зубами Марек.

В конце концов, Зарина отчаялась. Резко рванувшись вперёд, она поцелуем запечатала ему уста. Яцек с трудом сдержался, чтобы не заскрежетать зубами самому. Проклятье на голову мерзкого везунчика! Чтоб его корочун хватил! Чтобы… Да что ж это такое?!

Как раз в этот момент, разошедшийся Марек принялся лапать Зарину за всякие места, а та, занятая борьбой за тишину, да и увлёкшаяся поцелуем, не тратила время на то, чтобы обратать нахала. Наконец, разбойник ушёл. Зарина медленно, медленнее, чем хотелось бы Яцеку, отвалилась от наполовину задохнувшегося Марека.

— …Но если ты хотя бы ещё раз лапнешь меня за что-нибудь, за задницу, например, я тебя убью! — с тихим бешенством, через край перехлёстывавшим, сказала она. — Вот тебе крест, убью!

— Да ты ж сама начала! — возмутился Марек.

— Сама начала, сама и прикончу! — отрезала Зарина. — Лежи тихо!

— Их выручать надо! — опять начал ерепениться мальчишка… вполне возможно, рассчитывая на очередной поцелуй. На его беду, разбойники, все как один, отсюда ушли, и Зарина предпочла другие способы убеждения. Не такие приятные.

Удар маленьким, но крепким кулачком под ребро, и Марек враз понял всю свою неправоту. Второй удар — под дых, и он уже не может говорить.

— Надо выручать! — согласилась Зарина, добившись тишины и покорности. — Но много ты навыручаешь, если погибнешь в первые мгновения! Их тут почти что сотня, а нас — два с половиной, если даже считать раненного Яцека за половину!

— Это почему это?! — тут уж Яцек взъерепенился. — Я что, не мужчина?! Да я даже встать могу!

Яцека — вот беда — держали оба. И Зарина, хоть и утверждала, что относится к ним одинаково, даже не подумала зажимать ему рот поцелуем. Яцек совсем расстроился…

А разбойники, закончив вязать их друзей, собирать вещи, не спеша выступили в поход. Похоже было, что они чувствуют себя полными хозяевами в этом лесу и не собираются кого-то здесь бояться или хотя бы опасаться. Вот теперь можно было и выбираться… и вообще, следовало поспешить!

— Яцек, ты и впрямь можешь ходить? — спросила Зарина, что-то задумавшая.

— Могу, конечно! — обиделся Яцек и в доказательство даже подпрыгнул. Рана в спине отозвалась острой болью, но он и впрямь не свалился и даже не особенно перекосился…

— Так… — Зарина задумалась. — Конечно, правильнее было бы Марека отправить следом за ними. Но ему я не верю! Он — неблагоразумен и вполне может всё испортить. А нам надо всего лишь проследить, куда они денутся! Вот ты и проследишь!.. Яцек, сегодня в полночь мы встречаемся на этой поляне. Мы — и ты! Ты не можешь заблудиться, попасться в плен или тем более погибнуть! Ты даже опоздать не имеешь права! Жди нас здесь, как только сможешь вернуться. А всё, что ты должен сделать — проследить за ними до их лагеря! Не выручать наших, даже если их будут бить и пытать… мы потом поквитаемся… не лезть на рожон — проследить, Яцек! Ты понял, что это — всё?

— Понял я, понял! — сказал Яцек. — Дай мне хоть один пистоль, Марек! У меня ж только кинжал…

— Добрый кинжал! — ухмыльнулся Марек, даже на рубку дров обрядившийся как на войну и сейчас щеголявший целым арсеналом за поясом. — Не, не дам… Лишний он тебе! Упадёшь, он выстрелит — тебя обнаружат! Или — вдруг в голову взбредёт…

Марек вдруг осёкся, опустил взгляд и молча вытащил пистоль, протянул его Яцеку.

Довольный Яцек тоже без слов засунул его за пояс…

— Ну, мы пошли! — сказала Зарина, чувствовавшая себя неловко. — Ты тут не скучай, Яцек!

— Ага, не скучай! — ухмыльнулся Марек. — Да ему не дадут соскучиться! Тут — волки, змеи опять же… Не соскучится!

Яцек стиснул зубы и сдержался. Марек, подлец, знал, куда бил! Он всегда жутко боялся змей… волков… нетопырей… пауков… гусениц… Ну, много чего ещё! Всё и не перечислишь!

Он проявил невиданное мужество — продержался без истерики, пока Зарина и Марек не скрылись среди деревьев. Увы, это заняло гораздо меньше времени, чем ожидал Яцек. Ему даже показалось, что они намеренно спешили оставить его одного. Ну и ладно, коль так! Он не боится!

Не бояться оказалось гораздо труднее, чем предполагал Яцек. Почти сразу, просто развернувшись, он чуть не наступил на змею. С трудом сдержав вопль, он всмотрелся… Змея при ближайшем рассмотрении оказалась корягой, изумительно под змею замаскировавшейся. Но зато с дальнего конца леса на Яцека пристально и неотрывно смотрели два жёлтых глаза. Кажется, они даже моргали… Из груди Яцека вырвалось рыдание. Он крепко, до боли в пальцах, сжал пистоль и кинжал. Да, так оно спокойнее будет!

— Вперёд, Польша! — прошептал Яцек надтреснутым от ужаса голосом. — Ещё Польша не погибла!

Польша-то, может, и не погибла. А вот Яцек был близок к гибели — он был в этом убеждён. И ещё трижды на пути его оказывались змеи, оборачивающиеся корягами, и со всех сторон на него, очень пристально смотрели полные злобы глаза — жёлтые, красные, даже зелёные. И кто-то огромный и мохнатый шумно пролетел над самой головой. И ещё много чего случилось, прежде чем Яцек увидел хвост колонны, бредущей, казалось бы, без дороги, а приглядись — по едва видной в траве колее. Он даже обрадовался, их увидев.

Разбойники шли не скрываясь и без опаски — даже дозора не выставили. Оружие — пищали, луки, несколько самопалов, были убраны — закинуты за плечи или зачехлены, сабли хранились в ножнах. В середине отряда — вот тут никто оружие далеко не убирал — шли пленные ляхи и казаки. Кажется, никто из них не погиб от руки разбойников. Но тут отряд свернул, открылся от головы до хвоста, и сердце Яцека облилось кровью, когда он увидел понурого пана Анджея, даже похудевшего за этот час, который — пешим! — брёл, спотыкаясь, бок о бок с паном Романом. Вот пан Роман выглядел настоящим шляхтичем. Взгляд его блуждал где-то поверх голов разбойников, настрой явно указывал на несгибаемый характер и какой-то замысел. За ним следили сразу четверо, и никогда меньше двух человек не держало его на прицеле пищалей. Мол, смотри, пан! Коли что не так, мы тебя первого…

Дождавшись, пока последний разбойник укроется за поворотом, Яцек опять поспешил следом. Он не упустит их! Он будет похож на хорта — цепкого и неутомимого. И, когда он вернётся, даже Марек признает, что он достоин уважения! А Зарина…

Что там скажет Зарина, Яцек так и не придумал.

3

Зарина шла очень быстро и Марек, вознамерившийся наедине с ней сорвать ещё одни поцелуй, вынужден был тоже прибавить шаг, чтобы не отстать позорно. Удивительное дело, но татарка, которой вроде бы должны быть более привычны степные просторы, великолепно ориентировалась в лесу и ни разу не то что не споткнулась, но даже не уперлась в непроходимую преграду. Хотя лес был дремучим, поваленные неведомыми ураганами деревья попадались на пути часто. Марек, раз только вознамерившийся пойти своим путём и лихо перемахнуть через казавшийся надёжным ствол поваленной ели, внезапно потерял под рукой опору и с коротким воплем провалился в гнилушку, которой обернулся ствол. Зарина даже не засмеялась, хотя он, грязный, весь в гнилой древесной трухе, выглядел смешно.

— Некогда, Мариус! — сухо сказала она, нетерпеливо постукивая ладонью по стволу рябины, на которую опиралась. — Давай, поскорее очищайся!

Марек, оскорблённый в лучших чувствах, угрюмый, покорный, поплёлся следом. Труха, лишь местами счищенная до конца, сыпалась ему в следы, злые слёзы закипали на глазах…

— Зарина! — отчаянным голосом сказал Марек.

— Пошли, некогда болтать! — сердито возразила девушка. — Ну же, Марек! Ты что, не можешь ходить быстрее?

— Куда мы идём-то?! — рассердился и Марек. — Мы как будто возвращаемся в деревню!

Зарина резко остановилась и обернулась. Тёмные глаза её весело, насмешливо сверкнули.

— Надо же! — сказала она. — Догадался! Правильно… именно это мы и делаем. Мы возвращаемся в деревню, Марек!

— Так ведь… — поперхнулся Марек. — Так ведь там — московиты! Они же нас…

— Они — может, и нет! — возразила Зарина. — Есть шанс договориться. А вот Ворон точно ничего хорошего господам не принесёт! Твой пан, он — воин, ему страшиться может только смерти. А вот моя госпожа, она — женщина. Для женщины есть кое-что похуже смерти.

— Ты говоришь… — задохнулся Марек. — Да нет! Не может быть! Он не посмеет! Да и пан Роман…

— Пан Роман вряд ли сможет сейчас защитить её честь! — резко оборвала его Зарина. — Так что я намереваюсь поспешить. Моя госпожа — московская боярыня, ей в помощи не откажут! Но ты можешь и не идти…

— Вот ещё! — возмутился Марек. — Что там ещё с тобой сделают без меня…

Зарина пристально посмотрела на него, показывая, насколько его слова впечатлили её.

— Защитник! — она процедила эти слова с предельным презрением в голосе. — Много ты сможешь сделать, один против сотни… Мы пришли!

Марек аж споткнулся и резко обернулся, хватаясь за саблю, с перекошенным лицом. Пугаться, впрочем, пока что было некого. Пустая дорога, деревня в двухстах шагах… ни одного московита!

— Ты можешь не пойти! — ещё раз напомнила Зарина. — В случае чего, дождёшься меня здесь. Вечером я или приду — с ратниками, или не приду. Тогда пойдёшь меня выручать!

— Я пойду с тобой! — твёрдо сказал Марек…

…Всю дорогу до села, Марек проклинал свои слова. Идти вот так, в плен или на смерть и не иметь ни малейшего шанса на спасение, было для Марека куда труднее. Он впервые признал, что может быть что-то страшнее, чем даже резаться в самом кровавом бою. Как назло, Зарина шла вперёд уверенно и не остановилась, даже когда из-за садов вылетела намётом пятёрка конников.

— Казаки… — враз охрипшим голосом сообщил Марек то, что и так было ясно. — Зарина, там — казаки!

— А ты кого ждал? — удивлённо, надменно спросила та. — Гусар короля Жигимонта ? [21]Так им здесь делать нечего! Казаки, конечно!.. Стой спокойно, не хватайся за оружие!

Она и сама остановилась. Мрачная, напряжённая… Спустя пару минут вокруг них забушевал вихрь. Впрочем, он быстро успокоился и один из казаков, рослый, узкоглазый бородач заорал, свешиваясь с седла:

— Кто такие?

— Я хочу говорить с сотником Кириллом! — резко и властно сказала Зарина. — Ну, что стоишь, борода?! Веди!

— Ишь ты, веди… — пробормотал тот. — С чего это я тебя к сотнику поведу? Ты и мне глянулась, краса! А потом, может ты — засыл! И нож где-нито прячешь! Ну-ка, молодцы!

Двое спешились… и схватились за сабли, внезапно узрев перед собой яростно оскалившегося Марека с обнажённой саблей в руке.

— Добрая сабля, Викул! — прорычал один из них. — А вот сейчас я её себе-то…

— Веди в деревню, Викул! — громко крикнула Зарина. — Ты хочешь испытать на себе гнев сотника?! Веди в деревню! А ты, Марек, убери саблю. Они нам не враги более. Марек!!!

Марек, слегка вздрогнув от этого окрика, нехотя убрал саблю в ножны, не забыв, однако, выразительно взглянуть на соперников. Мол, вот видите, я вас не боюсь! Бейте теперь, я умру героем!

Бить его, однако, никто не собирался. Только взяли под прицел, да двое поехали чуть в стороне, готовые бросить коней в резкий скок, догнать, если мальчишка бросится бежать. Марек, однако, всё для себя решил. Он даже не сопротивлялся, когда перед богатым домом, принадлежащим местному старосте и ещё совсем недавно служившим кровом для пана Романа и Татьяны, его обыскали и отобрали оружие. Потом начали обыскивать Зарину. Это был тот ещё обыск! Оружие — видимо, очень маленькое, искали за пазухой и под юбкой. Причём в самых разных местах. Под гоготок тех, кому обыскать не удалось.

Зарина стояла спокойно, словно была высечена из камня… судя по комментариям казаков, кое-где она и была высечена из камня. Марек… Марек, хоть служанка его и предупреждала, стоять спокойно не мог. Сначала он просто скрежетал зубами, вызывая ещё большее веселье, потом бросился в драку. Его пожалели и не стали убивать — только оглушили, шарахнув рукоятью пистоля по затылку. Бесчувственное тело оттащили и бросили под забор, заодно и, пошутив, рожей уронили в куриный помёт. Кур, кстати, видно не было… только перья в большом количестве были разбросаны по двору.

— Что здесь происходит? — молодой, на взгляд Зарины — злой голос принадлежал вышедшему из дома молодому воину. Хорош был, собака-московит, даже мелкий шрамик, натянувший кожу у левого глаза, не портил его. Впрочем, мужчин шрамы только украшают.

— Стало быть, вот, господин сотник! — промямлил явно смущённый казак. — Пленная!

— Я велел баб не трогать! — громыхнул человек, оказавшийся сотником. — Ну, Лука, ты поплатишься!

— Да пленная это! — вскричал Лука, и Зарина не без удовольствия отметила в его голосе тревогу и страх. — Пленная! Вот и парубок с ней был — вооружённый! Сабля, да два пистоля были! И ликом — не наш!

Сотник легко сбежал по лестнице и Зарина со смятением обнаружила, что не может оторвать от него взгляда. Высокий, с длинными руками и ногами, он вряд ли был красавцем. Именно хорош — мужской силой, мужской красотой, которая нравится не каждой женщине. Бугристые мускулы играли под лёгкой рубашкой… Он был без доспеха, без кафтана, но саблю прицепить не забыл, как и пистоли — засунуть за пояс.

— Ты кто, краса? — ласково спросил он. — Скажи слово, если тебя кто обидел! И не бойся, эти орлы тебе больше ничего плохого не сделают!

— Я — Зарина, служанка боярыни Татьяны Совиной! — коротко и сухо сказала Зарина, поборов желание насолить озорникам-казакам. — Я прошу у тебя помощи и поддержки!

Лицо сотника враз острожело, а взгляд тёмных глаз стал внимательным и прицельным. Так глядят поверх ствола пищали.

— Боярыня? Она далеко? Она тебя послала?

— Она не может меня послать, сотник… прости, я не знаю твоего имени! Моя госпожа, а с ней — все её сопровождающие, люди пана Романа и пана Анджея — в плену у разбойников. Я прошу твоей помощи, сотник!

Сотник перевёл взгляд за её спину, усмехнулся скупо.

— Полагаю, нам лучше поговорить в доме! — коротко сказал он. — Кто-нибудь, последите за мальчишкой! И не обижать! Хватит уже, поозоровали!

Под общее недовольное ворчание, ещё раз приструнив своих людей сердитым взглядом, сотник увёл Зарину в дом.

Как раз в это время очнулся Марек.

— Вот! — услышал он жалобный голос стоявшего подле него казака. — Сотник наш человек неплохой, но строг сверх меры! А бабу себе какую отхватил! Ну, теперь мы нескоро в путь тронемся… Пока ещё сотник позабавится!

— Дурак ты, Ефим! — возразил ему второй. — Это допросом называется у благородных! А допрос, он спешки не терпит…

Оба захохотали. Марек стиснул зубы, сдерживая гнев…

4

— Вот такие дела, други… — тяжело сказал Кирилл, исподлобья оглядев собравшуюся перед ним полудюждину наиболее уважаемых в сотне воинов. Павло Громыхало, Прокоп, Михайло Турчин, Викул, Фёдор да пристроившийся в самом дальнем уголке Шагин должны были решить судьбу боярыни Татьяны Совиной… а вместе с ней — двух дюжин ляхов, с которыми всего несколько часов назад яростно резались. Которые подлым ударом враз положили десятки товарищей этих людей! Вряд ли стоило рассчитывать, что они воспылают желанием выручать былых врагов, да к тому же немедленно бросятся на помощь. Зарина на это и не рассчитывала. И даже более — исходила именно из того, что участь пана Романа и его людей вряд ли вызовет у них сочувствие. Пока, для начала, она предпочла молча, скромно стоять перед ними, сносить их откровенно оценивающие взгляды, потупить взгляд и не возражать на самые их ядовитые и нечестные реплики. Терпеть, только терпеть! В этом она видела шанс…

— Да пусть их… Ворон этот позабавится! — равнодушно пожал плечами Прокоп. — Сами повинны во всём! Сдались бы без боя нам, глядишь, уже ехали бы дальше. Живые да здоровые! А теперь — что ж? Что воинам сказать, которые друзей своих утром потеряли? От ляшских сабель! Нет, я — против того, чтобы выручать их. Нас и так мало осталось!

— Я тоже против! — сказал казачий десятник Викул, покосившись, однако, на Михайлу Турчина. — Хотя там атаман и ещё семеро наших… Всё равно — не спасём, да ещё и свои головы сложим.

— А я — за! — шарнул кулаком по столу Громыхало. — Чего боимся, братцы?! Смерти? Так её дважды всё одно не будет! Плена? Пусть нас боятся! Ишь, раскаркался Ворон! Ужо я ему клюв-то пообломаю!

— Я — как голова решит! — скупо сказал Фёдор, стрелецкий десятник.

— Михайла, что ты молчишь? — спросил Кирилл, несколько удивлённый. — Скажи, что думаешь!

— Думаю я, что ты уже всё решил, сотник! — спокойно ответил тот. — И думаю я, что ты решил — идти! И не только потому, что там — наши хлопцы. Там ещё и боярыня, за которой тебя послали. И ларчик самозванца. Так что идти придётся. Другое дело, идти надо с осторожностью. Совсем не исключено, что эта девка — изменница и мы, попав в лес, попадём в новую засаду! Только там нам может не повезти ТАК сильно!

— Хочешь сказать, здесь нам повезло? — грустно усмехнулся Кирилл.

— Конечно, сотник! Не пошли ты тогда стрельцов огородами, мы бы там все полегли, на улице! Так что не обессудь, а всё дело — в нашем везении, да ещё в том, что в сотне народ битый да стреляный, от первого выстрела не побежит.

— Это верно, не побежим! — поддержал его Прокоп. — Так что ты решил, господин?

— Зарина! — всё ещё пробуя необычное для русского имя на язык, окликнул он девушку. — Посмотри мне в глаза!

С самым независимым выражением на лице, какое только смогла изобразить, Зарина послушно подняла на него взгляд.

— Если ты лжёшь мне хотя бы в мелочи, кара твоя будет ужасна! — тихо, и оттого ещё более страшно и внушительно сказал ей сотник. — Если нас ждёт засада, если ты попытаешься завести нас в болото, ты будешь казнена. Но не надейся на лёгкую смерть. Перед тем, как убить, я отдам тебя своим молодцам. А уж они постараются, чтобы ты продержалась подольше!

Не без удовольствия он заметил, что живые краски схлынули с её лица.

— Ты поняла? — удовлетворённый результатом, спросил Кирилл. — Вижу, поняла! Ну что ж, тогда жди. Мы собираемся!

— Выступаем, господин? — уныло спросил Прокоп.

— Выступаем! — подтвердил Кирилл. — Час даю вам, на всё! И так уже не утро на дворе. Ночью по лесу ходить — себя не любить! Шагин, Прокоп, вы — задержитесь чуток.

Оба его холопа, растерянно переглянувшиеся, покорно вернулись на свои места за столом.

— Что случилось, господин? — тревожно спросил Прокоп. — Ты прямо сам не свой!

Кирилл, однако, не ответил. Он задумчиво поигрывал ножичком, постукивая лезвием по столешнице. Лицо было даже не мрачным — до скукоты спокойным. Знающим боярского сына Кирилла Шулепова людям достаточно было одного взора на такое его лицо, чтобы понять: дела не просто плохи — невыносимо плохи.

— Ну, подумаешь, воры! — фыркнул Шагин. — Господин, да мы этих воров…

— Шагин! — резко сказал Кирилл, одним только тоном, столь несхожим с тем, которым они обычно разговаривал со своим верным слугой, оборвав его разглагольствования. — Ты что, белены объелся, Шагин? Какие воры, когда под рукой этого воробья…

— Ворона, господин… — перебил его Шагин, хищно ухмыльнувшись.

— …Когда под рукой этой Вороны несколько сот головорезов разгуливает! Слышал, что тебе сказали? Ляхов почти сотня шишей захватывала… Не так этот Гусь прост…

— Ворон, господин! — равнодушно поправил криво ухмыльнувшийся Прокоп. — Ворон его имя! Думается мне, ты — прав. Воевода здесь, я слышал, не самый слабый стоял, дело своё добре знал. Однако — отступился, и за стены городские не выглядывает. О том — говорено немало. Ишь, староста как жаловался!

— Староста… — задохнулся Кирилл гневом. — Да я этому козлу седобородому все его патлы повыдираю, да горшок с собачьим дерьмом на лысину надену! Скотина! Изменщик! Сначала шишей привадил, потом ляхов приветил…

— А что он мог, коли его государевы люди без защиты оставили? — рассудительно возразил Прокоп. — Ты, господин, из благородных, тебе проще. Вот я — из крестьян, так я знаю, каково это, когда до воеводы далеко, а до лесу близко, когда стрельцов не дождёшься, а шиши всяко разные под боком! Спаси Бог от такого! Нет, староста если и виноват, то только в благоразумии. Не пожелал он помирать, смирился. А что до ляхов… Много они там спрашивали: можно, нельзя! Вошли в село, вот и вся недолга. Ты мне скажи, чего ты так возгорелся их спасать? Неужто только из-за ларца?

— Там — грамоты самозванца! — сурово ответил Кирилл. — И меня за ними не боярин Совин послал — Государь! И — князь Михайла!.. Для князя Михайлы Васильевича я за этими грамотами в ад спущусь! На седьмое небо поднимусь!

— Не богохульствуй, господин! — сурово одёрнул его Прокоп, к таким вещам строгий. — А впрочем… Ты, наверное, прав, коли так. Негоже нам, русским воям, от дела, царём порученного, отрекаться. Да и бабу-дуру, ляшским прелюбодеем соблазнённую, надлежит мужу возвернуть! Ишь, куда загуляла — на Польский рубеж!

— Да уж… — процедил Шагин. — Если ей столько же, сколько её служанке…

— Она молода! — коротко кивнул Кирилл. — Чуть постарше, пожалуй.

— Хороша собой? — заинтересовался Прокоп, озорно сверкнув глазами.

— Я не видел! — пожал плечами сотник. — Муж… Боярин Илья, мне не сообщил. Впрочем, будь его жена уродлива или стара, вряд ли он стал бы так убиваться! Думаю, обошлось бы тем, что он обратился бы к патриарху Игнатию, да попросил его развода. В крайних случаях это возможно… А впрочем, какая нам разница: красива она, или нет! Меньше чем через час мы выступаем! Готовьте наших людей!

Прокоп и Шагин, переглянувшись, встали. Кажется, разговор был закончен.

5

В дремучем лесу темнело рано, и Яцек на себе ощутил все прелести вечерней жизни такого огромного, наполненного самой разнообразной живностью леса. Час назад «расставшись» с шишами — проследив их до самого их гнездища, Яцек всю обратную дорогу бежал, сломя голову, назад. Ему всё время казалось, что его преследуют, меж лопаток угнездилось и никак не хотело исчезать ощущение злого взгляда, чесалось…

— Мама! — шептал Яцек, спотыкаясь и вставая, снова бросаясь бежать, снова спотыкаясь. — Мама… Мамочка!

Единственной его надеждой спастись от лютого ворога, несомненно, желавшего его смерти, были Зарина и Марек. Сейчас он совершенно не задумывался о том, что лезло ему в голову всего два часа назад. Какая ревность, право!.. Более всего сейчас хотелось увидеть наглую рожу Марека, сочувствие пополам с насмешкой в глазах Зарины… Да что угодно, лишь бы они были рядом!

На их поляне никого не оказалось. Пустая поляна, брошенные в беспорядке вещи, которые разбойники не сочли достаточно привлекательными, стойкий запах крови и грязных бинтов…

— Марек! — робким полушёпотом позвал Яцек приятеля. — Зарина!

Ни тот, ни другая, разумеется, не откликнулись. Более того, непохоже было, что они хотя бы приближаются. Лес был полон звуков, но все они казались слишком жуткими, враждебными Яцеку.

— Всё! — со слезами выкрикнул юноша, со всей дури плюхаясь тощей задницей на землю. — Всё, жрите! Жрите, терзайте… даже защищаться не буду!

Он лёг ничком, чтобы даже не видеть тех чудищ, что, несомненно, уже подбираются к нему. Зажмурил глаза. И сам не понял, как заснул… Ему снилась Зарина, идущая к нему навстречу в одних только шальварах. Маленькие её груди с двумя острыми вишенками сосков на вершинах, дерзко торчали вперёд и чуть в стороны, а улыбка её сулила Яцеку массу удовольствий… когда она дойдёт. Но вот она дошла, и Яцек уже мог различить мельчайшие детали её изумительно красивого тела.

— Ишь, разоспался! — голосом Марека сказала ему Зарина, и Яцек нехотя вынырнул из сна.

— Проснулся? — Марек веселился, глядя на него с высоты рослого красавца-жеребца, совсем не похожего на его прежнюю коняшку. — Ты так сладко чмокал во сне, словно с девкой целовался… Что тебе снилось, тихоня?

— Что снилось, то и снилось… — проворчал Яцек, потягиваясь. — Ой!

Наконец-то узрев, что Марек не один, Яцек поначалу не разглядел его спутников. Когда же разглядел…

— Марек… — враз севшим голосом просипел он. — Там…

— Там — московиты! — весело оскалившись, подтвердил Марек. — Вставай! Помощь пришла!

Рослый воин в добротном зерцале, с пистолем в правой, опущенной вдоль тела руке, придержал возле него коня.

— Ты — Яцек? — коротко спросил он. — По-русски баешь?

— Говорю! — подтвердил Яцек немного даже обиженно. — Только я, в отличие от Марека, не предатель!

Марек хихикнул, что-то вспоминая, потом полез в затылок, поморщился…

— Ага, я — главный изменщик! — подтвердил не без удовольствия. Как вспомню, как изменял, сразу в затылке чешется.

— Что поделаешь! — беззлобно возразил ему воин-чужак. — Ты сам на рожон полез… Но — храбр! Неужто надеялся с полудюжиной казаков справиться?

— А что ж? — с вызовом спросил Марек. — Смотреть, как они девку лапают?

— Я и говорю, храбр! — усмехнулся каким-то своим мыслям воин. — Ладно, время не ждёт… Яцек, я — сотник Кирилл Шулепов, государев человек. Твои друзья позвали нас на помощь. Мы, русские, обид не помним, а уж боярыне и вовсе готовы помочь. Так что пока нам по дороге… Ты нашёл их лежбище?

— Лежбище? — со сна Яцек соображал ещё хуже, чем обычно.

— Лежбище! — терпеливо повторил сотник Кирилл. — Укрывище, если тебе угодно. Место, где они живут!

— А… Нашёл, конечно! — не без гордости. Отсюда версты три, пожалуй, будет! Там и колея есть…

— Что там? — полыхнув взором, спросил Марек. — Яцек, ну не тяни!

— Я откуда ведаю? — пожал плечами Яцек. — Не то монастырь, не то замок старинный. Стены и башня одна стоят ещё! А внутрь я не лазил… извиняйте!

— И вокруг этого… замка… тоже не ходил? — быстро, запнувшись лишь на «замке», спросил сотник.

— Нет! — смущённо признался Яцек. Он так и не рискнул сказать, что болтаться посреди ночи, да по болоту, было бы выше его сил. К тому же в озере, в середине которого, на острове, стоял этот «замок», кто-то плавал, издалека громко и протяжно стонали… не иначе, крики грешников из Ада доносились… Но и про это Яцек умолчал. К тому же, наконец-то показалась Зарина.

— Что, страшно было? — нарочито громко спросил Марек, только завидев её.

— Страшно! — вздохнул честный Яцек. — Ты не представляешь, Марек, какие там чудища водятся! Глаза — во! Зубы — во! Лапы — вы! Когти на них — во какие!!!

— Ты их что, видел? — дрожащим голосом спросил Марек.

— Ну… — замялся Яцек. — Близко не видел. Только глазищи у них сверкали! Бр-р-р…

Тут он заподозрил наконец, что голос Марека дрожит вовсе не от страха, всмотрелся… Марек изо всех сил пытался задавить смех, но это у него не слишком хорошо получалось. В конце концов, смех одолел, и Марек расхохотался прямо в лицо приятелю…

Побагровевшего Яцека утишила Зарина. Подойдя к нему вплотную, она сладко его расцеловала, одним своим поцелуем оборвав хохот Марека.

— Яцек, ты — герой! — тихим, проникновенным голосом сказала девушка. — Я восхищаюсь тобой!

Мрачный Марек, который вовсе не считал приятеля героем, зато не без оснований считал героем себя, нахлестнул коня, послав его прочь отсюда… Ещё не хватало — любоваться на такое… Такое… Такое непотребство!

Он так обиделся, что не разговаривал всю дорогу, пока сотня московитов, сильно поредевшая, впрочем, лесной заросшей дорогой продвигалась вглубь леса. Сотник московитов, оказавшийся ко всему ещё и осторожным сверх всякой меры, никуда не торопился, предпочитая полагаться на поговорку «тише едешь — дальше будешь». Отряд не делал и шага, предварительно не убедившись в отсутствии засады, по обе стороны, шагов на двадцать удалившись вглубь чащи, двигались десятки стрельцов, тыл сотне прикрывал крепкий заслон из казаков. Про ертаул и говорить не приходилось. Насколько Марек разобрался в отношениях внутри сотни, во главе этого дозора сотник Кирилл поставил ближайшего своего помощника. Марек, впрочем, предпочёл предположить, что московит просто испугался… Вот пан Роман, как бы осторожен не был, разведкой всегда брезговал, искренне или неискренне полагая, что настоящий воин всегда одолеет в честном бою… А от нечестного дозором не заслонишься. С учётом того, что сам пан Роман был мастером засад и обходов, это выглядело несколько странно, но, тем не менее, так было. Пан Роман и его казаки давно уже преодолели бы эти несчастные три версты!.. Марека тем более раздражала задержка, что все эти три версты Зарина ехала бок о бок с Яцеком и, по сияющему лицу приятеля, он без сомнений определил, что разговор ему нравится. Ну, а про общество и говорить не приходилось. Зарина! Красавица Зарина, с её румяными щёчками, тонким станом, высокой грудью, нежными, похожими на лепестки розы губами… Марек ощутил некоторое неудобство. Высокая лука седла начала мешать. Он поспешно переменил тему своих размышлений. Пан Роман…

Его господин был слишком горяч и своенравен, чтобы уступать в мелочах или смолчать там, где это было необходимо. Сейчас же, когда в плену, в руках подлого разбойника, его возлюбленная… Боже, спаси его от безрассудства!

6

В самом центре Северской земли, не так и далеко от Путивля, раскинулся густой и жуткий лес. Пуща. Чащоба, в которой не враз и знающий её человек найдёт дорогу… Что уж говорить о чужаках. Цитадель! В центре этой цитадели, в самом её сердце, укрылся от мирского глаза монастырь. Почти скит. Стены, правда, первый его настоятель, игумен Иоанн, возвёл каменные, с башнями. Да и место выбрал — стойно для рыцарского замка где-нибудь в германских землях. Озеро с болотистыми берегами было, может быть, не слишком велико, но служило достаточной преградой для врага. В центре лежал плоский островок, сто шагов в каждую сторону. На нём отец Иоанн и возвёл свой монастырь… Первое время здесь жило мало монахов, потом монастырь обрёл популярность, умершего к тому времени отца-основателя возвели в ранг святого… тем более погиб он мученически, от рук неверных-татар… Поскольку единственный путь в монастырь лежал через озеро, на лодке, третий настоятель монастыря, игумен Даниил повелел насыпать дамбу. Так неприступность монастыря канула в лету… Когда двенадцать лет назад Ворон взял этот монастырь, он уже захирел и жило в нём всего-то три монаха — два старика, да молодой послушник, сбежавший из мира по причине несчастной любви. Озеро порядком заболотилось, с обратной от дамбы стороны замка теперь раскинулось болото. Обширная топь, пройти по которой мог только знающий места человек. Единственной дорогой в монастырь была дамба, но она, и без того не слишком широкая, в лучшие годы не способная дать разъехаться двум возам, нынче была близка к разрушению. Два всадника с трудом разъезжались на ней, каждый миг рискуя обрушиться в воду; три пешца в ряд проходили, четыре уже нет. Даже если бы местный воевода и решился штурмовать этот замок, защитники его могли без особой натуги отбить приступ. Тем более, внутри замка редко бывало меньше сотни довольно умелых, опытных бойцов — личной дружины Ворона, хорошо вооружённой и абсолютно преданной атаману шишей. У него было даже две пушки — старых, потрёпанных польских «голубицы». Ну и тех, кто сунется, ждало ещё несколько сюрпризов…

Сейчас, этим летним вечером, в замке, гордо прозванном «Вороньим гнездом», пребывало десять полных дюжин разбойников, не менее гордо кликавших себя «Дружиной Ворона». Было шумно — шиши отмечали удачный день, принесший им полный бочонок серебра и две дюжины пленников, из которых хотя бы за троих можно было рассчитывать получить выкуп. Пленники, впрочем, о планах на свой счёт ещё не ведали, пребывая в личном узилище Ворона — глубоко под землёй упрятанных монастырских подвалах. И среди иноков, случалось, находились ослушники, так что тюрьма здесь была отстроена в давние времена и выглядела совершенно надёжной. Узкие, тёмные камеры были, правда, сыроваты и лишены абсолютно всех удобств. Зато находящихся в них людей легко было охранять от побега, и, даже если они всё же выберутся в узкий и тёмный коридор, им нелегко было бы выбраться ещё и из подвалов — на свежий воздух.

Впрочем, пленники пребывали сейчас в том состоянии, которое исключало побег… Марек правильно угадал. Как только Татьяна подверглась откровенным домогательствам татей, пан Роман не выдержал, и бросился в драку. Его, разумеется, поддержали пан Анджей и те казаки и ляхи, кто ещё мог держаться на ногах. В результате короткого, но яростного боя, в котором исход был заранее предрешён, трое пленников погибли, а остальных хотя и оставили в живых, избили так сильно, что живого места на них не оставалось. Потом разделили — панов отдельно, холопов отдельно, присовокупили к панам перешедшего из плена в плен атамана Дмитра Оленя, да и запихали по камерам. Свободен остался только мессир Иоганн. Лекарь-швед с самого начала выразил готовность полечить раненных в неведомой стычке разбойников, и у него только отобрали шпагу и пистоль. Уходил он под ледяное молчание бывших соратников… Впрочем, внешне он остался невозмутим… Швед!

Кап… Кап… Кап… — капель с потолка была настолько мерной и настолько постоянной, что сводила с ума пана Романа и очень развлекала и без того безумного пана Анджея. Под очередной скрежет зубов пана Романа, который рисковал остаться с одними пеньками, он сообщил:

— Третий час здесь сидим!

— Откуда такая точность? — впервые разомкнув рот, буркнул из своего угла Дмитро Олень. Его единственный здоровый глаз пылал такой неукротимой, почти безумной жаждой мести, что пан Анджей содрогнулся и вынужден был напомнить сам себе, что нынче… пока по крайней мере… они не враги.

— Я капли считал! — гордо сообщил он. — Каждая капля — секунда.

Дмитр пробормотал себе под нос что-то нелицеприятное про его умственные способности, но пан Анджей предпочёл ничего не услышать.

— Три часа… — тоскливо простонал пан Роман, падая ничком на камни и гулко ударяясь лбом о пол. — Три часа!!! Что они там делают с Татьяной…

— Что делают, что делают! — хмыкнул пан Анджей. — Беседуют! Чу! Кто-то идёт!

Пан Роман, на миг прекратив биться лбом о твёрдый камень, прислушался. Хотя в ушах звенело, а в голове гудело, шаги расслышал и он. Потом шаги стихли, скрипнула дверь, и в камеру вошёл мессир Иоганн. Лекарь был оживлён, о чём-то весело перешучивался с невидимыми снизу конвоирами… Наконец, дверь закрылась, и швед быстро спустился вниз.

— Все есть живы? — в голосе его слышалась неложная тревога. — Мессир Смородинский, вы где есть?

Молчание, холодное, просто даже ледяное молчание было ему ответом на этот вопрос.

— Мессир Роман, но вы-то должны меня понять! — в голосе его впервые проявились эмоции. — Я должен был сохранить свой инструмент. Да и наших перевязать мне дали! Они тут, рядом лежат. Всего-то через стенку! И потом… Вас ведь не покормили?

— Представь себе, покормили! — ядовито возразил пан Анджей. — Плесневелым хлебом, да болотной водицей! Ты-то, небось, ветчину ел! Меды пил!

— Ел. Пил! — не стал отрекаться мессир Иоганн. — И вам принёс!

Тут он раскрыл свою сумку с инструментами и добыл оттуда, как из сказочной сумки-без-дна огромный шмат сала, ароматно пахнущий, свежий каравай хлеба и небольшую бутыль зелёного стекла.

— О! — ожил пан Анджей. — Так ты и впрямь не предатель?! Молодец, мессир Иоганн! Просто молодец… Только что ж ты вино такое кислое взял?!

— А тебе, конечно, мальвазию подавай! — буркнул, нехотя подымаясь с пола, пан Роман.

Поесть им, однако, не дали. Вновь раздались шаги и, прежде чем они успели спрятать еду, дверь раскрылась.

Сначала внутрь вошли восемь одетых в тегиляи разбойников. Каждый был прекрасно вооружён и явно находился наготове. Неудивительно… даже безоружные, пан Роман и пан Анджей немало костей наломали в той драке.

Следом за вооружёнными разбойниками, внутрь вошёл ещё один, словно для контраста — безоружный и бездоспешный. Черноволосый, смуглый как ногай, весь одетый в чёрное, он выглядел странно и необычно.

— Ты — Ворон! — вставая в полный рост, сказал пан Роман.

— Да, я Ворон! — спокойно и даже миролюбиво подтвердил тот. — Я — владыка, царь и Бог здешних земель. Я — вождь тех людей, которых вы убили, мститель за их невинно погубленные души…

— Это у разбойников-то души невинные?! — взвился пан Анджей и тут же захлебнулся кровью из разбитых губ — один из разбойников коротко, без замаха, ударил его рукоятью бердыша в лицо.

— Зря ты так, Барсук! — холодно сказал Ворон. — Я приказа не отдавал. Когда уйдём, отправишься к Ломану, пусть даст тебе десяток плетей за своеволие!

— Воля твоя, Ворон! — благоговейно выдохнул Барсук, выкатывая глаза как у рака — от усердия.

Коротко кивнув, Ворон счёл для себя вопрос закрытым и снова взглянул на пленников.

— Что же мне с вами делать… — протянул он, будто в задумчивости. — Ну, ладно! Хоть вы и убили многих моих людей, убивать вас не стану. Слишком дорого вы мне обошлись! Продам! Татарам — в Крым, или прямо туркам, мне всё одно. Вы-то сами кого предпочитаете? Или, может, у кого-то из вас есть родственники, чтобы выплатить за вас выкуп? Я много не запрошу, добрый что-то… Только ты не дёргайся, сиволапый! От тебя ж за версту казачьим духом несёт, да ещё с берегов вольной Волги-реки! Так что сиди уж… гуляка! К татарам пойдёшь! Нет, лучше всё же к туркам — им всегда на галерах гребцы выносливые нужны. Да опытные! Ты же умеешь грести?

Дмитр ответил так грубо, как только сумел.

— И ты не трепыхайся, лекарь! — коротко глянув на бледного, как полотно, мессира Иоганна, сказал Ворон. — Лекарь, да ещё такой добрый, мне нужен. Так что ты — остаёшься! Радуйся! Скоро ты увидишь, как высоко вознесётся Ворон!

— Среди нас есть женщина… — запнувшись, сказал пан Роман. — Она — знатного рода и замужем за знатным боярином из Москвы! За неё дадут хороший выкуп!

Ворон оскалился, показав жёлтые, редкие, кривые зубы… так, по крайней мере, показалось пану Роману.

— Есть! — согласился он радостно. — Ну, с ней я торопиться не буду. Для начала, сам позабавлюсь, а потом уже и мужу можно отдавать… если возьмёт!

Пан Анджей коротко бросил несколько своих любимых слов, от которых Ворон мгновенно пришёл в ярость. Но прежде чем он успел отдать приказ, каким бы ни было его содержание, с пола в его сторону метнулась тёмная тень…

Пан Роман к концу разговора вновь обессилел и вынужден был усесться, хотя это и было против его чести. Однако, услышав про свою возлюбленную такие слова, он внезапно обрёл эти самые силы и коротким, яростным прыжком прямо с пола достал до Ворона, в конце своего полёта врезавшись ему головой в живот.

Бедняга Ворон, успев только всхлипнуть что-то неразборчивое, оказался похороненным под паном Романом, так что его охранники начали действовать самостоятельно…

То, что никого не убили, великое счастье. Видимо, смерть показалась им слишком лёгкой карой для оскорбителей самого Ворона… Или же, дисциплина в «войске» Ворона и впрямь была столь высока, что без его слова никто не посмел прервать их жизни. Били, правда, со вкусом и пану Роману вскоре небо показалось с овчинку. Досталось и пану Анджею, отчаянно отбивавшемуся и свалившемуся только после крепкого удара обухом по лбу и мессиру Иоганну, который драться не собирался, но всё равно получил полную порцию плюх. Досталось даже Дмитру, который вообще здесь был ни при чём!

Взревев от несправедливости и обиды, Дмитр бросился в драку. Даже когда его скрутили, он пытался вырваться и при этом завывал, как дикий зверь. Бык там, или козёл… Двое расшибли себе кулаки об его дубовый лоб, третий, не успев увернуться, получил затылком в нос. Затылок выдержал. Нос хрустнул…

Дмитр свалился последним, но, уже теряя сознание, он ещё видел, как, ругаясь и подсчитывая синяки и ссадины, уходили наверх тати. Ворона, неверно стоящего на ногах, уводили под белы руки, заботливо уговаривая. Потом отключился и казачий атаман…

7

— И это — твои развалины? — мрачно спросил Кирилл, исподлобья оглядывая «развалины», вырастающие будто из воды саженей на двенадцать-пятнадцать. — Ничего себе — развалины! И как к ним прикажешь подбираться? Там же вода кругом! Болото!

— Так, это… — промямлил Яцек, виновато и испуганно покосившись на страшного московита. Плечо и тёплый бок Зарины рядом, впрочем, слегка приободрили его, и Яцек уже в полный голос сказал. — Дамба же есть! По ней можно…

Зарина рядом тихо вздохнула. Марек посмотрел презрительно, как на идиота.

— Говорил же, мне надо было идти! — со вздохом, обращаясь напрямую к Зарине, сказал он. — Разведчика нашла…

— Дамба наверняка под присмотром! — сказал сотник. — Впрочем… Если другого выхода не останется, будем атаковать через дамбу. Однако не хотелось бы. Что думаешь, Прокоп?

— Это — монастырь! — сказал Прокоп веско.

— Вот спасибо, просветил! — ухмыльнулся Шагин. — А мы думали, это — Кремль!

— В монастырях обязательно бывают подземные ходы! — Прокоп проигнорировал выпад Шагина, как если бы его не было вовсе. — Надо бы поискать…

— Времени нет, Прокоп! — поморщился Кирилл. — Вот если б хотя бы сутки… Но мы столько стоять здесь не можем. Нас — мало, меньше чем татей. Каковы бы они ни были — как воины, они знают этот лес, здесь наверняка масса ловушек. Да в конце концов, открытым приступом нам этот твой монастырь не взять! Он и впрямь как замок!

— Я знаю, что делать, сотник! — вмешался помалкивавший обычно Михайло Турчин.

— Ты?

— Я! Не забывай, я — запорожский казак. Мы и не такие лужи переплывали!

— Ну, говори! — заинтересованно сказал Кирилл.

— У моих хлопцев есть бурдюки. Немного, но два десятка наскребём. Ну, а переправиться на них — дело плёвое. Переплывём! Здесь и всего-то гребков сто надо сделать! Получаса в воде не проведём! Тем более — лето. Вода тёплая.

— Как парное молоко! — проверив на всякий случай, подтвердил Павло Громыхало. — Чур, я иду!

— Нет! — покачал головой Кирилл. — Пойду я. Ещё охотников набрать — по числу бурдюков. Ты атакуешь по дамбе, как только я подам сигнал от ворот. И полно спорить — я решил!

Несмотря на всю его твёрдость и на то, что бурдюков было всего лишь восемнадцать, охотников идти нашлось куда больше. По правде сказать, вся сотня вознамерилась идти! Другое дело, большинству пришлось довольствоваться отказом…

Спустя долгих полчаса, полуголый Кирилл вошёл в воду. Пистоли и саблю он устроил на бурдюке, без доспеха придётся обойтись… Следом за ним, в воду вошло ещё семнадцать человек — шестнадцать охотников — казаков и ратников и Шагин, никому не позволивший обскакать себя. А вода и впрямь была как парное молоко! Изумительная, нежная, ласковая, она обнимала и убаюкивала… Другое дело, воняло от неё уже не озером — болотом, преотвратно. Ну, да ничего. Воинам ещё не в таком… дерьме… купаться приходится! И чаще всего — не по собственной воле. Охотники, плывущие рядом с Кириллом, равно как и сам сотник, могли утешать себя хотя бы тем, что они полезли в воду по собственной воле.

А всё-таки жуткий вид — когда стены вырастают, словно из воды! Тёмные, безжизненные стены… над которыми полыхает багряное зарево. Монастырь жил своей, особой жизнью.

— Ух, хорошо! — пробулькал где-то рядом Шагин. — С прошлого лета не купался!

— Ты ещё погромче об этом ори! — буркнул Прокоп, тоже своего места не упустивший. — А впрочем… Лягушки на болоте так громко квакают, что даже выстрели кто из пушки — вряд ли расслышишь!

— А говорят, в болоте — змей… — мечтательно промычал Шагин.

Тут разговор пришлось прервать. Турчин не ошибся, через озеро до стен было меньше сотни гребков, и одолели их за время, куда как уступающее получасу. И вот он уже — берег! Илистое дно, переходящее в каменистую почву, почти не поросшую травой. Три-четыре шага этой земли и — стена. Отвесно уходящая в небо стена, сложенная — теперь это точно видно — из местного песчаника, не слишком прочного, но на удивление долговечного камня!

Выбрались… Отряхнулись кое-как, разобрали оружие.

— Ну, а дальше — что? — громким шёпотом поинтересовался Прокоп. — Господин, ты уж сам решай!

Кирилл никак не отреагировал, мрачно, с прищуром, оглядывая стену. Следовало поспешать осторожно… всякое случается!

— Прокоп, ты — влево! — наконец, решил он. — Турчин — вправо! Посмотрите, можно ли обойти стену до ворот… Может, и не придётся вовсе лезть!

Воины ушли, и их не было довольно долго, что давало надежду… Первым вернулся Прокоп. Мрачный, грязный, отвратно воняющий болотиной, он даже и говорить ничего не стал, просто махнул рукой. Турчин был чуть более разговорчив. Из него удалось выжать «нет».

Призрак падения со стены всё более зримо нависал над охотниками… Но времени было слишком мало. Крякнув и поплевав на ладони, Прокоп подпрыгнул. Он, оказывается, узрел небольшую трещину или ещё меньшую щель и теперь пытался за неё уцепиться. Только пальцы ободрал, да лбом о стену ударился. Полежал… подумал.

— Постой! — положив ладонь на плечо, остановил его, разогнавшегося для нового приступа, Турчин. — Ты так ничего не добьёшься. Наклонись-ка!

Прокоп, ничего не подозревающий, наклонился… и почти тут же зашипел возмущённо, едва не рухнув под тяжестью казака. Зато Турчин, и без того рослый, с помощью такой «подпорки» легко дотянулся до расщелины, подтянулся уже без труда и легко взобрался дальше. Всего дважды за все время обрушив вниз мелкие камнепады, он взобрался на стену. Змеёй прошелестев по стене, на землю упал конец верёвки.

Тут уж Кирилл никому не дал себя обогнать. Таким образом взбираться на стену — или посредством шеста — входило в обычное обучение детей боярских князя Михайлы Васильича…

— Тихо? — спросил он первым делом, взобравшись на стену.

— Тихо! — согласился Михайла Турчин, невольный тёзка князя Скопина-Шуйского. — Да думаю, недолго так будет… Слышь, сотник, шаги!

За их спинами, совсем уже рядом, слышалось надсадное дыхание очередного охотника. Кто-то, скорее всего Прокоп или Шагин, торопились оказаться наверху… Но пока что им было далеко до городни. Шаги же всё приближались…

Турчин внезапно шагнул в ту сторону, откуда доносились шаги, в его большой ладони оказался нож. Обычный нож на первый взгляд… разве что рукоятка маловата, да лезвие необычно. Швыряльный нож — понял Кирилл…

Спустя пару мгновений он смог убедиться, что Михайла Турчин не только с ятаганом мастер управляться. Серебряной рыбкой мелькнув в холодных лучах почти полной Луны, нож по самую рукоять вошёл в горло шедшего по стене разбойника. Вряд ли тот хотя бы понял, что случилось. И почти сразу же, заглушив своим кряхтением звук упавшего во внутренний двор тела, через стрелище внутрь заполз Прокоп. Следом — молчаливый Шагин…

— Михайла! — выказывая таким образом доверие, негромко сказал сотник, как только на прясле стены собрались все. — Бери половину людей, иди верхом — сшибая сторожу. Постарайся, чтобы они раньше времени в набат не ударили. А мы пойдём вон к той башне, да вниз спустимся… Ворота откроем для наших!

Коротко кивнув, запорожец отобрал себе восьмерых и повёл их за собой.

— Пошли и мы! — вздохнув, сказал Кирилл. — Пора уже!

8

— Ворон велик!..

— О, да, да! Ворон — велик!..

— Ворон — могучий воин!..

— …да, да… могучий воин!..

И так далее. Три старых карги — крымчанки, если судить по одеждам, похоже, взялись целью свести Татьяну с ума. Притом, несомненно зная русский, они ни разу за почти целый день и вечер, что она провела здесь, не ответили на её вопрос. Сказать по правде, так даже не покормили…

Татьяна с самого начала, с момента прибытия в логово Ворона, была посажена на самом верху, под крышей большого терема, лучше всего прочего сохранившегося. Здесь, судя по тесноте, по простоте помещения, обитал какой-то монах. Здесь, судя по тому, как богато оно было убрано ныне, обитал сам Ворон.

Великое её счастье — Ворон до сих пор не зашёл посмотреть на своё новое приобретение. Правда, не только он сам не зашёл, но и слуги его — кроме этих трёх старух, которые были глухи к её просьбам. Меж тем, очень хотелось есть, мучила жажда… и не только жажда. С полудня, когда их захватили в плен, у Татьяны не было малой возможности справить нужду. Внизу живота, словно свинцовая дуля засела — было тяжело и неудобно даже сидеть. Постепенно неудобство начало переходить в боль…

Больше всего Татьяна боялась опозориться. Эти старухи… они так её разглядывают, будто она вещь! Иногда что-то скажут быстро и по-татарски, что она даже не может разобрать… А меж тем, наверняка обсуждают! Её обсуждают! Её стати! Боже, как ей хотелось сейчас стать уродиной! Жирной, как свинья, или худой, как щепка. И пусть бы проклятый Ворон утонул в её жире или ободрал себе шкуру о рёбра! Так нет, угораздило ж её, чтобы всё было на месте. Единственная надежда её — на выкуп — канула в лету. Возможно, когда-нибудь её и продадут. Но вряд ли мужу и вряд ли — нетронутую. Интерес к ней Ворона Татьяна заметила ещё на дороге, а после безобразной, дикой драки, когда пан Роман бросился её защищать, этот интерес только возрос. Никогда — до скончания дней своих! — Татьяна не забудет отчаяния, унижения и дикого ужаса в глазах пана Романа, её Романа, когда он лежал, распластанный, под гнётом полудюжины врагов, а Ворон на его глазах мял её обнажённую грудь… Синяки от его пальцев нескоро сойдут. Это — не отмоешь! Дальше, впрочем, Ворон не пошёл — тогда. То ли убоялся, что пан Роман в отчаянии окажется способен на большее, то ли постеснялся… хотя нет, это — вряд ли!

Помяни дьявола к ночи… Бесшумно раскрылась низенькая дверь, и внутрь вошёл, низко преклонив голову, сам Ворон. Наклон был так низок, что могло показаться — он склоняет голову перед ней… Но нет. Это — вряд ли.

Ворон был мрачен и зол. Лицо его, перекошенное, словно от боли, было сейчас страшно. Ещё и щека подёргивалась! Впрочем, в остальном он был спокоен и даже дружелюбен. Вошедшие следом за ним слуги внесли два доверху гружённых мисами и горшочками подноса. Старухи немедленно засуетились, расставляя всё это на низеньком, итальянской работы столике… И откуда только он здесь взялся?!

— Ешь! — коротко приказал Ворон, и голос его в другой раз показался бы Татьяне мужественным и красивым. В другой раз — но не сейчас. У насильника не бывает красивого и мужественного голоса.

Однако есть она стала. Поесть не мешало хотя бы потому, что неизвестно — когда ещё и чем Бог пошлёт подкрепить силы. Есть шанс — надо им воспользоваться.

Мясо было нежным и сочным; хлеб только что испекли. Кашу Ворону варили из дорогого сорочинского пшена; запивал он всё это нежным брусничным морсом. Ел, правда, как свинья — чавкал, рыгал, облизывал пальцы, тут же в них сморкался… Пил, обливаясь, залив и запачкав свой роскошный, изумительный кафтан из чёрной парчи…

— Что не ешь? — спросил он равнодушно, когда увидел, что Татьяна остановилась, поклевав будто птичка-невеличка.

— Не хочу больше! — коротко ответила она, не желая даже разговаривать с ним излишне.

В раскосых глазах Ворона мелькнуло понимание. Он усмехнулся.

— Ну, прости, боярыня! — в голосе была издевка. — Мы при царских палатах не бывали, лебедей там не едали… Да и дерьмо они, эти ваши лебеди! Мясо жёсткое, жилистое. Мало его, опять же! Нет… Наша, простонародная утка — куда вкуснее и лучше! Равнять даже нечего… Ешь! До утра больше возможности не будет. Другим будешь занята!

Его ухмылка, вместе с изменившимся, ставшим жёстким тоном окончательно указали Татьяне, чего ей ждать.

— Ну-ка, подойди сюда! — жёстким голосом велел Ворон. — Разуй меня!

— Не дождёшься! — срывая голос, выкрикнула Татьяна, лихорадочно ища хотя бы какое-то оружие. Не защитить себя, так хоть убить…

— Че-го-о? — даже тень улыбки исчезла с лица Ворона. — Ты!!! Последний раз повторяю, иди сюда! Не покоришься, хуже будет! Отдам своим ребятам… Они, поди, боярской плоти ни разу не мяли!

— Пусть! — отчаянно выкрикнула Татьяна. — Лучше пусть так, чем под тебя идти!

Ворон внезапно успокоился.

— Чем же я тебе не люб? — с кривой ухмылкой спросил он её. — А, боярыня? Или урод? Или беден? Может, не ровня тебе? Это ты права — не ровня! Свободный человек рабыне — не ровня николи! Так ты лучше покорись, девка. Не хочу я тебя ногаям продавать… и своим отдавать не хочу! Себе лучше оставлю. Будешь ты меня холить да лелеять, любить… ублажать, как мужа своего, боярина московского ублажала! Пятки там чесать, вшей вычищать… В баньке парить! А я тебе за это и парчу, и аксамит и каменья драгоценные…

Он говорил, неспешно подходил. Татьяна, не сводя с него глаз, отступала. Когда под колени попалось что-то твёрдое, она не сразу поняла что это — топчан. Упала. Окаменевшая от ужаса и осознания необратимости происходящего, как мышь, заворожённая ужом, смотрела на подходящего Ворона.

— Держите её! — хриплым голосом, приказал Ворон.

Вот кого карги услышали сразу же! Вороньей стаей набросившись на неё, они навалились на руки с той силой, которую никак не ожидаешь увидеть в женщине, тем более старой и на вид немощной. Как ни рвалась, как ни билась Татьяна, вырваться ей не удалось. Подошедший Ворон довольно улыбнулся и достал нож…

— Прирезать бы тебя, за твоё непослушание! — промурлыкал он. — Да нет… слишком лёгкое для тебя наказание. Ничего… к утру ты сама поймёшь, КЕМ обласкана!

Он — сумасшедший! — с ужасом подумалось Татьяне, пока радостно улыбающийся вожак шишей резал на ней одежды. Угораздило ж её попасться… лучше уж и правда — на поток!

Меж тем, сорвав с неё обрывки, некогда бывшие дорогой одеждой, как раз и достойной боярыни, Ворон начал раздеваться сам. После пана Романа, да даже после нелюбимого мужа, боярина Ильи, его худосочные телеса не вызывали ничего, кроме ужаса и отвращения. Ужас и отвращение только возросли, когда Ворон, довольно пыхтя, навалился на неё. Всякие попытки сопротивления безжалостно подавлялись старухами… да и сил особых сопротивляться уже не оставалось — ни душевных, ни телесных. Она даже не закричала, когда Ворон наконец напыхтелся вволю, нашарился руками по телу и вошёл в неё — резко и грубо…

А дальше был спасительный грохот где-то снаружи — и замерший внутри её Ворон.

— Если там кто-то перепился и балует… — хрипло сказал он, теряя всякий интерес к лежащей под ним женщине. — Ну, плетьми он не отделается!

Он резко вскочил, натянул порты и почти бегом вышел. Только тогда карги отпустили Татьяну, о чём-то переговариваясь между собой по-татарски… Татьяна даже не пыталась встать или прикрыться. Всё равно. Уже всё равно. Она испоганена, опозорена; она грязнее самой грязной блудницы… Всё кончено и остаётся только головой в омут… И чтобы милый, Роман, поскорее забыл о ней и думать!..

9

Нет! Всё же самым умелым разбойникам далеко до настоящих воинов. Будь здесь стрельцы или городовые казаки… да даже ратники поместного ополчения… сотне Кирилла пришлось бы несладко. Всё-таки не берут такие крепости без длительной осады и пары дюжин пушек в придачу! Да и в ойска нужно поболее. С огненным, опять же, боем. Однако у Кирилла была только одна сотня. Неполная. Порох, опять же, подмок. Взяли!

Бегом скатившись вниз по крутой лестнице привратной башни, молодцы Кирилла взяли пятёрку воротной стражи в сабли. Взяли удачно — те не успели схватиться за ручницы, в беспорядке сваленные у стены, а на саблях бой закончился так быстро, что вряд ли кто-нибудь услышал звон стали о сталь. И почти одновременно сверху чуть ли не на головы охотникам Кирилла рухнуло мёртвое тело. Михайла Турчин, выполняя приказ командира, зачищал стенку от стражников…

Бой редко проходит без неожиданностей. И здесь случилась — а как же. Когда уже начали ковыряться с засовом ворот, когда стрельцы Павла Громыхало бегом бросились через дамбу, оскальзываясь и падая, сверху внезапно ударила пушка… Никто не повинен, что один из пушкарей спрятался в тёмном углу. Михайла Турчин торопился, вот и не углядел. Да и не видел он беды, если один-два стражника останутся живы теперь… Оказалось, он ошибался. Ошибка его дорого стоила сотне — пушка оказалась заряжена картечью, и свинцовый горох врезался точно в бегущих по дамбе стрельцов. Кровавая каша, круто заваренная на крови и мясе шести стрельцов и ратников…

— Вперёд!!! — ор полусотника стрелецкого был слышен даже за стенами. — На слом!

И тут он был прав. Бежать обратно, когда преодолено больше двух третей дамбы столь же опасно, столь же смерти подобно, как и продолжать штурм. Даже опаснее… Всё-таки вперёд бежать — шагов пятьдесят, а назад — все сто!

И стрельцы наддали, подгоняя друг друга матом и пинками, хватаясь за гайтаны с крестами да образами… Им повезло — на второй выстрел, не слишком опытному пушкарю просто не дали времени казаки Михайлы Турчина — порубали в мелкое крошево. А ратники Кирилла, встав грудью навстречу набегающим разбойникам, не дали им отшвырнуть себя от ворот. Они продержались до тех пор, пока в распахнутый зев ворот не хлынули стрельцы с бердышами наперевес. Тут уж, как бы тяжко не было в бою, стало полегче. Да к тому же, Михайла Турчин исправился сполна — сумел быстро развернуть одну из «голубиц» внутрь двора, да и шарнул картечью. Может, не слишком умело — всё же не пушкарь, казак, но несколько разбойников были ранены, а остальным дали понять, что выбить нежданного врага из своей крепости им будет не слишком легко и совсем непросто.

Следом за пушкой, сказали своё слово и пищали. Залп пришёлся почти в упор, и не меньше дюжины разбойников рухнули на утоптанный до каменной твёрдости земляной наст двора. Остальные, однако, показали себя с лучшей стороны — атаковали и дальше, яростно и довольно быстро. Может быть, они даже смяли бы сотню, если бы не Павло Громыхало…

Стрелецкий полусотник не зря целый день ковырялся с неразорвавшимися гранатами. Три их было у него, трое стрельцов вызвались охотниками… Одна опять не взорвалась, вторая взорвалась в воздухе, тяжело изранив самого стрельца… Третья, по широкой дуге прочертив искрящим фитилём небо, рухнула точно в середину набегающей толпы, и взрыв её имел ужасающие для шишей последствия. Нескольких убило сразу. Других оглушило. Третьим осколками иссекло руки и ноги… Всего одна граната поразила почти десяток шишей и порядком напугала остальных.

— Вперёд! — закричал Кирилл, сам подавая пример. — На слом!

И он был прав. Именно сейчас, когда более многочисленные шиши смущены и неуверенны, следовало атаковать…

Атака последовала и была не слишком удачна. Шишей, разумеется, опрокинули. Опрокинули и погнали. Но потери могли бы быть и меньше, да к тому же, только опрокинув первый отряд защитников, они со всего разбега, без подготовки и не успев восстановить порушенный строй, врезались во второй. Тут уж вместо правильного боя, в котором любой воин Кириллова отряда стоит десятерых шишей, началась беспорядочная драка, резня. А тут уже преимущество — по крайней мере, численное, было на стороне разбойников. Немало ратников и стрельцов заплатили жизнями, прежде чем внезапный удар подоспевших казаков Турчина помог им опрокинуть разбойников.

Правду сказать, это был последний отряд шишей, оказавший настоящее сопротивление, похожее на организованное. Разгром этого отряда знаменовал собой полный захват крепости. Теперь уже можно было рассыпаться мелкими группами и вылавливать пытавшихся укрыться разбойников. Их тут же и карали: когда — отсекая дурные головы, а если была малая толика времени — по обычаю, подвесив на стене.

…Кирилл, устало отирая пот со лба, отошёл к стене и, привалившись к ней, принялся оттирать саблю от быстро засыхающих кровавых потёков. Сегодня он срубил никак не меньше полудюжины шишей… Вот только удовольствия это ему не принесло совершенно. Какое ж это удовольствие — рубить тупых крестьян, большинство из которых совершенно не умели обращаться с оружием, попавшим к ним в руки. Нет, конечно, некоторые навострились совсем неплохо. Но даже они не могли долго продержаться против воина из детей боярских самого князя Михайлы Шуйского. Семеро… Ещё семь душ, отправленных Кириллом в Рай или в Ад. Ещё семь… Скольких он убьёт сегодня, пока не наступит утро? Скольких — до вечера? А до конца жизни?!

Очень вовремя, отвлекая Кирилла от тягостных раздумий, к нему подошёл тот мальчишка-литвин с непривычным для русского именем Марек.

— Дай мне воинов, сотник! — не попросил даже, потребовал он. — Хотя бы двоих-троих!

— Зачем тебе воины? — удивился Кирилл.

— Пойду выручать своих! — взгляд мальчишки был прям и строг. — Ты ведь не собираешься оставлять их там, где они сейчас есть?

Кирилл на миг задумался… Теперь, когда бой подошёл к концу и всё заканчивается, пора было вспомнить о главной своей задаче — ларце Гришки-Самозванца. Что бы там ни было, ларец должен быть доставлен в Москву… А этот пан, неважно, украинец он, лях или литвин, вряд ли согласится отдать его по доброй воле. И потом…

— Павло!!! — проревел он, набрав предварительно побольше воздуха в усталые, горящие огнём лёгкие.

— Здесь я! — отозвался полусотник, показываясь из какой-то щели и поддёргивая на ходу широкие штаны. — Нужду справить не дадут…

— Справил? — неласково спросил Кирилл. — Тогда давай сюда!

Ещё бурча что-то себе под нос, Павло неспешно подошёл.

— Ну, вот он — я! — сказал хмуро.

— Бери десятка два своих, иди в подвалы. Там, думаю, наши польские друзья отдыхают. Освободи их… оттуда. Понял меня?

— Понял, отчего ж не понять! — пожал плечами стрелец. — Дружба кончается…

— Не обижать! — строго напомнил Кирилл. — Добром попробуем сговориться.

Марека весь этот разговор далеко не порадовал и он уже пожалел, что вообще напомнил московиту про своего господина… Впрочем, выхода всё одно не было — только помощь этого сотника могла дать свободу и пан Роману, и пану Анджею. Кляня всё же свою болтливость, Марек поспешил следом за стрельцами… В спину ему ударил очередной рык сотника:

— Дмитра ищите! И боярыню!

10

С тех пор, как Ворона — подхватив под руки и опекая, как малое дитя, увели прочь, прошло больше двух часов. Двух часов, которые прошли под ругань пана Романа и озвучивание невыполнимых прожектов пана Анджея. Под конец этих двух часов, ворвавшиеся в камеру, чем-то очень встревоженные шиши увели куда-то казачьего атамана.

— Что-то происходит! — глядя прямо перед собой, негромко сказал мессир Иоганн.

— Что-то… Что?! — сердито переспросил пан Анджей, тщетно пытающийся отчистить грязь от шмата сала, во время драки втоптанного сапогами в пол. Он уже полтора часа разглядывал этот шмат, мучаясь неимоверными приступами голодных спазмов. И каждый раз брезгливость брала верх… Теперь она, кажется, терпела сокрушительное поражение.

— И ты будешь это есть? — поморщился пан Роман. — Помилуй, пан Анджей, да не нём — дерьмо!

— Да? — удивился пан Анджей. — Где? Ах, это… И вовсе это не дерьмо. Это — мышиные какашки… ну, или крысиные. Отчистим, будет как новенький!

— Скажи ещё, как только что срезанный с борова! — сплюнул пан Роман, отворачиваясь…

Спустя мгновение он резко сел, даже про боль забыл.

— Слышите?!

— Что мы должны слышать? — недовольно покосился на него пан Анджей, всё ещё перебарывающий свою брезгливость. — Лично я слышу только, как гуляет ветер в моих кишках! И больше — ничего!

— Я слышал глухой удар! — вежливо улыбнувшись, сообщил мессир Иоганн. — Правда, не уверен… Может, снаружи гроза?

— Была бы гроза, на нас бы уже воды натекло! — мрачно возразил пан Роман. — Видишь — слуховое окно в потолке! Наружу ведёт, однако…

— Ну, бывает же сухая гроза… — заспорил, было, пан Анджей, уже почти собравшись вонзить зубы в шмат… Ну не суждено было ему поесть!

Оглушительный звук выстрела — именно выстрела, тут уж сомнений не было, заставил всех троих, забыв про синяки и раны, вскочить на ноги.

— Стреляют! — удивлённо пробормотал пан Анджей, с сожалением глядя на шлёпнувшееся обратно в грязь сало. — И близко…

— Во дворе монастыря, ты хотел сказать! — вежливо поправил его пан Роман. — Проклятье… Знать бы ещё, кто это!

— Не думаю, чтобы нас порадовало это знание! — флегматично пожав плечами, со всем свойственным ему пессимизмом сказал лекарь. — Друзей у нас здесь точно нет… Или вы думаете, местный воевода, если это он, окажет нам более радушный приём?

— Это вряд ли! — тоскливо вздохнул пан Анджей, а его живот согласно качнулся вверх-вниз. — И уж точно — не покормит!

— Разве что свинцом! — возразил пан Роман. — И хотел бы я знать, не потому ли забрали наверх нашего славного казака, что к монастырю подошли московиты? Ох, что-то больно похоже!

Им пришлось более получаса продолжать гадание без шансов на удачу, прежде чем выстрелы загремели совсем близко, в коридоре, а следом слышны стали и быстро приближающиеся шаги. И голос, слишком знакомый, чтобы сомневаться хотя бы мгновение…

— Пан Роман! — звонко выкрикивал Марек. — Пан Роман, отзовитесь! Это я, ваш Марек!

— Марек!!! — радостно заорал пан Анджей. — Марек, мы — здесь!

Несколько голосов, более низких, мужских, забубнили что-то за самой дверью, потом раздались гулкие удары.

— Не открывается, — плачущим голосом сообщил Марек; после короткой паузы он добавил, — отойдите подальше!

— Не понял… — протянул удивлённый пан Анджей. — Зачем подальше-то?!

Через пару минут, когда оглушительным взрывом дверь вынесло и обрушило в шаге от того места, где стоял упрямый пан, он понял. Могло быть и поздно.

— Пан Роман, пан Анджей, вы — живы?! — радостно завопил Марек, кубарем скатываясь вниз по лестнице. — Мы — тоже! Мы помощь привели!

— Что за помощь? — сумрачно спросил пан Роман, без особой приязни вглядываясь в выросшего на пороге богатыря. Богатырь, украшенный богатой бородой, носил, ко всему прочему, орлёный кафтан и высокую шапку. Стрелецкую шапку!

— Ты, что ли, Роман Смородинский? Твой меченоша нам все уши прожужжал… — сурово сказал стрелец. — Ну, пойдём, голубь мой ясный! Давно мой сотник желает с тобой погуторить!

— Надеюсь, нас покормят? — жалобно спросил пан Анджей, между делом подыскивая себе оружие…

Драться, однако, было самоубийством. В коридоре, держа наготове страшное своё оружие — бердыши, стояли рослые молодцы — московские стрельцы в кафтанах стремянного полка. Суровые их рожи выражали явное желание поскорее поквитаться со спасаемыми… лишь железная дисциплина сковывала их. Пожалуй что до поры, до времени.

— Покормят, покормят! — пообещал стрелец. — Это я тебе обещаю, стрелецкий полусотник Павло Громыхало! Разве ж можно…

Тут он оборвал свои дружеские излияния, предпочтя вместо этого взмахом руки указать им путь наверх. Они его и так не забыли, по правде говоря…

Дорога по подземелью была длинна и трудна. Сразу же разболелись все синяки, у пана Анджея ныл разбитый лоб… Веселее не стало, когда к ним присоединились остальные казаки и ляхи. Те, что выжили. Идущие по сторонам стрельцы с пищалями и бердышами наизготовку, больше походили на охранников, чем на освободителей. Поскользнувшегося ляха хотя и не били, подняли не особо дружелюбно. Хорошо ещё, что не пинками! Особенно обидно было такое отношение при виде объятий, в которые стрельцы заключили пленных казаков. Шестеро их дожило до этого часа. Спустя мгновения стало на шесть охранников больше…

Наверху их ждала тишина. Тишина, покой… потрескивание дерева в разведённом прямо против выхода из подземелья костре. Изредка, правда, эту тишину прерывали чьи-то крики, пару раз сухо треснули далёкие выстрелы… От костра, на ходу загоняя саблю в ножны, поднялся рослый воин в дорогом зерцале. Лицо его имело на себе печать явной усталости, однако, взгляд был внимательным, без тени рассеянности, свойственной усталым людям.

— Я — сотник Кирилл Шулепов! — сухо назвался он. — Кто из вас Роман Смородинский?

— Я! — не стал отрекаться пан Роман и, плечом подвинув пытавшегося заслонить его Андрея Головню, вышел вперёд. — Что тебе от меня надо, московит?

— Ничего, лях! — вполне дружелюбно ответил тот. — Ничего, кроме некоего ларца, что дал тебе Самозванец и женщины, которую ты украл… Украл, украл! У неё есть законный муж и господин, ты же — похититель и совратитель, как бы там дело не повернулось! Но главное — ларец. Где он?

— Ищите! — пожал плечами пан Роман. — Ищите и обрящете… может быть! Разбойники захватили и его — вместе с нами.

Слегка поморщившись, сотник отвернулся и рявкнул:

— Прокоп!

— Здесь, господин! — ответили издалека.

— Девку нашли?

— Нет! — провыли всё оттуда же. — Ни девки, ни ларца с бумагами, ни атамана!

— Что за чёрт… — прорычал Кирилл. — Не могли же они под землю провалиться!

— А Ворона вы поймали? — с деланным равнодушием поинтересовался пан Роман.

— Ворона? — изумлённо повернулся к нему сотник, чтобы через мгновение пожать плечами. — Да кто ж его знает… Всех, кто был внутри, мы порубали. Вон, последних вешают! Может, твой Ворон среди них?

Вот тут пан Роман взволновался всерьёз. Можно было предположить — и позлорадствовать тайно — что московиты плохо искали и не нашли ни своего соратника, ни Татьяну. Но Ворона спутать с кем бы то ни было ещё сложно, очень сложно!

— Худой такой! — уже не скрывая тревоги, забыв про злорадство, прошептал пан Роман. — Чёрный, как и впрямь ворон. И в чёрное во всё одет!

Кирилл, которому передалось волнение волынянина, резко обернулся к своим. Почти все, как один, развели руками. Нет, такого не было. Только Шагин был задумчив…

— Что ты, Шагин? — слишком хорошо зная своего слугу, чтобы упустить эту его странную задумчивость, резко спросил Кирилл. — Ты видел его?

— Думаю я, что всех их видел! — пробормотал Шагин в задумчивости. — Когда мы уже взяли ворота и половину двора… ну, когда самая-то сеча пошла… И вот тогда я видел человек в двадцать отряд, который поспешал во-он туда. К той башне! И там был один чёрноволосый. В здешних местах такие — редкость… Насчёт Дмитра не знаю, не поклянусь. А вот баба там была! Высокая… Вся ободранная, как нищенка!

— Татьяна! — яростно выкрикнул пан Роман. — Это — Татьяна! Слышишь, московит! Твоя цель — там! Наверняка и ларец — там! Если ты поможешь мне, спасёшь Татьяну, ты спасёшь и своего атамана! Ну же, решай!

— А чего решать… — пожал плечами Кирилл. — Прокоп! Отбери дюжины две, что посвежее да потрезвее. Порох посуше поищи… Выступаем немедленно!

— Я — с вами! — резко сказал пан Роман.

Кирилл пожал плечами. Пусть пан помашет саблей, он не против…

— Дайте ему оружие! — сухо приказал он…