Лариса Мондрус

Сердце мое вдруг вздрогнуло. Вот оно что! Я увидел Ларису Мондрус, входящую в зал в сопровождении стройного темноволосого мужчины среднего роста, в модной замшевой куртке. Она задержалась у зеркала, а ее спутник отвлекся на беседу с подошедшим метрдотелем. Дальнейшее я могу объяснить только тем, что в меня вселился дьявол. Мгновенно забыв о Жанне, я поднялся с места и, не соображая, зачем это делаю, направился к выходу. Искушение предтеча вдохновения? Я плыл, как в тумане. Нет, искушение суть вдохновение.

- Лариса,- позвал я потусторонним голосом и, поймав ее вопросительный взгляд, подошел ближе.- Можно вас на минуточку?

Она обеспокоенно обернулась, спутника поблизости не было.

- В чем дело?

В ее голосе я не уловил вражды.

- Вы помните меня?

Я взял ее за локоть и мягко оттеснил ближе к двери. Отстраняясь, она заглянула в глубину моих очей.

- Не-ет.

- Помните Майори? Пляж... Шум прибоя. Мы лежали рядом. Вы чуть не забыли полотенце... Я угадал тогда ваше имя...

Какой-то проблеск мелькнул в ее глазах.

- Смутно...

Интерес к моей персоне терялся.

- Я еще загадал желание,- соврал я,- что если когда-нибудь увижу вас, то...

- Что "то"? - переспросила она пленительным голосом, будто догадываясь о том, что последует дальше. Но руки своей не отняла, и я еще более решительно увлек ее за чучело стоящего на задних лапах бурого медведя - так, чтобы нас не видели из зала.

- ...то обязательно поцелую.

- Ну прямо как в оперетте.

- Я люблю вас! - скоропалительно сорвалось с моих уст.

Дразнящая улыбка замерла на ее лице. Она украдкой оглянулась по сторонам и прижала палец к губам: тсс!.. Потом притянула мое лицо и одарила таким хмельным долгим поцелуем - язык в язык,- что мои ноги начали подкашиваться. Поцелуй был, как лето, он медлил и медлил...

Краем глаза я заметил в зеркале расплывчатый силуэт, довольно потирающий руки. "Кажется, попался!" - резанула сознание мысль.

Я отпрянул от Мондрус, и наваждение исчезло. Искушение растаяло, и вдохновение улетучилось. Все вернулось на круги своя. У зеркала метрдотель приглашал Ларису Мондрус и стройного господина по имени Володя пройти к зарезервированному столику. Я топтался у чучела косолапого и туго соображал, кто меня или кого я только что целовал. Некое голографическое тело? Тогда почему я все еще ощущаю аромат изысканных духов и мой язык горит, как от паприки? Если это имело место, то интересно, на кого я был похож? На Бочевера? Или на Шварца?.. Эти кардиналы - сущие иезуиты, мать их ети. Прости меня, Эгил, за спорадические моменты моей параллельной жизни. Я устоял перед великим соблазном, хотя в принципе мне и отвечать не за что тайны сна нам неподвластны.

Когда я вернулся к столику, Жанна заметно нервничала.

- А мне показалось, Боря, вы сделали ноги. Бросили девушку на произвол судьбы.

Я опустил глаза на ее круглые, как яблоки, колени и вспомнил пушкинское "ужо постой...". Мне почему-то всегда мерещилось "у, ж..., стой!"

- Что вы, что вы! Как можно бросить такое сокровище.

В эту ночь я мял Жанну так, будто месил глину, долго и тупо, но она впитывала меня, поглощая мою остервенелость, как ненасытная губка, только изредка хрипела в забытьи: "Вкусно!.. Вкусно! Настоящее животное..."

Вот любопытно, после письма Шварца, где он рассказывал мне про Бочевера и дал его телефон, я позвонил Владимиру Юрьевичу. Представившись и сообщив о себе минимум данных, я попросил раскрыть тайну: как ему удалось прописать Мондрус в Москве.

- Все очень просто. Я пошел на прием к Фурцевой, объяснил ситуацию, и Екатерина Алексеевна при мне написала письмо в Моссовет, Промыслову.

- Вот так да! - Я был огорошен.- А как же тогда совместить это с тем, что мне говорил Шварц: ему администраторы в "Росконцерте" якобы признавались, что Мондрус вычеркивает из заграничных поездок сама Фурцева?

- Полная ерунда. Эгил просто забыл. Эти администраторы сами не включали Ларису в списки.

- Может, взятку вымогали?

- Не знаю. Может быть. У меня проблем больше с Мулерманом было. А кандидатура Мондрус на поездку в Польшу прошла без сучка без задоринки. Она же звездой уже была. Так что и прописку Лариса получила благодаря Фурцевой.

- Будем считать, что недоразумение устранено.

Возвращаюсь во времена оны. Комбинация с квартирным обменом выстраивалась такая. В Риге за совершенно смешные деньги - тысяча четыреста рублей - была приобретена однокомнатная квартира, благо в кооператив Мондрус и Шварц вступили сразу, как поженились. Очередь поспела в самое время, и теперь в кооперативную переселили маму Эгила. Освободившуюся же двухкомнатную квартиру предложили в обмен на найденную по объявлению жилплощадь в Москве.

Это была 19-метровая комната в коммунальной квартире в доме довоенной постройки на Ольховской улице, недалеко от Елоховской церкви. Другую комнату занимала хозяйка, пожилая женщина, Надежда Захаровна, со своим сыном Володей, инженером из Курчатовского института. Трагедия семьи заключалась в том, что по тогдашним жилищным законам она не имела никакого права на расширение своей площади за счет освобождавшейся комнаты. Из-за этого Володя не мог не только жениться, но даже привести в дом приглянувшуюся женщину. Он имел лишь отгороженный шкафом угол. Надежда Захаровна отличалась строгой религиозностью, их комната вся была увешана иконами, царил полумрак, горели свечи и крошечные лампадки. В общем, не комната, а малый придел.

Но едва Лариса переступила порог, как в нос ударил острый запах керосина. Оказалось, что ее верующая соседка вела жестокую борьбу с тараканами на кухне. Протирая углы и стены, она приговаривала:

- Чтоб не заводилась всякая нечисть, мы ее керасинчиком, керасинчиком...

Когда мои новоселы распаковали вещи и первым делом включили телевизор, их ждал настоящий сюрприз - показывали клип (правда, тогда еще такого словечка не было в ходу) Ларисы Мондрус - первый в жизни! - с песней П. Аедоницкого:

На земле большой в этот час

Все для тех, кто ждет,- все для нас...

Это был вещий знак, доброе предзнаменование. Два с половиной года они маялись в Москве по чужим людям, и вот наконец своя, небольшая пока, но законная жилплощадь, плацдарм, с которого пойдет дальнейшее наступление на столицу.

Ты привезешь, только ты привезешь

Пение птиц и цветущие вишни...

пела в "ящике" ирреальная Лариса Мондрус, а другая Лариса Мондрус, не телевизионная, живая во плоти, смотрела на экран и поражалась эффекту собственной раздвоенности. Это, однако, не мешало ей прикидывать, как обставить комнату. Многострадальное пианино с Каретного уже перевезено. В мебельном она присмотрела парочку гэдээровских кресел красного цвета, кое-что придется забрать из Риги. По большому счету, разностилье, эклектика, но и в этом можно найти свою прелесть, если знаешь, что это твоя комната и есть поле для экспериментов.

Закон парных случаев постоянно напоминает нам о себе. Коли пришла беда, то обязательно не одна; коли удача, то за ней точно следует другая. Кто мог предугадать, что "выскочка" Мондрус, прорвавшаяся в Польшу, через два месяца опять поедет за рубеж?

В 60-е годы заграница казалась нашим артистам раем земным. Все поездки туда строго регламентировались по четырем категориям. Первая включала гастроли по линии Госконцерта и давала возможность выступлений не только в соцлагере, но и на Западе. Основной контингент здесь - вояжеры от серьезных жанров (Ойстрах, Ростропович, Вишневская), фолькористы-"народники", ансамбли песни и пляски. Вторую категорию составляли собственно эстрадники: вокалисты (Кобзон, Дорда, Лазаренко), акробаты (Евтихова и Фатеев), конферансье (Брунов), кукольники (Н. и И. Дивовы), иллюзионисты и фокусники (Акопян) и т. д. В третью попадали артисты, вне зависимости от жанра, от "разговорников" до чревовещателей, от вокалистов до чечеточников и балалаечников - это плановое обслуживание советских войск за границей. Тут главную роль играл не масштаб таланта, а блат, связи, пробивная сила. Особую категорию образовывали гастролеры, выезжавшие за кордон "по случаю" и как бы помимо воли Госконцерта. В частности по этому разряду и проходило приглашение Ларисы Мондрус от Берлинского телевидения. С одной стороны, это была чистая случайность, не шедшая ни в какое сравнение, с госразнарядками, с другой - и немалая честь! Скажем, Дорду или Великанову на немецкое ТВ не приглашали.

Такое иногда практиковалось: редакторы телевидения ГДР, наведываясь в Москву, подбирали в фондах какие-то записи, которые они хотели бы послушать. Восточный Берлин по части эстрады, музыки и технических возможностей считался тогда более продвинутым по сравнению с остальным соцлагерем. Проблемы у них возникали лишь с выбором советских исполнителей. Ведь надо было демонстрировать всей Европе, что их друзья с Востока ничуть не хуже западных исполнителей. Надо было доказывать, что Советский Союз это не только ансамбли Советской Армии или Игоря Моисеева, а еще и современные модерновые певцы и певицы. Но где их брать? Выбор чрезвычайно скуден. Каждый такой исполнитель находился всегда с трудом. Так почти случайно попалась берлинским товарищам в исполнении Мондрус песня Ю. Саульского "Бесконечное объяснение"; что-то, видимо, "зацепило" их в прозрачном голосе молодой певицы.

Получив заявку персонально на Мондрус, в Госконцерте заволновались и по привычной схеме принялись наставлять Ларису по части репертуара: какую песню можно петь, какую - ни в коем случае

- Они меня просто расстроили,- жаловалась мне Лариса,- оголив мой выбор, позволив взять только какие-то невзрачные вещи. А когда я прилетела в Берлин, то выяснилось, что немцы уже сами решили, что мне надо петь. Они выбрали "Бесконечное объяснение". Сделали новую оркестровку, написали другой текст. И говорили мне: "Вы очень хорошо смотритесь, у вас современная манера подачи материала. Нам хотелось бы, чтобы вы исполнили эту песню по-немецки". А для меня нет ничего интереснее, как петь на любом языке, все равно на каком. И я выучила немецкий текст просто на слух, чисто фонетически. И спела песню почти без акцента в сопровождении Большого симфоджаза Берлинского телевидения. Получилось очень красиво.

Вторую песню, "До свиданья" немецкого композитора Р. Петерсена, я исполнила в дуэте с популярным в ГДР певцом Инго Графом. Пели половину по-русски, половину по-немецки.

Немцы удивлялись за кулисами: "Первый раз видим певицу из СССР, которая так чисто и поэтично поет на нашем языке. Если вы не знаете ни одного слова по-немецки, как же так у вас получается?!" На прощание мне сказали: "Мы хотим обязательно поддерживать с вами связь. Звоните чаще в Госконцерт, мы дадим заявку". А я знала, что могу говорить в Госконцерте что угодно - меня все равно никто слушать не будет. И наверняка никуда больше не пустят. Шутка ли, за полгода два раза за границу выбралась!

Интуиция Ларису Мондрус не обманула: кто-то в Москве расценил, что две поездки за бугор - это перебор. Лафа кончилась, и теперь пришла другая крайность - несколько лет Мондрус не могла выехать даже в солнечную Болгарию, считавшуюся чуть ли не одной из областей могучего СССР.

Эгил зудил:

- Лара, давай прорывайся к Кухарскому, выясняй, в чем дело!

Замминистра культуры Кухарский принял ее с распростертыми объятиями. И прямо-таки светился желанием угодить ей.

- Лариса, вы чудесно выглядите!.. С чем пожаловали?.. Что?!. Кто-то настроен против вас?.. Да что вы! Мы ничего против вас не имеем. Откуда такие мысли?..

- Как же не имеете, когда меня за границу не пускают.

- Кто не пускает, Лариса? Покажите мне этого человека? Вы же только недавно вернулись из ГДР, насколько мне известно...

- Это меня из Берлина пригласили. Персонально.

- Я понимаю. Но вот мы с вами впервые видимся, а другие обрывают телефон. Вы активней о себе напоминайте... Одним словом, я гарантирую: при первой возможности мы отправим вас в поездку.

"Обещанного три года ждут",- смекнула Лариса, не подозревая, насколько верна народная мудрость. Ждать-то ей придется даже не три, а все четыре года.

Между тем Эгил решил, что Ларисе пора уходить из мюзик-холла. Сопровождать жену на гастролях, самому ничего не делая,- занятие унизительное и малопродуктивное. А искушать судьбу, отправляя Ларису с Бочевером, тоже не хотелось, инстинкт опасности давал о себе знать. Прописка получена, значит, Володя Бочевер им больше не нужен. Мало ли что Лариса не доработает до конца года, как обещала! Цинично или бестактно их решение - это уж каждый решает, как хочет. Лариса же не сомневалась, что творческих перспектив в мюзик-холле у нее нет. Просто петь в числе других солистов с нее достаточно, это не ее уровень. Она по натуре не "прима", у нее другая стезя.

- Я никого удерживать не собираюсь,- сдержанно отреагировал на их заявление Бочевер.- Но мы договаривались на год работы, а прошло только полгода. Я свои обязательства выполнил. Так что еще хотя бы одну поездку в Ленинград Лариса сделает. А потом скатертью дорога.

Джентльменское соглашение было достигнуто.

Одно уходит, взамен приходит другое. Ларису приглашает в свои концерты "на номер" Вадим Людвиковский. В середине 60-х ему удалось собрать, наверное, лучший в Союзе биг-бэнд, в котором играли выдающиеся джазовые солисты: Г. Гаранян, А. Зубов, Г. Гольштейн (саксофоны), В. Чижик и Г. Лукьянов (трубы), А. Гореткин (ударные), Б. Фрумкин (фортепиано), К. Бахолдин (тромбон). Многие из них работали у Лундстрема, но когда на Всесоюзном радио и Центральном телевидении создавался концертный оркестр, они приняли предложение Людвиковского. О лучшей доле, чем работа на радио, музыкантам и мечтать нечего. Утром репетиции в клубных помещениях, а с двух дня они уже были расписаны по студиям, где запись шла до позднего вечера. Оплачивался труд в среднем не очень высоко, но ребята работали быстро, много и качественно, поэтому заработок выходил приличный.

В свободные от записей дни, так называемые "окна", оркестр совершал небольшие гастрольные вояжи. В очередное блиц-турне в Запорожье и Днепропетровск Людвиковский позвал с собой Мондрус.

- Лара,- обрадовался по-своему Шварц,- ты будешь в Днепропетровске, тебе это ни о чем не говорит?

- Не-е, а что?

- Там находится знаменитый завод "Коммунар" - это даже мне известно.

- Ну и что с того?

- А он выпускает "Запорожцы". Постарайся обязательно попасть туда. Мы же всегда мечтали...

- Я понял! Будь сделано.

В столице обходиться без машины, особенно артистам, крайне сложно, и, получив прописку, Мондрус и Шварц уже подумывали о собственном авто. Но кругом мертвые очереди, даже "Запорожец" приходилось ждать годами. А тут вдруг такая возможность.

Как нарочно, гастроли для Мондрус начались с простуды, пропал голос. Людвиковский, знаток алкогольной терапии, настойчиво советовал:

- Если ты выпьешь сию минуту полстакана водки с перцем, то завтра встанешь как огурчик. И точно будешь петь. Давай, Валентина, помоги ей.

Валя Печорина, диктор Центрального телевидения, жившая с Мондрус в одном номере, уже подносила больной снадобье, приговаривая:

- Ну, смелее, смелее в бой... Давай... Зажми нос - и залпом!

Кое-как уговорили, Лариса подчинилась, но что сделалось с человеком, который в жизни никогда не пил водки, нетрудно представить. Мондрус едва хватило сил, чтобы дойти до кровати - было убийственно дурно. На следующий день ни о каком выступлении нечего было и думать.

После обеда, воспользовавшись незапланированным выходным, Лариса вместе с Печориной поехала на заветный завод "Коммунар".

На вахте слегка переполошились, узнав, что к ним пожаловала известная артистка Лариса Мондрус. Встречать гостью вышел сам директор завода Сериков, розовощекий толстенький крепыш.

- Неужели это ты, Лялечка! - расцвел он в улыбке и сразу объяснил, заметив недоумение на лице Мондрус.- Ты, Лариса похожа на мою дочь Лялечку. Она очень любит тебя, и мне тоже нравятся твои песни.

- Замечательно! - успокоилась Мондрус.

- Ну, признавайся, какая нужда тебя привела? Концерт надо организовать? Поможем...

Неловко было Ларисе как-то с ходу заводить разговор о машине.

- Да нет. У меня просто свободный день, мы хотели посмотреть, как делают машины, как работают люди... Это ведь интересно.

- Да, у нас есть что посмотреть. Завод еще молодой. Впрочем, я сам покажу вам конвейер. Пойдемте.

После почти часовой прогулки по цехам, сопровождаемой рассказом Серикова, Мондрус с Печориной получили полное представление о том, как делается единственный а СССР автомобиль "особо малого класса", который зубоскалы именовали не иначе как "набор юного техника" или хуже того "консервной банкой".

Потом в кабинете директора гостьи пили коньяк и чай. Увидев на столе игрушечную модель "Запорожца", Лариса воскликнула:

- Какая замечательная машина!

Сериков был польщен.

- А ты, Лялечка, хотела бы иметь такую?

- Конечно! "Запорожец" для меня - лучшая машина.

Грубая лесть прозвучала так искренне, что Сериков блаженно закивал головой. Он хорошо знал, что артисты уровня Мондрус ездили на "Волгах" и "Москвичах", а тут вдруг предпочли его "Запорожец".

- А какой цвет тебе нравится?

Лариса растерялась и ляпнула первое, что пришло в голову:

- Красный!

Она органически ненавидела этот цвет и - надо же! - всегда выбирала именно его. Даже в Германии, когда она покупала свою последнюю машину, ее уговорили взять красную "хонду": "Это же самый яркий цвет, на автобане вас будут видеть издалека".

- Я обещаю, что у тебя будет красный "Запорожец".

- А как же до меня это дойдет?

- Ты не волнуйся, Лялечка. Это моя забота. Оставь только свой адрес.

Через полгода Мондрус действительно получит из автомагазина уведомление на приобретение "Запорожца". В графе "цвет" будет написано "красный". Как всегда, такое случается в самый неподходящий момент, при острой нехватке денег, но выручит дядя Миша - муж папиной сестры Мары. Впрочем, до этого еще надо дожить

В Днепропетровске Мондрус настиг телефонный звонок от молодого, никому не известного композитора Полада Бюль-Бюль-оглы. Вместе с О. Гаджикасимовым он написал песню "Разговор птиц", весьма удачную, на его взгляд, и хотел, чтобы Лариса записала ее в дуэте с Муслимом Магомаевым.

На "Мелодии" редактор студии Анна Качалина приветствовала эту идею. Шварцу поручили заняться оркестровкой. Основная трудность заключалась в том, что голосовые диапазоны Магомаева и Мондрус совершенно различные, но Эгил блестяще справился с заданием, смодулировав тональность таким образом, что обоим исполнителям было очень комфортно в найденном регистре. И оркестр звучал на западный манер, в духе новевших веяний.

Дружба, завязавшаяся с модным азербайджанским певцом в ходе работы над "Разговором птиц", льстила в какой-то мере Мондрус и Шварцу, хотя, несомненно, движущей силой сотрудничества выступала обоюдная искренность. Магомаеву исполнилось двадцать пять, но он уже получил звание заслуженного и находился в большом фаворе. Ему доверяли открытие официальных праздничных концертов, где он, как трибун, исполнял песни "гражданского звучания" типа "Бухенвальдского набата" В. Мурадели или "Хотят ли русские войны" Э. Колмановского.

Магомаев жил в Баку, в роскошной квартире на улице Хагани, пел ведущие партии в тамошнем оперном театре, но много времени проводил и в Москве, где его всегда ждала целая орда подхалимов и любовница Мила Фиготина, живущая ныне за океаном. Муслим был интеллигентен и по-царски щедр, любил делать друзьям подарки. Получив очередной гонорар за исполнение какой-нибудь "оды", он тут же устраивал грандиозную попойку в ресторане "Баку", которая продолжалась обычно до утра. Пару-тройку раз я попадал на эти пьянки, хотя и не числился в его друзьях. По части алкоголя он был жутко вынослив. Наезжая к Мондрусам на Ольховскую, он быстро опустошал все запасы спиртного, и Эгил среди ночи был вынужден бежать на улицу и ловить таксистов, чтобы добыть новую порцию горячительного. Дойдя до определенной кондиции, Муслим начинал жаловаться, что его постоянно оговаривают, чернят, распускают нехорошие сплетни, а он никогда ни о ком худого слова не сказал. И вообще готов любому отдать последнее. Я его тогда воспринимал как типичного гения с легко ранимой душой.

Мила Фиготина, похоже, жаждала выйти за него замуж, следила за его окружением, не допуская к нему "нежелательных" особ женского пола, периодически разыгрывала и сцены ревности. Впрочем, кто кому их больше устраивал, еще вопрос. Иногда создавалось впечатление, что они вот-вот поженятся, но в последний момент "жених" увиливал. Если помните, у Жуковского есть строчка: "Пушкин бесом ускользнул..." Вот что-то похожее было и тут. Следовал беспощадный разрыв, как следствие - взаимная опустошенность, а потом опять бурные встречи, оргии-восторгии и т. д. и т. п.

Запись "Разговора птиц" на "Мелодии" имела приятное продолжение. Началось оно ноябрьским вечером за рюмкой чая в ресторане Дома композиторов. Заговорили о телевизионном "Новогоднем огоньке". Магомаеву предложили там что-то спеть на его выбор. Мондрус на съемки приглашения не получила (до этого она выступила в трех "Огоньках" подряд). Милу вдруг осенило: а что, если на ТВ Муслиму показаться в дуэте с Ларисой, спеть тот же "Разговор птиц"?

Предложение Фиготиной на Центральном телевидении встретили восторженно: таких красивых дуэтов, тем более с объяснением в любви, там еще не видели. Закипела работа, но план чуть не провалился. Великий администратор Паша Леонидов, никогда не упускавший из поля зрения Ларису Мондрус, организовал ей по линии "Москонцерта" поездку в Красноярск. И надо же, по закону максимальной пакости, день съемок на ТВ совпал с датой отлета на гастроли. К счастью, вмешались силы небесные: в Красноярске разгулялась страшная пурга, продолжавшаяся почти неделю. Концерты Мондрус были перенесены.

В останкинской студии тем временем подготовили сказочную декорацию: зимний лес, пушистый снег на ветках... Для Ларисы подыскали элегантную белую с капюшоном шубку, Муслим - в модной, на замках, замшевой куртке.

Режиссер показывает мизансцену:

- Так, идете по этой дорожке... Здесь остановка, "крупишник", занимаетесь собой. Идете дальше, там вторая остановка... Не стесняйтесь, играйте настоящую любовную сцену.

Сейчас, просматривая старую видеозапись, я вижу, что по меркам того времени клип был снят очень красиво, может, даже необычно, новаторски. Сначала в кадре возникал сам автор песни - Полад Бюль-Бюль-оглы. Бросив взгляд на замечтавшегося в одиночестве Муслима, он делал песенное вступление:

Ветер однажды песнь принес...

Пели две птицы в час ночной.

Был мне понятен их язык,

Вот эта песня, песня птиц...

Происходила встреча Муслима с Ларисой. Под торжественное звучание симфоджаза он начинал диалог:

Люблю, я люблю,

Я люблю только тебя...

Переполненная чувствами Лариса отвечала на признание:

Тебе повторить я хочу

Те же слова...

И голоса их сливались в счастливом порыве:

Пусть светит нам

Солнце любви,

Большой любви...

Из-за кулис на влюбленную парочку округлившимися глазами взирали Мила Фиготина и Эгил Шварц. По-видимому, столь правдивая, не по-актерски откровенная демонстрация взаимного влечения явилась для них полной неожиданностью. Сюрпризом, который ставил в тупик: то ли восхищаться мастерской игрой исполнителей, то ли предполагать черт знает что... Добавлю больше. Я тоже, затаив дыхание, следил за Мондрус и Магомаевым (непродолжительное время я подрабатывал на ТВ и в момент съемки находился в студии). Не слишком ли натурально вжились они в роль влюбленных птиц? Нет, ревность, если таковая и снедала меня полгода назад в Киеве, ушла из моего сердца, все как-то притупилось, и какое-либо желание вступить в контакт с кардиналами вечности окончательно пропало.

Но что-то похожее на зависть еще царапало меня: вот Магомаев счастливчик, обнимает в свете софитов красивую женщину, и кто знает, какие там токи проходят между ними. Успокаивающе действовало лишь легкое злорадство: не один я свидетель весьма "откровенного разговора птиц", вон Эгил и Мила, изрядно озадаченные, тоже молча "проглатывают пилюлю". Каково им? Тоже, небось, мало радости взирать на сладкую парочку. Но ничего, крепятся. Таковы законы жанра.

Клип на песню Полада, показанный по Центральному телевидению в канун 1968 года, вызвал не только прилив популярности Ларисы Мондрус, но породил и новый слух о личной жизни певицы. Понятно какой. Ведь о Шварце, муже артистки и ее надежной опоре, широкая публика и представления не имела. Он всегда в тени. А тут, на экране, прилюдное объяснение с Магомаевым, счастливые улыбки, многообещающие взгляды, объятия. Наверняка и после съемок шуры-муры. Мол, знаем мы вас, сами такие...

Во всяком случае, на гастролях к Ларисе подходили толпы поклонниц, некоторые из них бесцеремонно допытывались: правда ли, что она жена Магомаева?

Когда "Огонек" показывали по телевизору, главные персонажи "Разговора птиц" собрались за праздничным столом в квартире Мондрус. Отмечали встречу Нового года, заодно обмывали и удачную съемку. Шла непрерывная пальба шампанского, застолье шумело веселым многоголосием. Сосед-инженер Володя только изумленно таращил глаза, когда в коридоре нос к носу сталкивался то с Муслимом Магомаевым, то с Поладом Бюль-Бюль-оглы, то с другими артистами, кого он только что видел на телеэкране.

С нового года Мондрус начали навещать и родственники, приезжавшие из Риги. Им ставили раскладушки, но единственная комната никому никогда не казалась тесной. Маленький островок в безбрежном столичном океане представлялся материком, надежным пристанищем. А подруга детства Рая Гуткина после отъезда Ларисы так заскучала в Риге, что тоже надумала перебраться в Москву. Каким-то макаром и ей удалось обменять свою квартиру на комнату в столице, так что подруги теперь встречались чаще.

Однажды в квартире на Ольховской появилась семья Лекухов, о которых я упоминал вначале. Они были для Мондрус почти как родственники. Лекухи переночевали только одну ночь, на другой день они улетали в Америку. Это событие потрясло Эгила до глубины души.

- О таком необычном для СССР феномене, как эмиграция,- рассказывал мне Шварц,- я узнал еще в начале 60-х в Риге. Во-первых, из Латвии немцы возвращались на свою историческую родину. В частности в Германию уехала моя консерваторская подруга Ирен Рейншюсель. Во-вторых, как-то мы гуляли по Бривидас с нашим директором Яшей Штукмейстером, и он неожиданно сказал: "Ты знаешь, поговаривают, что евреям скоро разрешат выезд в Израиль". Моя первая реакция была спонтанная: "Почему только евреям? За какие заслуги? Русские заслужили больше - они войну выиграли!" Потом я узнал из Библии, что евреи - привилегированная нация, избранный богом народ...

Черная зависть проникла в сердце Шварца. В ту ночь с Лекухами он долго не мог уснуть, ворочался, вздыхал про себя: "Конечно, евреи - особая нация. Могут уехать куда хотят. А мы - свои, и нам предписано оставаться здесь и не рыпаться". Страшно, неужели он никогда не увидит мир за пределами советской границы?.. Подобная перспектива вызывала чувство унижения и рождала некое внутреннее сопротивление. Вероятно, исподволь он уже созрел для эмиграции, но боялся себе в этом признаться. Нужен был только энергичный внешний стимул для принятия решения, но такой появится не скоро.

Приятной неожиданностью для них стали московские гастроли Инго Графа - того самого певца, с которым Мондрус выступала в дуэте на берлинском телевидении в мае прошлого года. Граф приехал ненадолго, но на правах как бы старого друга Ларисы все же нашел время, чтобы побывать на Ольховской. Разумеется, хозяева всячески умасливали гостя и старались произвести на него неизгладимое впечатление. Под конец разговора Эгил упросил дорогого Инго прислать частное приглашение, чтобы он с Ларисой мог поехать в ГДР на своей машине. Кто знает, вдруг эта затея получится и они смогут без всяких соглядатаев и "старших групп" самостоятельно ощутить все прелести заграничной жизни?..

Глава 6

ПОЙТЕ ПЕСНИ ВАНО МУРАДЕЛИ!

В "Москонцерте".- "Макси" и "мини".- Леня Гарин.- "Жигули" вне очереди.- Авантюра с кооперативом.- Шварц - член Союза композиторов."Зачем вам Бенилюкс?" - Люся Дороднова.- Крамольные мысли.

Настырный Паша Леонидов сумел-таки протолкнуть Мондрус в "Москонцерт". Этому способствовали объективные предпосылки. Во-первых, "Москонцерт" с его чиновниками и массой нерентабельных артистов (чтецы, "народники", танцоры и др.), которым надо было платить зарплату, испытывал вечные трудности с финансами. Во-вторых, "передовые" администраторы типа Леонидова давно освоились с мыслью, что зарабатывать надо по возможности сразу и много, но делать это можно не в филармонических залах (хотя и от них никто не отказывался), а во Дворцах спорта, еще лучше на стадионах. И для заполнения таких гигантских концертных площадок требовались исполнители экстра-класса, самые-самые сливки, кумиры толпы. С мужскими именами дело обстояло проще: Кобзон, Магомаев, Ободзинский могли обеспечить "кассу". С женщинами возникали проблемы. Одни (Великанова, Дорда, Лазаренко, Кравцова) уже не выдерживали конкуренции, теряли популярность, другие (Пьеха, Кристалинская) просто отказывались петь на стадионах. Поэтому игнорировать певицу, имевшую безусловно высокий рейтинг ведущей концертной организации столицы, просто не имело смысла.

Леонидов когда-то вспоминал, как он с другими администраторами сидел в кабинете директора "Москонцерта" Шапорина. Срочно составляли программу для Свердловска, там намечался какой-то юбилей. Требовались имена - "гвозди программы". Происходил примерно следующий разговор. "Давайте Кобзона включим?" - "Он за границей, будет только через неделю".- "Тогда Мулермана?" - "На гастролях по Кавказу".- "Кристалинскую?" - "На больничном".- "Да что же такое, никого, что ли, нет? А эта, как ее... Мондрус?" - "Да мы-то с удовольствием, но ведь она у нас не работает"."Как не работает?! Ну пригласите!"

19 января 1968 года был подписан приказ о включении в штат "Москонцерта" певицы Ларисы Мондрус, "с правом проведения сольных концертов". Заодно взяли на работу и ее мужа Эгила Шварца. Это был уже гарантированный заработок, или, говоря иначе, значительный шаг вперед.

Шварц в темпе набирает для Мондрус новый, условно говоря, "русский" ансамбль (в смысле не из рижских приятелей, а русских по происхождению музыкантов там как раз было меньше всего). В него вошли: Борис Рукенглуз (из "ВИО-66", тромбон), Александр Ван Зо Ли (сакс/флейта), Владимир Соколов (гитара), Георгий Турабелидзе (ударник), Леонид Гарин (виброфон) и Вадим Прудовский (фортепиано). Позже состав пополнился бас-гитаристом Львом Забежинским, саксофонистом Анатолием Герасимовым и пианистом Леонидом Зеликсоном.

Опеку над ансамблем принял администратор Феликс Кац, тогда только начинавший свою коммерческо-продюсерскую деятельность. Кровно заинтересованный в гастролях, в звездах, которых в нужный момент можно было бы распределить по гигантским спортзалам, он энергично и солидно взялся за материальное обеспечение ансамбля. Снабдил новейшей аппаратурой, ревербераторами, достал модные австрийские микрофоны, организовал пошив концертных костюмов - словом, все делал так, что Лариса и Эгил сразу почувствовали в нем настоящего хозяина.

А вот с составлением сольной программы получилась целая морока. "Москонцерт" - это вам не какая-нибудь периферийная шарашка типа донецкой или волгоградской филармонии, где вдали от государева ока можно петь все, что заблагорассудится, чего душа твоя пожелает. Там Мондрус была царицей бала, сама себе кооператив. "Москонцерт" - это фасад, авангард, идейный оплот советской эстрады. На его знамени трепетал лозунг "делай, как я!". Помимо прочего, он представлял собой хорошо отлаженную структуру с жесткой дисциплиной (работа на "графике") и традиционными "карательными" органами в виде парторганизации и худсовета. Вся система внутренних взаимоотношений была изрядно пропитана блатом, лестью, доносами и взятками. Но внешне все выглядело благочинно.

Мондрус немедленно заставили вступить в ряды ВЛКСМ. Так как в Рижском эстрадном оркестре комсомольской ячейки не создавали, то понятно, что после школы Лариса нигде на учете не состояла и как бы тихо покинула отряд передовой молодежи - "активного помощника и резерва КПСС". И вот ее опять загоняют туда же, в те же "ряды".

Секретарь ВЛКСМ вокального отдела "Москонцерта" Элла Гончарова допытывалась:

- Допустим, спросят тебя, Лариса: "В каком году принят действующий устав ВЛКСМ?" Что ты ответишь?

Лариса пожимала плечами. Не смешно ли все это? Она взрослая женщина, 25 лет, известная певица, а тут какой-то детский сад разводят.

- Запомни,- натаскивала Гончарова,- устав принят на XIV съезде, в 1962 году.

- О'кей.

- Что еще за "о'кей"? Ну а кто сейчас первый секретарь ЦК ВЛКСМ? Это ты хоть знаешь?

- Конечно, нет.

Присутствовавшая в кабинете замсекретаря партбюро Надежда Казанцева, бывшая солистка Радиокомитета и Большого театра, возмутилась:

- Как же ты вообще мыслишь себя в комсомоле?!

Гончарова примирительно закончила разговор:

- Запомни: Тяжельников Евгений Михайлович... Вот возьми-ка устав, перечитай еще разок.

Придет срок, и идейная комсомолка Элла Гончарова, любящая поучать всех и вся, выйдет замуж за кондового еврея и уедет в Израиль, начхав тем самым на светлые идеалы коммунизма, на верность заветам Ленина, на преданность партии во главе с "дорогим Леонидом Ильичом Брежневым".

На первых порах в "Москонцерте" Мондрус приняли за свою, то есть предполагалось само собой, что она будет чутко прислушиваться к голосу старших и все понимать с полуслова. Руководитель вокального отдела Кедров старался отечески помочь ей:

- Девочка, у тебя же никакой идеологии, сплошная лирика. Приближается пятидесятилетие Советской Армии. Почему бы тебе не подготовить цикл "Песни военных лет"? Если, девочка, ты споешь о славном прошлом, это оценят...

Легко сказать "споешь... оценят...". А если душа не лежит к таким песням? Если малейшая фальшь и надуманная патетика отбивают всякое желание прикасаться к этим произведениям? Неужели люди не понимают, что органичной можно чувствовать себя только в своем жанре? Ее стихия - лирика, а не гражданский пафос. Впрочем, неотъемлемая черта советского артиста - умение прогибаться, приспособляться. И наполнять любой песенный муляж внутренней правдой. У Кобзона надо учиться, который с одинаковым энтузиазмом и неподдельной искренностью поет и "А у нас во дворе" и "Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым". Может, так и следует поступать? И для того, чтобы делать карьеру в стране развитого социализма, надо ломать себя и доказывать, что тебе под силу и гражданская, "патриотическая" тема? Что делать, если так устроен мир, в котором она живет.

Мондрус подготовила блок военных песен и с этим репертуаром ее включили в программу представления в киноконцертном зале "Октябрь". Мысленно Лариса уже видела себя на сцене в компании со старейшинами официальной эстрады: Кобзоном, Вуячичем, Магомаевым, Зыкиной...

Неприятность, как всегда, пришла оттуда, откуда ее не ждали. Для престижного концерта Мондрус заказала новое платье во Всесоюзном доме моделей, что на Кузнецком мосту. Слава Зайцев, большой придумщик и авангардист, предложил артистке:

- Давай мы тебе сделаем "макси". Представление ведь торжественное, серьезное. Да и мода на "мини" уже проходит.

Лариса не возражала против "макси", по крайней мере никто из "ответственных товарищей" не станет цепляться к ее ногам, но она вовсе не считала, что "мини" выходит из моды.

Платье изготовили из черной переливчатой импортной ткани, и главная его изюминка заключалась в рукавах, которые волнообразными зигзагами спускались с плеч. Это было очень эффектно. Дорогая, штучная, элегантная работа. Произведение искусства. Лариса была довольна: хоть здесь получилось то, что она хотела. Однако удивление ее не знало границ, когда после просмотра и утверждения программы она не обнаружила своей фамилии в списке выступающих. В чем дело? И программа "идейно выдержанная", и пела достаточно строго, не двигаясь по сторонам, почти как часовой у Мавзолея, и платье "макси" не кричащее, темное, внешне даже как бы скромное - все со вкусом. Что же еще не так?

Оказалось, причиной отвода Мондрус явились те самые рукава, намекая на которые, один из членов приемной комиссии всерьез возмутился: "А что это у нас Мондрус в лохмотьях на сцену выходит?! Так нельзя!"

Шварц полагает, что имелись и другие причины. Помимо Ларисиной экстравагантности, раздражавшей некоторых в "Москонцерте", главной движущей силой многих ее неприятностей была самая обыкновенная зависть: только что взяли Мондрус в штат - и нате вам, уже пускают в ответственный концерт. Это же надо заслужить. Как и право на сольный концерт, который ей разрешен за неизвестно какие достижения. Мондрус же пока ничего такого выдающегося не совершила, а значит, и не заслужила. Я вот пишу, а сам думаю: сколько раз в 60-80-е годы многим из нас говорили или хотя бы намекали: "Это надо заслужить!" Что с нас взять - не заслужили!

Между прочим, недоброжелатели отлично знали - и это тоже их раздражало,- что Мондрус уже не раз с успехом выступала в больших залах, с оркестрами Юрия Силантьева и Вадима Людвиковского, к которым "Москонцерт" никакого отношения не имел.

Несмотря на конфликт с "октябрьским" залом, Мондрус в сборных и сольных программах ("Под эстрадными парусами", "Когда улыбаются звезды" и пр.) мурыжила как обязаловку тему "гражданственности".

В заметке "Поделюсь своим счастьем" ("Иркутская правда", 1968 г.) читаем: "...Она выходит на сцену радостно, обаятельная, красивая. Переполненный зал стихает. "Неужели это мне одной?" - этой полюбившейся многим слушателям песней начинается концерт. Потом фантазия на темы комсомольских песен. Бодрая лирическая песня "Едем мы, друзья, в дальние края" сменяется задорной:

Шагай вперед, комсомольское племя,

Шути и пой, чтоб улыбки цвели,

Мы покоряем пространство и время.

Мы - молодые хозяева земли..."

NB. Вспоминаю, где-то в начале 60-х этот куплет убрали из фильма "Веселые ребята", где Утесов-Костя выгонял свое "библейское" стадо из ворот "Прозрачных ключей". Какого-то чиновника, вероятно, смутила догадка, что "комсомольское племя" может ассоциироваться у зрителей с коровами, баранами и овцами; вместо этого куплета в фильме дважды подряд поют припев.

Игорь Шаферан в сборнике "Поет Лариса Мондрус" ("Музыка", 1969) отмечал: "Особенно радует (надо же, какая радость обуяла поэта!) то, что Лариса Мондрус все чаще и чаще обращается в последнее время к песням большого гражданского звучания. Это и "Солнечная баллада" ленинградского композитора С. Пожлакова, и "Баллада о красной розе" современного немецкого композитора Герда Надчинского, тревожащая душу, страстно призывающая к борьбе за мир:

В братских могилах солдат неизвестных тела.

Нужна ли, нужна ли их гибель была?

Гибель?.. Нет! Нет!

Вновь не погибнуть в войне

Цветущей розе, тебе и мне!..

Верится, что Лариса Мондрус еще подарит немало хороших песен, будет радовать высоким исполнительским мастерством своих многочисленных слушателей..."

Замечу по поводу, что "гражданская песня" - жанр, родившийся на заре советской власти, пышным гигантским сорняком заполонил отечественную эстраду в хрущевско-брежневскую эпоху, подавляя все остальное музыкально-песенное искусство своей искусственностью, лживостью и помпезностью. Наши маститые певцы, будь то солисты "Москонцерта", "Росконцерта" или Большого театра, буквально из кожи лезли, чтобы исполнить на очередном юбилейном концерте нечто "эпохально-актуальное". Ладно Мондрус, молодая певица, только-только освоившаяся в столице, вынуждена была идти на компромисс, чтобы иметь свои сольники и хотя бы на периферии выходить за рамки утвержденного свыше репертуара. И то она нашла в себе мужество отказаться в конце концов от всех этих идейно выдержанных программ. "Почему я не пою гражданские песни? Кажется, гражданская тематика мне не подходит, и я не подхожу к ней. Зачем же портить хорошую песню? Я знаю свои границы в этой области так же, как знаю, что мне никогда не спеть "Я ехала домой", хотя вообще я очень люблю старинный романс" ("Пермская правда", декабрь 1970). Отвага на эстраде - вещь редкая. Иные ведь только и ждут от композиторов "патриотических", "военных", "гражданских", "звездных" и прочих циклов, стопроцентно гарантирующих получение очередных званий и лауреатства, поездки на фестивали и заграничные гастроли. Какие там неподкупная нравственность и вера в высокие идеалы, когда нужно постоянно "ловить момент", "снимать капусту", "делать бабки"! Мондрус тоже "стригла купоны", но она хоть не кривила душой перед зрителей.

Любопытная штука - реакция критики. Когда певица пыталась вдохнуть жизнь в какой-нибудь опус, проходящий по жанру "гражданская песня", так сразу в печати отмечалось, что "искренность и непосредственность характерные черты Ларисы Мондрус", что ее "лиричность овеяна свежим ветром современности". Но стоило ей взять одну только лирику, пусть даже на гастролях, как тон прессы менялся. В качестве примера приведу сахалинскую рецензию под красноречивым заголовком "Жанр, который обязывает". Автор публикации О. Неверова строит свой "анализ" концерта на противопоставлении или, точнее говоря, на несовместимости лирики Мондрус с требованиями образцовой советской песни. Начинает автор за здравие: "...Итак, концерты состоялись. Они имели видимый успех: очереди у касс, аплодисменты... Это естественно - известно гостеприимство нашего сахалинского зрителя (редкая черта островитян; а какой город у нас "негостеприимен"? - Авт.), к тому же популярность и обаяние эстрадной песни слишком велики и неоспоримы".

Казалось бы, что еще нужно? Песню на Сахалине любят, очереди у касс, аплодисменты, артистка не обманула ожиданий. Чего рассусоливать? Ан нет, мажорный зачин для канувшей в советское небытие критикессы - лишь повод к "серьезному" разговору.

"Для завоевания (что же мы все "завоевываем"? - Авт.) симпатии слушателей существует много способов. Ну, скажем, исполнять популярные шлягеры в современных ритмах проще, чем знакомить публику с оригинальными, необычными по форме, глубокими по содержанию произведениями, а ведь есть и такие в нынешнем эстрадном репертуаре. Достаточно вспомнить недавно закончившийся сочинский фестиваль политической песни. Он еще раз убедительно доказал, что эстрадный певец в истинном понимании - это человек, умеющий уловить требования времени, откликнуться на них всей душой. Настоящий исполнитель увидит в песне нечто большее, чем развлечение.

Именно в этом своеобразные черты художника, отличающие его от одаренного ремесленника. Надо сказать, этими чертами обладают лучшие мастера нашей эстрады: Гелена Великанова, Тамара Миансарова, Майя Кристалинская, Елена Камбурова, Эдита Пьеха, Алла Иошпе, Эдуард Хиль и многие другие. Но, к сожалению, в этом ряду нет имени Ларисы Мондрус. Репертуар ее сольного концерта (хочется подчеркнуть - "сольного", ибо это ко многому обязывает) был построен преимущественно на песнях, варьирующих слово "любовь": "Когда только любовь права", "Когда я говорю "люблю", "А любовь одна", "Тот, кто мне снится" и т. д.".

И далее заупокойный финал: "Встреча с Ларисой Мондрус разочаровала... А ждали от этой встречи многого - ведь именно теперь, когда в нашей эстраде заметен явный творческий рост, нетерпимо все то, что снижает ее, уводит от истинной художественности, от больших проблем жизни".

При всей идеологической бдительности и отменной реакции на команды сверху в "Москонцерте" трезво сознавали, что Мондрус по всем параметрам певица действительно европейского уровня. Может, именно поэтому, из желания перестраховаться, ей и не давали полного хода, не пускали на зарубежные конкурсы (мало "советскости"), не выдвигали на звания, тормозили пластинки. При всем том действовала привычная система двойных стандартов. К примеру, стоило космонавтам изъявить желание видеть у себя Ларису Мондрус, как певицу стали командировать в Звездный городок, где она исполняла отнюдь не "гражданскую тематику", а свои любимые песни "Неужели это мне одной?", "Синяя весна", "Мой фантазер" (последняя, впрочем, как и "Мой Вася" Дорды, вскоре утратит свой смысл - летом следующего года на Луне высадятся американцы)..

Впечатления от первого посещения Звездного городка свежи в памяти Мондрус:

"Я выбрала для концерта мини-платье. Все-таки космонавты герои, красивые, мужественные люди. Надо было произвести впечатление. Спела несколько лирических песен. Колоссальный успех. Потом устроили банкет. Меня усадили, конечно, рядом с Юрием Гагариным. Он ухаживал за мной, что-то рассказывал, пил водочку и улыбался своей светлой улыбкой. У него за спиной постоянно дежурили два человека, телохранители, что ли. В один прекрасный момент они подхватили его под руки и увели. Я так поняла, что свою "дозу" он принял, и опекуны решили, что больше в этом застолье ему делать нечего, реноме первого космонавта надо беречь. От водки уберегли, а от судьбы? Кто бы мог подумать, что через месяц его не станет.

С другой стороны от меня сидел Леонов. Он взял на себя роль моего ухажера, когда Гагарина увели, и показался мне более интеллигентным и раскрепощенным, мог говорить на любую тему.

Мой дебют в Звездном городке имел неожиданное продолжение.

На следующий день мне звонят из "Москонцерта", требуют срочно явиться к Шапорину. А я никогда не любила начальству на глаза показываться, все дела решал Эгил. Терпеть не могла эти кабинеты, потому что, если кто-то брал меня в оборот и распекал, я впадала в стресс, у меня начинали дрожать губы и навертываться слезы. Шапорин, директор "Москонцерта", при встречах со мной держался всегда подчеркнуто вежливо, даже любезно, а тут захожу в кабинет - сидит злой-презлой, весь пятнами покрылся. "Вы что же, товарищ Мондрус, вчера натворили?" - "Где? Что?" - "Вы, наверное, совсем без царя в голове?" - "Я не понимаю, о чем вы..." - "В каком вы виде появляетесь перед космонавтами? И где? В Звездном городке! Вы соображаете, где вы вообще выступали?"

Выясняется, что причиной всему мое мини-платье. Кто-то из бригады настучал, что я, мол, показывала космонавтам свои коленки. А у поборника нравственности Шапорина реакция всегда неадекватная, он орал как резаный: "Это же в голове не укладывается! Как вы, советская артистка..." И в таком духе полчаса шпыняет меня. "В общем, пишите заявление по собственному". Я, конечно, заморгала глазками, стала просить прощения, обещать, что исправлюсь, что "больше не буду".

В "Москонцерте" меня оставили, но сольники сняли. Нашли причину... Как видишь, меня долбали и за "макси", и за "мини".

Теперь, дорогой читатель, я окончательно закрываю тему "О влиянии длины платья как эстетического фактора на идейно-художественное воспитание советского человека", самое время переключиться на более прозаические вещи. Проза бытия, или, как заметил Пушкин, "жизни мышья беготня", занимает большую часть времени, отпущенного нам Богом, и нередко приносит нам радости, вполне сравнимые с моментами глубоких удовлетворений от каких-то творческих достижений.

Покупка долгожданного красного "Запорожца": ни один западный автомобиль не вызывал у Ларисы и Эгила таких эмоций, какие они испытывали, садясь за руль этой движущей кабинки. Из магазина машину перегнал Леня Гарин, бывший муж Миансаровой. В ее ансамбле он играл на уникальном инструменте - виброфоне американской фирмы "Леди". Когда супруги разбежались, Гарин предложил свои таланты Мондрус. Он увлекался еще и сочинительством и показал Шварцу несколько симпатичных песен: "Древние слова", "Между небом и землей", "Музыкальная история" - они звучали в телефильме "Улыбнись соседу". Эгила больше привлекло его умение играть на виброфоне и флейте, что было весьма кстати. Шварцевские ансамбли всегда поругивали за "джаз", за "громко", за трубы, за саксофоны. С приходом Гарина состав получался немножко странным (тромбон, флейта, ни одной трубы), не похожим на другие. Виброфон же придавал звучанию ансамбля мягкость и прозрачность, позволяя при этом добиваться и нужного ритмического накала.

Гарин был водителем со стажем, имел свой "Запорожец", который он называл непонятным, но ласковым именем "мой лайзик". Эгил привлек его в качестве инструктора по вождению, но Лене понравилось почему-то больше обучать Ларису, к Шварцу он не испытывал никакого интереса. Они забирались в "Запорожец". Шварц как "третий лишний" усаживался сзади, а Гарин с Мондрус впереди, и Леня начинал ласково ворковать:

- Ну, Ларочка, отпускай сцепление, нажимай легонько на газ... Не торопись... Так... Так... Спокойней... Поехали... Теперь скорость... Сейчас будет поворот...

Шармер Леня накрывал своей ладонью руку Ларисы и вместе с ней переключал рычаг, крутил руль, а при поворотах машины слегка обнимал ученицу, как бы нежно удерживая ее на месте.

- Ты смотри не влюбись в мою жену,- полушутливо-полуревниво осаживал его сзади Шварц.

Гарин не обращал внимания.

- Леня имел мягкий характер,- вспоминала Лариса,- добрую душу и был очень охоч до женщин. В этом плане он проявлял завидное терпение и упрямство. Если его раз отшили, он как ни в чем не бывало снова начинал плести свои сети. И за мной он ухаживал, даже не стесняясь Эгила. А на сцене, когда мы работали, просто пожирал меня влюбленными глазами. Несмотря на полную безнадежность, он не терял оптимизма...

Настал наконец день сдачи на права. Эгил чувствовал себя уже заправским шофером, для которого экзамен - простая формальность. А я очень переживала при моей рассеянности и патологических страхах. На деле вышло все наоборот.

Всю группу усадили в большой комнате. Называют вдруг мою фамилию, и я слышу, как вокруг зашептали: "Мондрус... Лариса Мондрус... Лариса Мондрус... Где? А вон..." Все благожелательно улыбаются и смотрят на меня так, будто я с Марса прилетела.

Подошел инспектор, что-то покрутил, потом пригласил в кабинет. "Выбирайте, Лариса, билетик". Взяла первый попавшийся, села за стол - он рядом. В билете три вопроса и на каждый три возможных ответа. Какой правильный, сообразить не могу - все плывет перед глазами. Мелькнула даже мысль: все, капут, можно уходить и пробовать по новой. Инспектор говорит: "Я вижу, вы очень волнуетесь, расслабьтесь". Начинает медленно объяснять, я отвечаю что-то невпопад. "А если хорошо подумать?.." - "Ну, это".- "А если еще подумать?" А что думать, остается последний вариант. Его и называю. Инспектор доволен: "Все правильно! Молодец!" Так мы прошли и остальные вопросы.

После экзаменов объявили результаты. "Лариса Мондрус, вы сдали... А вам, товарищ Шварц, придется прийти еще раз через две недели".

Эгил мне тут же признался:

- Да, я был о себе высокого мнения. И учил все добросовестно. Сдавать пошел анонимно, в толпе, а Ларису отделили. Пока я нажимал кнопки с ответами, Лариса пококетничала с какими-то офицерами, и ей сразу выдали документ. Вот что значит пошел не в ту дверь. Поторопился - и провалился. С тех пор у меня к ней как к водителю большой респект.

Следующую свою машину, "Жигули", они приобрели через два года и опять же благодаря Лёне Гарину. Одна из его пассий работала в автомагазине. По просьбе Лени она провела гениальную по простоте операцию: в картотеке переставила заявочную карточку Мондрус в начало очереди, иначе бы этой машины им не видать как своих ушей. Серийно "Жигули" еще не выпускались, а гигантская очередь уже образовалась. Первые машины пошли с завода в апреле 1970 года, так сказать, штучные экземпляры, а конвейер заработал лишь в сентябре. Мондрус таким образом стала обладательницей одного из первых образцов "Жигулей". А свой "Запорожец" они продали старому другу Гарри Гриневичу.

- Эгил, а как складывались твои отношения с Гариным? полюбопытствовал я.- Ведь он же приставал к Ларисе?

- Думаю, все это больше походило на игру. Во всяком случае, страха, как в истории с Бочевером, я не испытывал. Леня относился ко мне хорошо. Иногда дружески так спрашивал: "Маэстро, что же вы не придете к нам в Союз композиторов, в эстрадную секцию?" Сам-то он не являлся членом Союза, поскольку не имел композиторского образования, но постоянно околачивался там. Вся эта джазовая молодежь - Л. Гарин, В. Терлецкий и другие - обладала определенным дарованием, хотя имели как максимум среднюю музыкальную школу или что-то высшее незаконченное. А в Союзе композиторов действовала давно сложившаяся система: закончил консерваторию - приходи с дипломной работой, и тебя "автоматом" принимают в полноправные члены.

Я получил второй диплом, по классу композиции, у Яниса Иванова весной 1968 года. И потому сравнительно легко вписался в музыкальную жизнь столицы. У моих друзей имелось только дарование, а у меня еще и солидное образование - в те годы это было важно. Музыканты охотно сотрудничали со мной, потому что видели во мне сильного профессионала.

Что касается Лени, то он проработал у нас примерно полтора года. Финал, помнится, был таким. Мы выступали в Ленинграде, и вдруг звонит Аедоницкий и просит срочно приехать в Москву (он тогда помогал нам выбивать кооперативную квартиру). Я срываюсь с гастролей, приезжаю, подписываю какие-то бумаги и через день возвращаюсь в Ленинград. Перед концертом ко мне подходят Боря Рукенглуз и Ван Зо Ли, наши музыканты, и такие из себя довольные. Сообщают: "Твой дружок Леня получил полный отвод у Ларисы". Прямо не скрывают торжества, что их кумир потерпел фиаско. Я понимал, они сами были по уши влюблены в Мондрус, но меня совсем не радовало, что за моей спиной все время что-то происходит. Выяснилось, что, когда я уехал, Гарин предпринял последнюю попытку соблазнить Ларису, уговорить ее расстаться со мной. Получив решительный отпор, он заявил музыкантам: "Все, все! Долго я мучился, теперь закругляюсь и ухожу от вас".

Он ушел, забрав свой виброфон и сказав мне на прощание: "Хочу заняться композиторской деятельностью". Расстались мы друзьями. Леня переживал недолго. В "Москонцерте" объявилась новая певичка, Жанна Горощеня,- смазливая такая, с хорошими ножками, и он переключился на нее, навязавшись в аккомпаниаторы. В кулуарах "Москонцерта" поползли слухи, что Горощеня - девочка без комплексов, ночь с одним, ночь с другим. Лариса даже предупреждала Гарина, когда мы встречались на "графике": "Леня, будь осторожен, не получишь ли ты большое разочарование, о ней такое говорят..." Но кто слушает чьи-то советы? Мы же взрослые люди, сами кумекаем. Уже после нашего отъезда из Союза у них родился ребенок. Потом она все же бросила Леню, сошлась с каким-то мафиози. Гарин очень тяжело переживал разрыв.

Насколько мне известно, Горощеня выступала на конкурсе "Сочи-78" и даже получила там третье место. Произошла якобы такая история. К Гарину, который уже стал членом СК и заседал в жюри конкурса, пришли какие-то люди и вежливо предупредили: "Если ты не дашь Горощене первого места, станешь покойником". Гарин заартачился, думал - ребята шутки шуткуют. А вышло так, что его вскоре убили. Его родители, цирковые артисты, так и не нашли виновных. Загадочная смерть... Потом и Горощеня умерла, говорили, от рака.

Леня - единственный, кто не побоялся переписываться с нами. Какими-то путями он узнал наш адрес в эмиграции, который поначалу часто менялся, сообщал новости, присылал свои песни. Однажды написал, что тоже хочет уехать. В Италии, в Остии, на Лидо, нам передали бутылку шампанского из Союза с запиской от Гарина: "Нашел бутылку 1973 года (год нашего отъезда). Выпьете за мое здоровье - вам все равно, а мне приятно будет". Это было за несколько месяцев до его загадочной гибели".

Укрепляя собственное благосостояние, супруги все больше лелеяли мысль об отдельной квартире. Комната на Ольховской из предмета маленькой гордости превратилась в каждодневный укор их тщеславию. Шварц еще не вступил в Союз композиторов, но уже очень рассчитывал на помощь композитора Аедоницкого, чьи песни ("Для тех, кто ждет", "Осень на пляже", "Ты погоди") Лариса Мондрус успешно пропагандировала. Павел Кузьмич занимал ответственный пост в жилкомиссии СК и вовремя подсказал Шварцу, что на Преображенке начинается строительство кооперативного дома Союза композиторов. Эгилу следовало немедленно обратиться к начальнику хозотдела СК, проживавшему, кстати, в том же доме на проспекте Мира, что и Аедоницкий. Тревогу вызывала одна проблема: Мондрус и Шварцу полагалась лишь двухкомнатная квартира. В будущем же доме оставались только трехкомнатные, остальные были распределены. А на дополнительную площадь они как бездетная семья претендовать не могли.

В результате недолгих размышлений созрела небольшая авантюра. О ребенке им уже думать не приходилось, поджимало время. У своей знакомой, врача-гинеколога, Мондрус выпросила справку, что она беременна. На основании этой "липы" их, по ходатайству Аедоницкого, включили в список на трехкомнатную квартиру. К несчастью, строительство, как это у нас было в порядке вещей, изрядно затянулось.

Прошло полгода. Не подозревая о коварстве случая, Мондрус и Шварц собрались как-то в гости к Аедоницкому. Подходят к его дому, а навстречу им попадается тот самый начальник "хозо", которому отдавали документы. Глянул он на стройненькую Ларису Мондрус и сразу все понял:

- А вы, ребята, оказывается, надуваете меня. Это мягко говоря. Вам, кажется, рожать пора, а вы... Нехорошо.

Возражений не последовало. Была лишь немая сцена, почти по Гоголю. Мондрус, разумеется, выдающаяся артистка и очень нуждается в дополнительной площади, но закон есть закон - не помогло даже ходатайство Аедоницкого. Теперь уже отказ пришел из районного жилуправления. Квартира на Преображенке накрылась.

Но супруги не унывали. Неудачи, допущенные по собственной вине, вызывают, как правило, дополнительную активность. Известно, что в эпоху застоя особую строчку в культмассовых планах занимали "шефские концерты". Это когда по торжественным дням и по случаю так называемых "профессиональных праздников" артистам приходилось выступать за бесплатно. Социалистический альтруизм, конечно, но здесь имелись и свои плюсы. Например, благодаря шефскому концерту Мондрус в Елисеевском магазине Эгил по запискам директора Соколова (позже расстрелянного) нередко хаживал в подсобку, где отоваривался балычком, вырезкой, икоркой, сухой колбаской и прочими деликатесами - все свежайшее, без очереди и без наценок.

Однажды начальница гастрольного отдела Галина Федоровна Перлина направила Мондрус на шефский концерт в хозяйственное управление Совета Министров РСФСР. Лариса не раз слышала, что многие артисты просто рвались выступить там перед чиновниками, от которых многое зависело.

- Запомни, начальник управления - Семен Адольфович Цивин,напутствовала певицу симпатизировавшая ей Галина Федоровна.- Личность очень влиятельная. Все может. Так что постарайся обаять его.

Внешностью Семен Адольфович напомнил Ларисе Собакевича из школьной программы: огромная квадратная голова, туповатый взгляд, мясистые губы, большие уши. Вдобавок глуховат (со слуховым аппаратом), говорил всегда громко и невнятно - вам надо, вы и догадывайтесь. Он хорошо сознавал свое положение, но брезгливо морщился, когда перед ним заискивали и лебезили. Еще не дослушав, начинал орать и брызгать слюной. Командированных к нему артистов "Москонцерта" он, как правило, не слушал и не смотрел, но любил, чтобы в его епархии выступали самые лучшие, самые известные.

Эгил писал мне о нем: "Он легко выходил из себя, но мы, разобравшись в его характере, не боялись этой несколько наигранной ярости - к нам он относился по-доброму, даже по-отцовски. При более близком знакомстве проявлял определенную сентиментальность по еврейскому вопросу".

Мондрус и Шварц мертвой хваткой вцепились в свой шанс. Кто же еще может помочь с квартирой, как не всесильный Семен Адольфович? Они выступали перед чиновничьим аппаратом Совмина когда только возможно - и в будни, и в праздники. Случалось, что на 8 Марта или 1 Мая "график" предусматривал для Мондрус выступления в трех местах, а после этого Лариса исхитрялась еще спеть и у Цивина. Они так подружились, что Мондрус и Шварц бывали даже дома у Семена Адольфовича, познакомились с его семьей. Цивин обещал посодействовать с разрешением на дополнительную площадь. Он прямо сказал:

- Помогу. Но тебе, Лариса, надо выступить перед Промысловым. Прежде чем что-то подписать, он должен слышать о тебе. И хотя бы раз увидеть. Тогда у него это отложится.

Стали усердно изыскивать возможность проведения концерта для Моссовета. Просили того же Цивина помочь с его организацией. Нужен ведь был концерт не вообще для рядовых сотрудников, главное условие - присутствие на нем самого Промыслова. А он, как передавали, был постоянно занят. В итоге обошлись без концерта.

Шварц уже терял терпение, когда раздался звонок от Цивина:

- Ну, приезжай.

Эгил тут же примчался в Совмин, вошел в кабинет. Семен Адольфович грузно поднялся из-за стола и торжественно поднес к лицу Шварца клочок бумаги.

- Вот!

- Что это? - не понял Эгил и как-то непочтительно взял бумажку.

- Что ты! Осторожно! - Цивин замахал руками. - Это самое ценное для вас. На это даже дышать нельзя.

Шварц прищурил глаза - на продолговатом листочке прозрачной папиросной бумаги было напечатано: "Ларисе Израилевне Мондрус разрешается дополнительная жилплощадь". И все! Ни подписи, ни даты. Филькина грамота какая-то.

- А печать? А подпись?

- Ни-ни, все. Дуй с этой бумажкой в жилуправление немедленно.

Шварц почувствовал себя несколько глуповато, когда вновь предстал перед женщиной из жилуправления, вернувшей два месяца назад ему документы. "Сейчас пошлет подальше и скажет, чтоб ноги здесь больше не было",- подумал он и даже как-то съежился от подобной перспективы. Но она как ни в чем не бывало приняла этот клочок, бегло взглянув на Шварца, и процедила:

- Очень хорошо. Разрешение есть. Теперь надо подыскать другую квартиру. Та, сами понимаете, "ушла" уже... Так... Вот у нас в Замоскворечье строится кирпичный дом. Рекомендую. Поезжайте, посмотрите. Можете выбрать любую квартиру. Вы первые на очереди.

Эгил диву давался: то она разговаривать с ним не желала, а тут даже советы дает, вроде как помогает. Не иначе волшебную бумажку вручил ему Цивин.

Дом в Замоскворечье был еще не достроен, заселение планировалось через полгода. Придется подождать немного, но район показался Ларисе несколько отдаленным, на что Эгил философски заметил:

- Это смотря откуда считать.

Они покрутились на стройке, разобрались, где север, где юг, выбрали второй этаж, солнечную сторону и были наконец включены в список членов кооператива.

Шварц удивлялся тому, что многие важные для них события происходили в тот момент, когда они находились далеко от Москвы, на гастролях. Так случилось и в этот раз. Во Владивосток, где выступала Мондрус, дозвонился Аедоницкий: в доме на Преображенке, куда они безуспешно пытались попасть, на первом этаже освободилась трехкомнатная квартира, жильцы по каким-то причинам отказались въезжать. Согласны ли они взять ее? К Замоскворечью душа не лежала. Шварц первым же рейсом вылетел в Москву и переоформил документы. С Дальнего Востока Лариса вернулась уже в собственную квартиру.

Пару шефских концертов пришлось дать и на Центральной телефонной станции. Ради этого Мондрус пришлось сорвать одно выступление на "графике" и схлопотать выговор. Зато буквально на следующий день им провели телефон и в каждой комнате установили по аппарату. Связь с миром была налажена, и на этом эпопея с жильем благополучно завершилась.

Теперь Шварц старательно посещает заседания эстрадной секции, руководимой Николаем Минхом, старается быть на виду у маститых композиторов, откликается на любую их просьбу. Его инструментальные сочинения исполняет оркестр Юрия Силантьева, по радио нередко звучит его сюита "У Даугавы". Не возникает и тени сомнений, что дорога в Союз композиторов ему открыта, тем более он уже имел вторые - композиторские "корочки".

В Московском отделении СК, куда Шварц подал заявление о приеме, его кандидатуру обсуждали долго. Эгил уже начал подозревать что-то нехорошее. Хотя видимых причин для волнений вроде бы не просматривалось. О чем можно так долго совещаться? Какая интрига плетется за этими таинственными дверями?..

Наконец секретарша вышла и тихо сказала ему:

- Мурадели вас провалил.

Вот-те раз... Эгил так расстроился, что чуть не заплакал.

- Да вы не огорчайтесь. Тут у нас лавочка еще та, принимают таких бездарей... Попробуйте найти к нему какой-то подход. У вас же жена певица. Пусть споет что-нибудь из его песен...

"Прием не оригинальный, но безотказный",- покорно согласился Шварц. Вот опять судьба сводит его с творчеством Мурадели. Вспомнилось, как пару лет назад Лариса записывала его песню "Зимушка-зима":

Хорошо пробежать по морозцу,

Хорошо поиграться в снежки.

Все искрится, как будто жар-птица

К нам спустилась из сказки сама.

Разве можно в тебя не влюбиться,

Наша зимушка, наша зима!

Но тогда они с Ларисой не дали о себе знать композитору, и эта запись прошла, очевидно, мимо ушей знаменитого и ужасно занятого маэстро. Напомнить о ней? Поезд уже ушел. Много воды с тех пор утекло, да и песня уж очень незатейливая, несерьезная. Не мешало бы найти в багаже секретаря правления СК СССР нечто более актуальное, нежели "Зимушка-зима". Ведь Мурадели как раз и прославился сочинением песен "большого общественного звучания": "Гимн международного союза студентов", "Москва - Пекин", "Песня борцов за мир", "Россия - Родина моя", "Песня о Ленине", "Бухенвальдский набат"...

Весьма кстати Шварцу попался на глаза свежий номер "Советской культуры", где была опубликована песня В. Мурадели (на стихи Е. Долматовского) "Эллады бесстрашная дочь", посвященная модной тогда "прогрессивной" личности, борцу (или борчихе?) за мир актрисе Мелине Меркури. Когда в 1967 году в Греции к власти пришли "черные полковники", Меркури эмигрировала из страны и, бросив кино, занялась политической деятельностью.

- Лара, это то, что нам надо! - воскликнул Эгил, впившись в газету.Ты только послушай:

Когда оцепив Афины,

Враги захватили власть,

Раздался призыв Мелины,

Кипели в нем гнев и страсть.

Проклятие диктатуре!

Фашистская хунта - прочь!

Поет Мелина Меркури,

Зовет Мелина Меркури

Эллады бесстрашная дочь...

- Здорово! - восхитилась Лариса.- И что, неужели такое можно петь?

- Конечно. Здесь и ноты есть. Эта "Меркури" в твоей тесситуре.

- Ты от счастья заговорил стихами. Я давно мечтала о такой песне, которая бы, так сказать, вела... Чтобы мои поклонники наконец сказали: "Ну, наша Мондрус дошла до ручки".

- Плевать на поклонников. Важно, что скажет Вано Ильич. Ты же хочешь, чтобы твой муж стал членом Союза композиторов? Чтобы мы отдыхали в Доме творчества где-нибудь на берегу Черного моря, а то выезжали и за границу?

- Хочу-хочу. И попробую спеть этот шедевр, хотя, может, не совсем достойна такой чести.

Визит к народному артисту СССР и лауреату двух Государственных (читай: Сталинских) премий, чье слово в Правлении СК запросто перевешивало все остальные голоса, мыслился как не имеющий никакого отношения к желанию Шварца попасть в Союз композиторов. Просто молодая творческая пара пришла смиренно просить отеческого благословения на исполнение так понравившейся им песни мэтра. Но, похоже, что и Мурадели навел справки о своих "почитателях". Он встретил их с истинно грузинским радушием:

- Ребята, дорогие, проходите, садитесь...- Выглянул в приемную.- Чаю, пожалуйста, организуйте нам. И меня нэт. Эгил, я и нэ знал, что Лариса Мондрус - твоя жена. Замечательно она исполнила мою "Зимушку". Конечно, конечно, ей надо обязательно спэть "Мэлину Мэркури". Это очень актуально звучит сейчас. Ах, как нехорошо получилось с этим заседанием. Но это все чепуха. Нэт таких крэпостей, что нэ могли взять большевики. Ты, Эгил, нэ мешкай, подавай заявление. Мы твою кандидатуру поддэржим...

Осенью 1969 года Эгил Шварц без всяких проблем стал полноправным членом Союза композиторов СССР. Его статус обрел официальную значимость. А Лариса Мондрус, исполнив в каком-то ответственном концерте "Мелину Меркури" с пафосом, какой не снился и Кобзону, решила навсегда забыть это произведение. Не тут-то было! Мурадели пришел в такой восторг от Мондрус, что потребовал: "Эллады бесстрашная дочь" должна быть записана певицей на пластинку в сопровождении оркестра Юрия Силантьева. Что и было сделано 13 июля 1970 года. А буквально через месяц, 14 августа, Вано Ильич ушел навсегда туда, откуда не возвращаются. Вместе с автором почило в бозе и его "бессмертное" сочинение.

Пребывание в Союзе композиторов сулило Шварцу новые блага, о которых он говорил Ларисе. Творческие союзы, дорогой читатель, еще в недалеком прошлом представляли собой прекраснейшие кормушки: квартиры, дачи, поликлиники, путевки, загранпоездки. Все за казенный счет, одно слово халява! Евгений Евтушенко, например, искривляясь вместе с линией партии, за счет Союза писателей объездил практически весь мир. Теперь не то. Вера в коммунистическое завтра сменилась, к сожалению, горьким сознанием капиталистического сегодня. Бесплатную поликлинику у Союза писателей последний рудимент эпохи социализма - и тот отсекли: писатель, не писатель - гони бабки!

Получив краснокожее удостоверение, с чувством нового собственного достоинства Шварц первым делом постучался в дверь с табличкой "Иностранная комиссия".

- Здравствуйте. Я - Шварц Эгил Яковлевич. Член Союза.

- Здравствуйте, Эгил Яковлевич. Что вам угодно?

- Есть ли возможность поездки за границу?

Дама взглянула на него поверх очков.

- Сейчас посмотрим, что у нас есть... Вот в апреле планируется поездка на десять дней в Бенилюкс.

Бенилюкс! Это звучало как музыка. Это не какая-нибудь социалистическая Болгария или Польша. Тут вам сразу и Бельгия, и Нидерланды, и Люксембург! Сказка! Настоящая Европа!

- Вы где у нас числитесь? - спросила дама.

- В "Москонцерте".

- Значит, от "Москонцерта" принесите характеристику.

Не веря легкому счастью, Шварц едет в "Москонцерт", а там партсекретарь, выслушав взволнованно-сбивчивую просьбу, мягко его осаживает:

- Эгил Яковлевич, а зачем вам Бельгия? Мы вот в октябре отправим Мондрус с ансамблем в Венгрию, по советским войскам. Вам как руководителю коллектива полезнее поехать туда. И там отдохнете как турист. Не десять дней, а почти месяц. А Бельгия от вас никуда не денется. Поедете в другой раз.

Шварц понял, что ему отказывают, хотя обещание насчет Венгрии звучало воодушевляюще. Поездку в Бенилюкс он таким образом пропустил, а командировка в Венгрию тоже не состоялась. То ли гастроли Мондрус отменили, то ли ему с Ларисой просто попудрили мозги, посулив то, чего и не планировалось. Факт, что в результате всей суеты Шварц довольствовался бесплатной путевкой от Союза композиторов в ялтинский Дом творчества. Для начала тоже неплохо.

Резюмируя последние события, происшедшие в их жизни, Лариса и Эгил пришли к заключению, что для полноты счастья им не хватает только одного завести ребенка.

Это дело, как мы знаем, тоже поддается планированию, но известно и другое: большей частью дети появляются на свет без всякого плана. Ларисе не удавалось стать матерью ни по плану, ни без плана, и теперь этот вопрос все более тревожил ее. Они с Эгилом оба молодые, красивые, талантливые, здоровые люди, им бы вундеркиндов штамповать, а Господь словно вето наложил на их желание - никаких детей! В чем дело, ни один врач в Союзе объяснить толком не мог. Об истинной причине, в общем-то легко устранимой, они узнали лишь в далеком Кейптауне, но это случится не скоро, через долгих десять лет. А пока... Говорят, добрые души, когда Бог не дает детей, заводят себе собак. Не миновала сия участь и Мондрус.

- Еще будучи в ГДР,- вспоминала Лариса,- я видела совершенно волшебных собачек, подстриженных под маленьких львов. Мне ужасно захотелось иметь именно такого песика. Помог наш приятель, поэт Саша Дмоховский. (Напомню читателю, что он - автор текстов песен "Милый мой фантазер", "Синий лен", "Озерный край" и др.) Однажды Саша устроил банкет, там был и Магомаев, которому он тоже писал тексты. Они вместе много покуролесили, и другой их приятель - Гоша. Дмоховский с Гошей привели нас потом в одну семью, где ощенилась собака. Когда я увидела в корзине этих крошечных, полуслепых, лезущих друг на друга щенков, у меня сердце сжалось. А один, полупьяненький такой, вдруг мордочку свою поднимает и так жалобно на меня смотрит, лапки протягивает. Я говорю: "Вот он и будет моим песиком". Саша и Гоша, кстати, тоже взяли щенят...

Мы его назвали Дизи - в честь негритянского джазового музыканта Диззи Гиллеспи. А через неделю нам лететь в Ялту - Эгилу дали путевку в Дом творчества. Мы бросились к Дмоховскому: "Что делать?" Саша повел нас к Гоше. Тот говорит: "Ребята, не переживайте. Вашего мальчика я возьму на воспитание к своей девочке, никаких проблем".

Я никак не предполагала, что моя крохотулька будет помнить меня. Мы отсутствовали недели три, за это время мой щеночек превратился в совершенно другое, пушистое существо. Гоша вывалил щенков из корзины и спрашивает: "Ну как, ты различишь сейчас, где твой?" Оба бросились ко мне, я поначалу растерялась, но один из них, черный, обнюхав меня, как заскулил и давай царапаться - это было незабываемо. Оказывается, у собачек очень крепкая память. Начала я его холить и стричь, и превратился мой Дизи в красивого пуделечка, который никогда и ни за что не хотел расставаться со мной. Мы пробовали на время поездок оставлять его соседям, но он устраивал самые настоящие истерики. И нам с Люсей Дородновой приходилось пускаться на всяческие ухищрения, чтобы контрабандой возить Дизика с собой и прятать в гостиницах, где собак держать категорически запрещалось.

В своем рассказе Мондрус мимоходом упомянула о Люсе Дородновой и тем самым как бы ввела в крут персонажей книги новое действующее лицо. Уникальная личность эта Люся Дороднова. До сих пор она - дай ей Бог здоровья! - по-своему служит отечественной эстраде, хотя широкие массы нашей публики и не подозревают о ее существовании. Поэтому немного задержу ваше внимание, хотя лично и сам с ней незнаком. Но много наслышан.

Знакомство Мондрус с Дородновой произошло на одном из стадионных представлений, где в супергромоздкой программе участвовали сразу несколько звезд эстрады.

В комнату, где Лариса готовилась к выступлению, постучали.

- Да-да, войдите!

На пороге появилась молодая женщина, представилась:

- Я - Люся. Работаю костюмершей у Миансаровой.

- Она, кажется, тоже выступает сегодня?

- Да.- И далее из уст незнакомки, благоговейно взиравшей на артистку, полился такой поток комплиментов, что Мондрус просто растерялась. Настоящее объяснение в любви! Речь кончилась умоляющей просьбой: - Лариса, если бы вы меня взяли к себе, я бы тотчас ушла от Миансаровой.

Позже выяснилось, что администратор Миша Дорн уже сосватал Миансарову в донецкую филармонию, и эта перспектива Люсю Дороднову не устраивала.

Мондрус костюмерши не имела, все платья шила сама, да еще успевала музыкантам рубашки гладить.

- Эгил, что ты скажешь по этому поводу? Не пора ли мне горничной обзавестись?

- Ну давай попробуем выбить ставку. Костюмерша нам все равно нужна.

Предлагая свои услуги, Люся Дороднова знала о своей хозяйке буквально все: вкусы в одежде, еде, косметике, привычки, правила жизни, режим дня и т. д. и т. п. Она взялась служить Мондрус с полной самоотреченностью и совершенно бескорыстно. Люся успевала и за хозяйством следить, и квартиру убирать, и обеды готовить, стирать и гладить белье, кормить и выгуливать Дизика и еще десятки разных дел. Она жила где-то в Подольске у родственников, без мужа и детей. Однажды осталась ночевать у Мондрус, и уже потом Лариса не решилась ее выпроводить. Люся боготворила свою хозяйку и ни за что не хотела оставлять ее даже на выходные. Она знала, где что купить: огурчики и зелень - на Преображенском рынке, булочки и пирожные - у Филиппова, мясо и рыбу - на Мясницкой. Моталась по Москве, не тратя лишней копейки. "Люся, вечером у нас будут гости,- говорила Лариса,- нужно накрыть стол".- "Тогда в холодильник лучше не забирайтесь,- по-хозяйски командовала она.- Я приготовлю утку и салат по-восточному". Когда Эгил из любопытства заглядывал в кастрюли, она ревниво косилась: "Пробу снимать можно только Ларочке".

Привела в порядок Люся и оркестр: костюмы и рубашки музыкантов всегда висели перед концертами на вешалках вычищенные и выглаженные.

- Я почувствовала себя, как у Христа за пазухой,- вспоминала Лариса.Никогда в жизни у меня не было такого преданного человечка. Дом блестел! Люся вставала раньше всех, а спать ложилась позже всех, и никогда ее не было слышно, будто в доме все делает невидимка. Когда решился вопрос о нашем отъезде, она просто разрыдалась: "Я понимаю, здесь так тошно и противно, и мне, конечно, обидно". Но мы простились тепло. Я отдала ей что-то из своей одежды, подарила шубку. Она потом звонила нам на Запад и хвалилась: "Я все еще в вашей шубке, Ларочка". А тогда уже Люся работала у Пугачевой...

Дороднова, как и Гарин, не побоялась поддерживать с нами связь. Мы меняли квартиры, а она все равно находила нас. И говорила по телефону: "Мне, Ларочка, сам черт не страшен, я ничего не боюсь..."

К словам Мондрус я добавлю следующее: с Пугачевой Дороднова объездила, наверное, весь мир, ну там, где эмигрантские колонии есть. Была и в Германии. Но вот в Мюнхен звезда нашей эстрады не брала ее никогда. Как-то Люся заикнулась о своей частной поездке к Мондрус, Алла Борисовна отрезала: "Нет!" Как утешение оставались только звонки по телефону. Однажды, находясь с Пугачевой в Кёльне, Дороднова полчаса "висела" на телефоне. Мондрус удивлялась: "Люся, за какие деньги ты говоришь?" - "А у меня есть мои суточные, вот проболтаю их сейчас, и мне больше ничего не нужно".

Я надеюсь, эти строки не повредят ее отношениям с Аллой Борисовной, которую все мы любим.

Итак, под конец главы, как бы между прочим, в моем повествовании вновь звучит тема эмиграции. После отъезда Лекухов в Америку, так поразившего Шварца, разговоров о туманных планах, связанных с заграницей, в семье Мондрус не возникало. Если не принимать в расчет ропот по поводу отсутствия зарубежных гастролей Жизнь-то все равно шла по восходящей: купили машину, выбили квартиру, вступили в Союз композиторов, записывали небольшие пластинки, давали сольники. Крутились как белки в колесе, не до пустопорожних разговоров было.

Искушения стали одолевать в начале 70-х.

Кто-то сообщил Шварцу: "Вы слышали, Александрович уезжает в Израиль..." -"Как?! Заслуженный артист, лауреат госпремии, уважаемый человек..." - "Да, подал документы".- "Ну, наверное, он хорошо припрятал свои бриллианты, запасся здесь добром, чтобы обеспечить себе будущее там".

Через какое-то время еще: "Вы слышали, Мулерман уваливает..." - "Не может быть!" - "Нет, серьезно..."

Потом еще: "А вы знаете, что Жан Татлян уже там?.." - "Да ну!.."

В 1971 году уехал режиссер Михаил Калик (его самый известный фильм "Любить", где снялся целый букет звезд: А. Фрейндлих, Л. Круглый, С. Светличная, А. Миронов, М. Вертинская и др.). За ним - Аркадий Кольцатый (оператор фильмов "Карнавальная ночь", "Любить"). Забегая вперед, добавлю, что весной 1972 года покинул СССР один из ведущих наших киноактеров Юлиан Панич ("Разные судьбы", "Кочубей", "Педагогическая поэма" и еще несколько десятков фильмов). В том же году, только осенью, эмигрировал Игорь Кондаков, пианист из ансамбля Миансаровой. Кстати, он вместе с женой Милой снялся в эпизоде в фильме Калика "Любить". Вообще вся компания, как острил потом Кондаков, выезжала на Запад, а приехала на Восток; рассчитывала создать в Израиле новый Голливуд, а наткнулась на... Стену плача.

Из захлестнувших Москву слухов, которые в большинстве своем оказывались потом правдой, Шварц уяснил только одно: эмиграция разрешена лишь лицам еврейской национальности, у него же веских оснований для беспокойства нет.

И все же в этот период соблазнов одна встреча слегка его озадачила. Они с Ларисой поездом отправлялись в Ригу погостить у родных. В том же вагоне ехал их старый знакомец Бруно Оя. Он, не будучи евреем, тоже стал иностранцем: женился на польке, жил теперь во Вроцлаве. И, как показалось Шварцу, еще больше возомнил о себе. В беседе держал определенную дистанцию, но на прощание оставил свой адрес и телефон. Наверное, уверен, что никто никогда к нему не приедет. Эгил тогда подумал: почему этот человек периодически и как бы случайно возникает в поле его зрения? Что за непонятные знаки судьбы? Что он Гекубе, что она ему?.. Но для чего-то, наверное, это все-таки нужно? Может, их встречи - отражение некой материализации и его, Шварца, будущего?..

В Риге произошло вообще нечто непонятное. Лариса навестила родителей, и вдруг ее мама, русская до мозга костей, активистка социалистического производства, патриотка из патриоток, так, между прочим, заявляет дочери:

- Ларочка, а ты знаешь, теперь есть возможность уехать в Израиль. На законных основаниях. Евреев отпускают. Ты думала об этом?

Лариса опешила.

- Мама, господь с тобой! Что на тебя нашло? Какое это имеет ко мне отношение? Что мне, тут плохо?

- Деточка, а ты подумай на эту тему. Потому что я разговаривала с папой, он тоже считает, что можно воспользоваться такой возможностью. Представляешь, все в Риге помешались на мысли об Израиле.

- Мама, ну о чем ты говоришь? Я по паспорту русская, ты - русская, отец - не родной, Эгил - латыш, его мать - латышка. Ну? Куда я пойду, что скажу? Мне ответят: "Живите русской, нас ваша национальность вполне устраивает!"

Вечером Мондрус передала весь разговор мужу. Шварц выслушал молча, никаких комментариев Лариса от него не дождалась. Но потом стала замечать, что услышанное как-то озаботило его. Эгил начал куда-то звонить, наводить справки. "Наверное, скорее из любопытства",- решила она, и разговоры об эмиграции на какое-то время прекратились.

Жизнь шла своим чередом.

Глава 7

ИСПОВЕДЬ ЭГИЛА ШВАРЦА

Как достаются сольники.- "Чес" на эстраде.- Перемены на ТВ и "мелкое хулиганство" Людвиковского.- Богословский "режет" гигант.- "Синий лен".Саша Кублинский, рыбалка и пьянка.-Забежинский зовет на Запад.

Я, пожалуй, передохну и соберусь с мыслями, а вы, дорогой читатель, покамест ознакомьтесь с рассказом Шварца, записанным у меня на кассете. События относятся к 1970-1971 годам.

"У нас шел "график" во Дворце ЦСКА, что на Ленинградском проспекте. Готовимся выступать, ждем очереди. Вдруг за кулисами шепот: "Щербаков в зале... Щербаков..." Я насторожился: какой Щербаков? Фамилия вроде знакомая, да только тот ли? Спрашиваю: где он? Мне показывают. Смотрю в щелочку занавеса, сидит в пятом ряду - точно он. На лицо почти не изменился, лишь основательно раздобрел. Заместитель начальника управления культуры Моссовета. Шишка! А ведь было время, когда коренной москвич Володя Щербаков учился со мной на одном курсе Рижской консерватории, только я - по классу контрабаса, а он - по классу скрипки. Но после окончания Володя получил распределение в Рижский эстрадный оркестр, который доверили мне. У нас в оркестре впереди сидели четыре скрипача, среди них недолго играл и он. Скрипач посредственный, но человек очень компанейский, большой шутник. Мы с ним частенько встречались на выпивке, я бывал и у него дома.

И вот неожиданная встреча. Мой вполне невзрачный музыкант выбился в солидные люди. Я Ларисе говорю: "Если этот Володя верен старой дружбе и признает меня, то нам может что-то обломиться от него".

Небольшой экскурс. Ты же знаешь, Б(рис (Эгил почти всегда называл меня по имени с ударением на первом слоге.- Авт.),что Лариса была этаблированная певица в "Москонцерте"? Правда, за границу ее больше не посылали, сняли с "правительственных" концертов за все эти "мини-макси", но тем не менее определенного положения мы добились. К тому же нам еще не перекрыли кислород на ТВ, как Александровичу и некоторым другим. Лариса там часто мелькала: в "Огоньке" и особенно в "Кабачке 13 стульев". В "Кабачке" под эту польскую "малину" можно было петь все равно какие песни: сегодня польскую, завтра - чешскую, в другой раз - итальянскую. Мондрус приглашали, потому что постоянно искали тех, кто мог петь на иностранных языках. И она всегда появлялась под своим именем. Ведущий так и объявлял: "У нас в гостях Лариса Мондрус". Как правило, она приезжала со своими записями от "Мелодии", и они выбирали что-то по вкусу. "Кабачок", в котором царил, я бы сказал, не совсем советский режим, а такой, знаешь, "народно-демократический" (говорили так: "В Польше - немножко больше"), был своеобразной творческой отдушиной для нас.

Вскоре опять отменили сольники. Всем без исключения. Каждый гастролер обязан был по-новой сдавать худсовету свою программу. А утвердят ли?.. Могут ведь и "прокатить", если захотят.

В общем, с известной долей осторожности, боясь обременить прежним знакомством, я подошел к Щербакову: помнит ли он меня? А он даже обрадовался: "Ну что ты, Эгил, кто же забывает друзей молодости?" И даже пригласил нас в гости. Он жил с той же женой-рижанкой, что и десять лет назад, в хорошей квартире. Имел дачу, но машины у них не было, и я на этой почве оказывал ему небольшие транспортные услуги: что-то привезти, отвезти.

Как-то выпивали у него, и я по привычке начал нести свою политическую ахинею. А у них гостил родственник с Украины. Смотрю - Володина жена заморгала, а он сам толкает меня в бок. А я под балдой гну свое, думая: "Ну что ты меня толкаешь? Ведь если родственник, значит, свой человек, пусть слышит". А родственник оказался каким-то начальничком из украинского КГБ. Володя, конечно, такого патриота из себя строить стал, что я выглядел просто как белая ворона, антисоветчик.

Но в других случаях с ним можно было говорить обо всем и открытым текстом. Я его прямо спросил: "Ты можешь помочь нам? У нас проблема с сольным концертом. Да и ставку Ларисе не можем никак повысить". Лара пела уже в "Москонцерте", а за выход получала 10 рублей 50 копеек - по тарифу, установленному еще в Риге, в то время как у Кобзона ставка равнялась 16 рублям, а потом 19. Не говоря уже о Магомаеве. Его официальный гонорар за концерт составлял 100 рублей, но это, правда, тариф "классического" певца высшей категории.

"Я попробую,- сказал Володя,- но, вы понимаете, нужен определенный репертуар". Это мы знали и готовили к сдаче новую программу, совершенно непохожую на то, что Лариса собиралась петь в концертах. Такую выхолощенную, идейно-патриотическую. Понятное дело, Мурадели, Фрадкин, Аедоницкий, Птичкин...

Володя не подвел нас, пришел, как и обещал, на прослушивание. Мы отработали в зале "Москонцерта" программу, вышли в коридор, ждем. Комиссия совещается. Любопытство разбирало меня. Я чуть приоткрыл дверь, стараясь разобрать, о чем идет речь. Слышу отдельные фразы Щербакова: "Мондрус певица еще молодая... все впереди... Программу еще надо сильно смотреть... Многому ей еще надо учиться..." Мягкий такой разнос идет. "Ну,- думаю,зарезал друг-приятель..."

Худсовет кончился, все выходят. Щербаков, поравнявшись со мной, тихо промолвил: "Все в порядке".- "В каком порядке?! - вскипел я.- Ты же такого наговорил, что нам просто крышка!" - "Это же для дела,- возразил он.Главное ты, значит, прослушал. Я же в конце заявил: "Хотя это еще надо заслужить, но как певице молодой и многообещающей давайте попробуем разрешить ей сольный концерт". Выдадим ей аванс на будущее и, я надеюсь, она оправдает наше доверие".

В самом деле, при голосовании вопрос был решен в нашу пользу.

"Так вы довольны? - поинтересовался при следующей встрече Щербаков.Сольный концерт вы получили".- "Да, да, спасибо тебе огромное!" - "Теперь Ларисе надо заняться своим образованием".- "То есть?" - не понял я. "Чтобы двигаться дальше, надо, чтобы она где-то училась. Солидная артистка должна быть с образованием".

Щербаков повел нас к своему приятелю, директору училища имени Ипполитова-Иванова, и прямо в кабинете выложил без намеков суть дела: "Вот наша замечательная певица Лариса Мондрус, кумир миллионов, гордость советской эстрады. Надо ее сейчас же оформить студенткой. Это необходимо для дальнейшей карьеры". Лариса сразу перетрусила: "Ой, это же занятия, а у меня постоянно гастроли..." - "Да тебе и ходить не придется,- успокоил Володя.- Это так, чтобы только в нужном месте сказать: "Вот Мондрус учится, повышает свой уровень".

Один раз я действительно привез ее на занятия. Студенточки там молоденькие. Безголосые. По-моему, если не изменяет память, там и никому не известная Пугачева сидела. Мы ее узнали, потому что на радио с ней встречались. Лариса на фоне этих неоперившихся девочек выглядела несколько заносчиво - как же, звезда! - но педагог был доволен: "Сегодня у нас присутствует всеми нами любимая Лариса Мондрус. Она тоже будет у нас заниматься..." Больше Лариса ни на каких занятиях в училище не появлялась.

Потом состоялось заседание тарификационной комиссии при Управлении культуры Моссовета. Председательствовал Щербаков. Опять он выступил и развел такую критику, что я почувствовал: земля уходит из-под ног. Однако Володя четко выстроил свою речь: сначала "крыл" ("молодая еще... неопытная... ставка для нее высока..."), затем менял интонацию, давал обратный ход "трудолюбива... работает над собой... дает сольные концерты,.. учится в Ипполитова-Иванова... будем надеяться, оправдает оказанное доверие...").

Расчет оказался верен. Ларисе назначили ставку 13 рублей. Теперь за сольник она могла официально получать три ставки плюс 25 процентов, то есть 48 рублей. Два сольника в день - это почти "стольник", жить можно.

Наши маленькие победы являлись, по сути, гримасами Системы. С одной стороны, где-то наверху Мондрус не признавали за "свою", как, допустим, Воронец и Зыкину или даже Дорду, а концертные ставки априори предназначались для маститых, "заслуженных", преданных власти. Но с другой - удавалось порой вырывать какие-то куски у этой самой власти.

Вообще, Борис, мы тогда очень зациклились на меркантильности. От Рознера ушли, как только поняли, что он нас водит за нос. Бочевер устроил нам прописку и сразу стал не нужен. Получив разрешение на трехкомнатную квартиру, мы тут же забыли о нашем благодетеле Цивине. На уме только гастроли, левые концерты, дополнительный заработок - все во славу золотого тельца. Цинично, да?

С учебой тот же вариант. Как только выбили ставку, так сразу спросили себя: для чего нам училище? Для Щербакова, что ли? Так он нас "не доставал". Решили, что учебы с нас хватит. Для приличия вывезли директора училища на хороший обед, дружески поговорили - и вопрос был закрыт. Дело спустили на тормозах.

Был момент, когда приказ о повышении концертной ставки Мондрус нуждался в утверждении чиновника из Министерства культуры РСФСР, некоего Любимова. Дело в том, что ставка республиканская. Я обратился к всеведущему Паше Леонидову: "Ты же у нас спец, вхож в высокие инстанции. Надо сунуть взятку, а мы не знаем кому..." - "Это смотря по обстоятельствам"."Любимову можно дать?" - "Боже упаси! Лучше какой-нибудь подарочек купите".

Мы попадаем на прием к Любимову и входим, так сказать, в личный контакт. Рабочий день как раз заканчивался. Я сказал: "Мы на машине, можно вас домой подвезти?" Он не возражал. Сели в наши "Жигули": Лариса за рулем, он - рядом, я - сзади. Мы заранее приготовили симпатичный такой набор серебряных с позолотой ложек, в красивой коробке. Когда подъехали к его дому, я протянул ему подарок: "Мы хотели немножко отблагодарить вас, примите на память небольшой сувенирчик". Он взял, не ломаясь. Все произошло в порядке вещей. Это было единственное наше соприкосновение с проблемой взяточничества.

Отрабатывая гастроли по стране, мы делали свой "чес" так, как будто каждый день - последний. Под Красноярском, помню, выступали в закрытом городке. Выезжали туда, словно в Западный Берлин - кругом колючая проволока, часовые, проверка документов. А внутри ничего, городок чистенький, аккуратный, жители - сплошь ученые и инженеры. Мы давали по три концерта в день, и каждый в двух отделениях. Лариса так выкладывалась, что иногда путала, какое платье надеть, какую песню петь. Выходила из комнаты отдыха с Люсей Дородновой и спрашивала музыкантов: "Ребята, я не опоздала? Что у нас сейчас? Первое отделение второго концерта, или второе третьего?" Она просто обалдевала от нагрузок, которые мы взваливали на себя.

Вдруг после очередной поездки Галина Федоровна, зав. концертным отделом, сообщает нам: "А сольные концерты опять всем сняли". Расстроились, конечно, но не очень. Нам к этому не привыкать. Так всегда было: либо у всех снимают (оставляют только Кобзону и Зыкиной), либо только у Мондрус в наказание за что-то и в назидание другим. Какая-то причина нашлась и в тот раз, я не помню. Возможно, что за компанию с Магомаевым.

История такая. Муслим, мне кажется, вообще понятия не имел, что такое сольный концерт, что такое работать на износ. Во-первых, ему было разрешено все, в том числе и загранпоездки. Во-вторых, он выступал только там, где хотел, и пел, сколько хотел. И очень свободно мог получить любой гонорар. Сколько запрашивал, столько ему Феликс Кац и Паша Леонидов платили. Кац тогда предложил Магомаеву выгодный концерт, кажется, в Омске. Муслим, я знаю, получал за сольник 200-250 рублей. Но он сказал: "Восемьсот - и я поеду!" Это было в 3-4 раза выше его официальной ставки, а если сравнивать с Кобзоном, то в 10 раз, а если с Ларисой, то почти в 20 раз больше!

Кац - мастер проворачивать левые концерты, и эта гастроль у него намечалась как полулегальная. Магомаев спел 10 концертов и положил в карман восемь тысяч рублей. Сумма астрономическая по тем временам. Тут же последовал анонимный донос Фурцевой, разразился грандиозный скандал. Последовал вердикт: "Закрыть Магомаева на год!" - и для Муслима это был, конечно, удар. При его купеческих замашках он всегда нуждался в деньгах, те же восемь тысяч мог легко спустить за пару-тройку дней с легкостью необыкновенной. Как ни отрадно, он казался мне каким-то "непробивным". Мы уже купили престижную трехкомнатную квартиру на двоих, а он даже прописки в Москве не имел, все время что-то снимал. В Большой его тоже не взяли, хотя таких певцов надо еще поискать. Так что у Магомаева имелись свои обиды и свои невзятые рубежи. Правда, Фурцева в том случае быстро "отошла", пожалела своего любимчика: через полгода он уже выступал за границей.

После запрета сольников для нас наступило странное затишье: и с концертами, и - так совпало - с большими телепередачами, и с записями на радио. Образовался некий вакуум. Разумеется, мы понимали, каким бы талантом ни обладал артист, всегда в качестве ударно-пробивной силы необходим какой-нибудь Щербаков или Любимов, нужно быть готовым кому-то угождать и "подмазывать". Это не вызывало сомнений. Но тут ситуация менялась вообще. Председателем Комитета по телевидению и радиовещанию вместо Месяцева, отправленного послом в Австралию, был назначен Сергей Георгиевич Лапин, сразу продемонстрировавший свои антисемитские настроения. "Преобразования" начались с того, что он запретил показывать по ТВ "ярко выраженного" еврея Александровича, отстранил от эфира Мулермана и некоторых других лиц той же национальности, прикрыл передачу "С добрым утром!", которая его особенно возмущала: "Как ни воскресенье, так они (видимо, евреи.- Авт.) там свои песни начинают передавать. И поет-то кто - Мулерманы да Мондрусы! Показали бы одну песню, но хорошую". Что подразумевалось под словом "хорошая", никто не объяснил. Все равно выбирали из того хлама, что им предлагали. Даже наши друзья, ведущие Иванов и Трифонов, всегда протаскивавшие Мондрус на экран, и те стали побаиваться и критиковать какие-то мои песни в том плане, что они "слишком западные". "А нет ли у вас чего-нибудь поскромнее, более нейтрального?" Короче, началась эпоха застоя, без "комсомольских" песен никуда.

Интересно, что на Центральном телевидении в это время организовали новый эстрадный оркестр. Там ведь уже имелись коллективы В. Людвиковского и Ю. Силантьева. Сделано это было в пику Людвиковскому, биг-бэнд которого, вероятно, раздражал высокое начальство своей похожестью на западный джаз. Их явно собирались разогнать. Причину нашли смехотворную. Как мне рассказывал на эстрадной секции Николай Минх, Людвиковский отмечал какое-то событие в "Арагви". Попили, повеселились. А когда вышли из ресторана, он по пьяному делу надумал справить малую нужду в скверике, аккурат напротив Моссовета, за памятником Долгорукому. Его задержали. Кто-то настучал выше и... Даже выговора не объявляли - коллектив просто распустили. Руководителем же нового оркестра назначили Бориса Карамышева, настоящего ремесленника (в 50-е годы он был вторым дирижером у Кнушевицкого). Он собрал - я бы так сформулировал - отбросы музыкантов с опытом военных духовых оркестров. И теперь музыканты Карамышева заправляли во всех телепередачах: играли хотя и неслаженно, но зато фальшиво.

Не в лучшую сторону менялась атмосфера и на радио. Помнится, Амирханян, приехав в Москву, подарил нам несколько своих песен, в том числе "Да и нет" на слова Н. Олева. Вещь не шлягерная, однако с большим настроением, настоящая баллада. Но ты же понимаешь, Борис, одним "высоким искусством" долго и много зарабатывать нельзя, потому что публика всегда имеет другой вкус, надо идти на поводу у нее. Тем не менее песню мы записали, показали Чермену Касаеву. Он, поддерживавший нас многие годы, стал уже каким-то ответственным редактором и от него зависело многое.

Прослушал Касаев песню, и вдруг я слышу: "Что это у вас в конце такие откровенные чувства?" А там Наум Олев заканчивал текст фразой: "Навеки я твоя!" И Касаев все это смакует: "Навеки твоя". Как это женщина может так обнажать свои чувства? Какой- то прямо стриптиз. Нет, в таком виде не пойдет!" Что ты скажешь? Вот, пожалуйста, никакой идеологии в песне не заложено, все решила его личная вкусовщина. Теперь я понимаю, что и Чермен Касаев тоже менялся вместе с программой партии.

Самую болезненную рану нанесли нам на "Мелодии". С благословения Анны Качалиной мы подготовили для первого "гиганта" Мондрус набор из 13 песен. Лариса уже пять лет записывалась на "Мелодии", но выходили все какие-то миньончики, в крайнем случае средние пластинки - "медиумы" - в черно-белых невзрачных пакетах. А у Магомаева или Пьехи уже имелись "гиганты", и конверты для них печатались за границей - в Финляндии, Японии. Наконец, где-то в 71-м году Качалина обрадовала нас: "Ребята, поздравляю. Решено выпустить ваш "гигант". Конверт закажем в Японии, чтобы все было по высшему классу".

Мы на седьмом небе! Считаем, что все уже на мази, дело за малым утверждением худсовета. Формальность простая, если учесть, что решение принято. И тут как обухом по голове: "гигант" не утвержден! Качалина по секрету сообщила мне, что диск зарубили по настоянию Никиты Богословского. Он брюзжал на совете: "Что?! "Гигант" Мондрус?! Ни за что!.. Слишком много лирики и мало советской тематики..." Это говорил человек, сам в молодости пострадавший за аналогичный "пессимизм". Вот как время меняло людей. Особенно его раздражала песня И. Якушенко "Листопад" на текст Паши Леонидова. Очень симпатичная песня. Романтическая. Там есть такие слова:

Говорят, не положено,

Все равно получается.

Даже позднею осенью

К нам весна возвращается...

Возвращается...

Этот "посыл" возмутил мэтра больше всего. Не знаю почему. Когда мне Качалина назвала Богословского, я просто не поверил ушам своим: "Никита Владимирович против?! Да ведь мы с ним одной крови..." Вообще от маститых советских композиторов я шарахался, как черт от ладана. Но обстоятельства все равно заставляли нас сходиться. В том числе был контакт и с Богословским. Задолго до того нам предложили записать какую-то его песню. Я подумал: автор красивых песен "Темная ночь", "Три года ты мне снилась", романса Рощина из "Разных судеб" - отказываться неудобно. Никита Владимирович сам позвонил нам, пригласил в гости, на Котельническую. Разговор происходил в типично московской, мягкой, интеллигентной манере. Он сыграл свое сочинение. Не помню, как насчет разочарования, но восторга я точно не испытал. Песня была никакая, даже неуклюжая, ни начала, ни конца. Зацепиться не за что, и аранжировка получилась соответственно не ахти. Лариса записала песню, и мы ее тут же забыли. Это была стратегическая ошибка. Ведь любой композитор лелеет свое творение, как курица яйцо. И каждый надеется: вот новая певица (в данном случае Лариса Мондрус) прославит его произведение. А мы не проявили должного почтения к мэтру. И для него это, я думаю, явилось большим разочарованием, нежели для нас. Мы по наивности полагали, что, записав песню Богословского, дружба с ним гарантирована, но, оказалось, он не прощал отсутствие подлинного интереса к своей персоне.

Итак, сольник у Мондрус сняли, "гигант" накрылся. Ситуация складывалась двусмысленная, в чем-то парадоксальная. Вроде бы происходило крушение надежд, каких-то планов, а в то же время продолжалась наша интеграция в сытую, обеспеченную жизнь. Я как член Союза композиторов СССР пользовался всеми положенными благами. Мои произведения теперь принимались везде без всяких разговоров. Например, в начале 71-го "Крестьянка" опубликовала стихи и ноты нашего с Дмоховским ура-патриотического опуса "Нам с песнею дружить". Там как бы прослеживался весь путь отечественной песни за годы советской власти. Каждый куплет заканчивался обязательно парой легко узнаваемых строк из песенной "классики". Допустим, последний куплет:

И сегодня вся планета вторит

Нашим песням мира и труда,

И встают от моря и до моря

Голубые наши города.

За полвека песня не стареет,

Навсегда нам в дружбе с нею быть,

Ведь никто на свете не умеет

Лучше нас смеяться и любить.

Сущая белиберда, ты согласен? Но ведь брали же! Вот что значит идеологический дух времени.

Инструментальные пьесы я продавал в Министерство культуры, песни сбагривал в вокальный отдел "Москонцерта" как репертуар Мондрус. Платили скромно - по 50-70 рублей, но за месяц набегала приличная сумма.

Был такой поэт Леонид Куксо, бывший клоун. Если ты помнишь, Борис, песню на его стихи пел Утесов: "Растаяла Одесса за кормою, флотилия снялася с якорей..." Мы с ним тоже родили несколько песен: он - на мою музыку, я на его стихи. Занятно было... Как-то Куксо сказал: "У меня есть еще одна кормушка - цирк". Познакомил с одной дамочкой, а та сразу пристроила меня к какой-то акробатической паре - я им музыку писал для номера. Выступали они часто, и мне долго шли авторские.

Мою "Формулу вечности" ("Ты и я") пел Кобзон, еще что-то заимствовал Эмиль Горовец. Ноты я ксерокопировал в каком-то НИИ. В общем, пока впереди ничего не светило, мы настраивались на сермяжную, рутинную работу, приспосабливалась к началу застойной эпохи. Мы были абсолютно комфортны в отношениях с Системой, и к нам нельзя было подкопаться, как к Синявскому и Даниэлю.

Впрочем, именно в этот период мы записали два настоящих шлягера, по которым, собственно, и узнают Мондрус даже спустя тридцать лет,- "Синий лен" и "Озерный край".

Раймонд Паулс, если ты помнишь, сменил меня на посту художественного руководителя Рижского эстрадного оркестра в 64-м году. Приняв оркестр, он сразу же сократил состав. Убрал всех русских музыкантов. Помимо того, он считал, что незачем держать четыре трубы и четыре тромбона. Большой биг-бэнд его не вдохновлял. Для авторских концертов его вполне устраивал компактный эстрадный состав с функциями простого аккомпанемента. Под эгидой Союза композиторов он разъезжал со своими концертами по республике, сам за роялем, иногда с какими-то солистками типа Балыни (Вайкуле пришла позже). Поскольку Паулс уже основательно увлекался сочинительством, то его песенки в РЭО шли первым номером.

Мы с Ларой постоянно наведывались в Ригу - то навещали родителей, то по консерваторским делам,- и как-то попали на авторский концерт Паулса. Исполнялось много популярных в Латвии его песенок, с таким очень выраженным национальным колоритом - публика принимала их всегда тепло. Я, постоянно озабоченный поисками репертуара, подумал: а почему бы нам не взять несколько песен Паулса, которые в исполнении Ларисы тоже могли стать шлягерами?

Паулс встретил мое предложение с характерным для него показным скепсисом: "Ты же знаешь, там, то есть в Москве, совсем другой стиль, вряд ли эти песни проедут. Мне хватает авторских в моей Латвии..."

Я так и не понял, возражает он или нет, поэтому пропустил его слова мимо ушей. В принципе тогда никто не спрашивал согласия автора, можно ли исполнять его песню. Хотели - брали. Подразумевалось, автор всегда будет доволен: это и реклама и деньги. Мы купили в магазине его большую пластинку и выбрали оттуда пару песен: "Озерный край" и "Синий лен". Саша Дмоховский написал нам новые тексты. У Паулса его "озерный край" никакого отношения к России не имеет, да и песня называлась по-другому - "Латгалия", по имени живописной части Латвии, где много красивых озер. "Синий лен" и в оригинале назывался так, Дмоховский не делал там поэтических открытий, но он трансформировал тему на русский лад.

Обе песни записали на "Мелодии", причем технически на высоком уровне: четырехдорожечный магнитофон, стерео... Музыканты - неполный биг-бэнд из оркестра Людвиковского. Результат, полученный нами - исполнение Ларисы, оркестровая запись,- не шел ни в какое сравнение с тем, что имелось на пластинке Паулса. Небо и земля. У нас получилось значительно богаче, глубже, объемнее. Это был шаг вперед, хотя в Риге музыканты тоже неплохие.

Через некоторое время Паулс позвонил нам: "Я тут вот, в Москве... Они хотят записать что-то, но ты же знаешь, меня это не интересует... На "Мелодии" просили, хотят что-то выпускать..." Прямо такой скромный из себя: и "Союз не для меня", и "у них совсем другой вкус..." Мы пригласили его в гости. Гордость, конечно, переполняла меня, что мы с Ларисой "в порядке", "не пропали" после Риги, и я могу принять его в просторной московской квартире.

Он приехал. Лариса сразу же извинилась за плохое самочувствие и ушла спать в другую комнату. На самом деле, она не могла простить ему, что он пошел на поводу у Швейника и занял мое место в РЭО. Паулс не обиделся, что Лара оставила нас, но все понял. С нашей стороны это было нетактично, конечно.

За чаем я предложил Раймонду шоколадные конфеты "Прозит", которые привез из Риги. Он попробовал конфету и сразу выплюнул: "Там же алкоголь, мне это нельзя". Я вспомнил, что Паулс лечился, и это, пожалуй, был единственный случай, когда больной выздоровел. Спасибо его жене Лане, которая вытащила его из алкогольной зависимости и сделала, так сказать, интернациональным человеком. До того он числился лишь в больших патриотах маленькой Латвии, а "Паулюсом" его теперь называли только в России. Патриотом он и остался, но не националистом. У нас немного иное ко всему отношение. У Лары родной язык - русский. Будучи солисткой РЭО, она гастролировала по Союзу и пела только по-русски. Но когда в Риге дошла очередь до пластинки, никто не предложил ей записать хоть одну песню на русском языке - нет, исполнять обязательно по-латышски. Как бы сложилась ее судьба, останься она в Латвии? В лучшем случае, как у Балыни или Вилцане. Местечковый масштаб.

Но я отвлекся, Борис. Сидит Паулс у нас и, уставившись в пол, вдруг спрашивает: "Паркет? Настоящий?" - "Ну да".- "А у нас там, ты понимаешь..." Паулс имел в виду квартиру, выделенную ему в доме, который филармония начала строить еще в мою бытность. Я туда тоже ткнулся, но меня не взяли. Теперь он жаловался, что в доме деревянные доски. А в Москве уже клали финский паркет.

В общем, пустой разговор у нас, ни про что. Потом он между прочим спрашивает: "Я вот одну песню слышал, Лариса пела... Это случайно не твоя? Кажется, "Крылья" называется?" - "Моя".- "Я сразу узнал. Без этого русского душка". Хвалить других не в правилах Паулса. А тут услыхал где-то песню, и уже одно то, что запомнил и отметил: "без душка", звучало как признание. Ему самому понадобилось целых десять лет, чтобы снизойти до Пугачевой и Леонтьева. Вот с Вайкуле у него сложился прочный альянс. Да...

Несмотря на мелкие недоразумения, мы с ним сохранили нормальные отношения.

В Риге в 71-м году я встретил Сашу Кублинского. Того самого, что кричал когда-то в Рижском эстрадном оркестре: "Все, времена Шварца кончились!" Он выступал с небольшим ансамблем в Юрмале, канючил все ту же свою песенку "Ночью в узких улочках Риги...". Помню, проводился традиционный летний праздник. Присутствовал первый секретарь горкома партии Юрмалы Родионов. В концерте принимали участие Магомаев, Геннадий Рождественский... Кублинский попросил нас выступить в его программе. Я ответил: "Ну если ты организуешь нам отдых на взморье, тогда, пожалуй..." Он тут же договорился с Родионовым, и нам зарезервировали коттедж в Кемери. Там только что выстроили целый комплекс летних особнячков. Мы смотались в Ригу, отрепетировали несколько песен с ансамблем Кублинского, и потом Лариса выступала в концертном зале Дзинтари. Весь праздник поручили организовать Швейнику, и это был тот уникальный случай, когда он не мог как-то нам воспрепятствовать. Ведь все эти годы мы много раз выступали в Вильнюсе, Таллине, Калининграде, но в Риге - никогда.

Родионов пригласил компанию артистов, в том числе нас с Ларой, Магомаева, Рождественского, Кублинского, совершить прогулку на катере. Нам объяснили, что мы будем ловить лососину. На самом деле, рыба была у них заготовлена заранее и лежала вместе с сетями в другой лодке. Катер отчалил от берега, рыбаки тянули сети, рыба трепыхалась, серебрилась на солнце. Потом рыбаки подъехали к нам. Родионову торжественно преподнесли огромного лосося, для гостей из трюма извлекли подносы с приготовленными канапе с лососевой икрой, водкой... В общем, настоящий театр.

Слегка закусив, сошли на берег, а там уже и столы накрыты. Кублинский сразу напился. Он пил всегда. Его из консерватории, по-моему, за это турнули. Паулс как-то смог дотянуть до пятого курса, закончил, а Саша в какой-то момент сорвался. Он пытался писать шлягерные песенки, конкурировать с Паулсом, но у него ничего не получалось. В 1991 году, будучи в Риге, я поинтересовался его судьбой. Мне сказали: "Кублинский? Так он давно спился".

После праздника в ресторане "Лидо", сохранившемся еще со старых времен, был устроен банкет. Присутствовало много известных гостей, среди них и мы. Я смотрел на эту веселящуюся публику и думал: "Совсем неплохо. Почти как на Западе". Жаль, что нас редко приглашали на такие высокопоставленные приемы. Может, тогда и ехать из страны не надо было бы?

Потом я вдруг увидел на сцене Айно Балыню, выступавшую когда-то у нас в РЭО. Она запела - мы встретились глазами. Мне показалось, она почувствовала себя неловко. Вот Лара давно уже знаменитость союзного масштаба, а Балыня все пела в ресторанах. Я думаю, это просто разные судьбы.