Ее гастроли по миру Вам известны. По сей день (двадцать лет спустя!) ей передают через меня приветы и из Штатов, и из Канады.
Третье. Лариса удивительный друг и товарищ Эгила Шварца. Ведь вот на все плюнула и уехала с Эгилом от очень неплохой жизни в Союзе. Я встретил их в год их приезда, в первой половине семидесятых годов. У них не было пяти марок на чашку кофе. И вот теперь успех, дом, семья, дело, сын. А их помощь Ларисиной родне не просто щедра - жизнеполагающа!
Ладно! Захлебнулся в рассказе о любимой мной артистке и друге. Возьмите пленку с ее рассказами из нашего фильма.
Что касается меня. Вы пишите о Ларисе. Обо мне уже достаточно написано в России. Сам я наболтал столько же в 1990-е годы, особенно в 1992-1995-м. Приступать ко второму сеансу нет ни сил, ни охоты.
Итак, обо мне краткие данные.
Родился в 1931 году. Отец - офицер.
Был артистом (пара десятков ролей в кино и сотни в театрах). Актерство не любил. Был режиссером (фильмы на ленинградском ТВ: "Проводы белых ночей", "Дорога домой", "Сирано" и др.), потом эмигрировал: Израиль, Германия.
26 лет работал режиссером и диктором на радио "Свобода".
В 1990-м впервые после восемнадцати лет эмиграции попал в Союз. Работал в России для моей же радиостанции. Поставил 38 радиоспектаклей. Сделал десятки выступлений, писал и давал интервью.
В 1996 году понял, что мое время ушло, и спрятался в Париже, чтобы не быть любимым и уважаемым "ветераном". Пишу не спеша книгу. Не знаю, буду ли издавать. Дело кропотливое и в чем-то для меня, непрофессионала, унизительное. Те, кто запомнил меня, помнят. А напоминать о себе не хочу. Вот и все дела.
Ваш Ю. Панич".
Вот такой сюрприз! Я чрезвычайно благодарен автору письма, но, выходит, Шварц ни словом не обмолвился о работе Мондрус на радиостанции "Свобода". Что из того, что Лариса не была в штате. Факт-то интересный сам по себе. Может, Эгил посчитал, что эта подробность как-то повлияет на реноме Мондрус-артистки? И ореол ее теплого свечения померкнет в моем сознании? И сама Лариса не упомянула ни разу о дикторстве на "Свободе". Почему? Гадать не будем. Не сказали - значит, не хотели. Или не придали значения. Или просто забыли. Для меня Мондрус все равно остается великой певицей и магнетически притягательной женщиной. Надеюсь, что и вы, уважаемый читатель, разделите мое мнение.
Глава 5
"ТАМ ВДАЛИ ВОЛГА ШУМИТ"
"Франкельвельд-шоу".- Нежданный круиз в Ригу.- Галич влюбляется в Мондрус.- Гастроли в Израиле.- Покорение Австралии.- "Обними меня крепче".Лорен учит языки и гаммы.
Сад еще дышал утренней прохладой. Солнце ласкало верхушки деревьев, на листьях и траве посверкивали жемчужинки росы. Из дома через раздвинутые стеклянные двери доносятся меланхолические звуки рояля. Кажется, Рахманинов. А может, Скрябин. Не уверен. Это с утра упражняется Лорен, ему завтра ехать к своему преподавателю в Зальцбург. Мы же, пользуясь приятной погодой, расположились в саду за небольшим столиком, под огромным ореховым деревом, в густых ветвях которого, как сказала Лариса, прячутся белки. На столике - напитки и диктофон. Настроение идиллическое, чеховское. Хорошее это занятие, доложу я вам, брать интервью в Мюнхене. Я понимаю халявщика с ОРТ Крылова, который никак не наездится за чужой счет по миру и при этом картинно сетует, какая, мол, тяжелая у него работа (что же тогда говорить о бедных шахтерах или даже уличных продавцах - какая у них работа?). Я тоже сейчас полон сознания собственной важности и тоже хотел бы пококетничать о трудностях и специфике своей работы, да вот зрителей у меня нет. Ладно, ближе к телу, как говорит Мопассан.
Зачинщиком беседы традиционно выступает Эгил, ему очень важно, чтобы время тратилось продуктивно.
- После "Ребров-шоу" возник всплеск интереса к русской "клюкве", и поэтому летом 75-го "Полидор" предложил Вайриху, нашему продуценту, сделать с Ларисой пластинку в славянском стиле. Разумеется, все должно быть модернизировано и проникнуто духом современности. Мы согласились, потому что где бы ни выступали, чувствовалось, что немцы еще не избавились от умиления славянской душой: ах, эта загадочная Россия, ах, как мы любим русские песни, как все это волнительно и трогательно!
Мы отобрали с Вайрихом только то, что здесь не утратило популярности: "Калинку", "Бублики", "Цвай гитары", "Как-то утром на рассвете..." Диск, который Лариса в октябре записала в Гамбурге, назывался "Во фди Вольга раушт" ("Там вдали Волга шумит"). На Рождество пластинка появилась на рынке. По этому случаю "Полидор" организовал впечатляющее представление с популярным шоуменом Петером Франкельвельдом. Лариса исполняла там и другие песни, включенные в пластинку, незнакомые немецкой публике, но имевшие, по нашему разумению, шлягерный потенциал: "Чертово колесо" и "Разноцветные кибитки".
"Франкельвельд-шоу" записывалось в Хофе, на границе с ГДР. Огромный дворец спорта. Целая неделя репетиций. Потом в зал впустили публику. Шоу снимали пятью камерами. На сцене играл оркестр Макса Грегера. Этот коллектив я видел еще в конце 50-х годов в Грузии, представляешь? И все эти годы он оставался телевизионным оркестром Германии. И сам маэстро еще держался, как ваш Лундстрем. Играл даже на саксофоне, стоя впереди оркестра.
Между прочим, когда нам показали комнату для переодевания, на двери висела табличка: "Валенте, Ларисса"...
Мондрус прерывает монолог мужа:
- Катарина Валенте была моей любимой певицей. Она швейцарка по происхождению. В начале 60-х часто пела дуэтом со своим братом Сильвио, он еще играл и на кларнете. Последние годы выступала как германская интернациональная звезда. Исполняла итальянские, бразильские, латиноамериканские песни. Мне было очень интересно встретиться с ней в этом шоу... Эгил, но мне кажется, мы забежали вперед. Ты забыл, как я в августе попала в Ригу.
- Да-да, это вообще чудеса, Борис,- спохватывается Шварц.- Видишь, ум хорошо, а два - лучше. Где-то в июле от русско-еврейской общины из Западного Берлина дошел слух, что в Травемюнде организуется круиз по Балтийскому морю, причем с посещением некоторых портов СССР, в том числе Риги. Такие круизы якобы уже проводились, и эмигранты выходили на берег без визы, потому что остановки планировались как транзитные.
Мы ухватились за эту возможность. Ведь такой случай увидеть родных может Ларисе больше не представиться. Я еще не устроился на "Свободу", а если бы работал там, то вряд ли бы пустил Лару - со стороны КГБ были возможны любые провокации.
Достали билет через бюро путешествий, сообщили родителям, что такого-то числа Лариса будет в Риге, в порту, на таком-то корабле... Ну, давай, Лара, продолжай.
- Да... Мой звонок как-то успокоил маму, а то она извелась, все причитала, что никогда меня не увидит - так ей пообещали в КГБ. Я взяла пачку своих пластинок, чтобы похвастаться, дескать, мы не пропали и прекрасно адаптировались. На корабле все туристы, как выяснилось, оказались сплошь эмигрантами, которые тоже хотели каким-то образом повидать своих родных.
И вот наконец пришел торжественный момент - наш теплоход причаливает к рижскому пирсу. Внизу целая толпа. Нас долго не выпускали. А я еще с борта разглядела своих - стоят, бедненькие, напряженно всматриваются. Я, чтобы обратить на себя внимание, стала дурачиться на палубе: запела, подражая Пьехе. Они сразу заметили, обрадовались, замахали руками.
После томительного часового ожидания открыли проход. У трапа какие-то люди в штатском останавливают меня. В чем дело? А они улыбаются - и по-латышски: "О, какие люди! Лариса Мондрус! Приехали повидать родственников? Сердечко не выдержало?.." У меня мурашки по коже: что еще за знакомцы такие? "А это что у вас? - спрашивают.- Пластинки? Вы их оставьте, пожалуйста, здесь. Мы сами послушаем". И вытаскивают из сумки все мои диски. "Когда вернетесь, мы вам все отдадим".
Душа ушла в пятки. Боже, не хотела туда ехать, нет, поехала - и опять нарвалась на эти рожи.
Спустившись с корабля, я сразу поняла: о том, чтобы сесть к папе-маме в машину, и думать нечего. От трапа к автобусам, ожидавшим туристов, вел живой коридор, образованный из двух цепочек пограничников. Родственники толкались за их спинами - никакого общения не допускалось. И нас быстро повели по этому коридору. Толпа заволновалась: куда нас повезут? Спрашивают, кричат, никто ничего не знает. Я вижу, как мои пожилые родители вместе с другими бросились на стоянку к машинам. Понимаю, им надо быстрее, чтобы успеть пристроиться за автобусной колонной. Едва успели...
Первая остановка у нас в самом центре - парк имени Яна Райниса. Сколько мы там с Эгилом гуляли! Вышли из автобуса, гид начинает что-то рассказывать. Я тут же сматываюсь, решив, что дальше ни на какие экскурсии не поеду, а к назначенному времени самостоятельно вернусь на корабль. И вся туристская группа вдруг рассыпалась, разбежалась по родственникам - в автобусах никого!
Села в машину к родителям, и мы поехали домой, на улицу Суворова. Прошло два года, как я эмигрировала, а будто целая вечность миновала. Раньше наш дом из черного гранита представлялся мне таким солидным, престижным, вызывал во мне чувство гордости, потому что все вокруг было деревянное, низенькое, невзрачненькое, а этот исполин каменный, шестиэтажный. Но когда подъехали, он показался мне серым и унылым. И запахи кругом дурные, и мочой во дворе воняло.
Заходим в квартиру - стол накрыт, мама постаралась наготовить, и все родственники в сборе, меня ждут: брат Алик, тетя Мия, Дана, двоюродная сестра Эгила... Столько было слез...
Я замечаю, что Лариса, вспоминая минувшее, и сейчас сдерживает себя, чтобы не всплакнуть.
-...Алик уже успел развестись со своей женой Василиной. Свадьбу они праздновали, когда у меня открылась внематочная беременность. Они плясали в Риге, а я в этот день в больнице мучилась. Теперь у него уже был сын Даник... Папа рассказал, что когда он хотел оформить мне приглашение, чтобы я навестила их, то ему в ОВИРе ответили: "Въездной визы мы не дадим, Мондрус убыла не по назначению: просилась в Израиль, а оказалась в ФРГ". А маму, работавшую на ответственной должности замначальника треста коммунального хозяйства, вызвали в горком, отчихвостили и приказали сдать партбилет. У нее шок случился. Ведь она советской идеологией была пропитана и верила больше не мне, а этим партийным догмам.
Эгил добавляет пару в характеристику момента:
- А моя двоюродная сестра, носившая другую фамилию и нечего общего со мной не имевшая - просто моя мама переписывалась с ее мамой,- хотела устроиться в картографический институт, связанный с аэрофотосъемкой, так ей отказали: "Вы у нас трудиться не можете, у вас родственники за границей". Единственный родственник - это я. "Вот так ты мне оказал медвежью услугу,сказала она потом,- испортил очень хорошую работу".
- Мои родственники,- продолжает Мондрус,- получавшие информацию из первых рук, все равно под влиянием пропаганды относились к моим словам с сомнением. Лейтмотив звучал почти патетически: "А ты не жалеешь, что уехала?" Да никогда не жалела и жалеть не буду.
Пришел час прощания, мы опять разрыдалась. Почувствовали, что расстаемся надолго. Письма наши доходили с трудом., проверялись, часто пропадали. Потом я стала их нумеровать. Спасал только телефон.
Отвезли меня в порт. По дороге тряслась от страха. Думала, не примут на корабль. Нет, пустили. Пластинки вернули. "Товарищи" напутствовали: "Не забывайте родину, Лариса. Знайте, мы вас помним".
- Буквально через пару недель,- перебивает лирическую ноту Эгил,- эти круизы отменили. Потому что открылась лазейка для эмигрантов. Этого Советы не хотели. А немцы совсем не ездили.
За деревьями послышался нарастающий шум, перешедший в такой грохот, что мне почудилось - завибрировала земля, начинается землетрясение. Еще несколько мгновений - и все стихло. Только благостные звуки рояля, доносившиеся из недр дома.
- Что это было? - удивился я.- НЛО пронеслось?
- Трамвай прошел.
- Вот уж не думал, что в Мюнхене есть трамвай. И часто он здесь курсирует?
- Примерно раз в полчаса. В доме его не слышно. А здесь, у ограды, самое близкое место от линии.
- Между прочим, Борис, эту трамвайную ветку проложили в 30-х годах нацисты, когда в Грюнвальде начали строить себе дачи.
- Надо же - функционирует до сих пор! Ладно, вернемся к нашим играм. Судя по вашим письмам, у Ларисы в 1976 году параллельно с пластинками началась активная гастрольная деятельность, которая продолжалась аж до 1984 года.
Эгил задумался.
- Мне кажется, на каждой поездке, а их даже трудно сосчитать, задерживать внимание не имеет смысла.
- Что ж, остановимся на наиболее примечательных.
- Все началось с легкой руки Александра Галича. Он появился в Мюнхене в октябре 75-го. Конечно, на волне правозащитной кампании, поднявшейся на Западе против СССР, с Галичем цацкались не так, как с нами. Ему сразу предоставили респектабельную виллу в Богенхаузене, он был в центре всеобщего внимания. Радушный прием Галич встретил и на "Свободе". Панич опекал его. Интервью, выступления, съемки... У себя Галич устраивал фуршеты, на один из таких вечеров пригласил и Ларису, узнав, что она живет здесь. Мы пришли вдвоем. А он, не разобравшись, кто женат, кто не замужем, сразу положил глаз на Ларису. Стал так активно ухлестывать, что мне пришлось немножко выйти на первый план. Поняв, что рядом муж, он быстро переключился на другую. Но наши добрые отношения с ним не пострадали.
- Эгил, покажи Борису пластинку, которую Галич подарил мне.
- Точно. Я забыл о лей.
Шварц отправился в дом, а я глотнул минералки.
- Ну и как тебе, Лара, Александр Галич?
- Большой шармер! - она мягко дотронулась до моей руки.- Ой, смотри, белка спустилась! Они тут как ручные. Иногда прямо на столик прыгают... Да-а. Но он недолго пробыл в Мюнхене, уехал на гастроли в Израиль.
Появился Эгил, держа в руках черный пластиночный пакет с портретом Галича.
- Вот этот знаменитый диск.
Я благоговейно прикоснулся к реликвии. На лицевой стороне название: "А whispered cry" (я перевел как "Крик шепотом"), наискосок надпись, сделанная авторучкой: "Нежной моей любви - Ларисе - очень сердечно. Александр Галич. 19-10-75".
- Его гастроли имели успех, потому что в Израиле уже сложилась большая зрительская аудитория, состоящая из советских евреев. Галич свел меня со своим импресарио, молодым эмигрантом родом из Литвы, Вабтаем Колмановичем, который настойчиво интересовался, кого еще можно пригласить в Израиль. Александр Аркадич рекомендовал ему Мондрус. Начинаем в темпе готовить репертуар.
- Меня в Израиле знали только по советским песням, но я не хотела петь ни "Синий лен", ни что-то другое. Взяли лишь несколько русских романсов, которые попали на пластинку "Там вдали Волга шумит". Они и составили основу первого отделения.
- Еще в Союзе,- дополняет жену Эгил,- пианист Володя Терлецкий, зная, что я эмигрирую, подарил мне целую стопку песен на идише, не подозревая, как это может пригодиться.
- Может, потому и подарил, что подозревал.
- Возможно. Я благодарил его в душе, ибо этот материал мы и разучили к поездке. Потом я еще достал актуальные еврейские песни на иврите.
- В тот год,- вспоминает Мондрус,- одна тельавивская группа получила премию на Евровидении, и я позаимствовала у них одну песню, очень популярную в Израиле. Еврейским репертуаром мы заканчивали второе отделение.
- И как публика отнеслась к твоему еврейству?
- Был полный фурор. Люди, знавшие эти языки, просто удивлялись: "Деточка, где ты научилась? Откуда у тебя такой красивый слаженный идиш?" А загадки нет. Частично я впитывала еврейскую речь от своих дедушки и бабушки по отчиму. Хотя на базе немецкого языка мой идиш звучал несколько иначе, чем тот, на котором говорят в южных областях России.
- В первом отделении ты пела только на русском?
- Нет. Еще по-английски, по-итальянски. И наперекор им несколько вещей по-немецки.
- Почему наперекор?
- Знаешь, один израильтянин в самолете говорит другому: "Лечу в отпуск".- "Да, и куда?" - "В Германию".- "Вы - туда? Ваша нога еще ступит на эту землю?!" В принципе, там еще коренилось негативное отношение к Германии, но эмиграция постепенно менялась: теперь преобладали советские евреи, а не те, которые пострадали и боролись за свою свободу. Несколько коробок моих немецких пластинок, которые мы привезли, на первых же концертах разошлись, как теплые булочки.
- Где ты выступала? Кто аккомпанировал?
- Ансамбль для меня подобрали из литовских музыкантов, не очень сильных в профессиональном отношении. Мы поначалу возражали, но потом, поскольку концерты сопровождались аншлагами, смирились. Первое выступление состоялось в главном концертном зале Тель-Авива "Гейхал-Атарбут". Под открытым небом, две тысячи мест. Погода в январе там хотя и мягкая, но по вечерам было прохладно. Я работала с напряжением, затрачивала много энергии и к пятнице успела простыть. А мы остановились в "Шератоне". Просим в ресторане горячего молока прогреть горло, а они руками разводят: "У нас шабад, огонь зажигать нельзя, греть негде". Потом сообразили: можно на электрической плитке, там нет открытого огня. Очень мило, конечно, что пошли навстречу, но что же это за религия, где пытаются обмануть Бога? И еще. Евреи не едят свинину. Но мы куда ни придем, везде на углях, на вертелах жарят мясо. Спрашиваю: "Что это за мясо?" Мне отвечают: "Белое мясо".- "Что такое "белое мясо"?" А Шабтай на ухо бормочет: "Ну это свинина. Чтобы обойти запрет, мы ее назвали "белым мясом". Тогда зачем эти догмы? Зачем пудрить мозги?... Перед выходом в "Гейхал-Атарбут" я перекрестилась за кулисами, так устроители мне выговор сделали: "Ты что, находишься на сцене в Тель-Авиве и вдруг крестишься по-русски". Мы с этой еврейской фальшью столкнулись еще в Остии Лидо, но не предполагали, что она процветает и в самом Израиле.
Состоялись у меня еще концерты в Хайфе - в "Аудиториуме", в Иерусалиме - в "Биньяней Гаума", в других местах, не помню уже.
Эгил не дает угаснуть израильской теме:
- Вообще дни с 18-го по 29 января, проведенные на Земле обетованной, напомнили мне старые добрые времена в Советском Союзе. Какие-то знакомые "еще по Москве" подходили к нам, предлагали разные услуги. Встретились мы там с нашим Яшей Штукмейстером, бывшим директором Рижского эстрадного оркестра. Именно он когда-то познакомил меня с Ларисой. Свел на всю жизнь. Он и первый тогда сказал мне, что евреев скоро будут отпускать. Яша эмигрировал почти вслед за нами, но жизнь в Израиле его крупно разочаровала. Его жена Берта была стоматологом - профессия вроде престижная во всем мире. Но когда они привели нас к себе куда-то на окраину Тель-Авива, я увидел более чем скромненький зубоврачебный кабинет. Не знаю, каких людей лечила там Берта, потому что вся медицина в Израиле была оснащена по высшему классу, а тут будто в районную поликлинику попал.
Трудности в еврейской эмиграции возникали в основном у людей пожилого возраста, когда уже поздно переучиваться и начинать что-то с нуля. Яша страдал и от климата, и еще больше от того, что не находил себе применения. В Риге он считался фигурой, "уважаемым человеком", а в Израиле администраторов и устроителей концертов хоть пруд пруди. На прощание он сказал мне: "Здесь, в Тель-Авиве, я стал законченным антисемитом". Не знаю... Мы восхищаемся Израилем и по сей день, хотя кое-какие гримасы нас тогда поражали.
- Еще примеры есть?
- В середине 70-х израильская лира стремительно падала в цене. По случаю инфляции вывоз валюты был запрещен. Организаторы гастролей заявили, что могут рассчитаться с нами только местными деньгами. Их можно либо поменять на черном рынке, либо потратить на какие-то товары. Считалось, что в Израиле выгодно покупать бриллиантовые кольца. Якобы они стоили намного дешевле, чем в Европе. За советом мы обратились к одной парочке из окружения Шабтая Колмановича. Они будто бы знали нас и даже жили в Москве по соседству. "Мы, Грабовские, встречались с вами у общих знакомых..." Но я не помнил этой фамилии. В Тель-Авиве они держали антикварную лавку. И этот "друг" Миша Грабовский предлагает: "Заходите к нам, поможем". Но мы же с Ларой умные, сначала прошлись по главной улице, посмотрели ювелирные магазины, потом попросили Мишу: "Пойдем с нами, потому что мы ни черта не смыслим ни в бриллиантах, ни в ценах". А он: "Да зачем вам куда-то идти. Садитесь. Сейчас все устрою". Ладно. Сидим, болтаем с его женой. Является минут через пятнадцать и вываливает на стол две горсти бриллиантовых колец.
- Короче, мы клюнули,- продолжает Лариса.- Вроде бы наши соотечественники, никто никому не обязан. Попросили совета, а он сразу вознамерился поправить на нас свое материальное положение. Эти кольца каким-то образом ему одолжили в магазине. Он убрал ценники, все характеристики и так, на голубом глазу, заправляет нам: "Этот камень - один карат, этот - полкарата...Это кольцо - три тысячи баксов, это - десять тысяч..." Такую ерунду пошел плести, думает, я буду хватать все без ценников. "Выбирайте, выбирайте..." - "А цена?" - "Договоримся. Ты, главное, смотри, чтобы нравилось". Ткнула пальцем: "Ну это?" - "Десять тысяч". Даже глаз не отвел. Я дергаю Эгила за рукав и по-латышски ему: "Спокойно, уходим, нам здесь ничего не надо".
Отмежевались от него. Зашли в солидный магазин и купили себе на память какое-то колечко с бриллиантом. За нормальную цену. Вот тебе и гримаса. Вроде знакомые, свои, а каждый норовит поживиться за твой счет.
- И они ходили за нами,- встревает Шварц,- очень навязчиво. "Что угодно? Чем помочь?" Когда мы открывали свой магазин в Грюнвальде, то не звали своих соотечественников: "Ах, купите у нас пару туфель". Если ты не можешь продать свой товар местному населению, тогда все - закрывай лавочку.
За деревьями вновь прогремел трамвай, напоминая о быстро текущем времени.
- Сигнал к обеду! - смеется Лариса. Спросив что-то у Эгила по-немецки, она снова перешла на русский: - Пойду Лорена спрошу.
Обеденную паузу мы заполнили визитом в "Ферстхауз Вернбрун" ("Лесной дом в Вернбруне"), куда поехали вчетвером. Это живописное местечко с рестораном на открытом воздухе. Ели равиоли и пили фирменное пшеничное пиво "Вайсбур", известное в округе с начала семнадцатого века и по вкусу напоминающее нашу брагу. Как самые замечательные минуты, проведенные в Мюнхене, останутся, вероятно, в моей памяти эти обеды и ужины - неспешные, сытные, хмельные.
Немного раскисшие, мы вернулись домой и после часового отдыха вновь впряглись в работу, но уже в гостиной, поскольку Лорен переключился с рояля на компьютер и в доме воцарилась тишина.
- Что у нас дальше по программе? - бодро продемонстрировал я готовность к слушанию речей.
- Все тот же 76-й год, Борис. Ты заметил, что мы стараемся придерживаться хронологии и рассказываем как бы все по порядку. На самом деле многие проекты созревали и готовились спонтанно, без всякого продуманного плана, наслаиваясь часто один на другой. Многие вещи делались, как и в Москве, одновременно, то есть наша работа шла в нескольких направлениях. Скажем, собирали израильскую программу и параллельно готовили латышскую.
- А между поездками "Полидор" дал мне поручение записать сингл "Варе либе" - "Настоящую любовь не забыть".
- Да, Лара. Но саму запись сделали все-таки после поездки в Австралию. Я расскажу позже об этом.
После израильских гастролей к моему старшему коллеге по радиостанции Вилису Скултансу приехал в гости очень богатый и влиятельный эмигрант из Австралии Карлис Лидумс. Нас познакомили, и он как-то в разговоре оборонил фразу: "Обязательно приезжайте с концертами к нам в Австралию". Зеленый континент! Это как-то сразу отложилось в памяти. К счастью, слова Лидумса не стали пустым пожеланием, он связал нас с австралийскими латышами, которые и организовали концерты Мондрус в апреле месяце.
Программа у нас была обкатана, мы ее лишь подновили после гастролей в Израиль. Вообще говоря, латышские бытовые песни, что пела Лариса, вызрели на русских корнях. Они шли от русских романсов еще со времен Первой мировой войны. И после революции латышские стрелки принесли на родину много мелодий из России, наложив на них уже свои тексты. Эти песни в период между двумя войнами зазвучали совершенно по-новому и обрели свою самостоятельную жизнь. Но культивировались и песни, возникшие на основе немецких мелодий.
- Словом, каждый "гегемон", проходя через Латвию, оставлял свой культурный отпечаток.
- Точно так. Лариса, надо отдать ей должное, не только ремесленнически выучила эти песни на языке оригинала. Она освоила и точно передавала национальную ментальность народа, чем доводила латышей до слез. Они рыдали на ее концертах. Потому что в их душах хранился и теплился сильный сантимент к своей родине.
- Этот сантимент,- уточняет Мондрус,- есть и у меня - и к Латвии, и к Москве, и к моей молодости.
- Благодаря в том числе и Ларисе, у молодых латышей появлялась мотивация к изучению своего языка. Родители приводили детей на концерты, чтобы они, услышав настоящий латышский язык, поняли, что и у их небольшого народа есть своя, особая культура.
Применительно к Австралии репертуар Ларисы также имел идеологическую направленность и был ориентировал на возбуждение у латышей чувства национального самосознания. Превалировали песни с политизированным содержанием, которые потом зал пел, как гимны, стоя. Кстати, учитывая и эти моменты, мы не стремились особо поддерживать какие-либо контакты с друзьями в Москве. Ведь наша латышская программа - это сплошная антисоветчина. А как еще квалифицировать воспевание непокорного духа латышей, которых поработил большой сосед? Но в этой артикуляции национальной ментальности легко угадывалось и другое: латыши не вообще против русских, но против советского владычества.
В начале апреля мы вылетели во Франкфурт, оттуда "боингом" сингапурской авиакомпании взяли курс на восток. Нас заверили, что сингапурская авикомпания - лучшая в мире. Действительно, обслуживание в "джумбо-джете" удивило нас. Красивые девочки в коротких юбочках, с необыкновенным азиатским шармом, без конца поили нас шампанским и французским коньяком, весь рейс шла кормежка вкусными вещами, показывались какие-то фильмы, продавались сувениры. Громадный салон был заполнен наполовину, и мы отдыхали, растянувшись на три кресла. Заново приходили ощущения недавно обретенной свободы.
В Мельбурне сделали пересадку на самолет местной линии, и дальше последовал перелет в Аделаиду, где нас поджидала семья Лидумсов.
Концерты планировались в Аделаиде, Канберре, Мельбурне (везде по два) и Брисбене. По договору с молодежной организацией, устроившей турне, мы отдавали им всего пятнадцать процентов - это мизер. Правда, перелет туда и обратно за наш счет. Из своего кармана оплачивали и работу пианиста, которого взяли на месте. Этот музыкант, голландец, всю жизнь провел в Индонезии. Даже после получения страной независимости он, перебравшись в Австралию, так и остался в душе колониальным европейцем. И к нам явился будто из довоенного английского фильма: в пробковом шлеме, шортах и носках до колен...
Что интересно. Летом вышла латышская пластинка Мондрус "На чужбине сажаю снова розы" с моим шлягером "Йедер нетте летте". Я договорился с "Полидором", и они устроили так, что партию дисков отпечатали в Сиднее и разослали по всем пунктам наших остановок. Так что к каждому концерту в книжных магазинах уже продавались Ларисины пластинки. И латыши отчитались перед нами буквально за каждый диск. В Германии, как и в другой стране, любой бизнес строится на подсчете, бухгалтерии, документации. Не скажу, что люди здесь не обманывают, потому что они кристально честные. Просто действуют определенные правила. А в Австралии в принципе можно человека обмануть. Коммерческие отношения с латышами строились исключительно на доверии, на слове. Они в этом плане щепетильно порядочны. Даже через несколько лет к нам все еще приходили деньги за последние проданные пластинки, о которых мы давно забыли.
Заказанные нами диски реализовывались на концертах. Курс доллара держался высоким, билеты стоили приличную цену. Но выступления Мондрус все равно сопровождались аншлагами, благодаря чему наша поездка полностью окупилась.
Лариса прерывает мужа:
- Там были крупные латышские центры, арендовались большие залы. И мне понравилось то, чего я не видела в русской эмиграции,- женские комитеты устраивали на моих концертах буфеты. Пекли дома пирожки с капустой, шпеком, приносили яблочные пироги с корицей, другие яства, все это душисто пахло, возбуждало аппетит. Типично латышские лакомства. И все раскладывалось на скатерочках с узорами. Выручка шла в кассу их общины.
- А почему они там богатые такие?
- Как ты знаешь, Борис, осенью сорок четвертого из Латвии бежала в основном буржуазия, то есть люди имущие, с капиталом. Но покидали родину и интеллигенция, боявшаяся коммунистов, а также молодежь, запятнавшая себя участием в немецком Легионе. Для них эмиграция складывалась тяжело. Никаких пособий они в Америке и прочих странах не получали. Люди шли на фабрики, заводы ради самой возможности работать, иметь хоть кусок хлеба. Однако они знали, что главное - это образование. Молодые стремились поступить в университеты. В 70-е годы большинство из них уже имели хорошее местное образование и ловко интегрировались в различные отрасли. Австралия в этом отношении представляла некую целину, Эльдорадо, заповедную зону. И после войны сюда хлынул мощный поток эмигрантов...
Пока Эгил пел свою австралийскую песню, Лариса отвлеклась на кухню и доставила нам непочатую пузатую бутылку французского коньяка и конфеты. Шарман! Дальнейший экскурс в историю делового освоения Зеленого континента проходил под звон рюмок и шуршание фантиков.
- Да, Борис, каждый представитель любой европейской национальности нашел свое место под австралийским солнцем. Немцы открыли булочные. Другого хлеба, кроме, как вата, белых безвкусных булок, там не знали, и вообще Австралия до того отличалась жуткой кухней, полученной в наследство от англичан. Как известно, английская пища - самая невкусная, хуже только в Африке. И виноделие в Австралии развили немцы, частично итальянцы. Мясо, колбаса, паштеты - тоже заслуга немцев. Итальянцы пооткрывали ресторанчики, насаждали пиццу и спагетти. Японцы готовили рыбные блюда.
Латыши тоже нашли свое поле деятельности. К примеру, Лидумс, который принимал нас, стал одним из ведущих строителей. Он приехал из Латвии как инженер. Хорошо построил кому-то дом, получил сразу еще несколько заказов. Латыши - народ очень трудолюбивый и экономный. Они готовы трудиться где угодно и все равно кем - лишь бы заработать. Первые годы Лидумсы жили очень скромно, ограничивали себя во всем, откладывали деньги. При возможности под низкий процент покупали землю, строили дома. А через три года земля так вздорожала, что они продавали ее в два, а то и в три раза дороже. Так наращивали свой капитал.
Австралия - страна богатая, с огромным экономическим потенциалом. Но многого там еще не хватало. Поэтому у эмигрантов открывались большие возможности для коммерческих успехов.
- Наливать? - не забываю я и о коньяке.
- Наливай, наливай... Интересно, что мы оказались среди латышей с уже совершенно иной ментальностью. Лидумсы имели троих сыновей: один примерно моего возраста, по характеру, привычкам - легко узнаваемый латыш, а двое других, помоложе,- это новые для меня люди. Вроде тоже латыши, но у них другое ощущение жизни, по ментальности они настоящие австралийцы. Это своеобразие отчасти объясняется тем огромным расстоянием, что отделяет Австралию от Европы. По сравнению, допустим, со скупыми, не очень преуспевающими немцами, в основном пожилыми, которых в свое время по состоянию здоровья не пустили в Канаду, "новые латыши" имели широкую натуру, были добры, свободны, раскованны. Денег у всех полно - это мы чувствовали хотя бы по тому, как они нас таскали по ресторанам. Сплошные пиршества. Если наше израильское турне почти ничем не отличалось от гастролей в Союзе (автобус, ругань с администратором и музыкантами, скупердяйство; такого, правда, потом нигде больше не повторялось), то Австралия поразила нас своим радушием, немелочностью, изобилием, хлебосольством.
Лариса подливает мне коньяку.
- Я удивилась, что песню Эгила "Йедер нетте летте" латыши подхватили во всем мире. Даже в далекой Австралии зрители пели ее вместе со мной хором. Это был настоящий аттракцион. Слова они брали с пластинок "Даугавас ванаги", а потом и печатали их сами.
- В Израиле, Борис, мы выражали недовольство музыкантами, в том числе пианистом. Я говорил импресарио: "Вы специально набрали самых слабых музыкантов, чтобы сэкономить". Он ответил: "Я считаю только свои расходы". Эти слова мне хорошо запомнились. В Австралии мы считали тоже только свои расходы: билеты туда и обратно, гонорар пианисту... Я не аккомпанировал, потому что вел программу и - не поверишь! - пел с Ларой дуэтом и пританцовывал. Выступал в роли массовика-затейника, чтобы дать ей возможность отдохнуть, переодеться. Она четыре раза меняла костюмы - по схеме сольного концерта, отлаженной еще в Союзе. Импресарио сидел в зале, прислушивался и удивлялся...
- ...С кем это он влип в очередной раз.
- Концерт начинался с романсов. Импресарио в перерыве подходит ко мне: "Я, конечно, не хочу вмешиваться в ваши творческие дела, но когда к нам приезжают какие-то группы, то они начинают так, что сразу всех наповал".- "Да вы не волнуйтесь,- успокаиваю его,- мы же знаем, как развить программу". Романсы в начале - это в каком-то смысле провокация. Все ждут: сейчас откроется занавес и начнется "о-ла-ла!". А тут нечто совершенно противоположное: шепот, робкое дыханье, трели соловья... Но слушали дышали вместе с Ларой. Она едва допела первый романс, как грохнули аплодисменты. Наш расчет оправдался. Ведь до второго отделения еще надо было дойти...
- Чтобы сразу не выложиться и не остаться без штанов,- дополняет Мондрус.
- Когда мы с триумфом вернулись домой, Лара заявила: "Я тоже хочу себе машину". И тогда мы с части нашего гонорара купили ей синюю спортивную "хонду цивик". Лариса очень хорошо смотрелась за рулем авто.
- Ты говоришь "синюю", а у нее красная "хонда"...
- Ну, это было давно, мы несколько раз меняли машины.
Я в очередной раз приложился к коньяку. Лариса приглушила в гостиной верхний свет, зажгла свечи, создав нам более интимное настроение.
- Что-то вы упомянули про сингл "Варе либе".
- Смотри-ка, помнит еще! "Полидор" поручил мне продуцирование этого диска. Я пригласил самого именитого тогда аранжировщика Норбера Дауша. И в этой работе - "Настоящую любовь не забыть" - мы вернулись к подлинному немецкому шлягеру, отойдя от русского фольклора.
Во время записи в "Унион Штудио" пение Ларисы услышал случайно заглянувший туда Ральф Зигель. Тот самый, если ты не забыл, кого предлагал нам Губер: "Полидор" или студия Зигеля. Теперь он сам возник на горизонте. И ему так понравился голос Ларисы, что он тут же предложил ей сделать пластинку.
Летом семьдесят шестого Зигель записал с Мондрус песню "Хальт мих фест" ("Обними меня крепче"). Я обратил внимание, что ему понравился не только голос певицы, но произвела впечатление и сама Лариса. Как женщина. Однако "личные предложения" Зигеля были отвергнуты.
Песни сингла "Обними меня крепче" попали в "Дойче шлягер хит-парад". И они продержались несколько недель, занимая в рейтинге высокие места.
Накануне 1977-го Ларису пригласили в Висбаден на "Сильвестр-шоу". Это роскошное представление, задуманное как прощание со старым годом и встреча нового, проводилось в спортивном зале при громадном количестве публики. Я сидел в первых рядах и видел, как Лариса исполняла дуэт с известным певцом Михаэлем Шанце. После шоу я сказал ей: "Вот это настоящее телевидение, о котором можно только мечтать!" Я имел в виду качество звука, аппаратуры, оркестр, свет, балет... Все сверкало, радовало слух и глаз. И так все было несравнимо с той скудостью и отсталостью, что мы наблюдали в Останкине. Но в Союзе это еще не сознавалось нами.
- На шоу здесь тратились жуткие деньги.
- Да, семидесятые годы являлись эпохой пышных, богатых шоу-представлений. И гонорары Лариса получала соответственные...
- Эгил, скажи Лорику, что пора заканчивать. А то Боря, наверное, уже отдыхать хочет.
- Полчасика еще можно посидеть,- бодро откликнулся я.
Но Лорен, будто услышав приказ мамы, уже стремительно поднимался по винтовой лестнице, промелькнув мимо нас метеором. Шварц встал и, сказав Ларисе несколько слов по-немецки, тоже последовал наверх.
- Ну что, может, еще по рюмочке? - предложила хозяйка, когда мы остались вдвоем.
- Обязательно.
Я разлил остатки конька по рюмкам, и мы чокнулись.
- Похоже, Лорен у вас говорит на нескольких языках.
Мое замечание упало на благодатную почву.
- Да, Лорик, будучи маленьким, слышал от Эгила и его мамы латышский язык, от меня - русский. А в детском саду стал потихоньку привыкать к немецкому. Но начал вдруг заикаться. Обратились к логопеду, и тот сказал: "Вы, очевидно, перегрузили его всякими языками. Необходимо чем-то пожертвовать. Пока он не овладеет как следует немецким, предлагаю все прочие языки оставить". Я тогда подумала: "Отложим пока латышский, а по-русски общаться будем". Лорик, к счастью, быстро освоил немецкий и перестал чувствовать себя китайцем среди сверстников.
Однажды пришла в гости Рената Вайрих, жена продюсера, и наш Лорик отхохмил. Взял ее за руку, отвел в сторонку и зашептал: "Рената, я тебе сейчас все про себя расскажу. Единственный в доме, кто говорит на настоящем немецком,- это я. Папа хорошо знает латышский, мама - русский, и оба так себе - немецкий. Но кто говорит по-настоящему на хох-дойч, так это я".
- Сейчас, я слышал, он и по-английски шпарит.
- Да, старается.
- А музыкой как он стал заниматься?
- О, к музыке мы приобщали его с пяти лет. Долго искали преподавателя. Когда переехали в Грюнвальд, Лорику было шесть с половиной лет. И здесь объявилась очень интересная учительница музыки, немка Нелли Альбрехт. Она долгое время жила в Казахстане, получила там высшее образование, поехала искать счастья в Москву. Работала в музыкальной школе. Позже вместе с мамой и братьями эмигрировала в Германию. Приехав в Мюнхен, стала искать учеников. Мы искренне обрадовались ей: знает русский язык, будет проще общаться с Лореном. Послушав его, она сказала: "Мальчик хороший, надо заниматься". И сразу дала задание: "Лорик, на следующий урок подготовишь мне гаммы и маленький этюдик. А потом мы с тобой за Баха возьмемся, у него есть небольшие пьески для начинающих". И так упорно, основательно, в традициях советской школы, которая тогда котировалась, взялась за нашего мальчика - нам это понравилось. А Лорен так перепугался, что однажды, когда давала домашнее задание, сказал ей: "Нелли, наклонись ко мне". Она выполнила просьбу. "Что, Лорочка?" А он прошептал: "Следующий раз не приходи больше". Но он занимался у Нелли восемь лет, и она поставила ему хороший фундамент.
- А потом?
- Потом общеобразовательная школа - "реалшуле", гимназия. Первые места на музыкальных конкурсах. Полтора года проучился у Александры Джентиле, профессора "Музик хохшуле", лучшей ученицы пианиста Герхарда Опица. Когда Лорен дважды занимал третьи места на Всегерманском конкурсе пианистов, он услыхал о знаменитом профессоре Кемерлинге. И захотел продолжать учебу у него, в Зальцбурге, в "Моцартеум музик хохшуле". Лорен в это время готовил программу для Опица: Моцарт, Бах... С этими произведениями показался Кемерлингу. Тот послушал, потом говорит: "А теперь сыграй что-нибудь из романтики". Лорен сыграл Брамса. Профессор заметил: "У тебя абсолютный слух".- "Ну, не всегда,- отвечает Лорен,- иногда я угадываю".- "Судя по игре, ты можешь поступить в Моцартеум".- "Я бы хотел учиться у вас".- "Туда ты наверняка попадешь, а вот ко мне ли, неизвестно".
Такой у них получился диалог. Лорен расстроился, но в Зальцбург поехал. Экзамены сдал. Играл этюд Шопена, интермеццо Брамса, опус 117.
Через месяц позвонил сам Кемерлинг: "Лорен, поздравляю. Ты принят - и ко мне". Теперь сын периодически ездит в Зальцбург. Сегодня как раз готовился...
- Лорен... Немножко странное имя...
- Вообще здесь это похоже на женское имя. Поначалу, когда он ходил, скажем, к врачу, его вызывали: "Фрау Лорен, пройдите". Или на концертах про него говорили: "Она хорошо играла". Это его досадовало. Теперь в документах у него двойное имя: Лорен Артур.
Сверху по лестнице спускается Эгил. И сразу слегка ревниво интересуется:
- О чем это вы тут говорили?
- Да так, о разном,- ухожу я от продолжения темы.
Эгил включает телевизор. На экране возникает какая-то физиономия и аплодирующие зрители.
- О, это Томас Готшалк! - загорается Лариса.- Празднуется его пятидесятилетие.
- Кто такой Готшалк? - Я, как всегда, показываю полный профанизм в немецкой культурной жизни.
- Крупный шоу-мастер,- разъясняет Эгил.- Ведет большую программу под названием "Поспорим".
Но мне уже ни до Готшалка, ни вообще ни до чего; как получатель информации я иссяк, разряжен. С трудом выдерживаю для приличия еще пару минут и откланиваюсь. Иду спать. Спать! Спать!..
Глава 6
МОЖНО ЛИ СТУЧАТЬ НА СВОЕГО МУЖА?
Первое турне в Штаты.- Встреча с прошлым: Чижик, Горовец, Леонидов и другие.- Пропажа Дизи.- Два концерта почти в один день: в Дюссельдорфе и в Лос-Анджелесе.- Камуфлет в Варшаве.- Контакты Паулса с "КГБ" в Париже.Мондрус поет в "Садко".
За десять лет (1974-1984) активной концертной деятельности на Западе Лариса Мондрус совершила гастрольных поездок больше, чем за такой же период времени (1963-1973) в Советском Союзе. Только теперь ее выступления не ограничивались территорией Германии, а распространялись на весь мир. В некоторых странах ей доводилось петь не единожды, не сразу назвала она мне точное число гастролей в Соединенные Штаты. Но были поездки и оставившие яркий след в биографии, запомнившиеся, так сказать, как этапы большого пути. Вечную благодарность, наверное, Мондрус испытывает к латышам-эмигрантам, которые не только познакомили ее с далекой Австралией, но и открыли певице дорогу в Америку. Коммерческие условия, предложенные "Даугавас ванаги" для первого заокеанского турне Мондрус, остались прежними: перелет в Штаты за счет гастролеров и пятнадцать процентов прибыли в пользу латышей. При аншлаговых сборах, как показал австралийский опыт, затраты должны с лихвой окупиться.
В Америку гастролеры взяли с собой пианиста Игоря Кондакова. Это был рискованный шаг, ибо латыши, где бы они ни находились, органически не переваривают русских. Да что там русских, они даже своего Паулса в те годы недолюбливали, считая его просоветским элементом. Но с Кондаковым в Штатах получился полный парадокс. Общительный, жизнерадостный, остроумный, при своем знании английского и умении "втираться" в любую компанию, он так обаял латышей, что ни одна вечеринка "Даугавас ванаги" не проходила без его участия. На этих мероприятиях - со свечами на столах,- претенциозно именовавшимися "концертами-кабаре", Кондаков всегда становился центром внимания, душой компании. Когда он с изящной легкостью наигрывал популярные латышские мелодии, около рояля обязательно собиралась толпа. А в паузах между номерами Мондрус Игоря непременно приглашали к какому-нибудь столику пропустить рюмочку-другую. Выпить Кондаков любил. Так любил, что в поездке почти "не просыхал", на этот случай в его дорожной сумке всегда имелась наготове бутылка (точнее, бутыль, ибо в Америке это, как правило, двух- или четырехлитровая емкость с ручкой). Но, как ни странно, к каждому выступлению Мондрус он был уже в форме, чист как стеклышко - во фраке, выбрит, собран и вдохновенен.
Концертный график "Компания Шварц и латыши" составила таким образом, чтобы продуктивно использовать все гастрольное время. В Штатах самые "убойные" дни - пятница, суббота, воскресенье. Поэтому уик-энд Лариса пела в крупных городах, в больших залах, где можно было собрать максимум публики, а по будням выступала в глубинке, где придется. Жители небольших городков обычно сетовали: "Жалко, что вы приехали в середине недели, вот если бы в конце - народу бы собралось больше". Но Шварц уже знал: разницы большой не будет, ну придет на полторы калеки больше, так уж лучше выходные в Чикаго или Филадельфии.
Основные проблемы с американскими латышами возникали из-за стоимости билетов. Организаторы гастролей старались "опустить" цены, чтобы обеспечить доступность концертов для комьюнити. "У нас нет денег, одни пенсионеры",оправдывались они. Шварц упорно возражал: "Ничего, один раз могут заплатить и подороже". Он рассчитал правильно, зная, что пик гастролей придется на 18 ноября - национальный праздник латышей, когда наплыв публики будет максимальным.
Первый американский вояж Мондрус включал такие города, как Нью-Йорк, Вашингтон, Филадельфию, Бостон, Чикаго, Детройт, Кливленд (Западное побережье Штатов она "охватит" в следующий раз). Здесь приходится повторять банальность об "ошеломляющем успехе" - именно он, как никогда, сопровождал эти гастроли певицы. Я понимаю, сегодня выросло новое поколение слушателей с совершенно иными вкусами и запросами, весьма далекими от критериев тридцатилетней давности, и поэтому каждому встречному-поперечному надо объяснять, кто такая Лариса Мондрус. Тогда же эмиграция, ненавидевшая коммунизм и шипевшая на СССР, тем не менее жила ностальгическими воспоминаниями о своей молодости, прошедшей в Союзе и неразрывно связанной с песнями, в том числе и этой артистки. Собственно, Мондрус являлась для эмигрантов одним из символов всего ими утраченного - поломанной и оставшейся в далеком космосе жизни. Именно в таком аспекте и следует понимать ее успех.
С латышами дело обстояло сложнее, нежели с евреями, но они, быть может, еще острее проявляли свое любопытство в желании видеть Мондрус ведь это она так блестяще спела "Йедер нетте летте" и прославила их порабощенную родину. Взращенные на дрожжах западной культуры, латыши на концертах Мондрус становились похожими больше на периферийных любителей эстрады где-нибудь в Тамбове или Сарапуле, увидевших вдруг воочию столичную звезду,- тот же неуемный восторг и поклонение.
В Чикаго, когда в антракте поставили в фойе столики, за одним из которых продавались пластинки и кассеты Мондрус, а за другим Лариса раздаривала автографные карточки, в очереди началась такая давка, что на следующих концертах Шварц делал специальное предупреждение:
- У нас сложилась здесь традиция в перерывах продавать записи Ларисы Мондрус. Просим уважаемую публику не волноваться и соблюдать порядок. Кассет и открыток хватит на всех.
В Кливленде зрители не расходились два часа (!) в ожидании певицы. Накладка произошла из-за того, что Шварц, сидевший за рулем вагон-стейшена, выезжая из Детройта, на каком-то отрезке пути перепутал дорогу, свернул не туда, в результате пришлось сделать порядочный крюк. Кстати, пару слов об этом вагон-стейшене марки "щевроле-фьюри". Его взяли напрокат в Нью-Йорке, доверху набив пачками пластинок и кассет. Кое-как втиснулись и сами. Больше всех страдал Кондаков, у него только голова торчала поверх коробок. "Я так больше не могу ехать,- стонал он.- Шварц, ты должен куда-то убрать эти чертовы пластинки". Эгил, усмехаясь, успокаивал его: "Подожди до первого концерта, их сразу убудет..."
Концерт в Кливленде все же состоялся, и через несколько дней в "Новом русском слове" появилась даже симпатичная рецензия, отрывок из которой я процитирую:
"В тот вечер публика выдержала огромный искус - концерт начался на два часа позже против назначенного времени (что-то случилось с машиной Мондрус по дороге из Детройта, где выступала певица). Уже стояла очередь в кассу на возврат билетов, когда руководитель Русского клуба г-н Свирский объявил о приезде ансамбля. Ждали еще более получаса, понимая, что Мондрус нужно переодеться, прийти в себя, чуть отдохнуть после многочасового пути. Но вот раздались звуки аккомпанирующего трио, и со сверкающей и, смело можно сказать, чарующей улыбкой вышла Лариса Мондрус. Сильный, хотя и не очень широкий по диапазону, голос немедленно захватил слушателей, и шумные аплодисменты всего зала были заслуженной наградой артистке за ее попуррийный "антре" из известных эстрадных песен. Физически ощущалось, как усталость от длительного ожидания начала концерта испарялась благодаря огромному сценическому обаянию, присущему Ларисе Мондрус. Моментально возникший творческий контакт, как бы невидимая прекрасная струна между исполнительницей и зрительным залом - то, что индийцы определяют словом "прана", а американцы - "харизма",- было радостно воспринимать.
На протяжении двух отделений концерта артистка щедро пела на русском, английском, латышском и других языках. Едва ли нужно анализировать, что было лучше. Не боясь захвалить, можно сказать "все было лучше" благодаря увлекающему таланту артистки, ее захватывающему исполнению..."
Пребывание в Америке еще больше, чем израильское турне, смахивало не встречу с прошлым. Словно из небытия возникали, казалось бы, навсегда забытые лица. О чем речь, если в первый же день к Мондрус и Шварцу, остановившимся в латышской гостинице в районе Бронкса, сюрпризно заявился трубач Володя Чижик. Он приехал на модном красного цвета спортивном "шевроле" и вместо разговоров о былом и настоящем эстрадного искусства сразу стал хвастаться своей машиной: "Эгил, ты посмотри, какой у меня руль. Нет, ты сядь и попробуй. Баранку можно крутить одним пальцем".
Чижик эмигрировал позже Мондрус, но уже бегло владел английским и был женат на американке, дочери крупного банкира. Поскольку мои гастролеры прибыли в Штаты без аппаратуры, с одним усилителем "Дайнокорд", Володя помог Шварцу купить в Нью-Йорке колонки "Боссе" - самые качественные, компактные и транспортабельные громкоговорители.
Состоялась встреча с музыкантами, которых Шварц не видел по меньшей мере лет пятнадцать. В начале 60-х получил известность в профессиональных кругах музыкальный дуэт Игорь Бирукшкис (бас-гитара) и Борис Мидный (саксофон). В 1963 году к ним присоединили пианиста Кондакова, и это трио собирались послать на гастроли в Японию, на Всемирную выставку. Кондакова в последний момент сняли с поездки, а Бирукшкис и Мидный, оказавшись в Стране восходящего солнца, отказались вернуться на родину, попросили политическое убежище в Штатах. История с токийскими "невозвращенцами" получила шумную огласку и просочилась даже в советские газеты. Теперь обоих музыкантов Шварц увидел на Манхэттене в "Грин виладж", где в стеклянном павильоне черно-белый состав играл свой "джем-сейшн" (там же трубил и Володя Чижик).
А как было не навестить Эмиля Горовца, с которым и в концертах выступали, и плотно общались в последние московские месяцы, когда готовились к отъезду? Горовец со своей женой Мусей занимал государственную квартиру в доме, принадлежавшем городу Нью-Йорку. В таких комьюнити в жилом массиве на берегу Хадсон-ривер селили первоначально эмигрантов из России. Из окон его квартиры на семнадцатом этаже открывалась широкая панорама на Манхэттен.
У Горовца по сравнению с другими исполнителями имелось важное преимущество - еще в Советском Союзе он прославился сначала как чисто еврейский певец. Поэтому в Америке ему удалось значительно легче занять свою исполнительскую нишу. Правда, идиш здесь был почти забыт, но какая-то часть еврейской диаспоры еще пользовалась им, благодаря чему Горовец без концертов не сидел. Его жена устроилась на радио, где вела получасовую передачу для русской колонии. Спустя несколько лет Муся умерла.
В том же многоквартирном комплексе на Хадсон-ривер нашел себе пристанище и лучший администратор Союза Паша Леонидов. Кое-как калякая по-английски, он так и не сумел вписаться в американский образ жизни и был страшно разочарован "капиталистическим раем". Паша жаловался Шварцу: "То, что я могу писать стихи, здесь абсолютно никому не нужно. Если ты певец, дорога одна - в кабак. Если ты конферансье, как Саша Лонгин, или поэт,- то на такси". Ни в кабаке, ни таксистом Леонидов работать не мог, считал ниже своего достоинства. Он предпочитал сидеть на пособии по безработице, а его жене Гале удалось найти место экономки в богатой семье. Тем они и кормились. В Америке у них родился сын.
В конце концов, не выдержав "раздрая" между мечтами и суровой действительностью, Паша решил хлопотать о возвращении на родину - там все-таки он был человеком (в смысле, личностью). Это желание тоже оказалось несбыточным. В посольстве от Леонидова потребовали публичного, так сказать, саморазоблачения. Он написал покаянное письмо, где-то опубликовал, но с ним все равно вели странную игру: когда он хотел уехать - не пускали, "пудрили мозги", а когда разрешили - раздумала возвращаться его жена.
Осенью 75-го, когда Леонидов томился еще в римском "отстойнике", Шварц по телефону предлагал ему приехать в Мюнхен и устроиться на "Свободу". Паша отказался: "Нет, я поеду только в Америку, там большие перспективы". Он рассчитывал на потенциал все разраставшейся русской колонии, пытался "попасть в струю", писал песни о России, о березках и девичьих косах. Но это оказалось действительно никому не нужным - ни нашим эмигрантам, ни тем более американцам. Умер он во второй половине 80-х.
Для Ларисы самой приятной неожиданностью явилась встреча в Вашингтоне с семейством Лекухов: тетей Лизой и дядей Лазарем, их детьми Диной и Эликом. Последний был уже женат на Авиве, работавшей, как я уже говорил, на "Голосе Америки". Эгил вспоминал, что, когда Лариса выступала в Филадельфии, Алик Лекух приезжал к ним на концерт. Потом они провожали его, говорили на злободневные темы, по какому-то поводу упомянули советское посольство, а кто-то проходил мимо, услышал обрывки фраз, "сделал вывод", и вот уже от недоброжелателей пополз слушок: Мондрус и Шварцу доверять нельзя, они русские шпионы; не зря же к ним из Вашингтона приезжал советский резидент (то есть Элик Лекух), говорящий и по-русски, и по-английски, и даже по-латышски. В общем, полнейшая абракадабра! А все потому, что, наверное, каждый из эмигрантов натерпелся в свое время от происков КГБ и хорошо знал, какие длинные руки у этой фирмы. Атмосфера подозрительности, царившая в русской колонии, давно никого не удивляла, и первое чувство, возникавшее к выходцам из СССР,- любопытство, перемешанное с недоверием. Даже если эти люди были известными артистами. Кто знает, с кем вы встречались в Союзе в свободное от работы время? И "народные артисты" могли быть (некоторое точно были) осведомителями. Впрочем, вслух никто никогда ни в каком "шпионаже" Мондрус не обвинял. Нелепость такого предположения понимали вроде бы все, но опять же каждый эмигрант жил на чужой земле с "железобетонным" фучиковским завещанием: "Люди... Будьте бдительны!"
1977 год. Гастрольная круговерть все более захватывает Мондрус. Кроме агентуры Хельги Адлер, сотрудничество с Ларисой начинают известные в Германии прокатные фирмы "Штайнер гастшпиле", "Нордпрограмма", "Штудио-шоу-5". Свою лепту в расширение географических поездок вносит и Шварц, чьи контакты с латышскими эмигрантскими организациями все более расширяются. Мондрус поет у латышей в Швеции и Англии, планируются новые визиты в Америку и Австралию.
Весной Лариса записывает очередной латышский диск "Как в былые дни" со знакомыми ностальгическими мотивами. А что делать? Не забивать же курочку, несущую золотые яйца. Каждый проданный диск - еще одна марка в кармане. Неприлично говорить, но монеты сыпались - за концерты и пластинки - как из недр ошалевшего "однорукого бандита". Впрочем, текли не только деньги И слезы тоже. Мюнхенская газета сообщала в апрельских новостях: "Горе. Пудель Дизи с субботы потерялся. Русская певица Ларисса не может сдержать слезы, когда по радио звучит ее хит "Держи меня крепко". "Почему я не держала его покрепче?" - упрекает она себя". В другой газете: "Мюнхенская шлягер-звезда Ларисса не находит покоя и ищет по улицам Нимфенбурга своего черного пуделя Дизи. Свежеподстриженный, он убежал 23 апреля 1977 года... На две недели была прервана запись второго латышского альбома. От переживаний Ларисса не могла извлечь ни одного звука".
Опять забегая вперед, замечу, что когда Мондрус вояжировала по Германии с ансамблем русских балалаечников (эмигрантов, конечно), ее сопровождал новый четвероногий друг. Немецкая пресса незамедлительно отметила этот факт: "Вчера Ларисса стояла на сцене городского концертного зала в программе "Московские ночи". Сегодня она гуляет по городу Липштадт и отдыхает. С ней ее постоянный спутник - белый пудель Санди... Ларисса говорит (практически без акцента): "Я желала бы, чтобы все продолжалось не хуже, чем до сих пор. Когда я возвращаюсь домой в Мюнхен, у меня начинает биться сердце, как раньше, когда я возвращалась в Москву. Еще я вспоминаю моих родителей. Хотелось бы, чтобы им не пришлось страдать из-за того, что я здесь свободно выражаю свое мнение".
"Вау, вау",- звучит из пасти пуделя. Ларисса объясняет, что Санди, в родословной которого записано "нанук, золотой ангел", собачка хотя и немецкая, но его "родной язык" русский. "Он подтверждает то, что я сказала". Она смеется, и глаза у нее счастливо светятся!"
Шварцу почти всегда удавались комбинации с составлением графиков выступлений Ларисы, когда надо было и "развести" по времени контракты с разными фирмами, и упорядочить нагрузку Мондрус. Он умел найти выход из, казалось бы, безвыходной ситуации.
Характерный случай, когда хотелось заполучить и синицу в руки и журавля в небе. На 7 июля 1977 года было назначено большое телевизионное шоу "Зоммер нахтс бал" ("Бал в летнюю ночь"). Передача программировалась "живьем", и Лариса, по договору, сулившему немалый гонорар, должна исполнять там целый блок старых американских "стандарте", переведенных на немецкий язык. И вдруг из Лос-Анджелеса приходит письмо с приглашением Мондрус выступить на заключительном концерте латышского "праздника песни", который ежегодно проводится на Западном побережье США. Организаторы оплачивали дорогу, гостиницу и обещали приемлемое вознаграждение. Все хорошо, но вот досада - заключительный концерт намечался на 8 июля! Сколько раз в подобных случаях Шварц чертыхался: если поступают несколько выгодных предложений, то все они приходятся на субботу или воскресенье - хоть разорвись, а вся неделя оставалась пустой, незаполненной в плане работы. Ну чем не закон максимальной пакости! Об отказе от участия в популярнейшем кёльнском шоу и думать не стоило. Но терять Лос-Анджелес казалось не менее преступным - такие вещи предлагают нечасто.
Гениальные идеи зачастую до боли просты. Шварца осеняет, что ведь между Федеративной Республикой и Западным побережьем Штатов разница во времени составляет девять часов, то есть если в Дюссельдорфе семь вечера, то в Лос-Анджелесе только четыре утра того же дня. Не попытаться ли использовать эту ситуацию?
Шварц узнает точное время выступлений Мондрус в Кёльне и Лос-Анджелесе, звонит в аэропорт относительно авиарейса - первый самолет в Штаты шел утром из Дюссельдорфа, причем в Лондоне делалась пересадка,- и потом чуть ли не по минутам рассчитывает алгоритм дальнейшего поведения. При удачном стечении обстоятельств, если не произойдет никаких форс-мажоров ни с самим шоу, ни с расписанием вылета, ни с пересадкой в Лондоне, Лариса может успеть на "праздник песни" даже с небольшим запасом времени. Спокойным сном, правда, придется пожертвовать.
В результате тщательно спланированной операции Мондрус отправилась на репетиции в Кёльн, а Шварц вылетел в Лос-Анджелес, чтобы подготовить приезд жены. За неделю он прошел с музыкантами весь репертуар Мондрус.
Наконец настал этот критический день - 7 июля. "Бал в летнюю ночь" благополучно оттрубил фанфары, Лариса выполнила свою договорную миссию и сразу выехала в Дюссельдорф.
Погода, слава Всевышнему, сюрпризов не преподнесла, связь с Лос-Анджелесом тоже была отличной, и Эгил, волнуясь, отслеживал четкое передвижение жены: вылет из Дюссельдорфа, посадка и взлет в Лондоне - все по графику. Оставалось только ждать десяти часов, пока "боинг" не приземлится в Лос-Анджелесе.
- Наконец наступил момент,- вспоминал Шварц,- когда мы с главным администратором "праздника песни" Арнистом Таубе выехали в аэропорт встречать Ларису. Самолет прибывал точно по расписанию. Приехали, ждем не дождемся, у меня просто земля горит под ногами. Объявляют: "боинг" совершил посадку. Пассажиры пошли косяком, а моей Ларисы нет и нет. Вдруг увидел ее - и испытал невероятное облегчение.
- А для меня это было настоящей пыткой,- замечает Лариса.- Петь в двух отделениях после такого долгого перелета, да еще с музыкантами, которых я ни разу в жизни не видела.
- Но учти,- поправляет Эгил,- с американскими музыкантами, настоящими "профи". Организаторы хотели подсунуть нам эмигрантов: они, дескать, стоят намного дешевле. "Зато играют хуже,- возражал я,- нет, давайте самых лучших". И настоял на своем.
Концерт начинался поздно вечером в культурном центре Пассадена, там же была и наша гостиница. Когда мы добрались туда, оставался еще час с небольшим. А Ларе надо сделать прическу, погладить платье. Но ей вдруг так захотелось спать, что она начала бредить: "Дайте мне на полчасика прилечь".
- А в самолете нельзя было отдохнуть?
- Вообще можно. Там и кресла откидываются, но я в полете не могу спать.
- Я-то знаю,- продолжает Шварц,-.что если позволю Ларе дойти до кровати, то ее потом пушкой не разбудишь. Да и петь она хорошо уже не сможет, связки должны быть в разбуженном состоянии. Пришлось чуть ли не силой тащить ее в холл, где полно народу, играет биг-бэнд, танцуют. И моя голубка нашла в себе силы взбодриться.
- У меня перед выступлением вдруг появились жуткие страхи,- говорит Лариса.- В каждой песне есть места, где одну фразу следует затянуть, сдержать - "ритэнуто", а другую исполнять "ад либитум", в свободном темпе, по интуиции. Чем профессиональнее музыканты, тем они больше "схватывают", а дилетанты сразу бросают играть - и тогда "дырка", исполнитель остается наедине со своим голосом. Но мои музыканты оказались "спецами", они умело притормаживали ритм в нужных мне местах.
- Короче, мы провернули эту авантюру с 8 июля очень удачно.
Слушая рассказы о затяжной гастрольной горячке 1977-1981 годов, просматривая в Грюнвальде ворохи рецензий на выступления певицы в разных уголках планеты, прослушивая ее немецкие пластинки, я не мог потом сопоставить все это с мнением Ю. Панича о том, что "ее (т. е. Мондрус) большая западная карьера не состоялась именно потому, что она не была экзотична" и т. д. Согласен, Лариса Мондрус далека от некой экзотики в стиле "а-ля рюсс", но что значит "не состоялась большая западная карьера"? Не понимаю этого, когда читаю, например, рецензию в канадской газете: "Светлым был прошлый вторник для собравшихся на концерт в Оттаве латышей. Звезда германского телевидения Ларисса (родом из России, а теперь живет в Мюнхене) своим фольклорным репертуаром возродила воспоминания о прошлом на родине. Публика "жила" вместе с ней и часто хором присоединялась к пению. Богатым звучанием певица провела весь концерт соло. Она обладает широким по диапазону голосом, силой и чистотой напоминающим Барбару Стрейзанд".
Кто-то может возразить: "Ну это латыши, маленькая диаспора, неумеренная похвальба крошечной нации". На что я отвечу: во-первых, и латышей немало рассеяно по миру, и они, не в пример другим эмигранткам из бывшего СССР, показали себя на редкость сплоченным пародом. Во-вторых, Мондрус выступала в Америке, Израиле Австралии, других странах, причем не только с русскими или латышскими программами. Не будем забывать, что Мондрус - интернациональная исполнительница, свободно поющая и по-немецки, и по-английски, и по-итальянски. Так что ее слушательскую аудиторию в количественном плане подсчитать очень сложно.
В Германии на пике карьеры певицы появился справочник, название которого не нуждается в переводе: "Star szene'77. 1000 top-stars". Там, среди имен Д. Эллингтона, Б. Гудмана, Дж. Ласта, Д. Руссоса, Ф. Синатры, Б. Стрейзанд, К. Готта, "АББА" и других звезд мировой эстрады, я обнаружил и справку о Мондрус: "Настоящая русская, прямо как из книг,- это Лариса. Нет ничего, в чем бы Лариса отставала от своих западных коллег. Будучи еще в СССР, она гастролировала в Польше и ГДР, выступала на телевидении Латвии и Москвы. Снималась в кино, встречалась с космонавтами, разъезжала по бескрайней ее стране и пела при этом песни на английском, немецком и итальянском языках. Она была любимицей подводников во Владивостоке так же, как и подростков от Риги до Казахстана. Ее пластинки выпускались в первом тираже в 700 тысяч штук. За несколько лет Лариса Мондрус, девушка из Риги, стала восточнее Эльбы пользоваться широкой известностью. С ее первой долгоиграющей пластинки под названием "Ларисса" она теперь строит свою карьеру у нас..."
В 1978 году Мондрус в сотрудничестве с молодой поэтессой и продуцентом Андреа Андергаст записывает на фирме "Ариола" новую пластинку с песней "Мистер Потейто", в свое время очень популярной в исполнении итальянки Риты Павоне.
С "Мистером Потейто", а также другими шлягерами - "Тюльпаны из Амстердама" и "Оставайся этой ночью со мной" (эта песня часто звучала на радиоволнах как раз после полуночи) - Мондрус приглашают в телешоу Ганса Шенка "Голубой Овен" ("Дёр блаур бок"). Г. Шенк - известный в ФРГ комик, любимец народа, и попасть к нему в программу, которая выпускалась всего раз в год и транслировалась на всю Германию, было и очень трудно и архипрестижно.
Однако оставим доказательства "звездности" Ларисы Мондрус. Что есть слава? Как заметил поэт, яркая заплата на ветхом рубище певца. На Западе есть и другой показатель творческого успеха - материальное благополучие. Здесь тоже наблюдался прогресс: одни машины менялись на другие, более престижные, строился собственный дом в Грюнвальде, куплен магазин "Веше траум" (об этом позже), приобретена яхта вместе со стоянкой на берегу Адриатики...
Минуло пять лет с того дня, когда Лариса благодаря случайности с балтийским круизом видела своих родных. Единственным утешением после разлуки служили письма да телефонные разговоры. И вот очередной звонок из Риги. Лидия Григорьевна сообщает, что у них на днях состоится туристическая поездка в Польшу, два дня они с отцом проведут в Варшаве, остановятся в гостинице "Москва". Лариса возликовала - снова забрезжила возможность увидеть маму. Варшава хоть и соцлагерь, но это все-таки не Рига, можно нормально встретиться и без страха пообщаться. Она очень ошибалась, думая так. Ведь была и другая логика: Польша - хоть и заграница, но это все-таки соцлагерь со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но мы все привыкли верить в лучшее. Так нас воспитали вожди, делая нам бесконечные подлянки и отодвигая это "лучшее" на потом (еще помнится хрущевское обещание: "следующее поколение советских людей будет жить при коммунизме").
Мондрус немедленно оформляет визу, заказывает билеты на поезд, бегает (ездит!) по магазинам, покупая для мамы и папы подарки. Такие хлопоты доставляют ей одно удовольствие. Предвкушение ведь всегда лучше, чем свершение.
Земля совершает в космическом пространстве-времени положенный ей путь, и в варшавской гостинице "Москва" (доводилось и мне бывать в ней) происходит долгожданная встреча Ларисы со своими родителями. Объятия, слезы, поцелуи... Папа и мама немного постарели, но держатся молодцом. Дальнейший ритуал известен: они гуляют по улицам, фотографируются, покупают янтарь, сувениры, вечером ужинают в ресторане.
На следующий день Гарри вносит в программу неожиданный нюанс:
- Ты на нас не обижайся, дочка. Так получилось, что здесь два товарища хотят побеседовать с тобой.
- Какие еще "товарищи"? - насторожилась Лариса.
- Ты не волнуйся, дочка. Они заверили, что с твоей головки ни один волосок не упадет...
- Что-что?!
- ...и обещали, что ты в полном порядке вернешься к себе. Мы договорились, что они подойдут полчетвертого к нам в номер.
Лариса ощутила тревогу и еще больше растущее раздражение. Что за контакты могут быть у нее с какими-то "товарищами", если с советским прошлым покончено давно, раз и навсегда?
Точно в условленное время раздался стук в дверь, и в номер вошли двое молодых русских парней типа "веселых и находчивых". И сразу: "Привет, Лариса, как дела? Как доехала? Как погода в Мюнхене? Как Варшава?" Вопросы один за другим, будто сто лет ее знают и безумно рады встрече.
- У нас к тебе небольшой разговор. Ты же в курсе, вот мы твоим родителям помогли встретиться с тобой...
Мондрус сразу поняла, из какого ведомства "прилипчивые парни". Ситуация складывалась более чем странно: ни родителям слова не скажешь, что она об этом думает, ни к черту послать этих приветливых ребят нельзя. Хочешь не хочешь - веди светскую беседу.
- Ну если вы не хотите говорить о своих соотечественниках... Мы понимаем. Но у вас там еще есть знакомые немцы, бывают иностранцы...
- Конечно.
- Они же известные люди... Поверьте, нам ничего такого особенного не нужно. Так, информацию общего свойства, самую малость: чем занимаются, что им нравится, что не нравится, вообще об их духе, настроениях... Это же интересно знать. Ничего важного тут нет. Обыкновенный разговор...
Лариса уже не знала, как их еще отшить - лезут прямо без мыла...
- Вы, Лариса, даже не представляете, как мы можем быть вам полезны.
- И как, интересно?
- Расскажем. Вы открыли магазин женской одежды...
"Надо же, и об этом знают,- подумала Мондрус.- Не иначе как от родителей".
- ...В один прекрасный день к вам поступает большая партия товара из какой-нибудь страны - бесплатно! Вам ничего не придется оплачивать. То есть мы можем помочь в вашем бизнесе, у нас есть хорошие связи. Мы вообще бы могли чаще встречаться. Скажем, следующее свидание организовали бы не в Польше, а в Болгарии, там все проще, мы чувствуем себя как дома. Там же устроили бы и вашу встречу с родителями.
- Нет, нет, я не хочу ничего.
"Ну все! - сердце у Ларисы сжалось от собственной смелости.Подписала себе приговор. Теперь они сделают все, чтобы я не вернулась в Мюнхен".
Но кагэбэшники, по словам Мондрус, восприняли ее отказ на удивление спокойно, будто предвидели и такую реакцию их визави. Они ослабили натиск и даже начали "отступать", однако дали понять, что разговор далеко не окончен и впереди будут новые попытки склонить ее к сотрудничеству.
- Вы все-таки подумайте, Лариса. Взвесьте все плюсы и минусы. Тогда осознаете выгоды вашего союза... Давайте сделаем так. Если вы надумаете пришлите обыкновенную почтовую открытку с розочками и своим автографом. Мы будем знать, что вы принимаете наше предложение. И тогда немедленно организуем вам встречу с родителями. Скажем, в Софии. Там же и поговорим. Ничего не бойтесь, это вас ни к чему не обязывает.
- Они ушли,- рассказывает мне Мондрус,- но предупредили, что вечером заглянут снова. Нет, не по делу, просто хотят оказать мне дружескую услугу - познакомить с "ночной жизнью" Варшавы, которую большинство туристов, дескать, не видят. Уходя, они позвали в фойе Гарри Соломоновича и маму. Я сижу, жду, родителей долго нет. Не вытерпела, вышла из номера, спускаюсь по лестнице и вижу, как у колоны все четверо о чем-то возбужденно беседуют. При моем появлении разговор немедленно прекратился. "Товарищи" сразу попрощались и исчезли.
Реконструируя варшавский эпизод из жизни Мондрус, я вспомнил свою рижскую встречу с Великим кардиналом вечности. Господи, как давно это было, почти сорок лет назад. И было ли? Сегодня, в эпоху непонятно какого строя, все кажется таким смешным, ничтожным, ирреальным. Спросить бы у молодых: встречаются ли у них такие чудеса? Впрочем, можно и не спрашивать. Ветер имеет привычку возвращаться на круги своя. История тоже, как известно, имеет тенденцию к повторению. Сначала в виде трагедии, потом в виде фарса.
- Мы вернулись в номер,- продолжает Лариса,- и я разревелась. "Зачем же вы меня так подвели? - упрекаю родителей.- Если мы давно не виделись, то это еще не повод, чтобы таким образом встречаться со мной..." Гарри только руками разводил: "Прости нас, дочка, они так настаивали. Обещали, что ничего особенного не произойдет... Упрашивали даже... Говорили, что хотят увидеть знаменитую певицу..." Потом даже признался, что в фойе они устроили ему настоящую головомойку: "Что же эта ваша дочь, Гарри Соломонович, такая строптивая? Отец вы или кто? Вы должны урезонить ее, привести в чувство. Давайте, давайте... Активней давите на нее..."
Я звоню в Мюнхен и, подозревая, что телефон прослушивается, пытаюсь Эгилу объяснить ситуацию эзоповым языком: "Понимаешь, тут со мной произошло нечто ужасное". А он не врубается: "Со здоровьем что-то?" - "Нет".- "С мамой?" - "Нет, мама в порядке".- "С папой?" - "С ним тоже все нормально"."Что же тогда?" - "Ну, ужасное, ужасное. Именно со мной..." Я так и не сумела найти подходящих слов. "Ладно, если у тебя что-то случилось и ты не можешь толком рассказать, езжай домой, буду ждать".
Я распрощалась с родителями, схватила свои манатки - и на такси, прямо на вокзал. А у них там два вокзала, и я с перепугу примчалась не на тот, что надо. Спросить ни у кого не могу, потому что не знаю языка. Опять хватаю такси, кое-как объяснила, где-то меня высадили, а уже темно, и я по этим перронам едва добралась, буквально заскочила в поезд, потому что он уже отходил.
Обида на родителей сидела во мне очень долго - так они подставили меня под удар. Хотя и их понять можно: дочь во "вражеском стане", а всесильное КГБ рядом... И через пару лет история повторилась...
- Лара очень переживала, Борис. Я с ней, естественно, поехать не мог, поскольку работал на радиостанции. Нам пребывание в соцстранах категорически не рекомендовалось.
Где-то вскоре после этого звонит из Парижа моя давняя знакомая. Особа по имени Парсла. Коренная латышка, блондинка с длинными волосами, этакая секс-бомба. В середине 50-х она работала танцовщицей в Рижское филармонии, ее жанр - фольклорные песни и пляски. В 1957 году на Московском фестивале она закрутила роман с одним французом и родила от него ребенка. Позже выяснилось, что ее француз левого толка, чуть ли не коммунист, но тоже музыкант, композитор. И когда Парсла некоторое время подвизалась ведущей нашего эстрадного оркестра, то активно с ним переписывалась. Дело кончилось тем, что они зарегистрировали свой брак в Риге, и Парсла уехала к нему во Францию.
Обосновавшись в Мюнхене, мы возобновили наше знакомство; к тому времени она уже десять лет жила в Париже.
И вот этот звонок. После традиционных вопросов о здоровье, делах и погоде Парсла вдруг говорит: "Сейчас я передам трубку одному твоему знакомому, тебе будет интересно". И я слышу голос... Кого, ты думаешь?
- Не знаю.
- Низкий, бурчащий, вечно недовольный голос незабвенного Паулса. "Раймонд?! Ты в Париже?!" - "Ну да. Узнаю этот, как всегда, гадкий голос". Паулс всегда находил меткие выражения. Порой такие, как обухом по голове. У меня в самом деле по тембру голос не из приятных. И еще он дал понять, что по ночам, под одеялом, слушает "Свободу" и оттуда знает мой голос. Все наши "голоса" считались тогда "гадкими".
Парсла уговаривает меня приехать в Париж на встречу со старыми друзьями. "А Раймонду это не помешает? - спрашиваю.- Ты же знаешь, не все так просто". Она опять передает трубку Паулсу. "Раймонд, я все же должен тебя предупредить. Ты понимаешь? Чтобы не навредить тебе".- "Не-е-ет. Что мне?.. Я с ними... Меня же туда..." Он бурчал что-то невнятное, но я понял, что ему ничего не страшно.
Мы с Ларой еще не были в Париже, потому приняли предложение. Поехали на своей машине "Пежо-604". Добрались без приключений.
Парсла устроила нас в симпатичный отель, почти в центре. Сама она работала теперь при ЮНЕСКО, часто навещала свою маму в Риге, но ей это проще - у нее был другой статус.
С Паулсом мы провели два полных дня. Ходили по разным выставкам, посетили центр Помпиду. Так совпало, что на наше пребывание в Париже пришелся мой день рождения - 15 апреля.
Я говорю Парсле:
- Давай показывай нам ресторан, устроим вечер, отметим мой юбилей.
- "Альказар" подойдет? Шоу, отличная еда...
Едем по Бульварам. Я поставил кассету, которую специально захватил с собой. Там Лара поет на английском песню Фицджеральд "Апрель в Париже", прямо как по заказу. Думаю, сейчас Паулс обалдеет. А он никак не среагировал. Видимо, в английском был не силен. Лариса стала ему переводить. Но я видел, что он не слушает, занят своими мыслями. Для него вообще несвойственно похвалить кого-то, сказать хорошее слово. Себя он тоже немножко принижал, но и восторгаться кем-то никогда не станет, промолчит. Помню, в Москве он кисло одобрил наш паркет: "Ну да, Москва... У нас в Риге деревня... доски..." А здесь потрогал в машине сиденье: "Ну, следующий раз, когда приедешь встретиться со мной, смотри, чтоб кожа настоящая была". Я ответил: "Это и есть настоящая кожа".
Сделали остановку у собора Парижской Богоматери, сфотографировались. Я спрашиваю:
- Раймонд, ничего, что я рядом с тобой стою?
- Теперь, конечно, по кабинетам таскаться... "С кем стоял? Почему стоял?" Но я на них на всех положил... Они со мной ничего поделать не могут... Я с ними на рыбалке...
Его жена Дана рассказывала: "У меня дома всегда бутылка наготове. Как только приходит какой-нибудь "товарищ", первым делом на кухне усаживается и запанибрата: "Дана, как жизнь?" Я сразу поллитру на стол и закуску. Так они у нас и пасутся..." Да, Раймонд никогда не был покупным, но "они" любили в его солнышке погреться.
Приехали в "Альказар". Программа большая: музыка, девки с голыми титьками, роскошный обед. Посмотрел меню - цены аховые. Но - день рождения, а я широкий, один раз можно. На четыреста долларов посидели. Паулс, конечно, не пил, ни к чему не притрагивался. Он тогда очень переживал по поводу безденежья. Чувствовал себя стесненным и несколько раз жаловался: "Ты же понимаешь, я там не нуждаюсь ни в чем, а еду за границу - валюту не дают. Я же не первый раз выезжаю - и всегда как бедный родственник..."
На следующий день мы опять куда-то культпоход затеяли, я имел кредитную карту "Американ экспресс" и всюду, в "Альказаре" тоже, расплачивался чеками. Паулс заметил это. "Ну да, смотрю, он вынимает какие-то бумажки, что-то подписывает, я тоже автоматически полез за своим плацкартным билетом". Такой у него был юмор.
Вообще он приехал в Париж по делу - с магнитофонной записью своего нового проекта. Надо отдать должное Паулсу, он никогда не останавливался на достигнутом, как Рознер. Всегда придумывал что-то новое. Сделав, например, программу с большим оркестром, говорил: "Больше меня это не интересует",- и брал для следующей работы... детский хор. А тут он придумал на целый вечер литературно-музыкальную композицию, в которой был занят всего один театральный актер, Лепиньш, с такими национальными, очень политизированными мотивами. Его программа шла несколько вечеров в Риге, затем ее с треском сняли. Нормальная ситуация для Паулса: либо его программу не "режут", либо он не делает программу, которую могут зарезать. К тому времени, то есть к 80-му году, он имел сильное общественное положение.
Паулс создал эту композицию, сделал запись для пластинки - и вдруг все запретили, и программу, и пластинку. Это был большой скандал. А запретный плод по-настоящему сладок. Он привез запись в Париж, не побоялся договориться с молодежной эмигрантской организацией, отдал им весь материал. И они выпустили пластинку. Под эгидой КГБ - латышская аббревиатура "Культурас глабшанас биедриба" ("Общество спасения культуры").
- Как-как? - я словно проснулся.- Что за КГБ?
- "Культурас глабшанас биедриба" - "Общество спасения культуры".
- Оригинально!
Нечего сказать, умеют люди поиздеваться. Ладно, оставим Паулса и юморных ребят-эмигрантов. Последнее знаменательное событие 1980 года в жизни Мондрус - выступление в нью-йоркском ресторане "Садко". Именно в этом заведении Жени Бендерского и начался, по свидетельству Миши Шуфутинского, ресторанный бум на Брайтоне. В "Садко" пели Люба Успенская, Марина Львовская (бывшая солистка ленинградского мюзик-холла), конечно, сам Шуфутинский со товарищи.
Эксклюзивная поездка в Нью-Йорк состоялась благодаря Ефиму Ласкину, дельцу-торговцу (проще сказать, мафиози), с которым познакомил Ларису в Мюнхене пианист Кондаков. Игорь сказал, что у его друзей-купцов появились модные недорогие шубы, Лариса могла бы посмотреть, вдруг что-то приглянется. Ефим Ласкин торговал не только шубами, он держал несколько казино, с которых каждый вечер снимал крутой "навар"; занимался и другим нелегальным бизнесом.
Ресторан Жени Бендерского, только что открытый и как следует не раскрученный, нуждался в хорошей рекламе. Видимо, поэтому Ласкин и предложил Мондрус: "Почему бы тебе не попеть в "Садко"? Там хозяин - мой друг".- "Как же я поеду туда? - растерялась Лариса.- Кто оплатит дорогу, мой гонорар? Почему я должна верить твоему приятелю?" Ласкин, улыбаясь, вытащил пачку тысячных купюр (в марках): "Говорю тебе - мой друг. Но если есть сомнения, я субсидирую твою поездку, а он мне потом отдаст. Сколько нужно на все про все?" И он зашелестел банкнотами...
Мондрус провела в Нью-Йорке две недели. Одна, без Шварца. Жила у Дины Лекух, выступала только в "Садко", репертуар - развесистая русская "клюква": "Очи черные", "Ямщик", "Две гитары"... Вот такие приватно-авантюрные гастроли тоже имели место в ее концертной практике.
Глава 7
КРУИЗЫ И СЮРПРИЗЫ
"Сагафьорд" - грезы наяву.- "Рио-Гранде" есть только в Бразилии.Операция в Кейптауне.- Волшебные таблетки "диммерик".- "Херренкимзее" соперник Версаля.- День Победы на "Иване Франко".- Я снова в Зальцбурге.Бегство из Берлина.
Итак, блатная командировка подходит к концу. Через два дня мое пребывание в Мюнхене станет лишь светлым воспоминанием. Я так перегружен информацией, что поднимаю лапки кверху, а Лариса и Эгил продолжают накачивать меня новыми порциями сведений из своей неспокойной жизни. Сегодня снова совмещаем приятное с полезным - едем в австрийский Зальцбург, на родину Моцарта, и по дороге, поелику возможно, продолжим наши беседы.
Экскурсия предложена как бы на десерт моего мюнхенского "заточения". Я, конечно, изобразил на лице радость безмерную, умолчав, однако, что в прошлом году уже побывал в Зальцбурге. Скрыл данный факт, потому что, взяв с женой тур по Австрии и Швейцарии, мы провели в "городе соли" всего один день. Что можно успеть за один день? Из-за цейтнота времени не смогли ни посетить квартиру-музей Моцарта (осмотрели дом лишь снаружи), ни подняться на фуникулере в крепость Хоензальцбург. А это основные контрапункты города. Теперь я надеялся восполнить не только эти пробелы. В план маршрута, по предложению Эгила, входил и осмотр еще одного замка Людвига II - эта "экскурсионная точка" являлась не менее привлекательной, чем сам Зальцбург.
Королевский замок Херренкимзее находился на озерном острове, поэтому, позавтракав пораньше, выехали с таким расчетом, чтобы успеть к десяти утра на катер, курсировавший между берегами с часовым интервалом.
Эгил сидел за рулем "БМВ", мы с Ларисой расположились на заднем сиденье. На сей раз не буду описывать красоты баварского Предальпья - это надо видеть. Скажу только, что в машине, несущейся в некую сказочную перспективу, брать с диктофоном интервью гораздо приятнее, нежели в гостиной или даже в Ларисином саду.
- Борис, мы закончили...
- ...на 1980 году. Или годе? Что было дальше?
- Так, дай сообразить... В начале весны 81-го года Хорст Клеммер, директор "Нордпрограмме", организовал Ларисе контракт на пассажирский лайнер "Сагафьорд", который совершал полуторамесячный круиз вдоль берегов Южной Америки... Лара, расскажи.
- Маршрут действительно был фантастический: Кейптаун - Буэнос-Айрес Монтевидео - Сан-Паулу - Рио-де-Жанейро - Ресиф - Сан-Томас - Барбадос. Роскошный лайнер, у нас большая каюта, метров двадцать, два окна, две кровати, ванна с душем, стильная мебель
- Один билет, Борис, если бы я его брал за свой счет, стоил шестнадцать тысяч марок. Все оплатила фирма. Но нам все равно пришлось давать чаевые персоналу. И не так: кому две марки, кому - три. Там это дело было отрегулировано. Официант имел одну таксу, бармен - другую, посыльный третью... Между прочим, для пассажиров устроили экскурсию по кораблю посмотреть, как все организовано. На тысячу пассажиров "Сагафьорда" приходилось четыреста пятьдесят человек обслуживающего персонала. Структура команды такова, что управление лайнера (капитан, офицеры) находилось в руках норвежцев. Метрдотелями и официантами в ресторанах и барах служили австрийцы. Официанты рангом пониже, которые разносили еду по каютам,итальянцы. Повара - обязательно французы. Прочий персонал - филиппинцы и корейцы. В самом низу "табели о рангах" значились китайцы. Они выполняли хозяйственные работы: стирали, гладили, чистили белье. Нам сказали, что на всех судах мира эта отрасль обслуживания пассажиров традиционно принадлежит китайцам. На "Сагафьорде", люди, работавшие внизу, на палубе никогда не показывались, но у них в помещениях имелось все необходимое для отдыха: телевидение, бассейн, тренажеры, игры - только все скромнее, без роскоши.
- Эгил, тебя, по-моему, не туда повело. Борису надо о нашей работе, а ты о китайцах...
- Да мне в принципе все интересно, тем более что я на таких гигантских кораблях никогда не плавал. А из артистической братии ты одна там была?
- Что ты, нет, конечно. На "Сагафьорде" играл большой оркестр, веселил публику и ансамбль "комбо". Выступали дуэт из Америки, бельгийская певица Фрида и я. По вечерам обязательно устраивались зрелищные мероприятия, каждый день - новая затея. Готовились костюмы по предложенной теме. Для этого на лайнере имелся большой гардероб, где можно было найти себе что-то по вкусу: экзотические платья, диковинные костюмы, шляпы, боа, перья...
Мы взяли с собой кучу нот, поэтому могли варьировать репертуаром на все случаи жизни. Скажем, объявлялась программа под названием "Цирк". Я малюю себе рожу краской и пою свою песню с пластинки "Клоун". Один раз устроили вечер, когда я работала одна, причем давала концерт в двух отделениях: западные "стандарте" и блок русских песен...
- И опять, Борис, после этого вечера слушок пополз... Ты же понимаешь, поездка длится шесть недель, пассажиры становятся как одна семья. Тысяча человек! Большинство немцы, другие - европейцы, какая-то часть - янки. Европейцы относятся к России толерантно, а вот американцам почему-то не понравилось, что Лариса исполняла русский репертуар. Впрочем, у них тогда были очень сильны антисоветские настроения. Они и Олимпиаду в Москве бойкотировали из-за вторжения СССР в Афганистан. После Ларисиного концерта на "Сагафьорде" начались шушуканья: почему здесь поют русские песни? Пришлось держать нос по ветру и быстренько скорректировать программу, убрав все, связанное с Россией.
- В любом обществе есть люди, которые относятся к тебе с симпатией, и есть такие, с кем лучше держать дистанцию. Американцы, кстати, в большинстве своем были ко мне очень дружелюбны. На "Сагафьорде" многие из них часто делали приемы, и мы всегда находили в каюте подсунутое под дверь приглашение. Одна богатая дама из Штатов сняла на вечер целый салон и устроила "пати" человек на сто. Она встречала гостей у входа и каждому приглашенному, в том числе и нам, пожимала руку. В общем, на лайнере текла светская жизнь, о которой мы читали только в журналах.
Достопримечательностью круиза являлась одна смешная бабка, лет под семьдесят. Про нее шла молва, что она имеет на "Сагафьорде" пожизненную каюту, где все переделано и перекрашено под ее вкус. У нее умер очень богатый муж, и свое наследство она отдала этой пароходной компании, за что получила в пожизненное владение каюту, специальную свиту и полное обслуживание. На земле, в смысле на суше, жить она больше не хотела. Когда мы прочли о ней в газетах, просто не поверили. А потом воочию увидели эту экстравагантную старушку.
- Мой же статус, Борис, определялся термином "сопровождающее лицо". То есть по контракту Лариса имела право взять с собой на борт спутника или спутницу. Я имел там маленькое приключение. Едва корабль отчалил, как поступило приглашение в первый салон на "приветственный коктейль", проводившийся для пассажиров, которые сели на "Сагафьорд" в Кейптауне. В салоне полно народу, музыка, шампанское. Не успел я пригубить бокал, как рядом оказалась шикарно одетая особа. И сразу начала свою игру или, как вы говорите, стала клеиться. В общем, тот вариант, на который периодически нарывалась Лариса со своими продуцентами. Но что мне эти корабельные дамы примерно моего возраста или чуть постарше, когда у меня жена была почти на десять лет моложе меня. Мы мило побеседовали, я услышал чуть ли не всю ее биографию. А следующая наша встреча произошла в ресторане, куда я пришел, естественно, со своей Ларисой. Все! После этого дама за все шесть недель плаванья в мою сторону ни разу не взглянула - я умер для нее. Она была очень раздосадована, что зря потеряла со мной время. Но надо отдать должное ее смелости. На "Сагафьорде" свой отдых проводила тьма одиноких женщин, а мужчин, хотя бы таких, как я,- раз, два и обчелся. И эти незамужние дамы держались на уровне - переодевались по нескольку раз в день: с утра - в купальнике для бассейна, где ранняя публика уже принимала шампанское, в полдень они в платье, после обеда - в другом наряде, вечером опять смена туалета. Танцы шли непрерывно. Мужчины из обслуживающего персонала типа жиголо (там их называли "аниматорами"), одетые в шикарные костюмы, специально ухаживали за стареющими дамочками, приглашали на танцы, оказывали разные услуги. Короче, скучать им не давали.
- На что я обратила внимание: эти тетки обожали демонстрировать свои бриллианты. Они все время бегали к "информации", где находились личные сейфы, доставали коробочки, раскладывали свои драгоценности, выбирали, примеряли, что надеть на сегодняшний вечер. Эта церемония доставляла им особое наслаждение.
В Монтевидео на борт поднялись два представителя бразильских ювелирных фирм, причем конкурирующих между собой. Они прибыли за неделю до того, как теплоход сделает остановку в Рио-де-Жанейро, чтобы заранее "подогреть" публику на покупку украшений в Бразилии. Коммивояжеры устраивали приемы, заходили в каждую каюту, ненавязчиво знакомились и так интеллигентно "пели" свою песню: "Бразилия - самая богатая страна по драгоценным камням, и любое украшение там дешевле, чем где бы то ни было. И если вы только зайдете... Если вы только посетите нас..." Чувствовалось, что они были мастерами своего дела.
Мы с Эгилом заранее договорились, что на эту удочку не клюнем. Мы бедные эмигранты, денег у нас нет. А коммивояжер такой добрый и обходительный, что, когда мы прибыли в Рио-де-Жанейро, на весь вечер предоставил нам лимузин: катайтесь по городу, поднимитесь к монументу Христа, но только непременно загляните к нам в магазин.
Мой камень по гороскопу не бриллиант, а топаз, по-здешнему, цитрин. В Советском Союзе топазы по цвету едва желтые, дымчатые, а в Бразилии есть уникальный, единственный в своем роде вид этого камня "рио-гранде". Такой ярко-рыжий. Да... И мы все-таки не удержались, поехали на их фабрику, купили один экземплярчик. А там почти весь наш пароход собрался, гвалт стоит, все что-то меряют, просят "крупнее", "еще крупнее", торгуются, а их угощают напитками, кофе, виски... И наши бабоньки, сами не замечая того, входят в раж и в конце концов покидают фабрику, сплошь увешанные драгоценностями. Так что командировка торговцев на "Сагафьорд" с лихвой окупалась...
- Лара, ты забыла рассказать о самом главном.
- О чем ты?
- О маленьком несчастье в Кейптауне.
- А-а, да... не знаю, надо ли это рассказывать...
- Рассказывай,- лениво прошу я,- чего там... Потом разберемся...
- Да... Ну вот я и в Мюнхене начала ходить от врача к врачу с моим бесплодием. Никакого толку, кроме пожеланий дальнейших "тренировок". А я детей любила всегда. И эти две собачки, Дизи и Санди, завелись у меня как эрзац, замена, компенсация... Однажды поплакалась своей приятельнице: "Что же делать? Ведь мне уже тридцать семь лет! Анализы в порядке, а детей как не было, так и нет. Неужели придется похоронить мечту о материнстве?" Она дает совет: "У меня есть один хороший врач, Хофмайстер, сходи к нему, он тебе поможет". Пошла. Опять анализы, исследования. Деньги-то доктор скассировал, но результат тот же, то есть никакого результата..
А тут прилетаем в Кейптаун и только поднялись на борт "Сагафьорда", как я почувствовала себя дурно. Это перед самой работой, перед тем как плыть в океане шесть суток без захода в порты. Я обращаюсь к корабельному врачу, а он заявляет: "Никаких операций мы на корабле не производим". Но по контракту я считаюсь как бы членом команды, и они обязаны обеспечить мне лечение, причем бесплатно. Меня тут же отправляют в кейптаунскую больницу. Завтра судно выходит в море, а мне все хуже и хуже. Гинеколог в больнице был немецкого происхождения, осмотрел меня и говорит: "Никуда не денетесь, надо делать чистку, чтобы остановить кровотечение". Ну вот, думаю, начинаются мои приключения, чего доброго контракт придется разорвать. Я попадаю в громадный зал, разделенный занавесками из простыней на крохотные отсеки, кругом черные люди. И меня помещают в такую же "палату". Сделали наркоз и сразу увезли на операцию. Через двадцать минут все было кончено. Помню, когда я очнулась, то сильно плакала.
На прощание доктор Беккер сказал: "Не знаю пока, в чем у вас дело, но я взял пробы на анализ. Куда вам сообщить?" Без всякого энтузиазма мы оставили ему наши адреса - домашний и доктора Хофмайстера. И на следующий день отчалили. Я думаю, организаторы круиза были крайне раздосадованы тем, что первые два дня я не могла выступать. Наверное, подумали: какая шустрая, приехала - и сразу начала лечиться за их счет. Но в жизни всякое случается. Потом у нас сложились хорошие отношения.
- Визит к доктору Беккеру имел какие-нибудь последствия?
- Прошло месяца три, мы и думать забыли об этом, как вдруг приходит письмо из Кейптауна. Я показываю его доктору Хофмайстеру, он читает: "Гормональная недостаточность", потом улыбается: "Ну, это пустячок. Я вам дам гормональные таблетки "димерик", думаю, проблем больше не будет".
- Ну, и не было?
- Через неделю я забеременела. Получилось, что все годы врачи занимались мною впустую.
- Так что Лорен своим появлением обязан кейптаунскому доктору Беккеру?
- Именно так.
- Кстати, когда Лорен родился на свет?
- 26 июля 1982 года.
- У нас 82-й был последним годом жизни вождя "застоя", генсека Брежнева.
- Кажется, мы подъезжаем...
Эгил плавно заруливает на стоянку вблизи пристани.
- Это озеро Химзее. Еще его называют "баварским морем" из-за своей величины.
Мы выбираемся из машины, идем к небольшому пароходику, прилипшему к дощатому причалу. Свежий ветерок треплет прибрежную зелень, кричат чайки, хлюпает слабый прибой.
До отхода буквально пять минут, так что со временем мы уложились в самый притык. Пассажиры уже заняли свои места: часть - в салоне, но большинство, в запахнутых куртках,- на верхней палубе. И мы там нашли себе местечко.
Наш путь лежит на остров, где по указанию Людвига II воздвигнут дворец Херренкимзее - самый большой из всех резиденций баварского короля.
Морская прогулка под монотонное тарахтение движка ничего особенного из себя не представляла, поэтому в телеграфном ключе расскажу о самом дворце. Наших туристов в это дивное место почему-то не возят, ограничиваясь показом лишь замков Нойесшванштайна и Хоеншвангау.
Болезненная страсть к строительству и стремление к одиночеству побудили молодого монарха одновременно с сооружением Нойесшванштайна приобрести остров Херренверт площадью 230 гектаров. Здесь должен возникнуть его "новый Версаль". Во время своих путешествий в Париж Людвиг II изучил в деталях величественное сооружение Короля-Солнца. Дворцом Херренкимзее хотел воздвигнуть он памятник во славу абсолютного королевства. "Он должен,поучал Людвиг архитектора Георга Дльмана,- в известном смысле стать храмом - символом абсолютизма, в котором я желаю устраивать празднества в память Людовика XIV". Через три года крупномасштабное сооружение, фасад которого являлся точной копией садового фасада Версаля, было готово. В 1884 году король приказал продемонстрировать ему дворец и парк при включенных электрических прожекторах. Зрелище поразило его, но - увы и ах! - лишь однажды, осенью 1885 года, провел Людвиг в своем "Версале" целых... 9 дней! Вот вам и слава абсолютизму.
Спустя два года после таинственной смерти короля дворец и сад открыли для посетителей. С тех пор прогулочный пароход доставляет на остров бесчисленных туристов.
По большому кружному пути, проделанному на каком-то подобии омнибуса, дорога от крутого берега, с восхитительным акварельным видом на Альпы, через липовый лес привела нас к дворцу. От подножия широкой лестницы, где остановился наш экипаж, начиналась территория свободной планировки: с гравийными дорожками, импровизированными французскими садами со стилизованными партерами, орнаментированными зелеными коврами лужаек. В боковых изгородях партера привлекали внимание два мраморных источника, украшенных женскими скульптурными парами Дианы и Венеры, Амфитриты и Флоры.
Притягательный центр придворцового ландшафта - фонтан "Источник Латоны", копия версальского образца с его амфибиями, лягушками и черепахами.
В вестибюль дворца мы попадаем со стороны сада, и нас приветствует внушительная скульптура павлина. Королевское животное из бронзы с эмалевым покрытием напоминает о Бурбонах, а также указывает на особую склонность Людвига к миру Востока.
Роскошная лестница, ведущая к Большим апартаментам, тоже навевает мысли о Версале. Однако во внутреннем убранстве помещений Людвиг стремился не к слепому копированию, а, скорее, к реконструкции в "духе стиля". Картины Ф. Виднмана и Л. Лескера на библейско-историческо-пасторальные сюжеты, кусковой мрамор стен, дорогие хрустальные люстры Лобмейера создавали общий праздничный вид.
Анфилада Больших апартаментов, по аналогии Версаля, открывалась "Залом стрелков лейб-гвардии" - здесь размещалось оружие, алебарды королевской охраны. Образ Короля-Солнца доминировал и во второй прихожей, прозванной из-за овальных окон "Залом бычьего глаза". В центре - бронзовая конная статуя тонкой изящной работы Ф. Перрона. Натурой для вздыбленного жеребца послужила, говорят, любимая лошадь Людвига II.
Далее мы попадаем в Парадную спальню, роскошь которой подавляет всякое воображение. Вообще по изобилию богатого оснащения Херренкимзее, вероятно, превосходит Версаль. В Парадной спальне среди сверкающего золотом убранства король принимал ходатаев.
Минуем неспешно, озираясь и задирая головы, Зал совещаний с голубыми бархатными портьерами, украшенными вышитыми лилиями Бурбонов и так называемыми "Каменными часами" (на самом деле золотыми, грациозными, искуснейшего вида), и задерживаемся в фантазийном "Зеркальном зале" с интерьером из семнадцати арочных окон - копии "Галереи Глаце" в том же Версале. Но зеркальная галерея Херренкимзее кое в чем даже превзошла свой французский прототип. Волшебство игривых иллюзий и теплого блеска при свете двух тысяч свечей, когда при исполнении праздничной музыки зажигаются тридцать три люстры и сорок четыре канделябра, не поддается описанию, по крайней мере моему. Кстати, три самые дорогие люстры Херренкимзее, привезенные с Востока, как нам объяснили, стоили Людвигу почти половину сметы, затраченной на строительство дворца. Так что Версаль "отдыхает".
К Большим апартаментам примыкают покои Людвига, созданные в стиле рококо. Синий цвет, так любимый монархом, превалирует в колорите спальня. Лампа в форме синего шара при включении заливает покои магнетическим, ирреальным светом. Сцены с Венерой и Адонисом украшают антураж позолоченной кровати. Шитье гладью на балдахине выполнено сестрами Эрес (кто такие, не ведаю). Туалетный набор - драгоценный мейзенский фарфор. Немецким бидермайером здесь, как, впрочем, и во всем дворце, не пахнет. Повсюду господство французского вкуса.
Фарфоровый кабинет. Каково его утилитарное предназначение, я так и не понял, возможно, нечто вроде "комнаты ожидания", но это маленькое царство фарфора: консольные столики, настенные светильники и вазы, люстра, гирлянды фруктов у каминного зеркала и прочие изысканные безделицы - творения великих мастеров из Мейзена.
Одна из картин на фарфоре изображала восседающую на троне женскую фигуру с двумя ангелочками. Это аллегория на писание Истории. Медальон в руках одного из ангелочков изображает Людвига II. Это единственный портрет короля в Херренкимзее. Он был вставлен уже после его смерти.
Большая овальная столовая скопирована по подобию салона в стиле рококо парижского отеля "Соубизе". Избранное общество ХVIII века представлено здесь бюстами Людовика ХV и его метрессы маркизы де Помпадур, герцогини Ментенон, герцогини Лафалье и графини Дюбарри. Картины Ф. Виднмана рассказывают историю Амура и Психеи. Посередине комнаты смонтирован "столик, накройся!" - убирающийся стол, который накрывался внизу, в партере, и потом при помощи механического устройства поднимался сквозь проем наверх в столовую, что позволяло застенчивому королю обедать в одиночестве.
Далее по курсу - малая зеркальная галерея, купальня, в которую Людвиг спускался по винтовой лестнице из своей спальни, комната для одевания и открытый не так давно музей, где собраны личные веши и документы "сказочного короля", гипсовая маска, снятая с лица умершего, оригинальные партитуры и эскизы декораций и костюмов для музыкальных драм Вагнера.
Несколько обалдевшие от увиденного - и в этом царстве он прожил всего девять дней! - мы вышли наконец из дворца. Омнибус (или рыдван?) уже ждал своих пассажиров, чтобы снова доставить их на пристань.
Обратное плавание на пароходике было исполненно молчаливого и грустного прощания с дивным дворцом, который так и не обрел своего хозяина.
Перед выездом на автобан Эгил сделал остановку в селении на берегу озера и завел нас в коптильню при местном ресторанчике, где мы отоварились увесистыми экземплярами аппетитной копченой рыбы, именуемой "химзее айблинг" (по вкусу понежнее нашего лосося), и рванули на Зальцбург.
В машине воспоминания о прожитой жизни продолжились.
- Не успели мы вернуться из одного круиза,- круто берет Эгил, напрочь забыв о "баварском Версале",- как Ларису ангажируют в другой. Но когда в агентуре сообщили, что это советский теплоход "Иван Франко", я воскликнул: "Ого! Мне дорога туда заказана!" Не то что вступать в контакт с советскими, я даже не имел права проезжать через территорию ГДР, если надо было попасть в Западный Берлин,- только самолетом. Решили, что в качестве сопровождающего лица Лариса возьмет с собой Эрну Щульциг, благодаря которой мы, собственно, и попали в ФРГ.
- Эгил, ты уточни, что корабль был арендован немецкой фирмой,- просит Лариса,- а то непонятно...
- Да-да, но команда-то все равно советская. Давай-ка ты рассказывай, меня же там не было.
- Путешествие совершалось по Средиземному морю: Греция, Египет Лазурный берег, Мальорка... Посудина, конечно, не выдерживала никакого сравнения с норвежскими и итальянскими лайнерами. Там комфорт, роскошь, все сияет, здесь вечно что-то капает, ржавчина, пятна какие-то. Ситуация для меня сложилась вообще неординарная: туристы вокруг - немцы, а те, кто меня обслуживают,- мои бывшие соотечественники, русские. И эти моряки постоянно маячат на палубе, ходят туда-сюда со своими швабрами и кистями, подмазывают поручни, тряпками шуруют. Ржавчина пузырится, а они сверху - белой краской. Настоящий совок...
В ресторане кормежка очень жирная, я уже плохо переваривала эту пищу. Немцы старались не обижаться, очень мило относились к официантам, по десять раз "спасибо" говорили.
Играл русский ансамбль. Помню, у них музыкальная заставка была:
"Иван Франко", "Иван Франко",
С тобою плавать нам легко...
Однажды по салону шелест прошел: "Мондрус... Мондрус..." Это советские стали соображать, что у них на корабле находится Лариса Мондрус. А я и пела и общалась за столом исключительно по-немецки. Вечером выхожу на сцену, открыла рот и вдруг вижу - там, где стеклянные двери, появляется любопытная голова, потом вторая выглядывает, третья... Все двери "залеплены" физиономиями обслуживающего персонала. А ведь команде на судах не полагается торчать среди пассажиров.
- Откуда же они узнали про Мондрус?
- Думаю, от музыкантов. Пела я по-немецки, но с ними на репетициях говорила, конечно, по-русски. Они меня узнали.
- Лара, помнишь, ты мне рассказывала, что за тобой кто-то из команды ухаживал...
- Один из помощников капитана. Раскрепощенный такой. Мы иногда беседовали с ним, и я чувствовала с его стороны теплое человеческое отношение. Ведь, кроме него и музыкантов, никто из команды со мной не разговаривал. Боялись.
Наступает между тем Девятое мая. Тут уже и помощник избегает встреч со мной. Я к нему с каким-то вопросом, а он шарахается от меня, как от чумной. Ну, раз не хочет, то и не надо. И вдруг в этот вечер - я уже закончила петь, пассажиры расходились - из-за столика поднимается капитан и подходит ко мне: "Лариса, если вы помните, у нас сегодня торжественный день, я имею в виду для нашей команды". Я не поняла: "Что за день?" "Как?! Девятое мая! День Победы!" - "Ах вот оно что!" - вспомнила я. А капитан продолжает: "Мы с командой отмечаем праздник. Не хотите ли вы составить нам компанию?" Я подумала, раз приглашает капитан, отказываться неприлично.
Приводят меня в какое-то помещение, небольшой зал, предназначенный, видимо, для команды. Немцев никого в помине нет, накрытый длинный стол, по обеим сторонам сидят русские. Капитан произносит торжественную речь, потом говорит, обращаясь опять же к команде: "Я думаю, все понимают, в каком щекотливом положении мы сейчас, в свой День Победы, обслуживаем врага. Несмотря на это, мы не станем портить себе праздник, о котором должны помнить всегда. В качестве сюрприза я хочу вам представить нашу соотечественницу, известную певицу Ларису Мондрус. Вы все прекрасно помните, как она радовала нас своим искусством. Сейчас Лариса находится за границей, работает по контракту, в том числе и на "Иване Франко"..." Он соврал немножко, скрыл самое существенное - что я уехала насовсем.
Я так и не поняла, почему они целую неделю избегали меня и делали вид, что не узнают, а тут вдруг растаяли.
- Наверное, провели совещание,- улыбается Эгил,- и постановили, что за границей надо вести себя немножко иначе. Показать социализм с человеческим лицом.
- Да, на другой день меня вдруг все полюбили. Со всех сторон слышу "здрасьте", в ресторане официанты предупредительны и любезны: "Лариса, что вам предложить покушать?.. Может, вы это не хотите? А вот у нас есть вкусненькое, специально для вас..." И без конца сувениры какие-то дарят, матрешками завалили.
В заключительный день круиза капитан пригласил меня в бар: "Лариса, мы очень рады, что нам довелось с вами повидаться, и я хотел бы вручить вам маленький презент. Желаем всего наилучшего в вашей жизни и просим не забывать свою родину". Он передал мне целую коробку горячительных напитков: рижский бальзам, коньяк, водка. Хоть прощание получилось по-человечески теплым, а то полпоездки они мне там испохабили
- Впереди Зальцбург! - объявляет Эгил, закрывая на время тему незабываемого прошлого.
Дорога как-то незаметно обрастает домами и переходит в городскую улицу.
- Немецкий Рим! - показываю я знание местного исторического колорита.- Кстати, почему Моцарта называют австрийским композитором? Ведь Зальцбург еще несколько десятилетий назад принадлежал Германии.
Эгил пожимает плечами.
- Большую часть своей истории город являлся независимым архиепископством. Конец его самостоятельности положил Наполеон. А потом Зальцбург становился вотчиной то баварцев, то австрийцев. Кому принадлежал город в 1756 году, когда родился Моцарт? Никому. Архиепископу.
- Так что его вполне можно считать и немецким композитором.
С Нойтерштрассе ныряем в знаменитый туннель, соединяющий со Старым городом, и заруливаем на подземную стоянку. Берем на всякий случай зонтики и, выйдя по другую сторону туннеля, оказываемся в заповедной части Зальцбурга. Эгил предлагает посетить таверну, примечательную уже тем, что в ней столовался живший в том же доме Шуберт. Присутствующие не возражали перекусить никогда не помешает, тем более в знаменитом месте. Проходим отрезок пестрящей толпами туристов Гетрайдегассе, сворачиваем в сторону и вот мы уже в уютной шубертовской "Zum Nohren". Изучением меню себя не утруждаем: раз мы в Австрии, то все трое берем "венский шницель" внушительных размеров сочную отбивную с жареным картофелем и зеленым горошком. Мне показалось (может быть, с голодухи?), что в Зальцбурге "винер шницель" гораздо вкуснее, нежели в самой Вене. За трапезой я сознался своим благодетелям, что однажды уже посетил сей благословенный уголок Европы и потому хотел бы отметиться только в двух "точках": зайти внутрь дома, где родился "Вольфи", и взглянуть на панораму города с высоты Хоензальцбурга.
- Борис, ты облегчаешь задачу. А то я все мучился, что показать тебе.
Господа читатели, я тоже не собираюсь подменять своим рассказом какой-нибудь "Бедекер" и расписывать все прелести Зальцбурга. Право, приезжайте сюда сами, пройдитесь по его улочкам, прислушайтесь к звону колоколов на дворце архиепископа - и вы непременно ощутите солнечно-патриархальное очарование этого города-музея, где даже воздух пропитан стариной и музыкой.
Если поджимает время, в дом Моцарта можете и не заходить: представляешь одно, а видишь совершенно другое. Маленькое разочарование. Так что лучше остаться со своим воображением на улице. Тем более что внутренние апартаменты давно переделаны, перепланированы, а потому невозможно судить, насколько обстановка соответствует прошлому. Но мы-то все-таки ступили в темень дома, поднялись по стертым каменным ступеням наверх и вошли, условно говоря, в комнаты семьи Моцартов. Увидели несколько подлинных вещей: маленькую скрипочку, клавесин с укороченной клавиатурой, пожелтевшие ноты - все то, к чему не раз прикасался ребенок-вундеркинд, которого позже станут величать Амадеем. Ознакомились с музеем быта XVIII века и экспозицией "Моцарт и театр".
Я выглянул в распахнутое окно - внизу шумел небольшой торговый рынок: сувениры, выпечка, овощи. Тут же и летнее кафе под зонтами.
Может, кто не знает: не сложились у Моцарта отношения с Зальцбургом. Пока городом правил архиепископ Шраттенбах, у юного гения проблем не возникало. Уже в шестилетнем возрасте он в сопровождении отца гастролировал по Европе. В Вене экстраординарный малыш после выступления перед Марией-Терезией взобрался на колени к императрице, обнял ее и крепко расцеловал. И тут же он предложил руку и сердце ее дочери, принцессе Марии-Антуанетте (впоследствии обезглавленной французскими революционерами). Моцарта баловали, любили, восхищались его талантом.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги