Ледяная западня

ЛЕДЯНАЯ ЗАПАДНЯ

К утру 27 августа погода ухудшилась, ветер растревожил холодное море, черные волны мощными ударами встречали «Вайгач», который всякий раз вздрагивал от этого, как от сильного озноба.

В такое время работать в кочегарном отделении было особенно трудно. У топки шуровал лопатой вместе с Семеном Катасоновым Михаил Шохин, но скоро совсем выбился из сил.

— Отдохни, браток, — сказал Ильин, беря из рук Михаила лопату. — Раскис ты совсем. Иди в кубрик… Я за тебя вахту постою.

А с капитанского мостика в машинное отделение поступил приказ: «Полный вперед!»

— Федя, поддай жару! — просил старший машинист Петр Колчанов. — Иначе не могу я дать полный…

— Мы так стараемся, что недосуг нос утереть, — отозвался Федор, посматривая на манометры, стрелки которых очень медленно подползали к нужному делению, хотя топки дышали жаром.

Ледокол в это время пытался подобраться к острову Жанетты, чтобы выполнить его съемку. Но подходы к острову оказались со всех сторон надежно блокированы ледяными полями. Сделав бесполезный круг в сотню миль, «Вайгач» двинулся к острову цесаревича Алексея.

Сдав вахту и помывшись под душем, старшина кочегарного отделения Федор Ильин мимоходом заглянул к Аркадию Кирееву. После адского шума, который стоял в кочегарке и машинном отделении, Федору казалось, что в радиорубке стоит мертвая тишина. Ильин любил здесь посидеть просто так, прислушиваясь к приятному свисту рации и дробному стуку телеграфного ключа. На сей раз рация не работала, а сам Аркадий спокойно читал какую-то книгу.

— Сижу вот. Пытался связаться с «Таймыром», но ничего не вышло: далеко, видно, мы сейчас друг от друга, моя станция не достает их. А у тебя видок-то скверный. Устал?

— Попробуй пошуруй в нашем пекле! — отмахнулся Ильин. — Ну, пока, брат. Пойду на палубу, хлебну воздуха свежего…

Ветер не стихал. По палубе, вспенясь, носились потоки морской воды, брызги долетали даже до верхнего мостика, где в черном плаще с капюшоном стоял вахтенный офицер. До самого горизонта, где уже виднелся скалистый остров цесаревича Алексея, волнилась чистая вода. Но это никого не успокаивало. Восточно-Сибирское море всегда полно неожиданностей. Еще час назад не видно было даже отдельных льдин, как вдруг перед кораблем появились кочующие ледяные поля. Прозевай капитан, дай возможность ледяному хороводу окружить корабль — все пропало. Сомкнутся поля, попробуй выбраться на чистую воду.

Увидев, что остров, к которому они шли, стерегут льды, командир «Вайгача» решил обойти сушу с севера. Лавируя между отдельными льдинами, корабль успел пройти всего десяток миль, когда прямо по курсу из тумана возникла неизвестная земля. Новопашенный радостно засуетился на мостике. Вся команда сгрудилась на полубаке. Матросы возбужденно переговаривались. Остров был совсем близко. Наконец прогремела якорная цепь. Суровое зрелище предстало перед глазами полярников. Обрывистыми скалистыми берегами и высокими сопками была зажата небольшая полоска береговой отмели. У подножия сопок белел снег. Сейчас же на берег отправилась партия матросов-добровольцев и офицеров. В шлюпку сели новый штурман Алексей Николаевич Жохов, сигнальщик Федор Гончаров, водолаз Иван Филиппов, рулевой Григорий Ленчев. Не утерпел и сам командир корабля.

В глубь острова партия не удалялась. У подножья сопок набрали образцы пород, подстрелили несколько чаек и куликов. Пока офицеры изучали вновь открытую сушу, матросы соорудили деревянную мачту, на которую подняли русский флаг. Когда шлюпка возвратилась на «Вайгач», к месту события подоспел флагман.

Петр Алексеевич Новопашенный дал радиограмму Вилькицкому: «Открыл новый остров. Площадь его равна примерно 50 квадратным километрам. Растительность скудная, скалы и сопки сложены базальтами. Животный мир беден: встречали только чаек и куликов».

«Поздравляю с новым географическим открытием, — принял Аркадий Киреев ответную радиограмму начальника экспедиции для командира «Вайгача». — Благодарю за сведения. Предлагаю назвать сушу островом Новопашенного».

«Благодарю за честь, — попросил передать Вилькицкому сияющий командир «Вайгача». — Готов выполнить любое ваше задание».

«После короткого отдыха займитесь описью восточного берега острова Новопашенного. Еще раз поздравляю с открытием».

Гордый от сознания того, что его имя появится на географических картах, Петр Алексеевич Новопашенный ходил гоголем.

— Вот видите, Алексей Николаевич! — сказал он Жохову. — Теперь-то вы, надеюсь, признаете, что напрасно сомневались в приказе Вилькицкого насчет съемки острова Жанетты. Если бы не отдавался приказ, то, скорее всего, не появился бы на свет и остров Новопашенного.

— Да, острова Новопашенного, наверное, не было бы! — хмуро отозвался лейтенант.

— Смотрите проще на вещи, Алексей Николаевич! — дал совет Новопашенный. — Не усложняйте свою жизнь и, главное, отношения с высшим командованием. Тогда и вам станет выпадать больше удач…

Через несколько часов, зайдя в каюту командира «Вайгача», лейтенант Жохов застал Петра Алексеевича за работой над картой.

— Вот, Алексей Николаевич, первая карта, на которой нанесен новый остров! — торжественно произнес Новопашенный, протягивая Жохову десятиверстку. — Внес, так сказать, исправления.

Лейтенант увидел небольшой кружок и черной тушью написанное название: «Остров Новопашенного».

И уж, конечно, командир «Вайгача» не мог предполагать, что остров будет носить его имя всего три года. Молодая Советская республика даст ему новое имя, имя Алексея Николаевича Жохова. Так будет. А пока…

Федор Ильин проснулся от каких-то странных звуков. Несколько минут он лежал неподвижно, пытаясь понять, что случилось. Потом достал часы. Была полночь. Значит, проспал не больше четырех часов. Сон был необыкновенно глубоким, каким может только спать человек, смертельно уставший за день. А день выдался для кочегарного старшины очень горячим, такого не случалось за всю его службу на флоте. Почти целые сутки «Вайгач» крутился и изворачивался, лавируя между ледяными полями. Но в какую-то минуту корабль не уберегся: сомкнулся круг, который образовали вокруг ледокола подвижные ледяные острова. Как пойманный тигр остервенело бросается на стенки клетки, так и «Вайгач» кидался на льдины, пытаясь выбраться на чистую воду. Но все усилия оказались безрезультатными.

Последний раз счастье улыбнулось экспедиции 27 августа, когда «Вайгач» открыл новый остров. Начав отсюда движение на запад порознь, ледоколы попали в полосу сплошных льдов. «Таймыр» и «Вайгач» не сумели довести до конца ни одного дела из серии работ, которые намечалось ранее выполнить в районе Северной Земли и Таймырского полуострова. Свидание кораблей состоялось в первых числах сентября вблизи мыса Челюскина. Тщетно ледоколы пытались пробиться сквозь ледяную лавину, которую течение и ветер несли с запада на восток. Север обрушил на экспедицию все свои главные ударные силы — снег, метели, туманы, сильный ветер.

…Звуки, которые разбудили Федора, повторились. Точно молотом кто-то бил по стенам корабля, царапался и скрежетал стальной обшивкой. Казалось, гигантское существо пытается ловчее ухватить ледокол, чтобы раздавить его, как давили мы щипцами грецкие орехи.

«Началось сжатие! — мелькнула тревожная мысль. — А это значит, что не исключена выгрузка на лед».

Ильин наскоро оделся и пулей вылетел из каюты, направляясь в котельное отделение. Мерный гул машин заглушал треск переборок и шпангоутов, но и кочегары поняли, что случилась беда. Корабль накренился на правый борт.

— Котлы гасить не будем, но на всякий случай надо подкинуть в топки шлак, — распорядился Ильин, оценив обстановку. Старшина и сам взялся за лопату. Действовать надо быстро, так как держать котлы под большим огнем при сильном крене было опасно.

Следом за кочегарным старшиной в отделении появился Ильинский. Он, одобрив действия старшины, заторопился в машинное отделение. Вскоре сжатие прекратилось. Федор поднялся на полубак. Шел мокрый снег. Вокруг судна столкнувшиеся льдины образовали целые горы, а кругом — бесконечная ледяная пустыня. Чистой воды нигде не видно. Ледокол оказался в западне.

«Вайгач» понес серьезный урон. Корабль, выдираясь из плена, потерял лопасть гребного винта, кое-где разошлась обшивка, и в трюм хлынула вода. Правда, ее вскоре откачали, а течь быстро заделали.

Федор, улучив свободную минуту, забежал к Кирееву.

— Как там наш «сударь» на «Таймыре» поживает? — спросил Федор друга после обычных приветствий.

Аркадий поднял на Федора красные от бессонницы глаза. Видно, радиотелеграфист совсем не покидал рубку.

— «Сударь» наш пока здоров, но пережил Ефим, наверное, порядком, — отозвался Аркадий. — Флагман попал в настоящий переплет. Всей команде меховую одежду выдали, продукты и оборудование подготовили к выгрузке на лед. Ледокол вмятины сильные получил, пробоины, вода некоторые каюты затопила, добралась до котельной и машинного отделения. Если бы сжатие продолжалось, то взрыв случиться мог.

— А теперь-то как у них там?

— Недавно сообщили, что воду из кают откачали, в трюме сейчас работают…

Аркадий не успел докончить фразу, так как в наушниках раздался настойчивый писк. Киреев сделал Федору знак сидеть тихо, а сам, вращая ручку радиоприемника, пытался улучшить слышимость. Когда неизвестная радиостанция умолкла, Аркадий отстучал ключом условные сигналы, спрашивая ее местонахождение. Ответа не последовало. Несколько минут Киреев жадно вслушивался в шум эфира, потом снял наушники.

— Чудеса, Федя, какие-то творятся, скажу я тебе, — молвил наконец Киреев. — Вчера поймал в эфире станцию. Судя по тексту передач, находится она на судне. Я ее слышу, а она меня — нет. Никольский на «Таймыре» тоже засек эту волну. Подожди, кажись, опять работает…

Аркадий надел наушники и через минуту быстро застучал ключом, сообщая в эфир название экспедиции и местонахождение «Таймыра» и «Вайгача».

И вдруг — радость! Киреев принял долгожданный ответ: «ок», что означало — «ясно слышу». Но затем станция на несколько минут вовсе замолчала. Во время этой паузы Аркадий успел связаться со своим коллегой на «Таймыре». Теперь Киреев и Никольский оба с нетерпением ждали возобновления работы неизвестной станции.

Наконец-то, видимо, доложив новость своему начальнику, радист «рассекретил» себя. Оказалось, что радиостанция принадлежит русскому судну «Эклипс», которое вело розыск экспедиции Г. Л. Брусилова. Поисками руководит норвежский исследователь Отто Свердруп. Радист «Эклипса» Дмитрий Иванов все это время пытался связаться с мощной радиостанцией, находящейся на Югорском Шаре, чтобы с ее помощью передавать сообщения в Петроград. Пока сделать это Иванову не удалось, хотя его передатчик мог действовать в радиусе 800 километров. Но, как говорят, нет худа без добра. Мощные позывные «Эклипса», адресованные на Югорский Шар, помогли установить постоянную радиосвязь с ледоколами «Таймыр» и «Вайгач». Для экспедиции Б. А. Вилькицкого это обстоятельство имело исключительно важное значение, так как именно с помощью Иванова в конце концов удалось передать в Главное гидрографическое управление сообщение, что оба ледокола находятся во льдах. Родные и близкие членов экспедиции узнали наконец, что их сыновья, мужья, братья живы и здоровы.

Федор Ильин собрался уже покинуть Киреева, когда в радиорубку зашел лейтенант Жохов.

— А, старый знакомый! Здравствуйте, старшина! — улыбнулся Алексей Николаевич. — Струхнул нынче, когда сжатие началось? Да ты сиди, сиди…

— Никак нет, ваше благородие, — бодро отозвался Федор. — Не успел страх подобраться: пока мы у котлов шуровали, сжатие-то и прекратилось…

Узнав, что Киреев установил связь с судном, которое ищет экспедицию Георгия Брусилова, лейтенант оживился, забросал Аркадия вопросами: кто начальник экспедиции? Где она находится сейчас? Известно им что-нибудь о Брусилове? Радист сумел ответить только на первый вопрос. Остальное обещал узнать у Иванова, с которым договорился выйти на связь утром следующего дня.

— Можно задать вопрос, ваше благородие? — спросил Федор, выбрав удобный момент. — Что с нами-то будет? Сумеем ли пробраться в Архангельск?

— Забудьте пока про Архангельск, — после минутной паузы, поскучнев лицом, ответил Алексей Николаевич. — Мы в западне. Зимовка, я думаю, неизбежна… Не повезло нам, Федор. Не повезло. Прошлые плавания проходили куда удачнее.

Слова лейтенанта Жохова оказались пророческими.

Вскоре начальник экспедиции утвердил строгое расписание и рацион питания на время вынужденной зимовки кораблей. Зимовка экспедиции началась.

В первые дни команды ледоколов жили и действовали почти в обычном ритме. Забот и у офицеров, и у матросов было, как говорят, по горло. Машинисты занялись разборкой и консервацией главных машин и всех вспомогательных механизмов. Федор Ильин и другие нижние чины кочегарных отделений принялись за чистку котлов. Матросы сооружали на верхней палубе тенты для защиты от ветра, заделывали запасные выходы. Борта кораблей, обложили для утепления слоем снега, а с верхних палуб сделали деревянные сходни.

В конце сентября старший офицер флагманского корабля Николай Александрович Транзе отобрал группу матросов для работы на берегах залива Дика, близ которого находился в ту пору «Таймыр». На берег вместе с Транзе высадились Ефим Студенов, Михаил Акулинин и еще десять матросов. Они доставили на холмистую местность большие ящики, в которых хранились ранее детали гидроплана. Ящики устанавливали не очень далеко от моря, на тот случай, если сжатие льдов заставит команду покинуть корабль. В ящики-домики сложили такое количество мясных консервов, которых хватило бы для питания 50 человек в течение 40 дней. Затем матросы собрали в кучи весь найденный на берегу плавник, чтобы зимой его не занесло снегом. Аварийная «квартира» была готова.

Только в середине октября Б. А. Вилькицкий издал приказ о ведении научных работ во время зимовки. 18 октября Аркадий Киреев принял радиограмму начальника экспедиции командиру «Вайгача». В ней говорилось:

Указания Б. А. Вилькицкого многие офицеры приняли с удовлетворением, так как им было известно, что самое губительное для любых зимовщиков — праздность. Безделье вызывает уныние и тоску. Надо заставить людей двигаться, работать физически, чаще выходить на свежий воздух.

Для личного состава ледоколов все эти полярные правила имели особо важное значение, поскольку экспедиция не была рассчитана для многомесячной зимовки во льдах. Во-первых, на пароходах просто не было помещений для нормальной жизни всей команды в таких условиях. Во время плавания не ощущалась теснота, поскольку треть экипажа находилась на вахте. Во-вторых, многие офицеры и матросы не были морально подготовлены к зимовке, к борьбе с трудностями и лишениями, которые в условиях Арктики неизбежны.

На кораблях было разработано специальное расписание, в котором предусматривалось, чтобы экипажи ледоколов не менее четырех часов были заняты полезным трудом и прогулками на свежем воздухе. Но такой распорядок дня в какой-то степени выполнялся, пока стояли светлые дни. После 31 октября, когда наступила долгая полярная ночь, которая длилась 103 суток, сильные морозы, пурга и густые сумерки очень часто заставляли людей сутками проводить время в холодных, темных и тесных жилых помещениях. Тяжести зимовки усугублялись еще и тем, что с августа 1914 года и практически до февраля 1915 года отсутствовала какая-либо связь кораблей с Большой землей. Родные и близкие все это время ничего не знали о судьбе полярников. Ничего толком не знали и зимовщики о событиях на германском фронте.

Только 20 января радисту «Эклипса» Д. И. Иванову удалось в конце концов установить связь с радиостанцией на Югорском Шаре. Первым делом в Петроград передали сообщение с указанием места зимовки ледоколов и «Эклипса». В ответ получили телеграмму Главного гидрографического управления, написанную еще в августе 1914 года… Связь с Югорским Шаром оборвалась так же неожиданно, как и возникла. Только от случая к случаю удавалось получать телеграммы и передавать сообщения в центр через «Эклипс» и Югорский Шар.

В последний день января разразилась пурга. Она выла так, словно тысячи волков, сменяя друг друга, соревновались по части голоса. Пурга хватала за лицо, забиралась под бушлаты зимовщиков, студила кровь. Выходить в такую непогодь из кубрика, где горит уголь в печурке, было сущим наказанием. А выходить надо. Потом потеплело. С 4 февраля вновь ударил мороз.

Федор Ильин появился в кубрике вместе с облачком холодного воздуха.

— А морозец нынче точь-в-точь, как у нас на Тамбовщине на крещение!

Федор стряхнул снег с бушлата, снял рукавицы, плюхнул на печурку ведро со снегом, подсел к камельку, протянув к огню озябшие руки.

— Тебя, старшина, только за смертью посылать, — с обидой упрекнул Федора Иван Ладоничев. Он давно мучился болями в животе. — Мы уж тут решили, что тобой белый медведь закусил.

— В таких местах даже медведи не живут, — усмехнулся Федор.

Федор ходил за куском слежавшегося снега. Питьевая вода кончилась, а пить всем хотелось страшно. Опять в обед ели щи с солониной, а на второе — горох с солониной.

— Солонина воду любит, — сказал Иван Филиппов. — А у меня, к сведению некоторых любителей, сахарок имеется.

— А у меня заварка есть! — сообщил Федор.

— Чаевничать, значит, будем? — спросил Киреев.

— Чайку? Это можно. Но сперва надо снегу натаять, — перебил Киреева Филиппов.

— А чья нынче очередь? — спросил Федор.

— Твоя, Федя! Твоя.

— Неужто моя? — притворно удивился кочегарный старшина. — Да я совсем недавно бегал…

Ходил за снегом Федор и в самом деле долго, так как по пути заглянул на камбуз. Несколькими словами перебросился с коком Иваном Ханявкой.

— Пятый месяц зимовки пошел, а кажется, годы минули, — с тоской произнес Иван. — Спасибо, что у меня работенки хоть отбавляй. Скучать некогда, на всякие мысли времени не остается. А как ты, Федор? Маешься? В кочегарке своей, наверное, с осени не был?

— Туговато всем нынче, — вздохнул Федор. — Лучше бы мы с Семеном на своем миноносце «Смелом» лямку тянули. Там, конечно, не мед, но все-таки лучше этого ледяного царства. В кубрике дышать нечем и проветрить нельзя, по утрам и так больше пяти градусов не бывает.

— Вот так, браток, и учит жизнь уму-разуму…

— Ведь как Вилькицкий обещал. К зиме, мол, или во Владивосток вернемся, или в Архангельске якорь бросим. А получилось, что с льдинами в обнимку время коротаем. Тоскуют братишки. Я тебе про моих кочегаров скажу. Сам знаешь, как трудно им во время рейса, а сейчас у всех одно желание: плыть, делать что-то полезное, готовы по двенадцать часов в сутки уголек в топку бросать, лишь бы не сиднем сидеть. Намедни группу подбирали для всяких научных опытов. От добровольцев отбоя не было. Одно только и сердце греет — ждет Россия, когда мы самую северную дорожку проложим. Без этой веры в нужность нашего дела и руки на себя наложить недолго.

На некоторое время оба приумолкли, каждый думал о чем-то своем. Федор вспоминал товарищей по миноносцу, веселый кубрик, летние улицы Владивостока. Какими незначительными и мелкими представлялись теперь трудности, которые там, на миноносце, казались невыносимыми… Даже вахта во время шторма выглядела сущим блаженством по сравнению с «отдыхом» в ледяном царстве.

— Аркадий ничего нового про военные действия не слышал? — спросил кок.

— Вроде наши наступают.

— Куда, брат, наступают? Зачем? Вот вопрос.

— А этого не передают по телеграфу. Может быть, шифр какой есть, специально для офицеров. Для них даже во время зимовки особые условия.

— Ну, браток, тут ты хватил через край, — перебил Ильина кок. — Зимовка на севере для всех трудна. Питание для всех одинаковое. Было, правда, кое-что повкуснее, чем горох с солониной. Но… теперь почти ничего не осталось. Тают запасы продовольствия, а пополнять их нечем. Надежды на охоту оказались обманчивыми. Мяса бы нам свежего сейчас. Доктор Арнгольд никаких каш есть не может. Впроголодь живет, а сладить со своим организмом не в силах. И с лейтенантом Жоховым совсем плохо…

— А что с ним? — встрепенулся Федор Ильин.

— Нездоров. В чем только и жизнь держится: одни кости да кожа остались…

— Неужто нельзя для него ничего сделать?

— Почему нельзя. Докладывал я врачу. Прописал он из своих резервов для лейтенанта банку сгущенного молока на два дня. Больше, говорит, не могу…

Распрощавшись с коком, Ильин заторопился выполнить поручение товарищей. Выбравшись на верхнюю палубу, увидел, как в белом одеянии спит «Вайгач», засыпанный снегом. Снасти заиндевели. Реи, сходни покрыты хлопьями инея.

^{После полярной ночи солнце в первый раз появилось 15 февраля 1915 года. На «Вайгаче» событие отметили карнавалом. На «Таймыре» утром состоялась встреча «солнца» с экипажем. «Солнце» явилось со свитой, в составе которой был Ефим Степанович Студенов в костюме эскимоса и с гарпуном в руке. В этой одежде и запечатлел матроса фотограф.}　

Федор быстренько сбежал на лед, скорым шагом миновал сделанные из снега и брезента метеорологические будки, набрал полное ведро лежалого снега, крепкого, как лед. Потом залюбовался северным сиянием. На самом горизонте светилось золотисто-желтоватое зарево. От него во все стороны и к зениту расходились неяркие малиновые, зеленые, розовые лучи-полосы. Они то разгорались, то меркли, постоянно меняя цвет и очертания. Казалось, что невидимый волшебник освещает тысячами разноцветных прожекторов прозрачный небосвод. Впечатление сказочности северному сиянию придавали необыкновенная прозрачность лучей. Сквозь их нежное свечение проглядывали яркие звезды.

— А морозец нынче точь-в-точь, как у нас на Тамбовщине в крещение, — повторил Федор, грея руки у камелька. — Аркаша, поди на два слова.

В кубрике, в двух шагах от печурки, было очень холодно, светильники отбрасывали на белые от инея стены подвижные тени сидящих. Стекла иллюминаторов толстым слоем наглухо запечатал лед. Естественно, что те, кто спал вдалеке от печурки, утром дыханием отогревали застывшие руки. Сюда, в морозильник, и подвел друга Федор Ильин, чтобы рассказать о беде, в которую попал штурман Жохов.

— Дело дрянь, — рассудил Киреев. — Но ума не приложу, чем и как мы сумеем помочь лейтенанту.

— Как чем? — удивился Ильин. — Надо обязательно сходить к судовому врачу.

— Можно, конечно, но какой смысл в этом. Не думаю, что просьба кочегарного старшины и телеграфиста сможет что-либо изменить в судьбе лейтенанта. А потом… Потом… Дней двенадцать назад я сам видел Жохова. Худой он — это верно. Ну, а кто нынче не худой на «Вайгаче».

— Тогда сделаю так: поговорю с фельдшером Мизиным, — сказал Федор.

— Это другое дело! Василий Мизин нам ровня.

Мизин несколько успокоил Ильина.

— Болен, Федор, ваш земляк, — сказал он кочегарному старшине. — Слег второго февраля, а за медицинской помощью обратился шестого. И это, думаю, потому, что отношения штурмана с доктором Арнгольдом плохие. Больной жаловался на тошноту, рвоту и головокружение. Доктор предполагает, что у лейтенанта катар желудка.

— Это очень опасно?

— Нет. Арнгольд сказал, что угрожающих жизни явлений он не обнаружил. Кушать надо лейтенанту. Ослаб он…

В тяготах и невзгодах проползли пять долгих месяцев ледяного плена. Однообразная и мертвая снежная страна со всех сторон окружала два ледокола, вмерзших в мутно-синеватую глыбу льда. Мир стал совсем маленьким, когда солнце, подмигнув зимовщикам лучистым взглядом, на сто с лишним суток покинуло царство снежной королевы. У холода, тесноты в кубриках, скверной пищи появился могучий союзник — полярная ночь. Мрак. Его гнетущую силу в той или иной степени испытал на себе каждый участник зимовки. От мрака в щемящей тоске сжималось сердце, от мрака делались раздражительными самые веселые и жизнерадостные.

Полярная ночь обнажила характеры людей, отбросила все наносное и искусственное. И в самом деле, какой смысл рассказывать байки соседям по кубрику о собственной храбрости, если все знают, что вчера ты не смог заставить себя на сто шагов отойти от ледокола.

Перед угрозой повторной зимовки (а такое вполне могло случиться, так как вырваться из объятий льдов своим ходом ледоколы сумели бы только при определенных температурных условиях) несколько сократились различия между матросами и господами офицерами. Перед лицом смерти все были равны: ни дворянское звание, ни золотые погоны сами по себе не могли согреть или накормить.

— За жизнь надо бороться! — внушал своим больным судовой врач «Вайгача».

— Бороться хорошим настроением? — в тон врачу произнес его любимую фразу лейтенант Жохов.

— Вы совершенно напрасно злословите, господин Жохов, — обиженно поджал губы Арнгольд. — Именно для вас хорошее настроение — лучшее лекарство.

— Так дайте мне его, черт побери! — воскликнул больной, поднимаясь с койки.

— Ради бога, успокойтесь, — перепугался врач.

Сил у больного хватило как раз на эту вспышку. Жохов в изнеможении упал на подушки, облизывая пересохшие губы. 

— Дайте воды, — тихо проговорил он. Утолив жажду, лейтенант попросил прощения у врача за резкий тон. — Не обращайте на меня внимания. Нервы…

Положение больного было очень тяжелым. Вот что свидетельствует по этому поводу главный врач экспедиции Леонид Михайлович Старокадомский:

«Перевод сильно подействовал на Жохова. Он стал нервничать, часто впадал в мрачное настроение. От прежнего жизнерадостного Жохова, каким мы его знали на «Таймыре», не осталось и следа. Он сделался угрюмым, молчаливым, чувствовал себя на «Вайгаче» чужим человеком. Постоянно держался особняком. Одиночество его очень угнетало.

С наступлением полярной ночи состояние Жохова резко ухудшилось. Избалованный в пище, он никак не мог привыкнуть к консервам. «Наш стол, — писал мне впоследствии о нем врач «Вайгача» Арнгольд, — сделался для него противным, и он перестал совершенно есть или ел несуразно… С первых чисел января у него началось, в сущности говоря, голодание… Он начал проводить все время в каюте, просыпая целый день… К обеду он совсем не появлялся, к ужину выходил, но почти ничего не ел».

В половине февраля Жохов до того ослаб, что слег. Он упорно не хотел обращаться к врачу. Только через других лиц удалось наконец переубедить больного. Врач Арнгольд, осмотревший больного 19 февраля, отметил: «Решительно ничего не нашел, но общий вид отчаянный».

Спустя пять дней было произведено исследование, показавшее, что у больного тяжело поражены почки.

27 февраля с «Вайгача» на «Таймыр» передали радиограмму, в которой сообщалось, что лейтенант Жохов серьезно болен и судовой врач «Вайгача» рассчитывает на мою консультацию. Новопашенный вместе с тем предупредил, что сейчас консультация еще не нужна, так как «пока непосредственно угрожающего не заметно». Однако я не стал дожидаться специального вызова и начал готовиться к походу на «Вайгач». (Ледоколы находились друг от друга в шестнадцати милях. — И. С.)

Дул сильный восточный ветер. Мела поземка. Потеплело до —27 градусов.

На «Вайгач» сообщили: «Доктор выйдет при первой благоприятной погоде, зажигайте фонарь». Тотчас же с «Вайгача» ответили, что просят не беспокоиться — «пока нет необходимости».

У нас все было готово к походу: вещи собраны, подготовлены маленькие санки. Я с тремя матросами собирался выйти, как только утихнет ветер. Но весь день 28 февраля ветер дул с еще большей силой. А на другой день пришло печальное известие, что утром лейтенант Жохов скончался от уремии».

За несколько дней до официального сообщения Арнгольда своему медицинскому руководителю на флагмане о положении Жохова радист «Таймыра» Никольский принял радиограмму: Алексей Николаевич просил к себе Николая Александровича Транзе. Тот немедля пошел к начальнику экспедиции за разрешением взять двух-трех матросов-добровольцев для похода на «Вайгач». Разрешение было получено. Тогда лейтенант отправился в кубрик, где прочитал матросам радиограмму. Старший офицер не скрывал трудностей похода в полярной ночи. Расстояние между кораблями было всего шестнадцать миль. Но каких миль! Пространство, почти сплошь изрезанное торосами, образовавшимися еще поздней осенью.

И все-таки охотников разделить с Транзе трудности похода нашлось так много, что лейтенант оказался в затруднительном положении, кому из энтузиастов отказать.

Шли очень долго, на ходу подкрепляя силы сухарями и шоколадом. Наконец, когда по расчетам лейтенанта они прошли все расстояние, а огня с «Вайгача» все еще не было видно, сделали привал. Разбили палатку, поели, согрелись горячим чаем. После этого начали обсуждать свое положение. Курс на «Вайгач» держали верно. Пройденное расстояние определили точно. В этом ошибок быть не могло. Оставалось предположить, что ледяное поле во время перехода несколько развернулось, а потому и курс изменился. Николай Александрович решил идти на запад.

Однако, не считая себя вправе подвергать своих спутников опасности, он предложил матросам такой план: они остаются в палатке на месте. Из связанных лыж делают мачту, на который крепят керосиновый фонарь. Транзе один идет прямо на запад в поисках огня «Вайгача». Если увидит его скоро, он вернется на огонь и они вместе пойдут на «Вайгач». Если не скоро, но расстояние до «Вайгача» для него будет ближе, он пойдет на «Вайгач», а за матросами придет партия с корабля. Если же он огня вообще не увидит, то возвратится обратно.

«…Взяв шоколад, сухари и винтовку, а также кинжал из своего мешка — браунинг для этого похода у меня был в кармане, — я пожелал моим товарищам «до скорой встречи» и пошел один в темноту на запад, — писал через несколько лет Н. А. Транзе. — Отсутствие теней сильно мешало: не видно ни впадин во льду, ни выступлений на льду. Часто падал.

При сильном морозе раздавался порой треск льда и торосов. Шел целый час, не видя огня по курсу… Если взятое мною направление верно, то «Вайгач» уже недалеко от меня. Решил идти дальше. Чаще и чаще всхожу на вершины торосов — огня нет. Вдруг мозг неожиданно прорезает краткая фраза телеграммы с «Вайгача», полученная нами накануне выхода: «Будьте осторожны, сегодня впервые видели следы медведей».

Холод пробегает по спине, нервное воображение разыгрывается. При неожиданном треске льда вблизи невольно сжимаешь винтовку, трогаешь кинжал, браунинг. Рисуется нападение медведя и как я, пустив в ход кинжал и браунинг, хотя и с сильным повреждением для себя, справляюсь с ним. Вот когда я пожалел, что не было со мной моей чудной чукотской лайки Чукчи, которую я оставил на «Вайгаче» при переводе на «Таймыр». Ведь медведь меня может почуять издалека, в то время как я узнаю о его присутствии уже будучи под ним. Время течет убийственно медленно. Проходит еще полчаса, а огня нет!

Начинаю сомневаться в логике своего размышления, в постройке плана действий. Впервые закрадывается сомнение, а не на восток ли надо было идти. Подсчитанный в уме угол расхождения курса увеличивает сомнения. Не повернуть ли к палатке, пока не поздно? Решил, однако, пройти еще полчаса. Очень тяжелы были эти последние полчаса! Медведи, сомнения, ошибка в расчете, неизбежная гибель партии и самого себя, если теперь не найду ни того, ни другого огня — все это сильно и навязчиво сверлит мозг.

Взбираюсь на торос и испуганно от него отскакиваю, валюсь из-за раздавшегося за ним треска, точно из пушки. Психологически работая над своим воображением, успокаиваю свои нервы. Вновь взбираюсь на вершину и… прямо по курсу и невдалеке открылся огонь! Оставляю воображению читателя пережитое мной в эту секунду: ни медведи, ни треск льда, ни отсутствие теней уже не имели места в моем мозгу. Почти бежал я на огонь, постоянно от меня скрывавшийся за торосами, и часто падал.

Поднявшись на верхнюю палубу «Вайгача», я неслышно спустился в кают-компанию. Надо было видеть изумление моих друзей, увидевших меня одного!

Внеся с собой холод полярной ночи в помещение корабля, я, разоблачась, объяснил Неупокоеву, где я оставил своих компаньонов, расстояние до них, направление, огонь на мачте лыж, условия льда и т. д. Сейчас же партия с Неупокоевым и Никольским отправилась на поиски моих верных сподвижников этого незабываемого в полярную ночь путешествия. Ударный переход был сделан меньше чем за сутки.

Через несколько часов мы были все вместе, а до этого я уже сидел в каюте своего больного друга Жохова.

Застал я его в тяжелом положении и физически и морально, не потому, что он жаловался на что-нибудь, а потому именно, что он уже ни на что не жаловался и был в состоянии апатии почти все время, в течение тех дней, что я провел с ним до его кончины…

Ушел он в экспедицию женихом. Жил мечтой о невесте, свадьбе, встрече будущей жизни. Теперь же, когда мне порой удавалось навести его мысли на то, что так дорого и глубоко было на его сердце, — он на минуту оживлялся, чтобы еще глубже впасть в апатию, выявляя полное безразличие ко всему.

Он просил меня похоронить его на берегу и вытравить на медной доске написанную им эпитафию и повесить ее на крест, сделанный из плавника, с образом спасителя — благословение его матери.

Все это мною было свято выполнено.

Жохов был большой поэт, и еще в Морском корпусе он писал стихи и посылал их в периодические издания под разными псевдонимами, где никогда не отказывали ему в печатании их. Свою эпитафию Жохов написал еще до моего прихода на «Вайгач» и сам прочел ее мне, сделав последние поправки.

Пророческими оказались слова его: он умер, не видя восхода солнца после долгой полярной ночи.

Вечная память другу, честному человеку, недюжинному поэту, достойному офицеру!

По окончании приготовлений к погребению и с первой сносной погодой гроб с покойным А. И. Жоховым, покрытый андреевским флагом, со скрещенными палашом и треуголкой на крыше, нелегко было доставить сперва к «Таймыру», а оттуда к месту погребения на западном Таймырском полуострове.

Матросы «Вайгача» напрягали силы, таща тяжелые сани с гробом по торосистому пути. Все они добровольно вызвались этим воздать свой последний долг умершему. Мои матросы с «Таймыра» вместе со мной присоединились к общим усилиям этой драматической погребальной партии.

Подкрепление с «Таймыра», обнаружившего на горизонте погребальное шествие, было вовремя.

Первое желание покойного А. Н. Жохова было быть погребенным в море, подо льдом, на месте зимовки «Вайгача». Мотив его был: нежелание доставить какую-либо излишнюю физическую тяжесть экипажу корабля, а тем паче путешествие с его гробом по торосистому ледяному покрову до берега. Мои возражения этому мотиву, дружная и сердечная атмосфера последних дней его жизни, проведенных вместе в его каюте, изменили его желание — он попросил похоронить его на берегу.

Немедленно по прибытии на «Таймыр» я, Неупокоев, Никольский и несколько матросов отправились на берег приготовить могилу…».

Похоронили Алексея Николаевича Жохова на высоком и ровном берегу Таймырского полуострова, в нескольких метрах от обрыва. Возле могилы поставили высокий пирамидальный знак из металла. С моря он был виден издалека.

…Человек ко всему привыкает. Даже к самому плохому. Но особенно обидно, что быстро привыкает он к потерям друзей, родных, близких. Для умерших время остановилось, для живых оно продолжает свой бег. Работа, житейские хлопоты не оставляют времени для печальных размышлений. Мелькают дни за днями, об ушедших вспоминают все реже и реже. Жизнь идет своим чередом.

Так было в марте 1916 года и на «Таймыре». Ефим Студенов с болью в сердце наблюдал, как в кают-компании офицеры весело смеются, слушая веселые остроумные рассказы Николая Александровича Транзе. А ведь после похорон лейтенанта Жохова прошло всего дней десять. Группа матросов и офицеров «Вайгача», доставившая гроб с телом лейтенанта к флагману, еще гостила на «Таймыре». Своими мыслями Ефим поделился с Федором Ильиным.

— А нешто Алексей Николаевич хотел, чтобы мы век по нем слезы лили? — рассуждал Ильин. — Лейтенант был справедливым человеком и понимал, что живое о живом и думает. Одним воздухом, хотя бы и полярным, никто сыт не будет. Нужно что-то более существенное… Ты обиды на Николая Александровича не держи. Хороший он человек. Все матросы на «Вайгаче» так говорят. И мысли всякие дурные выкинь из головы.

— Жалко ведь лейтенанта, обидно за него…

— Перестань ныть! У нас одна нынче задача: во что бы то ни стало выжить.

…Перед возвращением на «Вайгач» ослабевшего Федора Ильина осмотрел Леонид Михайлович Старокадомский. Ослушивая и выстукивая старшину, врач покачал головой.

— Цинга у тебя, братец, — в итоге сообщил врач Федору. — Но все будет хорошо. Поправишься. Ты ведь вон какой крепыш! А нет, — пошутил он, — назовем твоим именем проливчик или мысик. Вечная память на географических картах.

— А чем мне лечиться-то, ваше благородие? — спросил Федор Ильин.

— Я могу прописать тебе лекарства. Но ты зайди лучше к твоему врачу. Он все сделает сам. А общий совет такой: чисть зубы каждое утро, чаще бывай на воздухе.

— Спасибо за лечение, ваше благородие!

— Счастливого, братец, пути! — отозвался Л. М. Старокадомский, сделав вид, что не заметил иронии в словах кочегарного старшины.

Трудная и печальная зима близилась к концу. С каждым днем увеличивалось светлое время. В конце апреля солнце перестало заходить. Наступил полярный день. Люди приободрились. Надежда на спасение зажглась в их сердцах. Матросы и офицеры, истосковавшиеся за долгую полярную ночь по работе, с радостным рвением принялись за ремонт кораблей: наглухо заделывались трещины в переборках, восстанавливались лопнувшие шпангоуты. Группы добровольцев помогали гидрографам измерять толщину льда, брать пробы воды, следить за направлением ветров. Михаил Акулинин помогал Старокадомскому собирать зоологические коллекции.

Хватало помощников и у матросов машинного и кочегарного отделений. Первым делом собрали машину и механизмы. Потом принялись заполнять котлы талой водой, накачивать ее про запас в цистерны.

Наиболее сложная задача выпала на долю Федора Ильина, Семена Катасонова и других кочегаров и матросов машинного отделения, поскольку командир «Вайгача» решил привести в порядок лопасти винта, которые были повреждены еще осенью 1914 года. У кормовой части корабля начали выпиливать лед. Однако полностью освободить винт таким образом не удалось, пришлось плавить лед паром. И тогда выяснилось, что одна лопасть вообще отсутствует, а другая сильно обломлена.

Инженер-механик А. Н. Ильинский собрал машинистов и кочегаров.

— На «Вайгаче» имеется только одна запасная лопасть, — сказал он. — Другую придется доставить с «Таймыра». Дело это не из легких. Лопасть весит килограммов пятьсот. Есть добровольцы?

— Есть! — хором отозвались матросы.

— Спасибо, братцы!

Вскоре группа добровольцев двинулась в поход. Порожняком до «Таймыра» добрались сравнительно легко, часов за двадцать. В пути дважды останавливались на привал. Разбивали палатку. Подкрепили силы чаем и мясными консервами, которые оттаяли на примусе. Хозяйственный инженер-механик не забыл его захватить. Снова тронулись в путь, на ходу доедая сухари и шоколад.

Без остановок шли еще миль шесть, прежде чем на горизонте показалось черное пятно. Ильинский остановился, достал бинокль.

— Прямо по курсу «Таймыр»! — громко сообщил офицер.

Матросы разом оживились, заговорили, заспорили, посыпались шутки… Впереди был отдых.

Обратный путь оказался, как и предупреждал Ильинский, куда труднее, хотя тащить тяжелый груз несколько миль помогали и матросы флагмана. Лопасть уложили на сани, изготовленные для этой цели. Груз тщательно закрепили. Под тяжестью 500 килограммов полозья вдавились в снег. По команде Ильинского двадцать матросов впряглись упряжку. Налегли грудью, рванули постромки. Полозья заскрипели, и караван медленно двинулся в путь.

Шли по старому следу. Семен Катасонов в первой упряжке оказался вместе с Ефимом Студеновым. Хоть и задыхались от встречного ветра, но несколькими фразами все-таки успели перекинуться тамбовчане. На «Таймыре» времени для разговоров у них не было. Дав семь часов на отдых своим матросам, Ильинский заторопился назад.

Узнал Семен, что начальника экспедиции беспокоит возможность повторной зимовки. Все началось с обеда в кают-компании, когда Вилькицкому показалось, что повар не очень бережно расходует продукты.

— Скажите, каково положение с провиантом? — спросил он у старшего офицера.

— Запасов продовольствия хватит нам месяцев на восемь-девять, — ответил Транзе. — Стало быть, мы сумеем продержаться здесь где-то до октября или ноября. Но я уверен, что не позднее сентября мы все будем отдыхать в Петербурге. Так что, Борис Андреевич, нет ни малейшего повода для беспокойства…

— А если нам случится зимовать здесь еще раз? — перебил Вилькицкий.

Вопрос остался без ответа. Настроение у всех прочно испортилось. Перспектива второй зимовки, когда еще не видно конца первой, никого не воодушевляла.

— Наш начальник имеет удивительные способности делать людям неприятности, — проворчал кто-то из офицеров.

— Я не расслышал вас, — строго произнес Вилькицкий. — Повторите громче.

Никто, конечно, не посмел повторить. Из-за плохого освещения Вилькицкий не узнал говорившего, но смысл фразы он сумел все-таки понять и сразу же после второго блюда ушел в свою каюту. А через неделю во всех деталях родился план отправки половины команды на «Эклипс», а потом и на Большую землю. Предложение начальника экспедиции нашло поддержку в Петрограде. Суть плана сводилась к следующему: группа моряков, примерно половина всего экипажа «Таймыра» и «Вайгача», должна была пешим порядком добраться до «Эклипса», который дрейфовал где-то в трехстах километрах от ледокола-флагмана. Отсюда полярникам предстояло добираться до устья Енисея.

— Может быть, это и правильно! — сказал Семен, когда Ильинский, заметив, что люди в упряжке совсем выбились из сил, приказал запасной команде сменить их. Семен и Ефим с наслаждением распрямили плечи, передали кожаные лямки свежей тягловой силе.

Пропустив вперед сани, земляки, пошатываясь, побрели следом.

— А я так считаю: начальник мудро решил! — продолжил разговор Семен.

— Не думаю, сударь мой!

— А ты рассуди сам: народу на судах сейчас много, тесно, делать всем нечего. Кормят нас с оглядкой. Если же половина команды уйдет, то оставшимся продуктов сполна хватит хоть еще на год…

После большого привала, когда повар флагмана угостил гостей обедом, матросы «Таймыра» повернули в обратный путь. До «Вайгача» оставалось еще миль пять. Но они-то оказались самыми трудными. Двигался обоз медленно, с частыми передышками. Добрались до корабля почти через двое суток.

Отдохнув как следует после трудного похода, кочегары и машинисты «Вайгача» принялись за ремонт винта. Поскольку его опять затянуло свежим льдом и засыпало снегом, то начали работы с вымораживания кормовой части корабля. Несколько дней долбили лед, рвали его шашками, распиливали пилами. Трудились все дружно, весело. 

Когда закончили восстановление ходового винта, Ильинский собрал всех ремонтников в машинном отделении. Помещение имело не очень приглядный вид. От мороза и подтеков краска отстала от стен и висела лохмотьями. С потолка капало. Только медные части машин и приборов, надраенные до блеска, весело поблескивали в лучах полярного солнца.

— Спасибо, братцы, за службу! — с чувством произнес механик. — Вы буквально на своих плечах принесли нужную лопасть с «Таймыра». Ремонт ходового винта произведен в ледовых условиях в два раза быстрее, чем это делают профессионалы в стационарных ремонтных доках. Хочу особо отметить рвение машинистов Колчанова и Бера, кочегаров Ильина, Катасонова и Мячина.

Однако в полной мере трудовой подвиг машинистов и кочегаров оценили значительно позднее, когда «Вайгач» выручил флагмана, который на чистой воде сел на мель.

Но не будем забегать вперед. Тем более, что к тому времени, когда машинное отделение рапортовало о готовности корабля к плаванию, другие заботы занимали участников экспедиции. Полным ходом шла подготовка к переходу значительной части личного состава ледоколов на «Эклипс» и далее на Большую землю. В трюмах и на свежем воздухе строили санки. Поскольку капитан «Эклипса» Отто Свердруп мог помочь только тремя нартами с собачьими упряжками, основную часть грузов надо было тащить на санках самим матросам.

^{В марте 1915 года, пользуясь светлым временем, участники экспедиции начали регулярные измерения толщины льда. Они производились через специально пробуравливаемые отверстия. На снимке в центре Ефим Студенов.}　

Одновременно для участников предстоящего похода развешивали ежедневное пищевое довольствие, подбирали палатки, теплую одежду и обувь, заплечные сумки, топоры, защитные очки и многое другое. Уточнялись (в который раз!) списки самих моряков, покидающих «Таймыр» и «Вайгач». Экипажи кораблей разделили примерно на две группы: уходили явно больные или с ослабленным здоровьем. Кроме того, с кораблей решили списать тех офицеров и матросов, которые не имели нужных для повторной зимовки профессий. Таким образом в списках «береговой партии», начальником которой Вилькицкий назначил летчика Д. Н. Александрова, оказалось 39 человек. Среди них были старший офицер «Таймыра» Н. А. Транзе, который только что перенес повторный приступ аппендицита, и старший офицер «Вайгача» Н. А. Гельшерт, поскольку гидрографов в экспедиции было много.

Ефим Студенов проводил в дорогу своего земляка Михаила Акулинина, Федор Ильин и Аркадий Киреев простились с фельдшером Василием Мизиным, кочегаром Василием Мячиным, который очень ослаб. Последний Большую землю так и не увидел, а скончался через два дня после того, как береговая группа достигла «Эклипса».

19 мая 1915 года стояло тихое, безветренное утро. Погода в этот день выдалась отличная, как по заказу. Небо без единого облачка, воздух легкий и прозрачный. Безбрежная ледяная равнина в лучах низкого солнца сияла весенним блеском. Отъезжающие и провожающие скучились на ледяном поле возле «Таймыра». Прощальное рукопожатие, напутственные слова.

— Миша, матери от меня низкий поклон передай! — говорил Акулинину Студенов. — Может, свидеться больше не придется! 

— Ну, что ты, все обойдется благополучно.

— Завидую я вам, к родной земле идете, — вздохнул Федор Ильин.

— Дождетесь, Федя, и вы своего часа. Вон теплынь какая, скоро, верно, разойдутся льды возле кораблей… — отозвался Мизин.

Матросы разошлись по своим санкам, взялись за постромки, и отряд двинулся в путь. Через две недели радисты Аркадий Киреев и Иосиф Никольский одновременно приняли радиограмму начальника береговой партии, в которой тот сообщил, что моряки, сравнительно благополучно прошли около 300 миль и прибыли на «Эклипс».

А в конце июля в кочегарке «Вайгача» раздалась команда:

— Старшина Ильин, разводите пары!

Федор так и застыл на месте. Наконец-то появилась возможность вырваться из плена.

— Старшина! Какого дьявола вы стоите?! Немедля за дело!

— Слушаюсь! — гаркнул Федор. — Есть разводить пары!

За полчаса до этого разговора командир корабля вызвал мичмана Ильинского. Новопашенный стоял на мостике, наблюдая в бинокль за тем, как таял и обламывался лед по краям ледяного поля, почти в центр которого был впаян «Вайгач». И хоть температура еще не превышала одного градуса тепла, все-таки чувствовалось, что недалек уже час, когда корабль сумеет пробить себе дорогу к чистой воде. Высказав эту мысль, командир поинтересовался состоянием ходовой части ледокола.

— Машины собраны. В любую минуту можно разводить пары, чтобы проверить действие механизмов, — догадавшись в чем дело, бодро отчеканил инженер-механик. — Разрешите начать?

— Разрешаю.

Мичман заспешил в машинное отделение.

Федор Ильин и его матросы не ринулись, а на крыльях полетели выполнять команду инженера-механика. Вскоре мичман доложил командиру, что корабль может двигаться.

— Дайте малый ход!

В небольшой полынье, которая образовалась вокруг «Вайгача» из-за того, что подтаявшие льдины разошлись, ледоколу нельзя было с разбега совершить таранный удар. Однако, прибавив вращение гребного винта, корабль сокрушил перемычку, которая отделяла его от чистой воды.

8 августа закончился многомесячный дрейф «Вайгача» вместе с ледяным полем. Свободный от вахты наличный состав команды ледокола, исключая, конечно, кочегаров и машинистов, поднялся на верхнюю палубу. Все были необычайно возбуждены.

Корабли продвигались очень медленно, со скоростью не более двух узлов. Чистая вода кончилась быстро. Далее ледоколы шли по сплошному месиву годовалого льда.

В два часа ночи 11 августа флагман попал в беду. В это время он проходил чистой водой мимо архипелага Норденшельда. Зазевался, видно, вахтенный офицер, проглядел рулевой, и «Таймыр» вошел в мелководье, где сел на камни в одной миле от земли, повредив днище. Началась течь. Пока аварийные команды откачивали воду и пытались залатать пробоины, испортилась погода, пронесся шквал снега, дождя и града. Ледокол кренило то в одну, то в другую сторону. Корпус содрогался и гудел. Днище корабля со скрежетом елозило по камням, как громадный рашпиль по куску металла. Положение усугублялось тем, что шквал мог привести в движение гигантские ледяные острова, которые отчетливо виднелись севернее архипелага.

На выручку «Таймыру» пришел «Вайгач». Удачно приняв буксирный трос, «Вайгач» стал медленно отходить на глубину. Улучив момент, когда большая волна слегка приподняла флагман, «Вайгач» сделал плавный рывок, легко сняв «Таймыр» с каменного ложа. Какое-то время ушло на залечивание «ран» флагмана. Только после этого ледоколы двинулись в путь. Теперь впереди шел «Вайгач».

Утром 30 августа «Таймыр» и «Вайгач» бросили якорь у острова Диксона. Здесь корабли быстро облетела новость: пешая группа летчика Александрова находится в местечке Гольчиха, что стоит на берегу Енисейского залива. Шел пятый месяц, как пеший и санный обоз отправился в путь. За это время моряки прошли более девятисот километров. Шли сквозь пургу, туманы, переправлялись через реки, обходя стороной чистую воду между ледяными полями. И все только для того, чтобы через пять месяцев, пятого сентября, Вайгач» опять принял их на свою палубу в Гольчихе, где они тщетно ждали парохода до Красноярска.

16 сентября 1915 года «Таймыр» и «Вайгач» прибыли в Архангельск. Толпы горожан заполнили городскую пристань. Они пришли приветствовать полярников, которые, впервые в истории проплыв северными морями от Владивостока до Архангельска, начали практическое освоение Северного морского пути.

Как сложилась в дальнейшем жизнь участников экспедиции? По-разному. Федор Ильин после Великого Октября примкнул к революционным морякам. И до середины 1918 года служил на флоте. Потом вернулся в Тамбов. Работал на вагоноремонтном заводе. В 1957 году был награжден значком «Почетный полярник».

Аркадий Иванович Киреев поселился в Москве. Стал строителем. Семен Пименович Катасонов после революции жил и работал в родном селе. Умер рано.

В 1918 году вернулся на родину Ефим Студенов. Но прожил здесь недолго. Выехал с семьей в Благовещенск. Вернулись Студеновы на Тамбовщину только осенью 1928 года. Пожили немного в Рассказове, в Тамбове, а затем переехал Ефим Степанович в Ленинград. Умер в блокаду.

Октябрь 1917 года застал Михаила Ивановича Акулинина в Петрограде. Он принимал участие в боях за революцию. Потом возвратился в родное село. Он создавал первую в районе МТС, в которой работал механиком до выхода на пенсию.

Из офицеров Северной экспедиции на сторону революции перешли друг Жохова лейтенант Константин Константинович Неупокоев, лейтенант Николай Иванович Евгенов, лейтенант Алексей Модестович Лавров и судовой врач «Таймыра» Леонид Михайлович Старокадомский. Неупокоев с севером не расстался. Он был начальником отдельного Обь-Енисейского гидрографического отряда. Умер в расцвете сил и таланта, не дожив до осуществления своей мечты, когда по Северному морскому пути начали совершать регулярные рейсы суда, а над Арктикой пролегли трассы самолетов. В честь храброго моряка юго-западный мыс острова Большевик назван именем Неупокоева.

«Заболел» севером и Алексей Модестович Лавров. В 1932 году второй раз он ступил на палубу ледокола «Таймыр» уже начальником Таймырской экспедиции. Советское правительство высоко оценило его заслуги, наградив старого полярника орденами. Умер Лавров в 1942 году.

Много полезного для науки сделал и Николай Иванович Евгенов, прекрасно знавший штурманское дело.

Леонид Михайлович Старокадомский несколько лет занимался созданием медико-санитарной службы Военно-Морского флота. В 1930 году вышел в отставку, после чего участвовал в нескольких полярных экспедициях. Скончался в январе 1963 года.

Б. А. Вилькицкий после революции эмигрировал за границу.

Известный полярник Николай Романович Дождиков в двадцатые годы встречался с Вилькицким, когда тот в качестве лоцмана привел в Обскую губу пароходы Карской товарообменной экспедиции. Суда доставили из Англии для молодой республики Советов сельхозмашины, инструменты, бумагу, краски. Дождиков вспоминает, что Вилькицкий жаловался ему на свою участь белоэмигранта. Прожив все ценности, которые он сумел прихватить с собой, некогда блестящий флигель-адъютант вынужден был вступить в артель по ремонту мебели, а потом заняться разведением кур. В 1925 году Вилькицкий перебрался в Бельгийское Конго. Там служил лоцманом на реке Конго. Ни славы, ни денег в Африке не добыл. В статье Евгенова и Купецкого, опубликованной в четвертом томе «Летописи Севера» в 1964 году, есть такие строки: «Долгие годы, проведенные на чужбине, мало что добавили к его биографии. Он стал человеком без родины. Жизнь на чужбине стала для него, как и для всех эмигрантов, жалким прозябанием».

Большое разочарование испытал я, когда после двадцатилетних поисков родных лейтенанта Жохова получил первое письмо его младшего брата. Оказалось, Алексей Жохов родился в Петербурге, жил какое-то время в Костроме. Стало быть, зря причисляли Ефим Студенов, Федор Ильин и Михаил Акулинин лейтенанта к тамбовскому землячеству.

Несколько лет назад в иллюстрированном обозрении «Неделя» было опубликовано такое сообщение.

Клочок суши в Восточно-Сибирском море получил имя лейтенанта русского флота А. Н. Жохова.

Прошли десятилетия. На острове Жохова теперь устроен полярный научный пункт, где работают несколько специалистов. Недавно зимовщики обнаружили древнюю стоянку человека. В верхних слоях мерзлоты они наткнулись на остатки костров, изделия из мамонтовой кости — иглы, наконечники копий, топоры. Часть находок послана в Ленинградский музей Арктики и Антарктики».

Этой информацией я и закончу свой рассказ об экспедиции и об участии в ней смелых людей, многие из которых были моими земляками.