Лже-няня для вдовца

Глава 1

Катя

Я ненавижу слово «провинциалка».

Оно липкое, как дешёвый сироп, которым поливают безвкусные десерты в нашей кофейне. Звучит так, будто ты не просто из другого города, а с другой планеты — отсталой и неинтересной.

Я из Ржева, если кому-то вообще есть до этого дело. Город, где мост через Волгу длиннее, чем список моих перспектив после переезда в Москву.

Два месяца. Два чёртовых месяца я пытаюсь тут зацепиться. Живу в каморке, которую стыдно называть комнатой — восемь метров, окно во двор-колодец, и соседка снизу, баба Зина, которая уверена, что я работаю по ночах кем-то постыдным, потому что прихожу домой после двенадцати. А я просто работаю в смену до одиннадцати, баба Зина. В кофейне. С венчиками и молоком.

Сегодня был особенно длинный день. Я так устала, что, кажется, пахну кофе даже изнутри. Скинула кеды у порога, рухнула на скрипучую кровать и уставилась в потолок, где обои давно отклеились и висели, как старые лохмотья.

Телефон зажужжал. Настя.

Настя — это моя подруга, вернее, бывшая одноклассница, которая тут уже пять лет. Она «пристроилась» — работает няней у каких-то богатых. По её словам, это «мечта, а не работа». Деньги хорошие, дети воспитанные, а родители вечно в разъездах.

— Привет! — голос у Насти был какой-то дерганый, не как обычно. — Ты завтра утром свободна?

— Вообще-то я работаю, — простонала я в подушку. — Смена в двенадцать.

— Слушай, умоляю! — затараторила она. — У меня завтра собеседование у одного козла... то есть, у очень важного человека. Миллиардер, вдовец, дочка, полный контроль. Я полгода пробивалась на эту встречу! Резюме идеальное, рекомендации, всё. И тут я ломаю ногу!

— В смысле ломаешь? — я даже приподнялась.

— В прямом! Поскользнулась в душе, дура кривожопая! Сижу с опухшей лодыжкой, завтра в травму. А завтра в десять утра собеседование у Шереметьева! Ты просто обязана мне помочь!

— Насть, я не няня, — заныла я. — Я вообще детей только на картинках видела. И то рисованных.

— Тебе ничего делать не надо! — взмолилась она. — Просто съезди по адресу, скажи, что ты от Анастасии, что я извиняюсь, но не могу, подвернула ногу, и всё! Передай им мои извинения! Мне нужно сохранить лицо, вдруг потом, когда я поправлюсь, этот Шереметьев ещё рассмотрит мою кандидатуру. А если я просто не приду и не позвоню — меня в чёрный список занесут, у них там элитный клуб нянь, понимаешь?

Я молчала, переваривая.

— Кать, ну пожалуйста! — Настя умела быть настойчивой. — Там просто адрес, охранник на входе, ты передашь конверт с моими извинениями, я сейчас всё напишу! Это займёт десять минут! А я тебе потом помогу с поиском работы для художников, честно!

Работа для художников. Святая ложь, в которую мы обе верили, чтобы не чувствовать себя такими никчёмными.

— Ладно, — выдохнула я. — Кидай адрес. Но только извиниться! Всё!

— Ты моя спасительница! — Настя чмокнула в трубку и отключилась.

Я откинулась на подушку и закрыла глаза. Какое-то нехорошее предчувствие шевельнулось в груди. Но я списала это на усталость и запах кофе, который, кажется, уже въелся в мои лёгкие.

--

Утро было отвратительным.

Я проспала. Будильник, который я специально поставила на восемь, просто не услышала, потому что ложилась в два. Вскочила в половине девятого, с ужасом понимая, что до Жуковки (Жуковки! Это же элитный поселок, туда час пилить) мне минимум полтора часа.

Собралась за пять минут. Джинсы, свитер (мой самый приличный, серый, без дырок), волосы в хвост. Схватила Настин конверт, чудом не забыла проездной и вылетела пулей.

В метро меня укачало. Я тряслась в вагоне, держась за поручень, и чувствовала, как пахну не то ванильным латте, не то потом. И тот, и другой вариант были одинаково ужасны.

Потом маршрутка, потом ещё маршрутка, потом КПП с суровым охранником, который долго сверял мою фамилию со списком, косился на мою видавшую виды куртку и наконец пропустил.

Посёлок был... как в кино. Дороги ровные, как стекло, сосны выше домов, и дома — не дома, а дворцы. Я чувствовала себя героиней сказки, которая случайно забрела в запретный лес.

Нужный дом прятался за высоким забором из светлого камня и коваными воротами. Я нажала кнопку домофона, чувствуя, как сердце ухает в пятки.

— Слушаю, — раздался мужской голос. Низкий, усталый, без приветствия.

— Я... это... от Насти? — промямлила я. — Анастасии. По поводу собеседования.

Ворота бесшумно открылись.

Я шла по дорожке, выложенной плиткой, мимо идеального газона и кустов, подстриженных так ровно, что казалось, их подстригали по линейке. Дверь открылась раньше, чем я успела позвонить.

На пороге стоял он.

Высокий. Темные волосы чуть взлохмачены, будто он только что провёл по ним рукой. Глаза серые, холодные, как лёд на Волге в ноябре. Белая рубашка, дорогие часы на запястье, и тень небритости, которая делала его одновременно опасным и... красивым. Очень красивым. До мурашек.

— Вы не Анастасия, — сказал он. Это был не вопрос. Это был приговор.

— Я... — язык прилип к нёбу. — Я её подруга. У неё... ну, несчастный случай. Нога. Она в травме, — я протянула ему конверт, как щит. — Она просила передать извинения и вот это.

Он взял конверт, даже не взглянув на него. Смотрел на меня. Сверлил взглядом так, будто видел насквозь. До самого дна, до той самой восьмиметровой комнаты и бабы Зины.

— Понятно, — коротко бросил он. — Спасибо, что приехали. Всего доброго.

И уже собрался закрыть дверь.

И тут из глубины дома раздался звук. Плач. Тонкий, отчаянный, детский плач, от которого у меня внутри что-то ёкнуло.

— Папа! — донеслось сквозь всхлипывания. — Па-а-ап!

Рука мужчины на дверной ручке дрогнула. Он обернулся, и на секунду его ледяное лицо стало совсем другим — растерянным, усталым, почти беспомощным.

— Извините, — бросил он мне и скрылся в доме.

Дверь осталась приоткрытой.

Я должна была уйти. Развернуться и уйти. Сделала дело — и вали. Но эти всхлипы... Я знала этот плач. Сама так плакала в детстве, когда мама задерживалась на работе, а мне казалось, что она никогда не вернётся.

Я шагнула внутрь.

Там было красиво. Очень. Светло, высокие потолки, огромные окна в сад. Но было в этой красоте что-то холодное, как в музее. Ни одной игрушки на полу, ни одного яркого пятна.

Я пошла на голос.

Он сидел на полу в большой комнате, залитой солнцем. Рядом с ним стояла маленькая девочка в пижаме с единорогами, вся красная от слёз, и колотила кулачками по его груди.

— Не уходи! Не уходи опять! Ты всегда уходишь! — кричала она, и у неё перехватывало дыхание от рыданий.

— Лиз, я не ухожу, я тут, — пытался он говорить спокойно, но я видела, как напряжены его плечи. Он не знал, что делать. Совсем. Этот уверенный, холодный мужчина с часами за миллион не знал, как успокоить собственного ребёнка.

— Тётя Инна ушла! — продолжала рыдать девочка. — Я не хочу новую тётю! Не хочу!

Я не знаю, что на меня нашло. Наверное, сработало что-то материнское, что есть в каждой девчонке, даже в той, у которой никогда не было детей.

Я подошла ближе, присела на корточки рядом с ними.

— Привет, — тихо сказала я. — Я Катя. А ты Лиза, да? Какое красивое имя.

Девочка замерла и уставилась на меня мокрыми глазами. Настороженно, как маленький зверёк.

— Я тут просто мимо проходила и услышала, как кто-то плачет, — я улыбнулась. — Думаю, дай зайду, познакомлюсь. А у тебя пижама с единорогами! Это мой любимый рисунок. Я их вообще обожаю рисовать.

— Рисовать? — шёпотом переспросила Лиза, всхлипнув.

— Ага, — я полезла в свою безразмерную сумку и достала блокнот, который всегда таскала с собой. Обычный, для набросков, мятый уже на половине страниц. — Хочешь, покажу?

Я открыла на первой попавшейся странице. Там был единорог. Я рисовала его вчера в кофейне между заказами, просто так, от скуки.

Лиза перестала плакать. Она смотрела на рисунок, и слёзы на её щеках медленно высыхали.

— Красивый, — сказала она.

Рядом кашлянули.

Я подняла голову и встретилась с серыми глазами хозяина дома. Он смотрел на меня так, будто я была пришельцем, который только что приземлился прямо в его гостиной.

— Вы кто? — спросил он тихо, чтобы Лиза не слышала.

— Я? — я сглотнула. В голове мелькнуло сто вариантов ответа. И тут Лиза дёрнула меня за рукав.

— А ещё покажешь? — попросила она.

Я посмотрела на неё, потом на него. Он переводил взгляд с меня на дочь и обратно. В его глазах боролись подозрение, усталость и... надежда. Крошечная, едва заметная искорка надежды, что этот кошмар с утренней истерикой наконец закончится.

— Я, наверное, пойду, — пробормотала я, вставая. — Вам тут... разбираться.

— Подождите, — остановил он меня.

Я замерла.

— Вы умеете обращаться с детьми? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.

Вру. Боже, Катя, не ври.

Но я вспомнила голос мамы по видеосвязи неделю назад: «Доченька, мне так страшно, врачи говорят, операция нужна, а где ж мы деньги возьмём...»

Я вспомнила, что на счету у меня три тысячи, а до зарплаты ещё полторы недели.

Я вспомнила, сколько он мог бы платить няне, если Настя так рвалась на это место.

— Да, — сказала я твёрдо. — Конечно, умею.

Он кивнул, будто принял какое-то решение.

— Оставайтесь. На сегодня. Посмотрим, как вы справитесь.

Я сглотнула ком в горле. Лиза всё ещё держала меня за рукав, и её маленькая ладошка была тёплой и липкой от слёз.

— Хорошо, — выдохнула я.

И подумала: «Катя, ты идиотка. Ты не няня. Ты художница, которая рисует единорогов в блокноте, пока клиенты пьют капучино. Что ты творишь?»

Но отступать было поздно.