Лже-няня для вдовца

Глава 6

Роман

Я узнал правду на четвёртый день.

Точнее, я заподозрил неладное почти сразу, но узнал — на четвёртый день после того вечера на кухне. После того, как она ушла, а я остался стоять посреди комнаты с бешено колотящимся сердцем и чувством, что пятнадцать лет долой.

Она боялась. Я видел этот страх в её глазах, когда сказала: «Ты меня совсем не знаешь».

И я решил узнать.

Не потому что не доверял. А потому что привык контролировать всё. Моя жизнь, бизнес, безопасность дочери — я никогда не полагался на случай. После смерти жены я дал себе слово: никаких сюрпризов. Только факты. Только проверенная информация.

Поэтому утром, приехав в офис, я вызвал начальника службы безопасности.

— Шереметьев, — сказал я, кинув на стол фотографию, которую сделал скрытно на днях. — Девушка. Работает у меня няней. Полные данные: кто, откуда, чем дышит. Вчера.

Антон, мой начальник безопасности, мужик с лицом боксёра и мозгами шахматиста, даже бровью не повёл. Кивнул и ушёл.

К вечеру у меня на столе лежала папка.

Я открыл её, и мир вокруг слегка покачнулся.

Волкова Екатерина Дмитриевна, 24 года.

Место рождения: Ржев.

Образование: Тверской художественный колледж (красный диплом), далее заочно МГАХИ им. Сурикова (академический отпуск по семейным обстоятельствам).

Мать: Волкова Ирина Сергеевна, 52 года, требуется срочная операция (глаукома, риск полной потери зрения). Стоимость операции — 480 тысяч рублей.

Текущее место работы: бариста в кофейне «Кофе и ваниль» (официантка, сменный график).

Стаж работы няней: отсутствует.

Рекомендации: отсутствуют.

Опыт общения с детьми: не зафиксирован.

Особые приметы: подрабатывает иллюстратором на фрилансе, публиковалась в детских журналах, имеет профиль на художественных биржах.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза.

Не няня. Совсем не няня. Художница, официантка, дочь больной матери, которая отчаянно нуждается в деньгах.

Я должен был разозлиться. Должен был почувствовать себя обманутым, использованным, униженным. Ко мне, Роману Шереметьеву, посмели подослать самозванку! Это был удар по моему эго, по моей паранойе, по моим принципам.

Но вместо злости я почувствовал... облегчение.

Так вот оно что. Не аферистка, не охотница за деньгами, не подосланная журналистка. Просто девчонка, которая отчаялась и ввязалась в авантюру, чтобы спасти маму.

Я снова открыл папку, перечитал досье. Там было ещё кое-что: её рисунки, которые Антон нарыл в интернете. Иллюстрации к детским сказкам — лисёнок, который ищет дом, облачко, которое боится высоты, единорог, который не умеет летать. И везде — тепло. Свет. Жизнь.

Я вспомнил, как она смотрела на Лизу. Как обнимала её. Как придумывала сказки. Это не игра. Это не работа. Это она настоящая.

И она врала мне каждый день.

Но врала не из корысти, а из страха.

— Антон, — нажал я кнопку селектора. — Никому ни слова. Дело закрыто.

— Понял, Роман Андреевич.

Я закрыл папку и убрал в сейф.

И стал ждать.

Ждать, когда она скажет сама.

--

Следующие дни были пыткой.

Я смотрел на неё и видел то, чего не замечал раньше. Как она нервно теребит край футболки, когда я захожу на кухню. Как отводит глаза, когда наши взгляды встречаются. Как говорит «всё хорошо» слишком быстро, слишком напряжённо.

Она мучилась. Я видел это.

Но я ждал.

Сегодня она пришла с тёмными кругами под глазами. Видимо, не спала ночь. Лиза сразу утащила её рисовать, и я слышал из гостиной их смех, но в этом смехе было что-то надломленное. Катя смеялась не так, как раньше.

К обеду я специально уехал в офис, чтобы не давить на неё своим присутствием. Написал ей в мессенджер, что задержусь, просил посидеть с Лизой подольше.

Она ответила: «Конечно».

Вечером я вернулся в девять. Лиза уже спала. Катя сидела на кухне, в той же позе, что и в тот вечер — обхватив кружку руками, глядя в одну точку.

Она не слышала, как я вошёл. Или сделала вид, что не слышала.

Я остановился в дверях и смотрел на неё. На её тонкие пальцы, сжимающие кружку. На прядь волос, упавшую на лицо. На её губы, которые я целовал несколько дней назад.

— Катя, — позвал я тихо.

Она вздрогнула и подняла голову. В её глазах было столько боли, что у меня сжалось сердце.

— Рома... — выдохнула она. — Ты пришёл. Я сейчас уйду, уже поздно...

— Посиди, — я сел напротив неё. — Нам нужно поговорить.

Она побледнела. Буквально побелела, как мел.

— О чём? — спросила она севшим голосом.

Я молчал. Смотрел на неё и ждал.

— Рома, я... — она запнулась, сглотнула. — Я должна тебе кое-что сказать.

Я кивнул.

— Говори.

Она зажмурилась, будто собираясь прыгнуть в воду.

— Я не няня. Вообще. Я никогда не работала няней. Я художница, вернее, недохудожница, я рисую, и я работаю в кофейне, и у меня мама болеет, ей операция нужна, а Настя — моя подруга, она настоящая няня, но она ногу сломала, и я просто должна была зайти и извиниться, а тут Лиза плакала, и я не смогла уйти, и ты спросил, умею ли я обращаться с детьми, а я соврала, потому что деньги нужны, и я каждый день просыпаюсь и думаю, что сегодня ты всё узнаешь и выгонишь меня, и Лизе снова будет плохо, и я не знаю, как жить с этим дальше, и я хотела сказать тебе сто раз, но боялась, потому что... потому что...

Она всхлипнула и замолчала, закрыв лицо руками. Плечи её тряслись.

Я смотрел на неё и молчал.

— Катя, — сказал я наконец.

Она не поднимала головы.

— Катя, посмотри на меня.

Она убрала руки. Лицо мокрое от слёз, глаза красные, губы дрожат. Самая красивая женщина, которую я видел в жизни.

— Я знаю, — сказал я тихо.

Она замерла.

— Что?

— Я знаю, кто ты. Откуда ты. Зачем ты здесь. Я знаю про твою маму, про операцию, про кофейню, про твои рисунки в интернете. Я знаю всё. Уже неделю.

Катя смотрела на меня так, будто я ударил её по лицу. В её глазах мелькнуло сначала непонимание, потом ужас, потом обида. Такая глубокая, что мне стало физически больно.

— Ты... знал? — прошептала она. — И молчал?

— Да.

— Зачем? — в её голосе появились злые нотки. — Зачем ты играл со мной? Смотрел, как я мучаюсь, как боюсь, как не сплю ночами? Тебе было весело?

— Мне не было весело, — ответил я спокойно. — Мне было интересно, сколько ты продержишься. Захочешь ли сказать сама. Или продолжишь врать.

Она вскочила, опрокинув стул.

— Ты проверял меня? Как подозреваемую? Как вора, который пришёл украсть твои ложки?

— Я проверял тебя, потому что у меня дочь! — рявкнул я, тоже вставая. — Потому что я не имею права рисковать! Потому что после того, что случилось с её матерью, я никому не верю! Никому!

Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Между нами гулял ветер, полный злости, обиды и чего-то ещё, что мы оба боялись назвать.

— И что теперь? — спросила Катя тихо. Слёзы всё ещё текли по её щекам, но голос стал твёрдым. — Ты скажешь мне уйти? Найдёшь настоящую няню? С идеальным резюме и рекомендациями?

— Нет, — сказал я.

Она замерла.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — я шагнул к ней. — Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

— Ты сошёл с ума, — выдохнула она. — Я тебе врала. Я самозванка. Ты не можешь мне доверять.

— Могу, — я взял её лицо в ладони. Она пыталась отстраниться, но я держал крепко. — Потому что ты призналась. Сама. Не потому что тебя поймали, а потому что совесть замучила. Потому что ты честнее всех, кого я знаю, хоть и врешь как дышишь.

— Это нечестно, — прошептала она. — Ты не имеешь права быть таким... понимающим.

— А ты не имела права врываться в мою жизнь и переворачивать всё вверх дном, — ответил я. — Но ты это сделала. И теперь мы оба в этом дерьме.

Она смотрела на меня, и в её глазах боролись обида, недоверие и... надежда.

— Что теперь? — спросила она шёпотом.

— Теперь, — я провёл большим пальцем по её щеке, стирая слезу, — теперь ты перестаёшь бояться. Ты рассказываешь мне про маму, и мы решаем вопрос с операцией. Ты продолжаешь рисовать с Лизой. И ты перестаёшь врать. Мне. Вообще. Никогда. Договорились?

— Рома, я не могу принять от тебя деньги...

— Заткнись, — я прижал палец к её губам. — Это не подачка. Это аванс за работу. Ты будешь работать на меня до конца жизни. Иллюстратором. Няней. Кем захочешь. Идёт?

Она всхлипнула и уткнулась носом мне в грудь.

— Идиот, — пробормотала она куда-то в район моей рубашки. — Самовлюблённый идиот.

— Я знаю, — я обнял её и прижал к себе. — Но ты меня таким полюбила.

— Я тебя не люблю, — буркнула она.

Я усмехнулся и приподнял её лицо за подбородок.

— Врёшь, — сказал я. — Опять.

И поцеловал.