Лицом вниз. Антология греческой прозы XIX века

Глава 1

Сомкнув веки и опустив голову на приступок камина, который в народе называют фугоподаро[25], бабка Хадула Франгисса жертвовала своим сном, бодрствуя у колыбели больной внучки. Что до роженицы, матери несчастного младенца, то она недавно заснула на низком топчане.

Подвешенная лампа мерцала у камина. Света от нее не было, она лишь отбрасывала тень на немногочисленную убогую мебель, казавшуюся ночью чище и наряднее. От трех наполовину истлевших головешек и большого бревна камин заполнился пеплом, а пылающие угли да слабо потрескивающий огонь навевали старухе сквозь дремоту образ ее младшей дочери, Криньо. Если бы та сейчас была в комнате, она бы тихо пропела: «Если он друг, да будет он счастлив, если же враг, пусть лопнет…»

Хадула, которую также звали Франгоянну, или просто Янну[26], была статной женщиной около шестидесяти лет, с суровыми чертами лица и мужским характером. Над верхней губой у нее виднелись маленькие усики. Размышляя о своей жизни, она приходила к выводу, что не делала ничего иного, как только обслуживала других. Девочкой она обслуживала родителей. Выйдя замуж, стала служанкой собственному мужу, однако благодаря своему характеру и отсутствию оного у супруга она была ему также опекуншей. С рождением детей Хадула превратилась в их рабыню. Когда же дети обзавелись своими детьми, старуха стала заботиться о внуках.

Девочка родилась две недели назад. У ее матери были тяжелые роды. Это она спала на кровати — старшая дочь Франгоянну, Дельхаро Трахилена. Они поторопились крестить ребенка на десятый день, так как девочка тяжело болела: ее мучил кашель, сыпь и периодические судороги. Как только ребенка покрестили, в первый же вечер болезнь как будто отступила, и кашель немного поутих. На протяжении многих ночей Франгоянну не смыкала глаз и, прогоняя дремоту, сидела подле малютки, которая даже не представляла себе, какие страдания она причиняет другим и сколько мучений ее ожидают, если она выживет. И конечно, она не понимала того вопроса, который ее бабка тихо задавала себе: «Господи, зачем и это дитя появилось на свет?»

Старуха убаюкивала девочку и над люлькой бедняжки могла бы сложить песнь о своих страданиях. Прошлой ночью она действительно довела себя до исступления, вспоминая все свои мучения. В виде образов, сцен и видений Хадула представила свою жизнь — напрасную и тяжелую.

Ее отец был бережливым, трудолюбивым и законопослушным. Мать — злобной, богохульной и завистливой. Одной из известных ведьм того времени. Умела колдовать. Пару раз она чуть было не попалась в руки клефтам, молодцам Каратассоса, Гацоса и других предводителей Македонии[27]. Они хотели отомстить ей, потому что она навела на них порчу и дела их шли из рук вон плохо. Они три месяца ничем не промышляли, и не было у них удачи в разбое ни у турок, ни у христиан. И даже правительство Коринфа не высылало им никакой помощи.

Они гнались за ней от вершины горы Аи-Танасу до равнины Пророка Ильи, с высокими платанами и обильным источником, и оттуда до Меровили[28], что располагался у склона горы, сквозь лесные дебри и заросли кустарников. Она попыталась было укрыться в лесной чаще, но ей не удалось провести преследователей. Шорох кустов, сам ее страх, от которого трепетали листья на ветках, выдали девушку. Она услышала свирепый голос:

— Ну что, девка, вот мы тебя и поймали!

Ведьма выскочила из кустов и понеслась, словно вспугнутая горлица, и ее широкие белые рукава напоминали крылья. Не было никакой надежды на спасение. Хотя, когда за ней охотились в первый раз, ей удалось скрыться где-то под Башней, так как в том месте было очень много тропинок. Здесь, в Меровили, совсем не было ни дорожек, ни лабиринтов, только деревья да непроходимые дебри. Молодая, тогда еще новобрачная, Дельхаро, словно косуля, прыгала босая от куста к кусту, ведь незадолго до этого она сбросила тапки (один подобрал в качестве трофея ее преследователь) и колючки впивались ей в пятки и раздирали до крови стопы и лодыжки. И когда она уже почти отчаялась, у нее появилась идея.

Там, за кустами, на склоне горы, находилась единственная ухоженная оливковая роща, называвшаяся сосной Мораитиса. Старик Мораитис, дед владельца рощи, перебрался в эти места из Мистры[29] примерно в конце прошлого века — в эпоху Екатерины Великой и Орлова. Знаменитая сосна стояла посреди рощи словно великан среди лилипутов.

Ствол тысячелетнего дерева, который не могли бы объять и пять мужей, был полым внизу, у корней. Пастухи и рыбаки опустошили его: ради лучин они вынули его сердце и выпотрошили внутренности. Однако даже с такой ужасной раной в своем чреве сосна простояла еще три четверти века, до июля 1871 года, когда местные жители на расстоянии многих верст, у моря, почувствовали сильный подземный толчок. В ту же ночь гигант рухнул.

В этом углублении, где спокойно могли разместиться двое людей, и поспешила схорониться Дельхаро. Только отчаявшийся человек решился бы на подобное: спрятаться как будто понарошку, словно ребенок, играющий в прятки. Конечно же, сзади преследователям ее не обнаружить, но спереди-то она была у них на виду! Если бы трое клефтов обошли сосну, то заметили бы, как Дельхаро застыла внутри дерева.

Но трое мужчин пробежали мимо. Двое из них даже не обернулись, думали, что «девка» помчалась вперед. И лишь третий нервно оглянулся в последний момент и посмотрел тут и там, только на ствол сосны не взглянул. Он обвел ее взглядом вместе с другими деревьями, не догадываясь, что внутри ствола есть дупло, где прячется человек. Да даже если б он и знал об этом дупле, в тот момент ему и в голову не пришло заглянуть туда. Он посмотрел, не разверзлась ли где земля, поглотив ведьму, ведь не было видно никакой дыры, где она могла бы спрятаться. Дриады, лесные нимфы, которых Дельхаро обычно призывала во время колдовства, защитили ее, ослепили гонителей, напустив на них зеленую тьму, и они ее не нашли.

Молодая дева выскользнула из их когтей и спаслась. И всю свою жизнь она продолжала наводить порчу на клефтов — так что их работа совсем разладилась и они больше не учиняли разбоев, до тех пор пока с Божьей помощью не наступил мир и султан Махмуд даровал Греции так называемые Чертовы острова[30], переставшие быть беспризорными. Грабеж сменился налогообложением, и весь избранный народ стал работать на огромный главный рот-желудок, не имеющий ушей.

Хадула Франгисса родилась в то время и помнила все, что впоследствии рассказывала ей мать. Позже, когда она подросла и ей исполнилось пятнадцать лет, при правлении Каподистрии[31] наступило мирное время, и родители сосватали ее за Янниса Франга, которого она позже назвала Колпаком и Счетом.

Хадула не случайно дала эти два прозвища своему супругу. Колпаком она его нарекла еще до замужества, подтрунивая над ним с девичьим лукавством и не думая о том, что он станет ее суженым: вместо фески юноша носил что-то наподобие колпака, пепельно-красного цвета, с длинной кисточкой. Счетом она прозвала его позже, после свадьбы, так как он любил повторять фразу «Таков вышел счет», притом что сам был не в состоянии ни сложить небольшую сумму, ни посчитать две поденные оплаты. Если б не Хадула, то его бы обсчитывали каждый день. Ему бы никогда не оплачивали по-честному его труд на кораблях, на верфи или в шлюпочной мастерской, где он работал плотником и конопатчиком.

Яннис долгое время был подмастерьем ее отца, занимаясь тем же ремеслом. Увидев, насколько тот бесхитростен, неприхотлив и скромен, старик начал ценить своего ученика и решил женить его на своей дочери. В качестве приданого молодым достался ветхий заброшенный домик в старой Крепости, где какое-то время до революции 1821 года жили люди, а также участок в местечке под названием Бахча, находившемся за опустевшей Крепостью, на обрывистом берегу, в трех часах езды от нынешнего городка. Также он дал им аршин поля размером с носовой платок и еще одно, поросшее бурьяном поле, на которое также претендовал сосед. Другие соседи говорили, что оба поля, из-за которых ссорятся эти двое, присвоены незаконно, они монастырские, то есть принадлежат закрытому монастырю. Такое приданое дал старик Стафарос за своей дочерью. А ведь она была у него одна. Для себя же, своей жены и сына он придержал два недавно построенных дома в новом городе, два виноградника поблизости, две оливковые рощи, несколько пашен и всю скопленную наличность.

Вот о чем вспоминала Франгоянну в ту ночь. Шел одиннадцатый вечер после родов ее дочери. Девочке вновь стало хуже, и она ужасно мучилась. Больной она появилась на свет. Уже из чрева матери боль начала преследовать ее…

В этот момент послышался судорожный кашель и прервал воспоминания старухи. Она приподнялась с убогого тюфяка, на котором лежала, склонилась над ребенком и попыталась помочь ему. Янну поднесла к лампе маленький пузырек и дала младенцу лекарство. Дитя проглотило жидкость и через мгновение срыгнуло.

Роженица начала ворочаться на своей низкой и узкой кровати. Видимо, ей не спалось, и она с закрытыми веками как будто пребывала в полудреме. Девушка открыла глаза и, приподнявшись, спросила:

— Маменька, как она?

— Ну как она может быть? — ответила строго старуха. — Спи давай! Ей что — уже кашлянуть нельзя?

— Тебе-то как кажется, мама?

— Ну что мне может казаться?.. Она ребеночек, младенец… вот, пожалуйста, еще одна появилась на этот свет! — Старуха произнесла это с горечью в голосе.

Вскоре роженица, немного успокоившись, заснула. Старуха перед заутреней ненадолго сомкнула глаза, после того как петух пропел в третий раз. Она проснулась, услышав голос своей дочери, Амерсы, которая жила в соседнем доме — та пришла рано утром справиться о здоровье роженицы и ребенка и о том, как провела ночь их мать.

Амерса, вторая дочь Франгоянну, осталась незамужней, уже почти старой девой. Домовитая, «хозяюшка», славная ткачиха, она была очень смуглой, высокой, мужеподобной — и все ее приданое, а вместе с ним свадебные вышивки, работа ее рук, уже много лет хранилось в большом грубом сундуке, где поедалось молью и короедами.

— Доброе утро! Как дела? Как прошла ночь?

— Ах, это ты, Амерса… Ну вот еще одна ночь прошла.

Старуха только проснулась и потирала глаза, бормоча что-то себе под нос. Вдруг послышался шум из-за соседней низкой перегородки. Это был Констандис Трахилис, муж роженицы, спавший за тонкой деревянной стеной рядом с другой девчушкой и маленьким мальчиком. Он только проснулся и стал собирать свои инструменты — тесла, пилы, рубанки, чтобы отправиться в шлюпочную мастерскую, где он работал поденщиком.

— Ты только послушай, какой тарарам он тут устроил! — проворчала старуха. — Вот не может он по-тихому собрать свои железяки. Услышь его кто-нибудь, Бог знает, что подумает!

— «Бедному собраться…» — иронично произнесла Амерса и засмеялась.

Шум от инструментов, которые Констандис где-то там за перегородкой бросал к себе в короб — тесла, пилы, сверла и тому подобное, разбудил роженицу, его жену.

— Мама, что это за шум?

— А ты как думаешь? Это Констандис свои инструменты собирает! — вздохнула старуха.

— «…только подпоясаться», — закончила пословицу Амерса.

Тогда из-за перегородки послышался голос Констандиса.

— Проснулись, мамаша? — спросил он. — Как провели ночь?

— Как, как… Как курица на мельнице, пей свою ракию.

Констандис показался в зимовке. Он был широкогрудый, нескладный — «непутевый», как его называла теща, — и почти лысый. Старуха указала Амерсе на бутылек с ракией, что стоял на полке над камином, и кивнула, чтобы та налила стопку Констандису.

— А инжир есть на закуску? — спросил мужчина, взяв стопку из рук свояченицы.

— Да откуда ж ему взяться?! — проворчала старуха. — Нам бы раздобыть сорок лепешек, — добавила она, подразумевая непредвиденные расходы, случавшиеся обычно в бедных домах, когда на них обрушивается какое-нибудь «счастливое событие» — например, рождение девочки.

— Много хочешь — мало получишь, — сказала Амерса, вспомнив еще одну пословицу.

— Мало вы меня цените, и кривой зять — в радость, — нисколько не растерялся Констандис. — Ну, будем! Чтоб дожила до сорокового дня!

И опустошил залпом стопку ракии.

— До вечера!

Констандис взвалил на себя сумку с инструментами и отправился в мастерскую.

Глава 2

Огонь в камине угасал, лампа мерцала, роженица дремала на своей кровати, в люльке кашлял младенец, и старуха Франгоянну, как и в предыдущие ночи, лежала на матрасе, не смыкая глаз.

Петух пропел первый раз, и вот ей снова, словно видения, стали являться воспоминания. Когда ее выдали замуж, «захомутали», и в качестве приданого отдали ветхий домишко в старой, пустой Крепости, худородный участок в северной дикой глубинке да пашню, на которую также имели притязания сосед и монастырь, она вместе с мужем поселилась в доме вдовы-золовки и разжилась небольшим хозяйством. В ее рядной записи при этом было указано, что за нее отдали столько-то платьев, сорочек, подушек, а также две медные посудины, сковороду, таган и тому подобное. Даже столовые приборы были указаны в записи.

Уже на следующий день после свадьбы ее золовка разобрала все вещи и обнаружила, что из списка не хватает двух простыней, двух подушек, одной медной посудины, а также целого комплекта одежды. В тот же день она потребовала у тещи восполнить недостающее, на что корыстолюбивая старуха ответила: «Что отдала, то отдала, и хватит с вас». Тогда сестра пожаловалась своему брату. И когда он рассказал все своей молодой жене, та ответила: «Если б ты думал о своей выгоде, то никогда бы не согласился на дом в Крепости, где живут одни призраки. И зачем тебе простыни да сорочки, коли ты не смог вытребовать добротный дом, виноградник и оливковую рощу?»

Пока они еще были помолвлены, Хадула в самом деле попыталась нашептать что-то такое своему жениху. Хотя она и была совсем юной, благодаря своей натуре и примеру матери, вольному и невольному, она сделалась хитра не по годам. Но ее мать, почуяв неладное и испугавшись, что маленькая Ведьма, как она обычно называла свою дочь, надоумит жениха потребовать большее приданое, установила суровый надзор над парой, не позволяя им и словом перемолвиться. Она так поступала якобы под предлогом соблюдения морали:

— Я свою вахту не пропущу, а то еще подложит мне ребеночка… маленькая Ведьма! — сказала старуха.

Видите, она использовала слово из профессиональной лексики мужа («вахта» — дежурство на корабле). Но на самом деле она это сделала, чтобы не давать большее приданое.

Однажды вечером, накануне помолвки, жених вместе со своей сестрой пришел к родителям невесты обсудить приданое. Старик-судостроитель диктовал рядную запись чтецу Сивиану, певчему из церкви, который, достав из-за пояса бронзовую чернильницу, а из длинного, похожего на кобуру футляра — гусиное перо, и разместив на коленях Деяния апостолов и кусок плотной бумаги поверх книги, начал писать под диктовку старика: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… я выдаю свою дочь Хадулу за Иоанна Франга и даю ей, во-первых, свое благословление…» Хадула все это время стояла напротив очага, рядом с грудой одежды — там, где высилась гора из одеял, покрывал, подушек, покрытая сверху шелковой простыней и увенчанная двумя огромными подушками, — неподвижная и величественная, как та гора. При этом она беспокойно и очень осторожно посылала тайные знаки жениху и его сестре, чтобы те не соглашались на «дом в Крепости» и «пашню в Стивото» в качестве приданого, а запросили дом в новом городе, а также виноградник и оливковую рощу поблизости.

Напрасно. Ни жених, ни его сестра не заметили этих отчаянных жестов. Зато старуха, ее мать, хоть из вежливости и стояла лицом к будущим родственникам, все же находилась вполоборота к дочери, и вдруг как будто кто-то сообщил ей, что что-то неладно, она резко повернулась к ней и все увидела.

Старуха бросила на дочь взгляд, полный угрозы:

— Ах ты, маленькая ведьма! — прошипела она сквозь зубы. — Ну, погоди у меня! Я-то тебе устрою!

Но тут же осеклась, подумав, что не стоит угрожать дочери. Она испугалась, что та нажалуется отцу, и тогда станет только хуже. Старик, скорее всего, уступит мольбам единственной дочери и даст за ней большее приданое. Посему она замолчала. А Ха-дула недоумевала, почему, когда они остались наедине, ее мать, подававшая ей до этого знаки, в первый раз в жизни не стала ни кусать, ни щипать, ни царапать свою дочь, что она делала постоянно.

Стоит заметить, что дом в старой, ненаселенной деревне казался разумным приданым, ведь в Крепости еще оставались дома и некоторые семьи проводили там лето и до сих пор верили в «старую деревню» — идею, которую выдумали старики. Они не могли привыкнуть ни к новому порядку вещей, ни к мирной жизни без налетов разбойников, пиратов и турецкой армии, и им казалось, что проживание в новом городе временно и что скоро люди вновь поспешат вернуться к своим старым, знакомым домам. И хотя все вспоминали Крепость и скучали, мечтали и говорили о ней, но не переставали строить дома в новом поселении, что в тысячный раз доказывает: люди говорят одно, делают другое и невольно подражают друг другу.

Итак, через две недели после помолвки справили свадьбу. Так распорядилась теща. Ей, мол, не нравилось, что жених захаживает к ним домой, как он это привык делать, будучи подмастерьем и учеником ее мужа. И вот пожилая сестра, сама вдова с двумя сыновьями (один, подросток, также работал на верфи) и маленькой дочерью, приняла в свой дом новую семейную чету. Через год родился первый ребенок, Стафис, за ним Дельхаро, потом Ялис, Михалис, Амерса, Димитрис и последней Криньо.

Поначалу казалось, что в доме царит мир. Затем, когда стали подрастать старшие дети невестки, а двое детей золовки уже были достаточно взрослыми, в доме разразилась война. Тогда Франгоянну, которая, повзрослев, приобрела опыт и стала гораздо мудрее, удостоилась, как она сама скромно говорила, собственного дома благодаря своей сноровке и бережливости.

В первый год она смогла построить только четыре глинобитные стены да крышу. На второй год «замостила» три четверти дома, то есть положила пол разнородными досками — старыми вперемешку с новыми, и, не теряя времени, в предвкушении, когда же она наконец «высвободится» от деспотичной золовки, которая с годами вела себя все более странно, собрала пожитки и вместе с мужем и детьми переселилась в свой «уголок», в свое «гнездо», на свой кусочек земли. В тот день, по ее словам, она испытала самую большую радость за всю свою «жисть».

Франгоянну как будто заново переживала все те события во время долгих бессонных январских ночей, когда за окном время от времени свистел северный ветер, стуча по кровле и в окна, и она не смыкала глаз подле люльки своей маленькой внучки. Было три часа ночи, и петух снова пропел. Девочка, ненадолго успокоившись, начала кашлять с новой силой. Больной появилась она на свет, к тому же, видимо, простыла на третий день, когда ее купали в корыте, и подхватила ужасный кашель. Франгоянну уже несколько дней жадно поджидала, когда у девочки случится судорога — ведь тогда она точно не выживет, но, к счастью, этого не происходило. «Она сама будет мучиться и нас будет мучить», — сказала старуха сама себе так тихо, что никто не услышал.

Тут Франгоянну приоткрыла воспаленные от бессонницы глаза и покачала люльку. Тогда же она потянулась за микстурой, чтобы дать ее больному ребенку.

— Кто это кашляет? — послышался голос из-за перегородки.

Старуха ничего не ответила. Был вечер субботы, и ее зять перед ужином выпил на одну стопку ракии больше. Еще одну он выпил после ужина, а затем стакан вина, чтобы отдохнуть от работы, проделанной за всю неделю. И вот выпивший Констандис разговаривал или даже бредил во сне.

Ребенок не проглотил микстуру, но в очередном приступе кашля, который стал только хуже, вытолкнул ее своим язычком.

— Заткнись! — закричал сквозь сон Констандис.

— Ну, этого тебе не дождаться, — иронично ответила Франгоянну.

Роженица резко проснулась — то ли от кашля младенца, то ли от странного короткого диалога между спящим мужем и бодрствующей матерью.

— Маменька, что случилось? — спросила Дельхаро, приподнявшись. — Что-то с ребеночком?

Старуха зловеще улыбнулась в мерцающем свете лампы.

— Ах, если бы, дочка!..

Это «ах, если бы, дочка» она произнесла очень странным тоном. Не в первый раз Дельхаро услышала подобное от своей матери. Случалось и раньше, что старуха, выразительно покачивая головой, высказывала нечто подобное, когда в разговоре с соседками заходила речь о большом количестве девочек, о дефиците женихов и их высоких запросах, о чужбине и о том, сколько всего претерпевает женщина, пытаясь пристроить «слабый пол», то есть выдать замуж своих дочек. Каждый раз, когда ее мать слышала о болезни очередной девочки, она, покачивая головой, говорила:

— Ах, если бы, соседушка! Ежели Харос[32] хочет забрать их, надо помочь ему, — она имела обыкновение выражаться пословицами. Один раз Дельхаро слышала, как мать кому-то сказала: «Невыгодно плодить так много девочек, да и вообще лучше им не выходить замуж». А ее обычным пожеланием маленьким девочкам было: «Не дай Бог им вырасти! Не дай Бог повзрослеть!»

Однажды она даже произнесла следующее:

— Ну что я могу сказать! Если рождается девочка, так и хочется придушить ее!

И хотя старуха действительно так сказала, она не была способна на что-то подобное… Она сама в это не верила.

Глава 3

…Прошло много ночей с того дня, как родила Дельхаро Трахилена. Ребенка покрестили и назвали Хадулой в честь бабушки, которая, услышав это, поморщилась и, покачав головой, спросила: «Зачем? Боятся, как бы имя не затерялось?» И вот старуха вновь не спала, хотя казалось, что ее внучке стало лучше. К тому же бессонница была естественным состоянием для Франгоянну — размышляя о тысяче вещей, она всегда засыпала с трудом. Размышления и воспоминания, туманные образы прошлого, вырастали, словно волны, один за другим перед глазами ее души.

Итак, Франгоянну нарожала детей и выстроила для своей семьи маленький домик. И чем больше становилась семья, тем горше им жилось. Да, она построила дом благодаря собственной бережливости, а не за счет сбережений своего мужа. И в самом деле, мастер Яннис Колпак, или Счет, не умел правильно считать деньги: ни сколько поденной оплаты он заработал, ни сколько он получит за четыре, пять или шесть дней, если в день, как плотник третьего разряда, он получал 1,75 или 1,80 драхмы. Когда он порой работал конопатчиком и его поденная оплата была 2,35 или 2,40 драхмы, он, опять же, не мог сосчитать, сколько ему причиталось.

Что он по-настоящему умел, так это по воскресеньям пропивать свою зарплату, практически все до последней лепты[33]. Но, к счастью, его супруга приняла меры и стала забирать его выручку вечером в субботу. Или же получала ее прямо из рук прораба, конечно не без трудностей и ругани, так как прораб предпочитал отдавать деньги самому мастеру Яннису, придерживая, как он поступал и с другими, десять-пятнадцать лепт в качестве «экстренной помощи», приговаривая: «У меня же дочки, друг, у меня дочки!» Но Франгоянну не проведешь! Она в ответ задавала резонный вопрос: «Только ты, что ли, дочек растишь, мастер? У других, по-твоему, их нет?»

А когда у нее не получалось самой забрать зарплату у прораба на верфи, она выхватывала деньги из рук своего супруга как бы в шутку, «приласкав» его перед этим и приведя в подходящее душевное состояние. Или же она позволяла ему, полупьяному, уснуть и забирала деньги из кармана. В воскресенье утром она давала ему сорок или пятьдесят лепт «на карманные расходы».

Итак, Хадула построила дом благодаря своей бережливости, но что послужило основой ее небольшому капиталу? В этот час, во время бессонной ночи, она впервые призналась себе. Старуха даже своему духовнику никогда не рассказывала, хотя, надо сказать, она вообще много чего от него утаивала. Она признавалась ему только в тех обычных грешках, о которых он и без того знал: злословие, гнев, женские проклятия и тому подобное. Своей матери, пока та была жива, Хадула также ничего не говорила. Однако мать была единственной, кто подозревала дочь, и догадывалась, в чем дело. Хадула действительно намеревалась рассказать все старухе перед ее смертью. Однако перед тем, как отойти к праотцам, она стала немой, глухой и лишилась всех чувств, словно «вещь», как описывала тогда ее состояние дочь, и Янну не представилось возможности покаяться в своем грехе. Отцу и мужу она и подавно не раскрыла свой секрет. А он заключался в следующем. До замужества Хадула начала подворовывать деньги у отца: то несколько пара тут, то полкуруша[34] там. Так мало, что он ничего не замечал и ни в чем не подозревал ее. Всего два раза ему случалось обнаружить, что он допустил какую-то ошибку в подсчетах своего маленького богатства. Богатство это он прятал в тайнике, который сначала обнаружила его жена, а спустя год и дочь. Тогда Хадула прекратила воровать на время, чтобы не давать повода отцу что-либо заподозрить. Затем она стала таскать оттуда еще больше денег, но все же пасовала перед своей матерью, с которой никак не могла сравниться.

Та наворовала много и воровала искусно и методично. Она здорово нажилась благодаря делам, которые в основном вела сама, а также на продаже вина и оливкового масла — продуктах, производимых их семьей. Совсем немного, примерно столько же, сколько и ее дочь, она украла из заработной платы своего мужа. Спустя много лет, когда дела пошли в гору и старик Ста-тис стал младшим бригадиром на верфи (он сам строил лодки и каяки на переднем дворе дома, и ему помогали только сын да его подмастерье), его жена смогла наворовать кучу денег, вырученных искусством судостроения.

Наконец, за несколько месяцев до свадьбы Хадуле удалось обнаружить тайник, где ее мать хранила свой узелок с деньгами. В погребе, в одной из дыр, между наполовину наполненных горшков и пустых бочек, лежал длинный и широкий лоскут, в котором старуха «держала на привязи», словно собак, примерно сто семьдесят серебряных монет, испанских, итальянских, турецких, — все ворованные у мужа или вырученные от торговли маслом и вином. Ее дочь, поразившись находке, в страшном волнении пересчитала монеты и затем снова положила их на место, так и не решившись к ним прикоснуться.

Но вечером накануне свадьбы Хадула, поняв, что родители (а особенно ее жестокая мать) не хотят давать за ней большого приданого, дождалась, пока та вышла из дома по какой-то нужде, и в ужасном волнении спустилась в подвал. Там она снова нашла «собачий» узелок и развязала его. На этот раз ей показалось, что в нем меньше денег. У нее не было времени их пересчитывать. Возможно, старуха взяла несколько монет и потратила их на неизвестные цели. Хадула поначалу подумала забрать весь узелок вместе со старым платком матери, но в последний момент испугалась. Она взяла только восемь или девять серебряных монет, то есть такое количество, которое не отразилось бы на размере узелка и их отсутствие не стало бы сразу заметным, и затем вновь завязала узелок. Потом она опять развязала его, взяла еще пять или шесть монет, всего пятнадцать. Хадула хотела взять еще две или три монеты, но тут послышались шаги ее матери. Девушка быстро завязала узелок и положила его на место.

Через несколько дней после свадьбы старуха обнаружила пропажу. Но она не стала ничего говорить дочери. Она была рада, что та не забрала весь узелок. «Совсем безмозглая», — процедила старуха сквозь зубы.

Все те деньги, что Хадула наворовала у своих родителей (а их было примерно четыреста курушей, денег того времени), она на протяжении многих лет усердно прятала. Но чтобы построить дом, ей пришлось еще подзаработать. Она, конечно, была трудолюбивой и умелой. Подрабатывала, насколько ей позволяли заботы о детях, которые рождались один за другим. Тем более в маленьких деревнях «нет специалистов, но есть мастера на все руки». Так, лавочник в небольшом поселке продавал всякую мелочь и разные снадобья и к тому же был ростовщиком, и такой хорошей ткачихе, какой являлась Франгоянну, ничего не мешало быть еще и акушеркой или знахаркой, а также заниматься другими профессиями, главное — быть смекалистой, а Франгоянну была смекалистей всех женщин.

Она сушила разные травы, делала восковые мази и растирания, снимала порчу, приготавливала лекарства для больных, бледных и малокровных девушек, для беременных и рожениц и для тех, кто страдает женскими болезнями. Неся в левой руке корзинку, Хадула в сопровождении младших детей, Димитриса восьми лет и шестилетней Криньо, отправлялась в поля, в горы, перебиралась через овраги, долины и реки, искала травы, которые она знала, — пролеску, аронник, цикламен и всякие другие, срезала их или же вырывала с корнем, складывала к себе в корзинку и вечером возвращалась домой.

Из них она делала лекарственные мази, которые потом рекомендовала как проверенные средства против хронических болей в груди, желудке, кишечнике и тому подобное. И хоть прибыль была небольшой, ей все же удалось благодаря этим занятиям построить со временем свое гнездышко. Но ее птенчики начали оперяться и улетать на чужбину: старший сын Стафис, двадцати лет, перебрался в Америку и, прислав одно или два письма, пропал и больше не подавал признаков жизни. Через три года ее второй сын, Ялис, повзрослев, также сел на корабль.

Оба в ранней юности пытались заняться отцовским ремеслом, но ни один не преуспел, да и не хотели они им ограничиваться. Ялис, будучи нежным сыном и заботливым братом, написал матери из Марселя, что он также решил отправиться в Америку и найти своего старшего брата. С тех пор прошло много лет, и от обоих ни слуху ни духу.

Эти события заставили Хадулу вспомнить одну из самых забавных народных сказок. В ней говорится о том, как сыновья одной Старухи по очереди упали в кадушку с медом и увязли в нем: первый — потому что ему захотелось немного меда, второй — потому что хотел спасти брата, третьего же послали вернуть обоих. Затем в кадушку провалился и Старик, который пришел посмотреть, что стало с сыновьями. В конце концов только Старуха, которая пошла на поиски родных, увидев четырех увязших в меде мужчин, не стала приближаться к кадушке. Как любая старуха, она была хитрая и осторожная. Повернувшись к родным, она назидательно произнесла: «Это чтоб вам жизнь медом не казалась!»

Между тем, после того как Стафис и Ялис уплыли в Америку и, словно лотофаги или испившие из Леты, забыли все на свете, Дельхаро, ее первая дочь, все расцветала и расцветала. И Амерса, которая была на четыре года младше сестры, взрослела так же быстро, и в какой-то момент очень «вымахала». Она была мужеподобной, смуглой и резвой, и соседки называли ее «мужиком в юбке». И младшенькая, Криньо, то есть Лилечка[35], что, увы, не была бела, словно лилия, а просто бледна, также начинала созревать.

«Боже, как же быстро они взрослеют!» — думала Франгоянну. В каком саду, на каком лугу, какой весной вырастает это растение! И как оно прорастает, расцветает, распускается и разрастается! И все эти росточки, все эти саженцы также превратятся однажды в клумбы, заросли, сады? И так и будет продолжаться? В каждой семье, в каждом округе, районе, городе есть по две-три девочки. У некоторых четыре, у кого-то пять. У одной было шесть дочерей и ни одного сына, у другой семь дочерей и один сын, которому было суждено стать совершенно бесполезным.

И вот все родители, все семейные пары, все вдовы должны были во что бы то ни стало выдать замуж своих дочерей — всех пятерых, шестерых, а то и семерых! И за всеми дать приданое. Каждая бедная семья, каждая вдовица-мать с жалким полем в четверть десятины и убогой лачугой, измученная, вынужденная подрабатывать на стороне — обслуживать чужую богатую семью, работать у них в поле, на плантациях фиговых и тутовых деревьев, собирая листья и производя немного шелка, или же вскармливать двух-трех коз или ярок — и рассорившаяся со всеми соседями, платящая штрафы за малейший ущерб, облагаемая со всех сторон налогами и питающаяся ячменным хлебом, смоченным соленым потом, и вот эта женщина обязана пристроить всех своих дочерей и дать за ними пять, шесть, а то и семь раз приданое! О Боже!

И еще какое приданое по обычаям острова! «Дом в Котроньи, виноградник в Аммудье, оливковую рощу в Лехуни, поле в Строфлье». В последние годы, примерно в середине века, пристала еще одна зараза. Это обязательная наличность, называемая в Константинополе трахомой, — обычай, который, если я не ошибаюсь, в конце концов запретила Великая Церковь. Согласно этому обычаю, семья была обязана дать за невестой наличные деньги. Две тысячи, тысячу, пятьсот, кто сколько мог. Иначе пусть семья оставит себе своих дочерей. Положит их на полку — пусть останутся в девках! Запрёт в шкафу. Отправит в музей.

Глава 4

Вот о чем думала старуха в бессонную ночь. Петух пропел во второй раз. Должно быть, пошел третий час ночи. Месяц — январь. Свищет северный ветер. Огонь в камине потух. У Франгоянну пробежала дрожь по спине и заледенели ноги. Она хотела подняться, принести еще дров из предбанника, чтобы подбросить их в камин и снова разжечь огонь. Но замешкалась и почувствовала легкую дремоту — возможно, первый признак надвигающегося сна.

В этот момент — так некстати, ведь она только закрыла глаза, — послышался странный стук в дверь. Старуха всполошилась. Она не хотела кричать «Кто там?», дабы не разбудить роженицу, но, прогнав дремоту, которую и так уже прервал резкий стук, медленно поднялась и вышла из комнаты. Еще не дойдя до входной двери, она услышала знакомый тихий голос:

— Мама!

Она узнала голос Амерсы. Это была ее вторая дочь.

— Эй, ты чего? Стряслось что?

Хадула открыла дверь.

— Мама, — повторила Амерса, задыхаясь. — Что с ребеночком? Она жива?

— Спит, только успокоилась, — ответила старуха. — Да что на тебя нашло?!

— Мне приснилось, что она умерла. — Амерса говорила все еще дрожащим голосом.

— А кабы и померла, то что? — цинично спросила старуха. — Ты поднялась и пришла поглядеть?

Дом Янну, где она жила с двумя незамужними дочерьми (в те дни, когда она не ночевала подле роженицы), находился чуть поодаль, в нескольких десятках шагов на север. Этот дом был дан за Дельхаро в качестве приданого, тот самый старый дом, построенный на сбереженные Хадулой деньги, которые она когда-то украла у своих родителей. Позже, через несколько лет после брака Дельхаро, ее матери удалось заиметь еще одно гнездышко, поменьше и победнее первого, но зато поблизости. Между этими двумя домами было всего два или три других дома.

Так вот оттуда и пришла Амерса в столь неурочный час. Она не боялась ночных призраков, была смелой и решительной девушкой.

— И ты поднялась и пришла поглядеть?

— Я проснулась в страхе, маменька. Я видела, будто девочка умерла, а на твоей руке — черная метка.

— Черная метка?..

— И ты хотела одеть ее в саван. Но когда ты начала ее одевать, твоя рука почернела… и будто ты сунула руку в огонь, чтобы избавиться от черноты.

— Пф! Вещунья! — фыркнула старуха Хадула. — И ведь принесло тебя сюда в такой час!

— Мама, я все никак не могла успокоиться.

— А Криньо что, не слышала, как ты ушла?

— Нет, она спит.

— А ежели она проснется и увидит, что тебя нет рядом, то что она подумает? Да она ж завопит! С ума спятит от страха!

Две сестры действительно ночевали одни в маленьком домике. Амерса была бесстрашной, от нее так и исходила уверенность, словно она была мужчиной. Ведь их отец давно помер, а братья отбыли на чужбину.

— Ты права, маменька, пойду-ка я обратно домой, — заторопилась Амерса. — Я и правда не подумала, что Криньо может проснуться и испугаться, что меня нет рядом.

— Ты можешь остаться здесь, — предложила ей мать. — Как бы только не проснулась Криньо да не перепугалась бы.

Амерса секунду колебалась.

— Маменька, может, я посижу тут, а ты пойдешь домой отдохнуть?

— Нет, — ответила старуха, немного призадумавшись. — Вот и эта ночь почти прошла. Завтра вечером я вернусь домой, а ты останешься здесь. А сейчас давай, иди отсюда. Хорошего дня!

Этот диалог произошел в маленьком, узком коридорчике, прямо перед комнатой, где на все лады храпел Констандис.

Амерса, пришедшая босиком, вышла легким, бесшумным шагом, и мать заперла за ней дверь. Девушка побежала домой. И что ей бояться призраков, если она не боялась даже своего брата Михалиса, которого также называли Муросом. Этот злодей, третий сын Франгоянну, которого та прозвала «басурманским псом», был на три года старше своей сестры Амерсы: однажды он пырнул ее ножом, но та спасла его, не желая сдавать жандармам. Мурос, без сомнения, пырнул бы ее еще, если бы остался на свободе. К счастью, он проявил в другом месте свою тягу к убийствам, и его вовремя заперли в венецианских казематах в старой башне, в Халкиде[36].

Вот как это произошло. Мурос был по своей природе несдержанным и вспыльчивым, хотя и обладал острым, женским умом — как говорила его мать, «умом, что порождает». С раннего возраста он сам научился мастерить разные красивые безделушки: кораблики, маски, статуэтки, куколки и все такое прочее. Он был грозой района, главарем хулиганов и верховодил всеми уличными мальчишками, всеми босяками. Он рано начал пить и гулять, устраивать шумные забавы, сборища, собираться буйной компанией вместе со своими малолетними собутыльниками. Мурос был вечным зачинщиком перебранок на улицах, бросался камнями в проходивших мимо стариков, бедняков и немощных. Он никому не давал проходу.

Подсмотрев, как один бродячий кузнец изготавливает ножи, Мурос сам попытался начать ковать, однако безуспешно. У него во дворе, накрытом большим балконом, стоял огромный точильный круг, а весь подвал практически целиком был превращен в мастерскую, где парень точил ножи и бритвы для всех уличных мальчишек. Когда же у него не оставалось больше работы, то парень точил свой собственный нож. Он попытался сделать его обоюдоострым, хотя изначально нож не был задуман таким. Помимо этого, он пробовал изготовить револьверы, пистолеты, маленькие пушечки и другие орудия убийства. На те деньги, что Мурос выручал от продажи кукол, статуэток и масок, он, если не пропивал их, покупал порох. Он и сам пробовал его изготовить. В дни Пасхи, да и две недели спустя, никто не отваживался проходить мимо района, где царил ужасный Мурос. Стрельба не прекращалась ни на минуту.

В один из воскресных дней парень, сильно напившись, устроил на улице беспорядки. Двое жандармов, наслушавшись жалоб, стали его преследовать, чтобы «посадить» или увести в «казарму». Но проворный Мурос сбежал от них. В какой-то момент он обернулся и издалека показал им язык, а затем снова пустился наутек и скрылся там, где они не могли его достать, — в глубине навеса на судоверфи своего двоюродного брата. Когда жандармы перестали его преследовать, он набрался смелости и снова вышел на улицу.

В тот же день Мурос, все еще не протрезвев, дошел до того, что стал досаждать собственной матери, угрожая порезать ее. Он придумал, что старуха украла из его кармана деньги. Мурос настиг ее во дворе дома, где та хотела скрыться, и протащил пятьдесят шагов за волосы. Мать кричала, и на крик сбежались соседи. Время вечери, дело шло к закату. На шум прибежали и жандармы, те двое, что незадолго до этого преследовали Муроса и, судя по всему, не думали отступать — наоборот, были очень злы на дебошира. Увидав их, Мурос оставил свою мать и бросился наутек. Он был вынужден спрятаться в доме, так как его загнали в угол и у него не осталось другого, более безопасного укрытия.

Старуха, вся избитая и в грязи, поднялась и стала упрашивать жандармов:

— Ребята, оставьте его! Он сумасшедший, только и всего! Молю, не забивайте его до смерти своими хлыстами!

Она сказала это, увидев, что один из разъяренных жандармов держит в руках огромный хлыст. Но те не обратили внимания на мольбы старухи и бросились догонять ее сына. Они ворвались в убежище в подвальном помещении, где у Муроса была мастерская и где он поспешил укрыться, еле-еле успев запереть дверь на засов. Но засов был ветхим и плохо подогнанным, а Мурос, не жаловавший мирные ремесла, не удосужился починить его. Жандармы, сломав непрочный засов, вошли внутрь.

Мурос, словно дикая кошка, взбирался по стене к люку. В этой стене, частично опиравшейся на скалу, были выступы, по которым парень мог быстро забраться наверх. Похоже, он привык к подобному виду гимнастики.

Засов на люке был заперт. Мурос открыл его, толкнув крышку головой и левым плечом. И затем, словно пловец, выныривающий из волны, он выпрыгнул из люка на пол и с шумом захлопнул крышку, поставив сверху что-то тяжелое — возможно, небольшой сундук.

Жандармы, гневно бранясь, стали обыскивать помещение. Они изъяли все найденные ножи и револьверы, а также круг и два других небольших точила и собирались покинуть мастерскую то ли чтобы отправиться восвояси, то ли чтобы подняться наверх в сам дом.

Мурос, будучи все еще пьяным, кипел от гнева. Там, наверху, находилась его сестра, Амерса, тогда девочка пятнадцати лет. Она испугалась, увидев, как он выбирается из люка таким странным способом. Из подвала доносились звуки шагов и ругань жандармов. Она наклонилась над щелью между плохо уложенными половыми досками и увидела блюстителей порядка в свете, идущем из двери подвала, которую те сами приоткрыли.

— Сука! Я убью тебя… и выпью твою кровь! — закричал Мурос, угрожая сестре без причины, так как не знал, на кого еще направить свой гнев.

— Тише!.. Тише!.. — прошептала Амерса. — Ах ты, Боже мой! Там внизу, в подвале, двое сыщиков… Все рыскают… Что им надо-то?

Она видела, как двое жандармов выносили из помещения маленькие неотшлифованные предметы оружия, которые изготовил ее брат, а также точильный круг и точила. Затем они внезапно свернули к углу, где стоял ткацкий станок ее матери, и один из них взял в руки челнок или иглу, подумав, наверное, что это тоже оружие, ведь он отчасти напоминал стрелу. Другой попробовал вытащить из станка навой, большой кусок дерева цилиндрической формы, на который наматывается сотканная ткань. Возможно, он никогда в своей жизни не видел подобного предмета и решил, что и его можно бы было использовать в качестве оружия.

Увидев это, Амерса издала глухой крик. Она хотела закричать, чтобы они оставили в покое челнок и навой, но звук застыл на ее губах.

— Заткнись, сука! — прорычал Мурос. — Что у тебя в башке? Куда ты там пялишься и над чем гогочешь?

Мурос, будучи пьяным, принял этот нечленораздельный крик сестры за смех.

Через несколько минут жандармы, посмотрев еще раз на крышку люка, которая захлопнулась ровно в тот момент, как они вошли, покинули помещение. Амерса вскочила. Девушке показалось, что она услышала скрип нижней ступеньки наружной деревянной лестницы, которая была покрыта большим балконом, словно навесом. Амерса бросилась к двери.

Девочка подумала, что двое сыщиков, как она их назвала, поднимаются по лестнице и, возможно, попытаются взломать входную дверь. Она склонилась над замочной скважиной и, стараясь разглядеть через это маленькое отверстие, что происходит снаружи, так как единственное окно было закрыто ставнями и она не нашла другого способа выглянуть на улицу.

Мурос, увидев, как его сестра бежит к двери, в пьяном бреду решил, что она хочет отпереть ее и сдать его жандармам. Тогда, ослепленный яростью, он вытащил откуда-то сзади, из-за пояса, свой наточенный нож и, бросившись на сестру, ударил ее справа под ребро.

Почувствовав холод стали, Амерса испустила душераздирающий крик.

Жандармы еще не ушли, но стояли подле двери, ведущей в помещение на первом этаже, будто размышляя, что же делать дальше. Услышав этот ужасный крик, они подняли головы и тотчас бросились вверх по лестнице. Достигнув балкона, они с силой постучали в дверь.

— Во имя закона! Откройте!

В этот момент одному из жандармов пришла в голову мысль о том, что злодей может снова проникнуть в подвал через люк. Он обернулся к сослуживцу:

— Эй ты, спустись-ка вниз, а то как бы он не удрал через подвальную дверь! И потом ищи-свищи его!

— О чем ты? — спросил второй, не сразу поняв, что хочет сказать его товарищ.

— О том! Делай, что тебе говорят!

Тогда второй жандарм, хоть он и был несколько неповоротлив, бросился что есть мочи вниз, чтобы запереть дверь мастерской или подкараулить злодея. Но было уже поздно. Мурос успел открыть крышку люка, отодвинув маленький сундук, и спрыгнуть вниз. Высота была примерно в одну сажень, но Мурос, легкий и проворный, приземлился на ноги и не покалечился, так как пол был усыпан щепками и опилками.

Он рванул со скоростью ветра, сбив с ног жандарма, свалившегося около наружной лестницы, и скрылся с быстротой молнии. Он побежал вверх, к Камням, туда, где обитали совы. Это был скалистый холм, возвышающийся за домом, где Мурос знал каждый камушек. Жандармам или кому-либо другому никогда не удавалось поймать его там.

Спрыгнув вниз, он вдруг вспомнил (может, отрезвев от происходящего или же «очнувшись», как он сам говорил), что, ранив свою сестру, он уронил нож на пол. Возможно, это произошло из-за того, что Мурос почувствовал страх и угрызения совести в тот момент — поэтому он неглубоко вонзил лезвие ножа, и рана была поверхностной.

Когда Мурос, задумав бежать, бросился к люку, он услышал, что жандармы поднимаются по лестнице, — у него уже не было времени вернуться и подобрать нож. Тогда, готовый спрыгнуть вниз, Мурос крикнул своей сестре:

— Брошь, сука! Не забудь спрятать брошь!

Он произнес слово «брошь», чтобы жандармы не услышали созвучное ему «нож». В этот ужасный момент злодей Мурос был абсолютно уверен, что сестра его все равно любит и потому спасет, не выдаст. На ноже осталась кровь, и его преследователи точно бы ее заметили. Спрятав орудие, он надеялся спрятать само преступление.

И действительно, Амерса, поняв, что жандармы в конце концов выбьют дверь, так как доски были дряхлые, а затвор заржавелый, наклонилась и, истекая кровью и практически теряя сознание, подняла нож. Затем она доползла до груды вещей — сложенных простыней, подушек и матрасов — и спрятала окровавленный нож под этими тряпками. Сама же она завернулась в старое, заштопанное, но чистое одеяло и уселась на низкой стопке, которая по ее весом стала еще ниже. Амерса приложила левую руку к ране и попыталась остановить кровь. На удивление девочка не испугалась, хотя с ней в первый раз приключилась такая беда. Все происходящее казалось ей сном. Она сжала зубы, недоумевая, почему ей до сих пор не больно, но буквально через несколько секунд Амерса почувствовала острую, пронзающую боль.

В тот же миг дверь поддалась и слетела с петель. Один из жандармов с шумом влетел внутрь.

Амерса, завернутая с ног до головы в одеяло, даже не взглянула на него.

— Где этот разбойник? — закричал он грозным тоном.

Амерса не ответила.

Тогда жандарм, еще не зная о том, что Мурос сбежал, сбив с ног его напарника (это произошло ровно в тот момент, когда он выбил дверь, и этот грохот заглушил всякий другой), стал обыскивать переднюю, где находилась Амерса, затем зимовку, потом маленькую комнатку. Он никого не нашел и обнаружил только открытый люк.

Скоро пришел его товарищ.

— Удрал?

— Спрыгнул через люк, на землю…

— А ты где был? Почему не догнал его?

— Да мне досталось! Вот это скорость!.. Семь верст в час!

— Ох! — вздохнул, покачивая головой, первый жандарм и, согнув указательный палец правой руки, поднес его ко рту, словно хотел прикусить. — Теперь нас точно попрут с работы!

Второй жандарм, пытаясь казаться строгим, обратился к Амерсе:

— Девка, а ну-ка отвечай, куда смылся твой братец?

Та ничего не ответила. Однако, несмотря на страшную боль, которую она испытывала, девушка с иронией подумала: «Сам знаешь».

— Ты чего там сидишь, девочка? — спросил другой. — Он тебе не надавал случаем?

Амерса отрицательно покачала головой.

— Что ему надо было от тебя? Может, он тебя порезал?

— Ты чего так орала-то? — добавил второй.

Амерса ответила на вопрос первого жандарма:

— Нет!

— Нет, правда, может, он порезал тебя? — настаивал тот.

Амерса как можно более естественно произнесла:

— Он же мой брат, как он может меня порезать?!

— Тогда чего ты там сидишь, что с тобой? Ты что, больна?

— У меня жар!

Амерса не подумала, что кровь, должно быть, запачкала пол и солому. Но солнце уже село, и дом окутала темнота. К тому же место, куда упал окровавленный нож, было спрятано за одностворчатой дверью, приоткрытой на две трети и касавшейся стены, поэтому оба жандарма не видели пятен крови.

— Так чего ты орала-то? — настаивал первый жандарм.

— Мне было больно и дурно, — ответила Амерса.

И тут же, как бы подтверждая свои слова, она на самом деле стала терять сознание. Она воскликнула: «Ох!» — и, сжав зубы, нагнулась вперед. Блюстители порядка, испугавшись, переглянулись, и один из них нервно спросил:

— Да где ж ее мать-то носит?!

Как будто услышав этот призыв, в дом вбежала Франгоянну.

— А вот и та старуха, которую собственный сын за волосы по улице таскал! — обрадовался второй жандарм.

Затем добавил:

— Тетя, скажи-ка мне, где твой сыночек?

Франгоянну ничего не ответила и подбежала к Амерсе. Она была искусной знахаркой и могла позаботиться о своей дочери.

Амерса часто вспоминала эту историю. Она думала о ней во время долгих ночей, на закате и на рассвете, когда, лежа рядом со спящей Криньо, не могла уснуть в то время, как их мать находилась подле роженицы. Вернувшись домой после своего ночного похода, который она предприняла, будучи «вещуньей» и испугавшись страшного сна, Амерса увидела в тусклом свете лампадки, зажженной подле старой и почерневшей иконки Богородицы, что Криньо еще спит и, кажется, совсем не просыпалась. Возможно, когда Амерса только вошла, Криньо сквозь сон услышала негромкий шорох, вздохнула и, не просыпаясь, перевернулась на другой бок.

Вещунья! Так оно и есть. Вернувшись домой к сестре после третьего крика петуха, Амерса вновь вспомнила то слово, которым мать нарекла ее. Неужели она в самом деле была вещуньей? Ведь ее сны, видения и звуки, которые она порой слышала, часто что-то да означали, или же хотели что-то показать, оставляя после себя странное ощущение. И та ложь, которую она порой говорила, становилась для нее невольной истиной. Как, например, в тот вечер, когда брат ранил ее, Амерса, отвечая на вопросы дотошных жандармов, сказала: «Мне было больно и дурно». И она действительно начала терять сознание, как только это произнесла, словно какая-то высшая, демоническая сила хотела скрыть ее ложь.

Амерса вновь легла подле сестры, но не могла уснуть. Воспоминания не оставляли ее, но они не были столь мучительными и мрачными, как воспоминания ее матери. И на протяжении долгих часов она не прекращала думать о судьбе своего брата, Муроса, что в настоящий момент находился в темнице Халкиды.

Глава 5

Когда Амерса ушла, Франгоянну, сгорбившись в углу, между камином и люлькой, вновь ударилась в свои горькие и далекие воспоминания, потеряв всякий сон. Итак, когда оба старших сына уплыли в Америку, а Дельхаро подросла, ее мать должна была позаботиться о том, чтобы пристроить дочь, в то время как отец, старик по прозвищу Счет, палец о палец не ударил. Все знают, каково женщине быть одновременно матерью и отцом, притом что она даже не вдова. Она одна должна сосватать дочь и дать за ней приданое, быть одновременно свахой и снарядихой. Как отец, она должна отдать дом, виноградник, поле, оливковую рощу, занять денег, сбегать к нотариусу и договориться о закладе. Как мать, она должна «пошить» и обеспечить дочь «параферной», то есть дополнительным приданым, а именно простынями, вышитыми сорочками, шелковыми платьями с золотым шитьем по подолу. Как сваха, она должна отыскать жениха, охотиться за ним, подцепить его на крючок, заманить в ловушку. И какого жениха!

Такого, как Констандис, что храпел в это время в соседней комнате за перегородкой, — лысого, непутевого. И даже у такого свои капризы, запросы, прихоти. Сегодня он попросит одно, а завтра другое. Сегодня потребует столько-то, а завтра еще больше. И всякие завистники да недоброжелатели науськивают его, строя козни, плетя интриги и возводя напраслину, так что он уже не хочет жениться. А после помолвки поселяется в доме будущей тещи и «заделывает» ребеночка. И каждый день живет себе припеваючи.

И вот такого жениха с невероятными усилиями и неописуемыми мучениями спустя какое-то время все-таки удается затащить под венец. А рядом с ним стоит невеста, облаченная в роскошный свадебный наряд, результат многих дней голодания и экономии, и светится от гордости, а от ее осиной талии, которой она когда-то славилась, не осталось и следа.

И через три месяца после свадьбы она рожает дочь, еще через три года — сына, а потом, спустя два года, — снова дочь, ту самую, что столько ночей не дает уснуть старой бабке.

И из-за всех этих девок их матери предстоит страдать в три раза больше, чем из-за нее страдала собственная мать.

Бедная мужеподобная Амерса так и осталась в девках, ну и хорошо. Она вовремя раскусила всю прелесть брака. И впрямь разумная девка. Что за радость от этих мучений? Она совсем не завидовала замужним. Да чему завидовать? Она смотрела на свою старшую сестру, и ее сердце обливалось кровью, так она ее жалела.

Что касается младшенькой, Криньо, пусть и ее Бог научит уму-разуму! Как бы там ни было, мать не собирается — у нее просто больше нет сил — так мучиться, чтобы ее сосватать, как она намучилась со старшей дочерью. Но я вас спрашиваю: и впрямь нужно плодить так много девиц? А коли они уже родились, стоит ли их растить? «Ах, если бы, соседушка! Ежели Харос хочет забрать их, помоги ему, — говорила Франгоянну. — Не дай Бог им вырасти».

Эта женщина, пережившая столько страданий, испытала огромное и возвышенное облегчение, когда ей как-то довелось вместе с небольшой процессией, возглавляемой несущим крест священником, тащить в своих собственных руках (ведь она была милосердной и сострадательной) маленький гробик в форме люльки. Провожали до могилы дочь соседки, дальней родственницы. Она не могла разобрать, что бормотал сквозь зубы священник. «Ничтоже есть матере сострадательншее, ничтоже есть отца умиленшее… Многажды бо пред гробом сосцы биют и глаголют: о сыне мой и чадо сладчайшее, не слышиши ли матере твоея, что вещает? Се и чрево носившее тя: чесо ради не глаголе-ши, яко глаголал еси нам? Но тако молчиши глаголати с нами: Аллилуиа!» И затем снова: «О чадо, кто не восплачет, зря твое ясное лице увядаемо, еже прежде яко крин красный?»

Но особую радость она испытала, когда маленькая процессия после десяти минут шествия прибыла на погост. Красивая местность, вечная весна, все цветет и благоухает, словно в саду. Вот он, сад мертвых! Еще в этом мире рай распахнул врата, чтобы принять маленькое невинное создание, которому посчастливилось избавить своих родителей от стольких мучений. Возрадуйтесь, ангелочки, парящие вокруг на позолоченных крыльях, и вы, души святых, примите ее!

Придя вечером в дом скорбящей семьи, Хадула не нашла никаких утешительных слов — она не могла скрыть свою радость и все называла счастливым невинное дитя и его родителей. Скорбь была радостью, и смерть была жизнью, и все наоборот.

А! Так вот… Каждая вещь — не то, что кажется, а что угодно другое, возможно даже противоположное.

Поскольку скорбь есть радость, а смерть есть жизнь и воскрешение, то несчастье есть удача, а болезнь — здоровье. И все эти бичи — оспа, скарлатина, дифтерит и тому подобное — они кажутся такими ужасными, они сеют смерть и губят маленьких детей, но разве это не счастье на самом деле? Разве это не ласка, не взмах крыльев маленьких ангелов, что радуются на небесах, принимая к себе души младенцев? И мы, человеки, в своей слепоте считаем это несчастьем, бедой, какой-то напастью.

Бедные родители теряют рассудок, платят кучу денег всяким шарлатанам и покупают втридорога лекарства, чтобы спасти свое дитя. И они даже не подозревают, что на самом деле не спасают его, а лишь теряют. Вот и Христос говорил, по рассказам духовника, что тот, кто хочет сберечь свою душу, потеряет ее, а тот, кто ее ненавидит, обретет ее в вечной жизни.

И впрямь разве не пристало людям, кабы они не были столь слепы, помогать зажатому в ангельских крылах бичу, что их хлещет, а не пытаться заговорить его и спастись? Вот ангелочки, они беспристрастны, они не судят и принимают в рай всех — и мальчиков, и девочек. Чаще, конечно, нынче мрут мальчики — баловни, единственные сыновья. А у девочек поистине семь жизней, — думала старуха. С трудом заболевают и редко умирают. Разве не подобает нам, истинным христианам, помочь делу ангелов? Ах, сколько мальчишек, в том числе из знатных семей, уходят раньше времени. Да даже девочки из знатных семей умирают чаще, чем это несметное количество девиц, порожденных беднотой! Только у этих девчонок семь жизней! Они как будто специально плодятся, чтобы превратить жизнь своих родителей в ад еще на этом свете. Ох, у того, кто только подумает об этом, «ум начинает мешаться»!

В этот момент малютка начала кашлять и захныкала. Старухе, взбудораженной своими мыслями и нахлынувшей на нее волной воспоминаний, вдруг стало дурно от волнений, как будто ее жизнь вызвала у нее приступ тошноты; почувствовав неудержимую сонливость, она стала засыпать.

Малютка кашляла, плакала и шумела «как взрослая». Ее бабка вздрогнула и, повернувшись к ней, вновь потеряла свой сон.

Роженица крепко спала и не слышала ни кашля, ни плача.

Старуха мрачно открыла глаза и сделала угрожающий жест рукой.

— Да когда ты уже заткнешься? — проворчала она.

У Франкоянну в самом деле ум стал мешаться. Она совершенно потеряла рассудок. Этого следовало ожидать, ведь она была так взбудоражена своими размышлениями. Склонившись над колыбелькой, она засунула в рот малышки два длинных огрубелых пальца, чтобы «заткнуть» ее.

Она знала, что маленьких детей сложно «заткнуть». Но старуха словно обезумела. Она плохо осознавала, что делает, да и боялась признаться самой себе, что собирается сделать.

Она долго не вынимала пальцев изо рта девочки. Затем, когда у той остановилось дыхание, пальцы старухи скользнули по шее ребенка, и она сжала ее на несколько секунд.

На этом все закончилось.

В тот момент Франгоянну и не вспомнила сон Амерсы, который та, придя около часа назад перед третьим криком петуха, пересказала своей матери!

Ее ум мешался!

Глава 6

Вернувшись домой, Амерса улеглась подле младшей сестры, но не могла сомкнуть глаз, вспоминая своего брата, несчастного злодея. С тех пор как Мурос сбежал, она его больше не видела. Жандармы разыскивали его, но никак не могли найти.

Тогда после допроса, во время которого Амерса ничего не рассказала сыщикам, ее мать, вернувшись домой, нашла свою дочь закутанной в одеяло. Голова Амерсы поникла, она была очень бледна. Казалось, девочка вот-вот лишится сознания от потери крови.

Когда один из жандармов, тот самый, которого Мурос уронил на бегу, спросил старуху, где ее сыночек, Франгоянну ничего не ответила. Второй же, казавшийся более человечным, сказал ей спокойным тоном:

— Глянь-ка, тетя, что там с твоей дочкой. Она говорит, что ей дурно.

— Знамо дело! Тут любому худо станет, — с готовностью ответила Франгоянну. — Ее напугали выкрутасы моего умника-сына… Парни, прошу вас, когда вы его поймаете, не мучьте его сильно…

— Ты его видела? Знаешь, куда он побежал?

— Я видела его издалеча! Он побежал через Луга, а дальше к Току.

Франгоянну солгала дважды. Она не видела Муроса, но была уверена, что он побежит не к Току, а в противоположную сторону, к Камням на восток, туда, где он с детских лет охотился на сов.

Двое мужчин поторопились уйти. Один из них, выйдя из дома, в последний раз недоверчиво заглянул в полуоткрытую дверь.

Хадула заперла дверь. И тут же открыла окно.

— Маменька, он ударил меня ножом! — простонала Амерса, приходя в себя от ворвавшейся в открытое окно струи ветра.

Она распахнула одеяло, и показалась залитая кровью фуфайка, которую девушка носила поверх сорочки.

— Боже ты мой! — заохала ее мать. — Убийца! Чтоб Бог покарал его, чтоб земля его не носила! — Хадула, увидев кровь, начала проклинать сына.

Затем она ощупала дочь, пытаясь остановить кровь и перевязать рану. Когда она сняла с дочери фуфайку и стянула рукав сорочки, показалось правое плечо Амерсы, худое и бледное, но при этом мускулистое и крепкое.

Хотя рана была не очень глубокой, кровь текла обильно. Ха-дула попыталась остановить ее всеми известными ей способами, в том числе с помощью камня-кровавика, и затем перевязала рану. Вскоре кровь остановилась.

Амерса немного ослабла, но она была сильной, храброй и ничего не боялась. И действительно, через несколько дней благодаря заботе матери рана зажила.

Франгоянну никогда бы не позвала врача. Она не хотела, чтобы вся округа узнала о том, что ее сын порезал сестру ножом. И всем соседкам, спрашивающим «из добрых побуждений», она, то изображая гнев, то натянуто смеясь, лгала и говорила, что Мурос не трогал сестру. Больше всего ей хотелось узнать, удалось ли ее сыну ускользнуть от жандармов, а там — пусть идет на все четыре стороны.

Через несколько дней она и вправду узнала, что ночью ее сын тайно поступил матросом на судно и покинул остров. Помощник начальника порта был человеком сговорчивым, доброжелательным и, не раздумывая, принял его на работу. Муросу тогда было почти двадцать, а Амерсе только исполнилось семнадцать.

Много месяцев спустя семья получила новости о беглеце. Через год с лишним прошел слух, что Мурос во время плавания убил кого-то на своем корабле. Его сестры, услышав об этом, говорили, что ничего не знают и всей душой надеются на его невиновность. Но их мать нутром чуяла, что слухи правдивы.

Через несколько дней она получила письмо с почтовым штампом Халкиды. Мурос писал из каземата этого города. Сначала он во всех красках описал ей свои мучения и страдания в казематах венецианской крепости. Затем, сокрушаясь всем сердцем, сознался (не напрямую, но как бы между строк), что, возможно, он в самом деле убил человека, старика Портаитиса, боцмана корабля, но он не очень понимал, что делает, и не желал этого (и в самом деле, он не хотел его убивать). Тот вынудил его, он сам ни в чем не виноват, убийство произошло в пылу ссоры. Муроса охватила ярость. К тому же, как выяснилось, нож принадлежал жертве. Возможно, он достал его (хотя и не помнил как) из-за пояса боцмана. Сам он считал, что выхватил нож из его рук.

Затем Мурос вновь стал рассказывать о своих мучениях, которые он претерпевает в тюрьме последние два месяца. Он воззвал к материнской любви и стал заклинать старуху пойти и непременно найти Портаитену, вдову Портаитиса, и его дочь Хариклию и умолять их со слезами на глазах, совершить чудо — уговорить их, чтобы те потребовали оправдания убийцы!

«Мама, пойди да сядь на корабль, доплыви до Платаны[37] и упроси Портаитену и Хариклию, чтобы они замолвили за меня словечко и меня признали невиновным, а я стану им семьей, возьму Хариклию в жены без всякого приданого, и мы будем жить долго и счастливо… Они увидят, как я буду любить Хариклию и уважать свою тещу, буду трудиться словно проклятый, чтобы их обеспечить, потому что я способный и умею зарабатывать…» В конце письма убийца, рассказав в третий раз о своих мучениях, пообещал, что если он выйдет из тюрьмы, то привезет им много хороших вещей и украшений, чтобы обеспечить приданым обеих сестер, а также куклы и игрушки для детей его старшей сестры, Дельхаро.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что Франгоянну ни минуты не колебалась. Она выручила немного денег, заложив серебро, села на корабль и, приплыв на противоположный остров, в деревню Платана, разыскала там вдову Портаитиса. Однако поистине удивительно то, что ей удалось осуществить намеченное. Используя все свое страстное красноречие, свою женскую многоречивость, наврав с три короба — ей шел пятьдесят шестой год, но она была в самом расцвете и полна сил — Янну сумела убедить старуху, вдову убитого (стоит отметить, что, помимо всего прочего, мать с дочерью приютили мать убийцы), повторюсь, она сумела убедить ее взять на себя дорожные расходы и вместе поехать в Халкиду и молить прокурора, суд и присяжных освободить от вины или даже оправдать подсудимого. Что касается дочери, Хариклии, то она заявила, что не жаждет мести, так как это не вернет ее отца, но и женой убийце не станет, уж лучше навсегда останется в девках.

Итак, две старухи отправились в Халкиду и жили там три месяца в полуразваленном турецком домике, рядом с еврейским кварталом, у верхних ворот крепости. И каждое утро, когда заключенных выводили на улицу, Хадула приходила к тюрьме; Портаитена в это время ждала ее рядом с тюрьмой, не желая видеть убийцу в лицо. Проходя мимо громоздкой старой церкви Святой Параскевы, они крестились, и мать относила осужденному крендельки, сардины, инжир и табак для трубки. И в глубоком кармане, тайно, она проносила маленькую чекушку рома или ракии, чтобы утешить заключенного.

Два-три раза в неделю они выходили за Верхние ворота крепости и видели там подвешенные голень и царухи «греческого гиганта». Они с нетерпением ждали своего возвращения домой, чтобы рассказать об этой невидали внукам. Затем они направлялись в квартал Сувала, или Святой Димитрий, и посещали там прокурора, секретарь которого каждый раз прогонял их, и судей, что иногда снисходили и точили с ними лясы.

Наконец, когда был назначен день суда, они попытались приблизиться к присяжным, прибывшим кто из горных деревень, в фустанеллах[38], кто с островов и прибрежных городов, в шароварах. Франгоянну посулила им всем разнообразные подарки, и она действительно сдержала бы свое обещание, если бы у нее были мускатные вина, хорошее масло янтарного цвета, мясо омаров, вяленая кефаль, боттарга[39], вяленые осьминоги, отборный инжир и все такое прочее, что производилось на ее острове.

Одного из присяжных, что был бледным и чахоточным, она пообещала вылечить с помощью чудодейственной мази, которую знала. Но все было напрасно, и убийцу приговорили к двадцати годам заключения. Франгоянну потерпела неудачу, и все ее планы провалились, в том числе и план породниться с семьей убитого.

Теперь обе старухи должны были вернуться домой, но они потратили все свои деньги: и те, что взяли с собой, и те, что присылала Амерса, подрабатывая ткачихой. У Франгоянну не получилось упросить ни один отплывающий в Малийский залив или в Истиею[40] корабль взять на борт хотя бы Портаитену, так как та была старше и слабее ее: все капитаны требовали не только заплатить денег, но и иметь при себе еду, и когда Франгоянну поняла, что если вдову высадят в Стилиде[41] или в Ореи, то ей придется искать еще один корабль до дома, она поведала свой план:

— Мы можем пойти по суше, на своих двоих; говорят, что отсюда до Айа Анна два дня ходу. Там найдем почтовый катер, и капитан Пецерелос, наш знакомый почтарь, подберет нас. Расходы я беру на себя — буду собирать по дороге всякие лечебные травки, растения да молочник, и каждой, что мне встретится на пути с больным ребенком или мужем, я сварганю лекарство, чтобы она помогла своим и дала нам денег… Ты как, сдюжишь? По силам тебе эта дорога?

— А что мне остается делать? Могу, не могу, — ответила Портаитена. — Уж лучше нам вместе возвращаться, так же как и пришли.

И они двинулись в путь. Они все сделали так, как сказала Хадула, разве только задержались немного в пути из-за того, что Портаитена медленно ходила. И надежды Хадулы оправдались. Спустя неделю она вернулась домой не с пустыми руками: благодаря тому, что по дороге она оказывала разные услуги и получала за это вознаграждение, старуха принесла в дом мешок пшеницы, примерно одну оку[42] сыра, двух птиц, шерстяное покрывало, которое ей подарили, и еще горсть драхм. Благодаря этой прибыли она щедро заплатила за Портаитену, чтобы та смогла добраться домой.

Амерса хорошо помнила эту историю, так как мать постоянно ее пересказывала. С тех пор прошло двенадцать лет, ее брат все еще в тюрьме, отец недавно умер, Стафис и Ялис так и не вернулись из Америки, младшенький Георгакис[43] тоже ушел в море, Криньо подросла, Дельхаро родила еще одну дочку, а она, Амерса, до сих пор так и не вышла замуж.

Глава 7

В темной комнате воцарилась мертвая тишина после того, как кашель и плач девочки так резко прервались. Франгоянну склонила голову и, подперев ее обеими руками, перестала о чем-либо думать. Ей казалось, что ее больше не существует. Даже дыхания не было слышно. Ни малейшего шороха. Ни треска пламени в камине, ни гула, и наполовину сгоревший фитилек лампы светил грустным светом. Маленькая лампадка, стоявшая у иконостаса, потухла, и больше не было видно ликов святых.

Роженица резко вздрогнула и проснулась, нарушив царивший покой.

— Мама, что случилось? — спросила она.

Старуха посмотрела на дочь, и взгляд ее в свете лампы казался зловещим и растерянным.

— Ничего не случилось, — ответила она. — А ты что проснулась?

— Мне показалось, ты что-то сказала… что ты позвала меня, сквозь сон.

— Я?.. Да нет. Тебе это почудилось.

— Мама, который час?

— Который час? Почем мне знать… Петух уже много раз пропел.

— А ты все так и не спала?

— Выспалась я… все бока отлежала, — сказала Франгоянну, которая и глаз не сомкнула. — Как бы там ни было, скоро уже рассветет.

Роженица зевнула и осенила крестом свой рот. Затем она подняла глаза на маленький иконостас напротив.

— Мама, лампадка погасла. Поди зажги ее.

— А я и не заметила, доченька, — сказала старуха, — так крепко спала.

— И ребеночек спокойно спит, как я погляжу. Даже не верится!

— И она уже успокоилась, — пробормотала старуха.

— А у меня грудь болит, — пожаловалась роженица. — Вся набухла. Кабы она не спала, я б ее покормила.

— Ну, что поделаешь… Найдем тебе другого ребенка, — сказала ее мать.

— О чем ты?

Старуха ничего не ответила. Она хотела что-то сказать, да только не знала что.

— Так, может, зажжешь лампадку?

— Ежели хочешь, то сама подымись да зажги. Моя рука…

— Что?

— У меня рука занемела.

— Да что ты такое говоришь! Бог с тобой, мама! Да я ж еще не была в церкви, разве я могу зажечь лампадку?

Сказав «моя рука занемела», Франгоянну вдруг вспомнила сон Амерсы.

Она не смогла сдержаться, и из ее груди вырвался стон.

— Что с тобой, маменька? — Роженица вскочила со своей низенькой кровати. — Ребеночку плохо?

Послышались крики, рыдания и причитания. Подбежав к люльке, мать нашла свою дочь мертвой.

От шума в соседней комнате проснулся Констандис, который хорошо выспался.

— Что там у вас стряслось? — спросил он, потирая глаза.

Потянувшись, он зевнул и пришел в соседнюю комнату.

— Эй вы, что тут происходит? Вы сейчас всех на ноги поднимите! Не даете поспать своим ором!

Никто не обратил внимания на возмущенного Констандиса. Его жена, склонившись над люлькой, задыхалась от рыданий. Теща, сцепив руки, сидела с загадочным видом и смотрела вокруг блуждающим взглядом. После того стона, она более не издала ни звука.

— Что такое! Ребенок умер? Во дела… — произнес Констнандис, открыв рот.

И затем добавил:

— Вот почему я видел какие-то странные сны, черт побери!

Дельхаро подняла голову и сквозь рыдания произнесла:

— Маменька, можешь принести ее одежку, мы ее переоденем… Где Амерса?

Франгоянну не ответила.

— Где Амерса, мама? — повторила Дельхаро, прикоснувшись к локтю матери.

Франгоянну встрепенулась, словно ее уколола колючка или электрический скат.

— Амерса? У нас дома…

— Разве она не приходила? Мне показалось, что я сквозь сон слышала ее голос, — пролепетала роженица.

— Пусть сходит за ней, — старуха указала взглядом на зятя.

— Констандис, сходишь за Амерсой? — роженица обратилась к мужу.

— Иду, иду. Ох, ты только погляди! Вот горе, черт побери! Хорошо, что мы ее покрестили.

Констандис нагнулся, пытаясь в темном коридоре найти на ощупь свои старые ботинки. Он поднял шум, опрокинув на пол несколько пар деревянных башмаков.

— Где мои старые башмаки? — спросил он.

Констандис нашел изношенные женские туфли и в конце концов нацепил их: они покрывали пальцы и часть стопы, при этом пятки высовывались наружу. Потом он опять с шумом открыл дверь, не найдя в темноте ни задвижки, ни засова. Как только Констандис вышел за дверь, он тут же вернулся обратно.

— Слушай, Дельхаро, мне только Амерсу позвать или и Криньо тоже? А вы что скажете, мамаша?

Франгоянну нетерпеливо бросила:

— Иди уже, что ты тут болтаешься? Кто придет, тот придет!

Дельхаро тихо всхлипывала, склонившись над люлькой. Констандис, прежде чем уйти, вновь взглянул на свою жену и на люльку.

— Ох, вот же ж горе, черт побери! — пробормотал он. — И что за сны мне снились!

И в спешке покинул дом.

Глава 8

В одно прекрасное утро Вербной недели Франгоянну ушла из деревни и направилась к реке Маму. Старуха хотела побывать в маленькой оливковой роще: она когда-то получила ее как «подношение» от довольно состоятельной бездетной кумы, которой много помогала. Половину рощи Хадула отдала за Дельхаро, а другой владела до сих пор.

С тех событий, о которых мы вам поведали, прошло несколько недель. Смерть маленькой дочери Дельхаро Трахилены ни у кого не вызвала подозрений, и девочку похоронили в тот же день. Мать младенца, хоть и заметила небольшой синяк на шее ребенка, никогда бы не осмелилась и рта раскрыть, да никто бы и не поверил в виновность старухи Хадулы. Дитя, по всей видимости, скончалось от коклюша.

Случилось так, что единственный врач, много лет работавший в деревне, сердобольный Ваварос В., в это время отсутствовал. В Египте вновь разразилась холера, и Министерство внутренних дел послало его в карантин, расположенный на Делосе. Ему на замену определили другого доктора, пожилого господина М., который должен был временно исполнять обязанности санитарного врача, но он еще не прибыл. На острове также проживал один новоиспеченный доктор, только-только окончивший институт и проходящий практику. Его-то участковые и позвали засвидетельствовать смерть девочки. Он, мельком взглянув на ее лицо, посетовал, отчего же его не позвали раньше, и выдал свидетельство о смерти, написав: «от спастического кашля».

С того дня старуха Хадула терзалась беспокойством, ее мучили угрызения совести, и выглядела она как грешница, умерщвляющая плоть и предающаяся раскаянию. Ее чуть склоненная, неподвижная седая голова казалась посыпанной пеплом, и черный платок она носила будто вретище. С началом Великого поста она зачастила в церковь, молилась, стоя на коленях. Хадула хотела исповедоваться, но все никак не решалась. Она соблюдала пост, ела только сырую пищу без масла пять дней в неделю, а также голодала три дня первой недели и три дня посреди поста. Ей было стыдно перед своей дочерью Дельхаро, и она старалась не смотреть ей в глаза.

В тот день, на Вербной неделе, Франгоянну забралась рано утром на верхушку высокого каменистого холма, находившегося с западной стороны от деревни, откуда взор погрузившегося в раздумье наблюдателя падает на маленькое кладбище с белыми плитами, расположенное чуть ниже на приподнятой и обмываемой морем полоске земли, а затем, в поисках радости и жизни, устремляется к голубым волнам, широкому порту, на покрытые зеленью веселые островки, загораживающие порт с юго-востока. Там, на вершине холма, стояла в уединении церковь Святого Антония, которую было видно издалека, словно маяк, светящий днем. Франгоянну подошла к ней, перекрестилась и хотела было зайти внутрь, но в последний момент передумала и продолжила свой путь. «Я недостойна, — подумала она, — войти в церковь, где так часто проходит служба. Пойду-ка я лучше в монастырь Ай-Яннис Крифос[44].

Она дошла до оливковой рощи и осмотрела там каждое деревце, пытаясь понять, есть ли завязь. Стояла середина апреля, и Пасха была поздно в этом году. Хадула попросила Христа «дать немного маслица, чтобы бедность отступила». Действительно, последние два года оливковые деревья перестали плодоносить, к тому же появилась какая-то коварная болезнь, уничтожавшая плоды, от которой ветви делались черными.

Проведя немного времени в роще, старуха поднялась и пошла прочь, постоянно оглядываясь, словно желала проститься с оливковыми деревьями. Она дошла до поречья и стала, как обычно, подниматься вверх по течению. В левой руке у нее была корзинка, в правой — ножичек, и она нагибалась в знакомых ей местах и искала тордилиум, молочник, кервель и укроп, чтобы наполнить корзинку, испечь пирог в Лазареву субботу и накормить им своих дочерей, а также угостить соседок, от которых она зла не видывала.

Помимо этих дикорастущих трав, которые собирали и другие женщины, Хадула знала особые лечебные травы: дрякву, змеиный цветок и морской лук, растущие среди земляничников и папоротников, а также у корней диких деревьев, среди грибов, чертополоха и крапивы. Около небольших водопадов вдоль реки она собирала венерин волос, который, как говорят, помогает при послеродовой лихорадке.

Собрав достаточное количество трав, старуха завернула их в платок и положила в корзинку. Вечерело, и солнце приближалось к верхушке горы. На поречье упала глубокая тень, и шорох шагов отдавался внутри нее сильным гулом.

Старуха поднималась все выше, на самый высокий и обрывистый берег. Внизу река Ахил, тихо журча, рассекала глубокую долину. Иногда она казалась застывшей и застоявшейся, но на самом деле река постоянно двигалась под высокими густыми платанами. Она загадочно плескалась среди мхов, кустов и папоротников, лобзала стволы деревьев, ползла, извиваясь, вдоль долины; зеленоватая благодаря отражающимся в ней листьям, она целовала и в то же время покусывала скалы и корни, и ее вода, журчащая и прозрачная, была полна маленьких крабов, спешивших укрыться в песке, когда какой-нибудь пастушок приходил к реке поохотиться за ними, оставив несколько ярок пастись в прохладной зелени. Неумолкаемое щебетание дроздов гармонично отдавалось эхом в лесу, простиравшемся на весь западный склон и доползавшим до верхушки Анагирона, до Орлиного Гнезда, где, как поговаривали, обитал один орлан-белохвост, переживший три поколения людей. Однажды он сдох, не оставив потомства. В его гнезде обнаружили целый склад из огромных костей морских змей, тюленей, акул и других водных обитателей, которыми этой гигантской, могущественной темноокой птице, с ее загнутым клювом и роскошным опереньем пепельного цвета, время от времени удавалось разжиться.

Там на вершине склона, в седловине между двумя горами, меж росчистью Конома и Малым Анагироном, и находилась древняя пустынь Ай-Яннис Крифос. Она, находясь за седловиной, в самом деле была скрыта двумя горами и густой чащей. Если идти с северной стороны от реки Ахил, как сейчас шла Франгоянну, или же с южной, от мест, называемых росчистью Конома, эту пустынь невозможно заметить, даже если пройти совсем рядом со старой церквушкой: тут надо хорошо знать места, как их знала Франгоянну.

Церковный двор и несколько келий уже давно разрушились. Часовня пока стояла, но была заброшенной, и в ней более не проводились службы. Собор все еще был покрыт крышей, но она обвалилась с северной стороны над алтарем, и доски и обломки крыши накрыли жертвенник. Там также стоял деревянный иконостас: когда-то позолоченный и украшенный лепным рельефом, теперь он был поврежден до неузнаваемости, и на нем отсутствовали иконы. Немногочисленные фрески испортились из-за сырости, и лики святых были едва различимы.

Одна лишь фреска сохранилась справа от хора: она изображала Святого Иоанна Предтечу, указывающего на Христа: «Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира». Лицо и десницу Крестителя, протянутую и указующую, можно было хорошо разглядеть. Лицо Спасителя едва выделялось на отсыревшей стене.

Раньше в Ай-Яннис Крифос приходили те, у кого была «тайная боль» или «тайный грех». Старуха Хадула знала этот обычай, и поэтому отправилась сегодня в старую, заброшенную церковь, чтобы помолиться. Она предпочла покинутый храм, ведь в приходскую церковь, которую Франгоянну посещала на протяжении всего Великого поста, она не решалась заходить далее притвора, что находился позади двери, ведущей в женскую часть, и постоянно была готова бежать, если кто-нибудь ее погонит. Франкоянну не боялась Папаниколаса, строгого и аскетичного приходского священника, или дядьку Димитриса, церковного старосту, что постоянно ворчал и был грубым со старухами, не желавшими подниматься на женскую половину и требовавшими, чтобы у них в распоряжении всегда было маленькое огороженное пространство с рядом скамеек в северо-западной части храма. Она боялась Архангела, свирепого на вид, что раскинулся над северными вратами храма, держа в руке огненную ромфею[45].

Старуха вошла в заброшенную церквушку, зажгла свечку, лежавшую вместе со спичками у нее в корзинке, и три раза глубоко поклонилась перед полустертой фреской. Ей никак не давала покоя одна мысль, вертевшаяся у нее в голове, и Франкоянну заговорила так громко, что, находись кто поблизости, он обязательно бы ее услышал: «Мой Святой Иоанн, коли я правильно поступила, пошли мне сегодня знак… и я сделаю какое-нибудь доброе дело, чтобы успокоилась моя душа, мое сердечко!..»

Глава 9

Солнце почти зашло, и старуха Хадула покинула заброшенную церковь, направившись обратно домой с полной корзиной. Она вновь пошла вдоль реки, затем повернула направо и стала подниматься по холму Святого Антония в сторону дома. Но прежде чем забраться на вершину холма, где стоит часовня и откуда открывается величественный вид на гавань и на поселок, она увидела большой и очень ухоженный огород Янниса Градаря. Этот огород находился в глубине небольшой долины реки Маму, примыкавшей под тупым углом к долине реки Ахил. Тогда Франгоянну подумала: «Схожу-ка я к Яннису, попрошу у него пучок лука или немного салата… что мне терять?»

В этот момент Хадула вспомнила, что жена Янниса, по слухам, захворала. Старуха не знала, лежит ли больная в домике, находившемся в огороде у калитки, или же лечится в поселке. Но раз уж сам хозяин работал у себя в саду (она так подумала, увидев издалека открытую калитку), старуха решила оказать ему услугу — отдать травы, которые она насобирала, заверив, что из них получится отличное снадобье для его жены.

«Да как удружить этим беднякам! Самым большим одолжением было бы снабдить их бесплодной травой, прости Господи. Или на худой конец травой для рождения мальчиков. Отчего же эта нищета все плодит девочек! У него их, по моему разумению, уже пять или шесть. Может, конечно, какая из них померла… но у них же, как у кошек, — семь жизней!»

Много лет назад Хадула, бродя по горам и ущельям, действительно искала для своей дочери «траву для рождения мальчиков», но ту, что она нашла, не помогла и, наоборот, подействовала как «трава для рождения девочек». Однако ей самой когда-то помогло снадобье, которое ей дала золовка, и Хадула родила четырех мальчиков и всего трех девочек. А насчет «бесплодной травы» ее духовник еще давно сказал, что это большой грех.

Спускаясь по склону, Хадула заметила, что Янниса Градаря в саду нет: мужчина работал на соседском поле, которое он, скорее всего, брал внаем у соседа как испольщик. Поле, размером около пяди, располагалось на локоть ниже сада и было засеяно зеленеющим ячменем. Там-то, согнувшись, Яннис и полол траву — вырывал бурьян и другие сорняки среди посевов. Он находился в дальнем конце сада, когда Янну подошла к калитке, а затем и вовсе исчез за густой изгородью, так что, даже если б она его и окликнула, он бы ее не услышал. Крестьянин, целиком погруженный в работу, не заметил старуху.

Янну вошла внутрь. Рядом с калиткой стояла темно-белая лачуга, грязная и довольно запущенная. Было видно, что ее давно не штукатурили, наверное, из-за болезни хозяйки. Перед лачугой в беспорядке были разбросаны инструменты и вязанки дров, и повсюду росла трава. Дверь была заперта. Оба окна закрыты. Сверху виднелась форточка, но, чтобы забраться наверх и посмотреть, есть ли кто внутри, Франгоянну должна была подняться на две или три ступеньки и встать на маленькую, неогороженную деревянную приступку, похожую на балкон.

Пока она думала, посмотреть ли в окно или просто ступить на веранду и постучать в дверь, она услышала девичьи голоса. Чуть поодаль находилась лужайка с колодцем и рядом с ним глубокий резервуар с водой, края которого чуть возвышались над землей. На этом искусственном берегу, на краю резервуара, сидели две маленькие девочки — одной около пяти, другой около трех лет — и играли с тростником и веревочкой с гвоздем на конце: они как будто ловили рыбу в резервуаре.

«Вот он, знак Святого Иоанна! — подумала Франгоянну, увидав девочек. — Если б эти девицы свалились в резервуар и захлебнулись, это бы облегчило жизнь бедному садовнику и его жене! Ну-ка, глянем, есть ли там вода?»

Она подошла поближе и, нагнувшись, увидела, что резервуар был заполнен на две трети сажени.

— И чего только этот папаша оставляет своих маленьких дочек без присмотра, — сказала сама себе Франгоянну. — Они же и сами запросто могут свалиться в воду!

Старуха тревожно оглянулась и посмотрела на лачугу. Казалось, что внутри нет ни души.

Затем она с любопытством стала разглядывать двух девочек. Старшенькая, с русыми волосами, отличалась красотой, и хотя была какая-то неухоженная, все же производила хорошее впечатление. Младшенькая, бледная, в плохой одежке, как будто страдала «худосочием», то есть была чрезвычайно тощей.

— Девоньки, что вы тут делаете? Где ваша мама? — спросила их Франгоянну.

Старшенькая ответила:

— Ома.

— Дома, значит, — догадалась старуха. — А где дома? Здесь или в деревне?

— Ее здеся неть, — отозвалась младшенькая.

Кажется, они соблюдали наказ отца не беспокоить больную мать. Та, стало быть, находилась внутри лачуги, а окна были заперты, чтобы ей не навредил сквозняк. Ее муж, наверное, только что ушел к соседу на поле, чтобы еще немного поработать, и поленился или, может, посчитал лишним запирать калитку сада.

Старуха продолжала расспрашивать:

— То есть ваша мама в деревне? И как же вы тут одни-одинешеньки?

— Папа здеся, — сказала младшенькая.

— Где же?

— Вот тама, — она махнула рукой.

— И что он там делает?

Девчушка пожала плечами. Она не знала, что сказать. В конце концов она ответила:

— Лаботает.

— Как тебя зовут, милая?

— Меня? Мсуда (Мирсуда).

— А твою сестру?

— Тула (Аретула).

Франгоянну призадумалась: «Закричат ли они? Услышат ли их? Да кто их услышит! Надо действовать быстро, — добавила она про себя. — Их отец, где бы он ни был, скоро вернется, ведь уже смеркается и он не сможет работать в темноте… И мне нужно будет бежать, чтобы он не заметил меня, ведь до сих пор он меня не видел».

Старуха на секунду заколебалась. Внутри нее шла страшная борьба. Затем она практически во весь голос произнесла: «Смелее! Надо только решиться!»

И, схватив девочек обеими руками, она с силой толкнула их в воду.

Послышался громкий всплеск.

Два создания начали барахтаться в воде.

Старшенькая издала пронзительный крик, и он эхом отразился в вечерней тишине.

— Ма…!

Франгоянну невольно обернулась и посмотрела на белую лачугу, к которой все это время была повернута спиной. Она уже собралась бежать, но в последний момент решила взглянуть краем глаза на резервуар и посмотреть, что там происходит.

Она подняла с земли корзинку и подошла на пару шагов поближе.

Два маленьких создания бултыхались в воде. Младшая уже пошла ко дну. Старшая все еще боролась за жизнь.

Через несколько секунд старуха услышала позади себя скрип открывающейся двери и слабый голос.

Она обернулась. Дверь лачуги была открыта. В проеме, словно призрак, стояла мать девочек — бледная, больная женщина, укутанная в шерстяное одеяло.

— Что там стряслось? — испуганно спросила женщина.

И тут Франгоянну, стоявшая в двух шагах от резервуара, с полной готовностью отбросила корзинку, которую только что взяла в руки, и стала бегать туда-сюда, подпрыгивая и вопя:

— Девочки! Девочки! Они свалились туда! Только погляди! Куда вы только смотрите, люди? Как же вы тут оставили их одних-одинешенек возле полного водоема! Хорошо, что я оказалась неподалеку! Вот надо же мне было именно сейчас прийти… видно, Господь послал меня!

И в эту же секунду она нагнулась, сбросила с себя верхнюю юбку, тяжелые стоптанные башмаки и, оставшись в одной нижней шерстяной юбке, своего рода нижнем белье, а также в дырявых на пятке носках, с громким плеском нырнула в воду резервуара.

Больная женщина издала хриплый крик и стала спускаться по каменным ступенькам, оступаясь и еле передвигая ноги от слабости. Прежде чем она дошла до резервуара, Франгоянну схватила младшую девочку, которая, как ей показалось, уже захлебнулась, и стала медленно тащить ее наверх, держа головой в воде. Вытащив ее маленькое тельце, она уложила его на каменный фундамент и тут же наклонилась, чтобы вытащить вторую девочку, старшенькую. Старуха схватила ее за подол платья и за одну ногу, держа голову девочки как можно дольше в воде.

Когда мать наконец добрела до колодца, Франгоянну резким движением вытащила тело наружу и положила его рядом со вторым. Оба маленьких создания не подавали признаков жизни.

Франгоянну, с трудом перебирая ногами, пыталась найти отверстие резервуара, и в конце концов нашла его с южной стороны: оно было прикрыто широкой доской с большой ручкой, похожей на древко. Используя как опору уступы в стене, старуха, вся мокрая, с трудом выбралась наружу.

— Ты только погляди! Как же я не додумалась-то! — крикнула она с притворным сожалением. — Надо было потянуть за эту ручку да открыть отверстие, чтобы вся вода вытекла. Тогда бедняжки не захлебнулись бы!

Старуха говорила правду: она в самом деле об этом не подумала. Но бывает так, что искренность служит лицемерию.

Франгоянну выжала подол своей юбки и, взглянув на два бездыханных тела, запинаясь, заговорила:

— Их нужно подвесить за ноги… постучать по ним палкой, чтобы они срыгнули воду, понимаешь? Хорошо, что вода пресная… Где же твой муж, дорогая моя? Разве можно так оставлять малюток, одних-одинешенек, играть у водоема! Хорошо, что я пришла! Господь послал меня… Я пришла из оливковой рощи, из храма Святых Бессребреников. Хорошо, что калитка была открыта! Да где ж твой муж-то? Где его носит? Не успела войти, как послышался всплеск. Я побежала… и что я вижу! Не успела я… И я даже не знала, что ты здесь. Я думала, ты в деревне… Я слышала, что ты захворала… Ах, как же я испужалась! Так, подвесить их за ноги, быстро! Вряд ли они совсем захлебнулись. Да где ж твой муж? Где его носит?

И она с силой схватила тело младшенькой девочки, в смерти которой была почти уверена, и понесла его к дереву, чтобы подвесить головой вниз.

— Где ж взять веревку-то?.. О, вон одна привязана к палочке! Та-ак, пригодится!

И она стала нетерпеливо подавать знаки больной женщине, чтобы та принесла тростник, с которым недавно играли ее дочери.

Женщина, у которой голова шла кругом, была сбита с толку и, сложив руки в недоумении и тревоге, выдавила:

— Да где ж их отец-то?

— Ты меня спрашиваешь? — удивилась Янну.

— Может, ты ему крикнешь? Я не могу кричать, у меня нет сил, соседушка… Он, наверное, там, внизу, в поле.

Франгоянну, оставив на время маленькое тело лежать на земле, схватила тростник и попыталась отвязать или отрезать от него веревку, чтобы с ее помощью привязать маленькую утопленницу за ноги к ветке вишневого дерева и подвесить вниз головой.

Одновременно с этим она выполнила просьбу женщины и громко закричала странным голосом:

— Яннис! Яннис!

Крик разнесся по долине. Но Яннис не появился. Старуха связала ноги девочки и стала ее подвешивать, продолжая кричать:

— Яннис! Ты где? Иди сюда! Девочки упали в воду!

«Хорошо, что он не приходит», — подумала она про себя.

— Он что, не слышит, что ли? Поди, совсем заработался! Уже стемнело… Яннис! Яннис! (Хадула тут же поняла, что чуть было себя не выдала: ведь она не могла знать, где работает мужчина… если только ей об этом не сказала одна из девочек… до падения в воду.)

Затем она продолжила:

— Да где же он? В поле, говоришь? И что он там делает? И некому сбегать позвать его… Ах, голубушка… и ты лежишь больная… Яннис! Яннис, ты где?

В конце концов из-за дальней изгороди послышался голос:

— Что такое? Кто кричит?

— Яннис, беги сюда скорее! Девочки захлебнулись! — Его больной жене стоило большого труда прокричать это.

Яннис прибежал через минуту.

Тем временем Франгоянну подвесила младшую девочку, затем подняла вторую, старшую, и стала ощупывать ее обеими руками, чтобы удостовериться, что та мертва. Старуха бросила косой и коварный взгляд на несчастную женщину, бледную, дрожащую под белым шерстяным одеялом, и, покачав головой, вслух посочувствовала ей.

Заметив, что отец девочек бежит к дому, старуха перевернула тело вниз головой, хладнокровно и нисколько не колеблясь.

— Что такое? Что случилось? — вскричал в крайнем волнении Яннис.

— Вот! Хорошо, что я рядом оказалась! — крикнула ему в ответ Франгоянну. — Я пришла из Анагирона со своей корзинкой. Хотела дать тебе кое-каких травок, что я насобирала сегодня у реки, да приготовить снадобье для твоей жены! Я слышала, она захворала… Хорошо, что калитка была открыта! Захожу я, значит, в сад и слышу всплеск. Как я испужалась! Обе девчушки играли с удочкой и свалились в водоем… Они вроде как начали ссориться, ежели я правильно расслышала, кто будет держать удочку и удить рыбу… Младшая хотела отобрать удочку у старшей… Старшая оттолкнула младшую и уронила ее в воду, а потом младшая схватила старшую и, видимо, увлекла за собой вниз. — Франгоянну вдохновенно сочиняла на ходу. — Ах, как же я испужалась! Слышу всплеск! Хорошо, что я рядом оказалась! Господь послал меня… Разве можно оставлять маленьких детей одних-одинешенек играть рядом с водой!

Яннис, увидев в бледных лучах заходящего солнца два бездыханных тела, схватил себя за голову и стал кусать пальцы:

— Ох! Да как же это произошло! Ты права, соседка! Ох! Да как же так вышло! И я был внизу, в поле, и полол, и все никак не мог успокоиться, ах горе! Что-то меня все тревожило! И ведь не подумал я, что водоем полный. И были у меня подозрения, какой-то страх… Хотел я все бросить и воротиться скорее в сад. И думал, это все проделки дьявола, что-то он мне готовит… И не стал я бросать работу, ах, горе-горе! Права ты, соседушка, чтобы ты ни говорила. Ах, ах! Что за грех!

И полный отчаяния садовник бросился к девочкам, пытаясь спасти их с помощью подручных средств, которые предлагала многоопытная Франгоянну.

Старуха Хадула была вынуждена провести ночь в лачуге, где она пережила те странные и неописуемые чувства, когда убийца вдруг становится знахарем для своих жертв. Несмотря на подвешивание и растирания, которые она им делала, обе девочки умерли. Утром Яннис уехал в поселок, чтобы сообщить об этом властям, а Франгоянну, практикуясь как утешительница, что было близко к профессии знахарки, осталась подле его больной женой, которая все рыдала и причитала.

Мировой судья и помощник прокурора прибыли на место. На допросе Франгоянну рассказала о своем вчерашнем походе и о том, почему она оказалось в саду. Затем она практически слово в слово передала то, что рассказала накануне отцу девочек: «Младшенькая хотела отобрать удочку у старшей… Старшая оттолкнула младшую и уронила ее в воду, а потом младшая схватила старшую и, видимо, потащила за собой вниз». Все это, конечно, были догадки допрашиваемой. Ведь как только она зашла в сад, тут же услышала всплеск! И не успела предотвратить трагедию, а только «ужасно испужалась».

Временный врач, господин М., пришел в сад и, осмотрев тела, написал заключение. Было установлено, что обе девочки утонули вследствие падения в воду.

Против Франгоянну не было ни единой улики, да и не мог никто ее заподозрить. Один священник отпел два маленьких создания в церкви Святого Антония, и там же их и похоронили, между камышами и кустами, рядом с северной стороной храма.

Глава 10

Наступила Пасха. На Фоминой неделе старуха Хадула стирала белье вместе с младшей дочерью Криньо на широком дворе деда Александра Росмаиса, деревенского старосты, который был ее кумом и крестил почти всех ее детей. Там под навесом, где хранились глиняные сосуды с маслом, около огромной деревянной давильни, очень похожей на Ноев ковчег (каким его изображают), рядом с колодцем, где начинающая цвести величественная шелковица простирала свои большие зеленые ветви, будто осеняя крестным знамением всех достойных и недостойных, находился маленький, огороженный деревянным забором палисадник, распустивший свои яркие душистые цветы в сладкой прохладе, даря радость и услаждая взоры божьих созданий. Рядом с маленькой печкой и цистерной с виноградным жомом стояло большое, глубокое корыто Франгоянну, а рядом с ним — корыто Криньо, и они обе два дня подряд без устали стирали, полоскали, вытаскивали, отжимали, развешивали, сушили, собирали, и все никак не могли окончить свою работу.

На второй день Хадулу начали раздражать крики и беготня детей, то и дело забегавших во двор и сильно шумевших. Почти все соседские мальчишки, человек десять-пятнадцать, носились туда-сюда по двору, скакали, качались на давильне, играли в прятки, заглядывали в колодец, словно Нарциссы, чтобы посмотреть на свое отражение, и, рискуя в него упасть, издавали громкие нечленораздельные звуки, будто нимфа Эхо; девочки же прятались за давильней, в темных узких местах, куда их манил притворный страх, и все это с детской безалаберностью и надоедливостью, не позволявшей трудолюбивой старухе и ее дочери спокойно делать свое дело.

У этого широкого двора было два входа, малый и большой. Янну постоянно запирала оба входа на засов или щеколду, дабы немного поработать в тишине. И они оба через некоторое время оказывались открытыми, потому что жильцам надо было входить и выходить со двора и, кроме детей, туда заходили также другие люди, родственники или гости. Хадула жаловалась почтенной старухе, хозяйке дома, и та постоянно ругала детей, но без толку. Она также поговорила с соседками, чьи дети шумели во дворе, но они посоветовали старухе «заниматься собой и не совать нос в чужие дела».

Около полудня Янну отправила Криньо домой принести на обед хлеба и фавы, горохового пюре, которое должна была приготовить Амерса: она работала на ткацком станке и редко принимала участие в стирке или еще каких-либо поденных работах.

Франгоянну осталась одна и продолжила стирку. В это время во дворе были только две или три девочки, шумевшие ничуть не меньше мальчишек. После того как в деревне открылась женская гимназия, те воспрянули. Учительница не слишком усердствовала в обучении грамоте, тем более рукоделию, она учила их тому, как «набраться смелости» и не быть «словно призраки» или «деревенщины», и провозглашала, что пришло время «эмансипации».

Франгоянну постоянно их ругала, но те не слушались. Более того, одна девчонка лет семи, по имени Ксенула, дочка соседки Пропандии, начала передразнивать старуху, махая руками и кривляясь.

Остальные девочки убежали со двора, а Ксенула осталась и, нагнувшись над колодцем, пыталась достать до воды прутиком. Она наклонялась все ниже и ниже, но прутик был короткий и не доставал до воды.

— Боже, вот бы ты свалилась туда, Ксенула! — процедила сквозь зубы Франгоянну. — Что за облегчение для твоей матери!

— Бозе, вот би ти свалилась тюда! — передразнила старуху Ксенула. — Сто за аблекцение для тваей матели!

Она немного приподнялась и затем нагнулась еще ниже.

Квадратное отверстие колодца было накрыто досками разной толщины, так что края колодца получились неровными. Маленькая дощечка, над которой склонилась Ксенула, лежала ниже остальных трех и была старой, скользкой, подточенной веревкой от ведра, которым достают воду, гнилой и неустойчивой. Когда девочка вновь нагнулась и всем своим весом оперлась на эту доску, то ее рука соскользнула, дощечка прогнулась, соскочила и Ксенула полетела вниз головой прямо в отверстие колодца. Послышался сдавленный крик, удар и затем громкий всплеск.

Расстояние от края колодца до поверхности воды составляло полторы сажени, а глубина воды в нем была около одной сажени. Франгоянну уже собралась позвать кого-нибудь на помощь, но тут же осеклась и замерла на месте. У нее в голове проскользнула странная мысль. Стоило ей словно в шутку пожелать, чтобы девчонка провалилась в колодец, как это тотчас произошло! Неужели Господь (она правда посмела такое подумать?) услышал ее пожелание, и ей даже не пришлось прикладывать рук, всего-то достаточно пожелать — и ее желание будет услышано.

Прошла минута, и старуха решила подойти к краю колодца и заглянуть внутрь. Она увидела, как девочка барахтается в воде, и подумала, что даже если и захочет, то уже ничем не сможет ей помочь. Но ведь если девочка захлебнется… обвинят Янну! Звать на помощь было поздно. И девчонку спасать поздно, но пока еще можно доказать свою невиновность. И все же она не решилась кричать. Кричать надо было сразу. Но какой же злой рок! И что за невезение! Как же она запуталась в грехах! Вот если б тут была Криньо, то это было бы очень кстати! Она, конечно, бросилась бы босой в колодец — ведь там обычно бывают уступы на внутренних стенах, в кладке, пусть даже скользкие и опасные. Уж Криньо бы наверняка спасла ребенка! Но теперь девочку ждало лишь отчаяние и смерть.

На какой-то миг Франгоянну перестала думать о том, что Господь услышал ее мольбу, потому девочка и утонула. Но затем ей снова пришла в голову эта мысль, и она горько рассмеялась.

Хадула тотчас решила, как будет действовать.

«Пойду-ка я домой, — подумала она. — Скажу, что Криньо все не идет да не идет (может, еда еще не готова), а я голодная, и предложу пообедать всем вместе дома, чтобы Криньо не тащила еду на соседний двор».

Старуха быстро отнесла корыто с недостиранным бельем в большой деревянный амбар за давильней, заперла амбар на ключ, который положила к себе в карман, выбежала со двора через малый выход, заперла его на задвижку и направилась домой.

Глава 11

После того как тело маленькой утопленницы вытащили из колодца, Хадула потеряла покой, ею завладел леденящий ужас… Старуха думала, что теперь ей точно не удастся избежать наказания, хоть она была и невиновна.

И в самом деле, власти начали подозревать ее. Старуха стала свидетельницей того, как утонули обе дочки Янниса Градаря в поречье Маму, и, хотя против нее не было никаких улик, тот факт, что она оказалась во дворе старика Росмаиса, когда в колодец упала маленькая дочь Пропандии Ксенула, казался странным и удивительным. Такое совпадение вызвало подозрения у мирового судьи, и он обратил на это внимание помощника прокурора. На что тот, как обвинитель, обычно не упражнявшийся в красноречии в уголовных судах и ограничивавшийся фразой «Согласно имеющимся в моем распоряжении свидетельствам, очевидно, что преступление имеет место быть» или же «…состав преступления отсутствует», ответил: «Раз мировой судья так считает, значит так оно и есть, значит я с ним согласен». И они оба решили тщательно допросить Хадулу, вдову Янниса Франга, и, если понадобится, задержать ее.

Во время первого допроса, что был совершен на месте на скорую руку, у мирового судьи и полицейского еще не возникло конкретных подозрений или же они никому их не высказали (если первый одобряет, то второй только укрепляется в своем убеждении, как это обычно бывает), и Франгоянну невозмутимо перечислила уже известные факты, не увязывая их между собой. Старуха рассказала, что, пока она стирала, перевалило за полдень, и она проголодалась. Ее дочь, Криньо, пошла домой принести еды и почему-то задерживалась, а она сильно проголодалась, к тому же ее утомила эта орава детей, которые играли во дворе и сильно шумели, устраивая беспорядок вокруг амбара с маслом, давильни и около колодца. Она пыталась их образумить, но они, невоспитанные, смеялись и дразнили ее, и она потеряла терпение — все это подтвердила Криньо, — и тогда, уставшая и еле стоявшая на ногах от голода, она решила пойти домой, чтобы успокоиться и отдохнуть, а также пообедать вместе с дочерьми и не заставлять Криньо тащить еду на соседский двор. И вот она, значит, вышла со двора и заперла калитку на задвижку. Когда же после обеда, примерно через час, они вернулись с Криньо во двор, то вначале ничего не заподозрили и продолжили работу. Дети перестали шуметь. Когда же через некоторое время им понадобилась вода из колодца, Криньо опустила туда бадью, и та ударилась о твердое тело в воде. Испугавшись, Криньо позвала мать, и они вместе обнаружили тело маленькой девочки, плавающее на поверхности или, скорее, уже погрузившееся в воду.

Криньо искренне подтвердила слова матери. Мировой судья благосклонно выслушал ее показания, но при этом с подозрением покосился на Хадулу. Этот взгляд не понравился опытной Франгоянну, и ею овладело страшное беспокойство.

Оказавшись в доме своей дочери Трахилены незадолго до заката, старуха все время тревожно смотрела в окно. Она не сводила глаз с одного дома, что находился немного в стороне, но при этом был виден, так как стоял на два или три аршина ближе к дороге, чем остальные дома посередине. Янну все смотрела и смотрела на него, но не замечала ничего необычного.

Почувствовав волнение матери, Дельхаро тоже стала глядеть в окно. Когда солнце начало заходить, она вдруг крикнула своей матери с едва скрываемым страхом:

— Маменька! Мама!

— Что такое?

— Глянь-ка!

— На что?

— Около вашего дома стоят сыщики и заглядывают во двор!

Старуха Хадула поднялась и увидела то, чего так боялась. Двое сыщиков, жандармов, караулили у ее дома, не отводя от него взгляда, как и пятнадцать лет назад, когда ее сын Мурос таскал мать за волосы по мощеной дороге и ударил ножом сестру.

Франгоянну поняла, что ей угрожает большая опасность.

— Я должна схорониться, доченька! — сказала она вдруг. — Пока не поздно!

— Почему, матушка? — спросила в волнении Дельхаро.

— Почему? Они ищут меня, чтобы посадить за решетку!

— Да что ты такое говоришь?! Мама, это ты бросила девочку в колодец?!

— Нет, Бог мне свидетель! Это не моих рук дело, — ответила Франгоянну.

— Тогда почему же?

— Молчи!

— Грех преследует тебя, мама, — пробормотала Дельхаро.

— Молчи! Совсем сбрендила? — прорычала старуха, почувствовав в словах дочери намек.

— Что мне еще, бедной, подумать! — Дельхаро растерянно всплеснула руками.

— Нельзя такое думать! И говорить тоже! Не смей такое говорить! — И старуха в ужасе побежала к лестнице.

— Мама, ты куда?

— В горы, я же сказала! Дай мне немного сухарей.

Дельхаро подбежала к шкафу и взяла оттуда несколько сухарей.

— Дай мне еще мою корзинку… и ножичек! — второпях попросила Франгоянну. — Еще положи туда шерстяное покрывало, платок да старые башмаки. И дай мне мой посох! Поищи-ка, где он.

Дельхаро молча и терпеливо исполняла все просьбы матери.

— Куда же ты пойдешь, маменька? — спросила она сквозь слезы. — Мое сердце кровью обливается!

— Не плачь! Отыщу какую-нибудь дыру, куда забиться. А вы — чтоб ниже травы, тише воды! Переждем, пока минует гнев Божий.

И, взяв корзинку и посох, она начала медленно спускаться по лестнице, крестясь на ходу. Внезапно остановившись на третьей ступеньке, она повернулась к Дельхаро:

— Знаешь что? Я сейчас пойду верхним путем, чтобы эти собаки меня не учуяли. А ты давай беги к дому… сделай вид, что не замечаешь сыщиков… и крикни Амерсе с дороги: «Амерса, мама дома?» Хотя нет, не спрашивай, дома ли мама, спроси: «Амерса, как там мама, лучше? Она уже поднялась или еще в кровати?» Чтобы они подумали, будто я лежу дома больная. Чтобы эти собаки ничего не заподозрили и не пустились за мной в погоню… Беги давай, живо!

И затем добавила:

— Будьте здоровы… Еще свидимся!

Дельхаро тут же выскочила из дома и побежала исполнять наказ матери.

Франгоянну быстрым шагом направилась к Камням верхним путем. Сказав на прощание: «Еще свидимся», она невольно добавила про себя с горькой иронией: «Или здесь свидимся с вами, или я свижусь с вашим братом в тюрьме, или с вашим отцом на небесах… Скорее всего, последнее!»

Поднимаясь на каменистый холм, она, задыхаясь, шептала: «Помоги мне, Всеблагая, хоть я и грешна» — и затем где-то в глубине души добавила: «Не со зла я это сотворила».

Сделав несколько шагов, старуха начала спускаться к берегу и вдруг среди последних деревенских домиков, стоявших чуть выше на каменистых холмах, она увидела Кирьякоса, помощника полицейского, в феске с короткой кисточкой, с каштановыми закрученными усами, держащего в руках дубинку, на которой по кругу было написано «Сила закона». Его сопровождал старый отставник в военной форме: они также направлялись к берегу по боковой дорожке и вскоре могли догнать ее или же оказаться позади.

Возможно, Кирьякос со стариком случайно там очутились. Однако виновная женщина, заприметив их, испугалась и ускорила шаг. Ей показалось, что они сделали то же самое.

Добравшись до берега, Франгоянну по счастливому стечению обстоятельств увидела перед собой открытую дверь одного знакомого ей дома и ничтоже сумняшеся вошла внутрь. Войдя, она в испуге задвинула засов и задвижку.

— Маруса, ты наверху? — крикнула старуха тихим, но звенящим голосом, поднимаясь по лестнице.

В двери показалась маленькая румяная женщина, улыбавшаяся, но все же смотревшая на старуху беспокойным взглядом.

— Какими судьбами, тетя Хадула? — спросила она.

— Не спрашивай, доченька… У меня большое несчастье, — вздохнула Янну.

Затем она с беспокойством спросила:

— Анагностакиса здесь нет?

— Нет, он так рано не приходит, — поди, сидит в кофейне еще… Ах, тетя Хадула, я как раз хотела пойти к тебе, рассказать новости!

— Ты что-то узнала?

— Я сегодня слышала разговор кормильца и нашего кума Аймеритиса, который, как всегда, заходил выкурить трубку да поболтать.

— И о чем они говорили?

— Мировой судья вместе с полицейским хочет арестовать тебя… Говорил, что пошлет жандармов. Они думают, что это ты вчера утопила девочку!

— Ох, горе-то какое!

— И я хотела пойти к тебе, рассказать, чтоб ты успела спрятаться… Но как ты здесь очутилась?

Франгоянну рассказала следующее: после вчерашнего допроса она поняла, что мировой судья точит на нее зуб, и испугалась, как бы ее не обвинили, а сегодня вечером, находясь в доме своей дочери Дельхаро, заметила жандармов, караулящих у ее дома. Поэтому она и решила бежать в горы и, спустившись сюда, к берегу, хотела было подняться по скрытой дорожке, ведущей в горы, позади Камней, но тут заприметила, что вслед за ней идут помощник Кирьякос вместе со старым военным, и благодаря Божьему провидению она оказалась у дома Марусы, давно знающей ее страдания, и, увидев дверь открытой, поспешила зайти внутрь, чтобы найти здесь убежище.

— Я заперла дверь изнутри, доченька… я была в смятении! Случилось то, что случилось, — что же теперь поделать? Маруса, голубушка, сделай милость, выгляни незаметно из-за ставней. Посмотри, стоит ли там Кирьякос?

Маруса подошла к окну и выглянула на улицу. Затем она повернулась к старухе:

— Он там, внизу… Стоит вместе со старым отставником. Они разговаривают с нашим соседом Франгулисом, рыбаком.

— Глядят сюда?

— Они смотрят вперед, на песчаный берег.

Старуха была напугана и поднесла руки к лицу, желая схватить себя за волосы или разодрать щеки.

Маруса пожалела ее:

— Ты, может, присядешь, тетя Хадула? Не волнуйся… Дай Бог, все наладится. Присядь, я тебе кофе сварю.

Янну, поколебавшись, опустилась на низкую скамеечку около кухни, где они разговаривали.

Было видно, что дом принадлежит состоятельной семье — в нем было много комнат и приличная мебель.

— Помнишь, что случилось со мной, тетя Хадула? — загадочно произнесла Маруса, и ее лицо, и так румяное, покраснело еще больше. — Какие мучения, какие ужасы я тогда пережила! И как ты помогла мне, благослови тебя Господь! Так пройдут и твои трудности.

— Вот почему я сказала, что ты знаешь мои страдания! — скромно повторила Франгоянну.

— Те страдания были моими, — поправила ее честная Маруса.

Она сварила кофе и налила его в чашку.

— Мой кормилец вот-вот вернется… Выпей кофе. Мокни туда хлебушек, — добавила она, отрезая большой кусок хлеба.

Старуха принялась макать хлеб и жевать его без особого аппетита.

— Благослови тебя Господь! Но мне кусок в горло не лезет… у меня желчь наружу выходит, и во рту горчит.

Затем она добавила:

— Будь добра, выгляни еще раз в окошко. Кирьякос все еще там?

Маруса послушалась.

— Он там, тетя Хадула. Точит лясы с Франгулисом.

— Куда же мне податься? И что делать, когда вернется твой отец? Солнце закатилось, стемнело, скоро наступит ночь!

Маруса, задумавшись на мгновение, сказала старухе:

— Я у тебя в большом долгу, тетя Хадула!

— То есть ты не забыла? — спросила старуха, невольно улыбнувшись.

— Разве такое можно позабыть? Я сделаю для тебя все, что в моих силах!

— Благослови тебя Господь.

— Я спрячу тебя где-нибудь здесь, прежде чем придет мой кормилец.

— Где?

— Внизу, в погребке, за ширмой, поняла?

— Хм, — произнесла Франгоянну, будто что-то припомнив.

— И в полночь, когда пропоет петух…

— А?

— Когда начнет светать, когда сочтешь нужным…

— Договорились!

— Коли захочешь, то вставай и иди с Богом, куда Он тебя направит.

— Пусть будет по-твоему! — старуха тяжело вздохнула.

— И следующей ночью, коли не найдешь себе убежища в более укромном месте, возвращайся и кинь камешек в мое окно или в дверь маленького балкона. Тогда я спущусь, отворю тебе и снова спрячу в подвале.

— Хорошо! Ну-ка, посмотри еще раз, не ушел ли Кирьякос?

Маруса пошла за перегородку к окну, выходившему на улицу, и немного задержалась, поскольку уже стемнело и было плохо видно. Вернувшись, она сказала:

— Нет, они все еще там, все трое.

— Я вот только не знаю, — задумчиво произнесла Франгоянну, — видел ли Кирьякос, как я захожу сюда, или нет… Ежели он меня не видел и сейчас не подстерегает, то я лучше пойду, чтобы вас не обременять.

Старуха говорила искренне. Она была огорчена и желала вдохнуть горного воздуха. Она чувствовала, что там она может обрести покой и, возможно, даже безопасность.

— Что бы там ни было, тебе не надо сегодня уходить, — сказала с готовностью Маруса, подбадриваемая своими воспоминаниями. — Оставайся, тетя Хадула, в подвале и позволь мне вспомнить мои прежние страдания. Может, я увижу их сегодня во сне?

— Так о них и вспоминают потом, голубушка, — улыбнулась старуха с хитрым простодушием. — У каждого греха своя сладость.

— Это правда! И сколько горечи в конце концов, — добавила с грустью Маруса.

Жилище было поделено на две части. К основному зданию с северной стороны была пристроена маленькая кухня с подвалом. Туда Маруса и повела свою гостью по узкой крутой лестнице, чтобы успеть до возвращения Анагностакиса, главы семьи. Она принесла Хадуле хлеба, кусок вареного мяса, оставшегося после ужина, сыра, воды, стакан вина и постелила на кушетке, стоявшей в маленьком подвале, использовавшемся как кладовка для разной домашней утвари, плотный шерстяной ковер, дырявое шерстяное одеяло, маленькую простынку, положила твердую подушку, набитую опилками, и пожелала ей доброй ночи и «легкого сна».

Легкий или тяжелый, сон объятой ужасом Франгоянну точно бы не был спокойным и приятным. Но окружающая обстановка позволила ей на время забыться и погрузиться в воспоминания. То, что Янну скромно назвала «моими страданиями», а Маруса искренне признала своими «страданиями» или «мучениями», произошло около восьми или десяти лет тому назад.

Анагностакис Бенидис, будучи бездетным, удочерил Марусу, и его жена, почившая пятнадцать лет назад, воспитывала девочку в строгости. Господин Бенидис в свое время был важнейшим лицом на острове. До 1821 года он был сельским старостой, уполномоченным представителем на первых Собраниях в Тризине, Проньи, Аргосе и других городах, градоначальником до установления Конституции[46]. После Конституции он стал высшим чиновников во многих местах. Марусу, еврейку, или, как говорили некоторые, турчанку, он забрал еще младенцем и крестил ее.

Затем, выйдя на пенсию, Бенидис обосновался на острове и сосватал ее за своего племянника, отдав за ней в качестве приданого этот маленький пристроенный домишко, в подвале которого сейчас и находилась Франгоянну, земельные угодья и немного денег и пообещав оставить ей в наследство большой дом, а вместе с ним и все остальное имущество, что останется после его смерти.

После рождения ребенка его зять постоянно отсутствовал. Он работал боцманом на корабле и был хорошим моряком, но вместе с тем мотоватым и беззаботным. Его не было на острове уже около трех лет. За это время Анагностис овдовел, и его приемная дочь в отсутствие мужа постоянно помогала по дому своему отцу, как она привыкла делать с малых лет. Ее муж писал время от времени, обещая, что скоро вернется, но никак не возвращался. Дочке Марусы было уже четыре года, и она никогда не видела отца, так же как и он никогда не видел свою дочь.

В те времена, в связи с развитием торговли и сообщения, нравы на маленьком отдаленном острове становились все более свободными. Иногородние, приезжавшие из других, «более цивилизованных» частей Греции, будь то государственные чиновники или торговцы, привозили с собой новые, свободные идеи обо всем на свете. Они называли стыд и застенчивость глупостью, а воздержанность и благоразумие наивностью. Распущенность и похоть, по их мнению, были «естественными вещами». Бедная Маруса, рожденная в другом месте, изначально не отличалась строгостью нравов и скромным поведением и была немного легкомысленна.

В то время на острове оказались секретарь мирового судьи, неженатый, носивший фустанелу; секретарь Портового управления, носивший шаровары, приписанный к финансовому управлению старый холостяк; унтер-офицер, франт, стройный и с усами, похожими на якорь; таможенный чиновник, у которого доход был в три раза больше его оклада; два или три коммивояжера заграничных торговых домов и другие приезжие. Они водили компанию с двумя или тремя молодыми торговцами, щеголеватыми, выражавшимися высокопарно и нарочито вежливо. С последними были вынуждены иметь дело многие местные женщины, даже благоразумные, из-за необходимых и бесконечных покупок, на которые так падок женский пол.

Вот и Марусе не удалось избежать ловушек, расставленных на ее пути, устоять под напором сих пресловутых дельцов, и вскоре, в отсутствие мужа, она забеременела. Девушка поняла, что случилось, будучи на втором месяце. Причем все в округе, как водится, узнали раньше нее, — возможно, даже раньше, чем это произошло. Только Анагностакис находился в неведении. «У всех на устах, — как сказала тогда хитрая Коккица, их соседка, — а он ни сном ни духом».

Дурные языки говорили, что Анагностакис применил древний метод Давида[47] (что, конечно, не имело никаких оснований) и с помощью молодого духа и горячей крови попытался «омолодиться». Но упомянутая Коккица и две-три другие соседки, повизгивая, смеялись между собой и тихо поговаривали, что «в заделывании» ребеночка многие поучаствовали и что голова у него будет от секретаря, облаченного в фустанелу и носившего огромною феску с длинной кисточкой, талия, безусловно, влюбчивого сержанта жандармерии, одна нога (в могиле!) грешного старика в шароварах, одна рука (длинная рука!) таможенного чиновника, вторая рука (чистенькая рука!) торгаша, изъяснявшегося высокопарными словами.

Первой Маруса тайно позвала к себе уже упомянутую Коккицу. (Стоит отметить, что какой бы простодушной ни казалась Маруса, она поняла: Коккица давно ее подозревает; поэтому, притворившись, что полностью доверяет соседке, дабы польстить ей, она решила с помощью подарков склонить ее к молчанию.) Так вот, она позвала Коккицу, чтобы поделиться с ней секретом. Маруса, со словами «сестрой мне станешь, перед Богом и целиком и полностью в твоих руках», кинулась ей в ноги и стала умолять смилостивиться над ней и подсказать ей какое-нибудь снадобье, чтобы уничтожить, если возможно, этот греховный плод, и пусть Бог ей будет судьей! Ведь иначе она, конечно же, бросится в воду — ведь зачем ей такая жизнь? — вот и море совсем близко, вниз по дороге от дома. Коккица утешила ее и стала применять разные мази и делать компрессы, которые нисколько не помогали.

Затем Маруса позвала Стамато, бедную вдову, и ее сестру Кондило, обе говорили на албанском и были родом с одного из островов в Сароническом заливе. Они также делали растирания несчастной девушке. Все три женщины получали вознаграждение из тех денег, которые Маруса находила в кошельке своего приемного отца. И они все мазали да натирали ее, но без всякого результата.

Вечером они втроем собирались во дворе тетки Фомаи, что жила через несколько домов. Туда приходили также баба Хионо и тетка Киранно, переселенки из Македонии, и начинали судачить. Три первые помощницы каждый вечер давали полный отчет перед теткой Фомаи и двумя другими старухами. И они все вместе хохотали.

А то, как Стамато говорила на своем ломаном языке, описывая беременную («Она вся короткий. И ноги у нее короткий!»), только усиливало их смех. И к рассказу Стамато старуха Киранно добавляла свои комментарии на македонском диалекте:

— Они, я тебе говорю, все дряхлые коровы. Самые настоящие черепахи. Да ежели б такое случилось у нас на деревне! Кабы такое случилось, так ее бы выставили на ослином рынке, говорю тебе!

Последней Маруса позвала Франгоянну, что была самой мудрой. Девушка уже почти впала в отчаяние из-за этих трех «шарлатанок» и прибегла к ней как к последней надежде. И в самом деле, старуха Хадула с помощью своих лекарств и снадобий, которые она давала пить бедной девушке холодными и горячими, с помощью растираний, которые она делала гораздо умелее остальных, смогла через несколько дней спровоцировать выкидыш. Анагностакис так ничего и не узнал.

Это была старая услуга, и это была та самая благодарность, о которой они сегодня говорили. Это были «давние страдания» Франгоянну, и это были «мучения» Марусы.

Воспоминания овладели Франгоянну, пока она лежала на кушетке в полной темноте. Ведь хозяйка не оставила ей никакого светильника, лишь одну свечечку да спички. Она все думала о той давно минувшей истории и никак не могла уснуть. Перебирая в голове прошедшие события, она понимала одно: все ее поступки всегда были во благо. Старуха свернулась под шерстяным покрывалом и, лежа на правом боку и склонив голову к груди, попыталась усыпить себя, забыться сном. Тогда же она вспомнила короткую молитву, которую ее давным-давно заставлял повторять духовник: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя».

Молитва, повторенная много раз, наконец усыпила ее, и старуха уснула. И тотчас то ли во сне, то ли наяву (она не была уверена) ей показалось, что в глубине своей души она слышит голос младенца, вой, скорбный плач. Это было похоже на голос ее маленькой внучки, жизнь которой она отняла собственной рукой всего пару месяцев назад.

Старуха, проснувшись в холодном поту, подскочила. Приподнявшись, она почувствовала на сердце невыносимую муку, но в то же время ее тело как будто отдохнуло. Этот короткий сон привел в порядок ее нервы и вернул спокойствие. Поднявшись с кушетки, она нашла спички, зажгла свечку, взяла свой посох, корзинку и, положив туда башмаки, босая, в одних чулках, собралась уходить.

Глава 12

Маруса, отдав старухе ключ от маленького погреба, велела ей выйти оттуда через отдельную дверь, ведущую прямо на улицу, и запереть ее, забрав ключ с собой, если следующей ночью она вдруг надумает вернуться. Если же Марусе понадобится спуститься в подвал, то она воспользуется лестницей внутри дома, по которой и привела свою гостью.

И действительно, на душе у Франгоянну скребли кошки, и тесный подвал с его сыростью наводил на нее тоску. Она непременно должна была вдохнуть горного воздуха, прежде чем жандармы, насильно запрут ее в темную и сырую темницу человеческого правосудия.

Старуха вышла из подвала, и где-то из глубин ее подсознания все еще доносился скорбный плач маленькой внучки, чья жизнь была прервана так жестоко, не успев начаться. Хадула остановилась в дверях и, осторожно выглянув на улицу, посмотрела направо, налево, вниз и вверх по дороге. Вокруг никого не было. Старуха бросилась наутек.

Не в первый раз в глубинах своей души она слышала этот скорбный плач младенца, отдающий мрачным, пещерным эхом. Хадула думала, что бежит от опасности и беды, но на самом деле беду и несчастье она несла в себе. Думала, что бежит от темницы и тюрьмы, но тюрьма и ад были внутри нее.

Ночь стояла безлунной и звездной. Было около двух часов. Начало мая, вторая неделя после поздней Пасхи. Вся округа была наполнена ароматами, благоухал и воздух. Недремлющие птички, сидя на ветках, пели высокими голосами. Франгоянну пошла по хорошо знакомой тропинке, узкой и заросшей, извивающейся позади огородов и проходящей под скалами. Тропинка, едва различимая в свете звезд, была наполовину скрыта под колючими кустами и ежевичником, торчащими из-за изгородей садов. Старуха легкой походкой ступала по траве и ромашкам, по молодым колючкам и поднималась по крутой тропинке шагом юной горной пастушки.

Длинный ряд огородов и садов, находившийся от нее по правую руку, закончился, но слева все еще тянулся невысокий каменный холм, называемый Камни, с тремя живописными верхушками, расположенными одна за другой, увенчанными ветряными мельницами, маленькими белыми лачугами да разбросанными вокруг домишками. Она дошла до пологого подъема, откуда начинались виноградники и рощи с фруктовыми деревьями, а в том месте, где подъем становился круче, простирались оливковые рощи и нивы с высокими колосьями, покачивавшимися от ночного ветерка. Задыхаясь, Франгоянну все бежала и бежала, и ей в лицо дул прохладный бриз, любимое рассветное дитя севера.

Хадула торопилась как можно быстрее дойти до тех мест, которые она хорошо знала, покуда не рассвело. По дороге к северному побережью острова местность становилась труднодоступной и непроходимой: одни пещеры да скалы, где росли дикие травы, колючие каперсы, морской укроп да солонечная трава и где стада коз и овец каждый день приводили в негодность немногочисленные тропинки. Там она сможет найти себе убежище, в местах ее детства. На тех северных берегах, рядом с буйным и лазурным морем, в древней Крепости, построенной на огромной, омываемой водой скале, и родилась Хадула, там же она провела первые десять лет своей жизни. Затем, когда стало поспокойнее и в южной гавани построили новый городок, ее мать, колдунья, постоянно преследуемая клефтами и арванитами[48], часто приводила дочь на северные берега, показывая ей все труднодоступные места, непроходимые скалы и гроты и рассказывая о каждом из них историю, выдуманную или правдивую. В этих местах, когда Хадулу сосватали и «пристроили» или «благословили на смерть», как обычно выражалась ее мать, за ней дали и приданое. Дом в заброшенной Крепости да поле в Бахче, на недоступном утесе. После того, как Янну обустроилась, многому научилась и обрела женскую мудрость, она стала часто наведываться сюда в поисках диких трав, дряквы да змеиного цветка.

Туда она направлялась и теперь, если Бог даст ей добраться целой и невредимой, но при каких ужасных обстоятельствах! И какая судьба ждала ее там? Одному Богу известно.

По пути к крутому подъему Франгоянну, проходя мимо пышного фруктового сада, огороженного высокими кустарниками, густым ежевичником и где-то забором, споткнулась и упала на куст, который под ней хрустнул. Старуха издала тихий звук, похожий на стон.

В этот момент за перегородкой сада послышался громкий собачий лай. Старуха поднялась и, ускорив шаг, пошла дальше.

«Кто там может быть?» — подумала она.

И тут послышался хриплый, сонный, но резкий голос.

— Э, а ну-ка, кыш из сада! Вон! Вон отсюда!

Она узнала голос Тамбураса, полевого сторожа. Тогда старуха поняла, что к чему. Сад, около которого она споткнулась, принадлежал тогдашнему мэру острова. В этом саду, помимо других деревьев, росли черешни, плоды которых уже почти созрели, чернея в свете звезд меж темно-зеленых листьев. Тамбурас, которому больше нечего было сторожить — остальные фрукты и ягоды еще были зелеными, — дремал в маленькой лачуге вместе со своей собакой, охраняя черешню, чтобы ее не обобрали граждане острова.

Убегая, она все еще слышала собачий лай и не переставала прислушиваться: ей показалось, что она слышит человеческие шаги. Но слух обманул ее. Возможно, это было эхо, отзвук ее собственных шагов. Ведь сторож, скорее всего, прокричал свою дежурную фразу сквозь сон, даже не просыпаясь.

Около холма Хадула скрылась из виду за деревьями. Там она на секунду остановилась и прислушалась, но не услышала ничего, кроме пения птичек, стрекотания ночных насекомых да шума ветра. Она вспомнила про черешни, которые тускло поблескивали на наклонившейся ветке, торчавшей из-за изгороди мэровского сада, близ того места, где она упала.

— Ах, — вздохнула старуха, — и почему я не сорвала черешен-ку глотку смочить, где одна горечь. Забыла я выпить водички перед тем, как бежать… Скорее бы добраться до источника!

Она вспомнила, что не выпила воды, прежде чем бежать из подвала, где провела несколько длинных и тревожных часов. Ха-дула с горечью осознала, что даже самые незначительные вещи приходят ей в голову поздно и не в нужном порядке. Если бы она с самого начала придумала сорвать пару ягод, то ступала бы тихо и осторожно, и тогда сторож не проснулся бы и собака не залаяла. Но она была неосторожной и, думая о другом, не смотрела себе под ноги, оступилась и наделала шуму, который разбудил собаку и ее хозяина. И вот так всегда с ней!

Как бы там ни было, после крутого подъема ее начала мучать жажда. Старуха сорвала пару листьев оливкового дерева и положила их в рот.

Она шла около часа. Начало светать. Дойдя до вершины холма, Хадула вновь спустилась к поречью, к подножию горы с большим количеством сторон, которая называлась Вышка. Кто знает, что за клефты несли там свой караул в давние времена. Старуха дошла до маленького источника у подножия горы. Забрезжил рассвет. Она выпила воды, освежилась и сразу пошла дальше. Здесь бывают пастухи и иной люд. Янну не хотела показываться кому-либо на глаза. Она спустилась еще ниже, вглубь поречья, ведущего к морю и называемого Лехуни.

Туда она добралась перед самым рассветом. Там стояли две или три водяные мельницы, как видно старые и бесполезные, из которых работала только одна, и то редко. Вокруг стояла звенящая тишина. Но Франгоянну из чрезмерной осторожности не хотела приближаться к этому месту. Она обошла его и, пройдя вдоль чащи, добрела до глубокого водоема с прозрачной водой, о котором мало кто знал. Место было скрытым и труднодоступным: листья, стволы деревьев и плющ образовали там что-то наподобие грота. Грот нимфы, Дриады древних времен или Наяды, которая, возможно, нашла там приют.

Спуститься к этому глубокому водоему мог только отчаявшийся, гонимый злым роком человек. Франгоянну, босая, с исцарапанными, кровоточащими из-за колючек и обожженными крапивой ногами, присела отдохнуть. Она достала из корзинки хлеб, сыр и немного мяса, которыми старуху угостила Маруса, ведь у нее со вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было, только кофе, выпитый на кухне. Она отложила сухари, которые взяла у Дельхаро. Поела, выпила воды и перевела дух.

И тут взошло солнце. Его диск показался из-за волн, над безграничным морем, полоску которого Франгоянну видела из своего укрытия. Послышались протяжные крики птиц, обитавших на гулкой каменистой горе, и радостные трели птичек из долины и чащи.

Горячий луч, упавший издалека, с воспламенившегося моря, проник через густую листву, укрывающую со всех сторон убежище несчастной старухи, и утренняя роса, лежащая на богатом изумрудном покрывале, заблистала словно жемчужная россыпь; прогнав всю дрожь от влажности, весь холод бледного страха, луч принес с собой надежду и тепло.

Янну достала из корзинки шерстяное покрывало, и, завернувшись в него, положила голову на корень старого платана. И тут же уснула.

Ей приснилось, что она молода. Что родители сватают ее, как и было на самом деле, и «благословляют на смерть», выдают за ней приданое, в том числе отцовский огород, в котором она маленькой полола и поливала бобы да капусту. И что за ее труд отец отдал ей «четыре головки» — «головки» капусты. Хадула с радостью приняла этот дар, но, взглянув на них, она увидела — о ужас! — маленькие человеческие головы.

Старуха вздрогнула и, пробормотав: «Господи Иисусе Христе», вновь уснула. Теперь ей приснилось, что мать поймала ее с поличным, когда Янну в погребе пыталась найти узелок среди бочек, кувшинов да кучи дров. Увидев ее, мать горько улыбнулась и, чтобы избавить дочь от труда, достала узелок, нашла среди большого количества монет три немецких королевских талера, на которых была изображена Богородица с надписью «Patrona Bavariae», и протянула их своей дочери. Франгоянну, радуясь и стыдясь одновременно, взяла деньги из рук матери и, взглянув на них, увидела, что лица, изображенные на трех монетах, были лицами маленькими, бледными, с закрытыми глазами… О ужас! Это были лица маленьких девочек!

Она проснулась в холодном поту, несчастная, обезумевшая. Стоял полдень. Солнце, проникая через ветви прохладного платана, припекало ей голову. Несмотря на тепло и очарование майского дня, ее не покидало странное ощущение. Прежде, насколько она помнила, ее никогда не посещали видения во время дневного сна. Старуха размочила в воде два сухаря, положила на широкий камень у края канавы и оставила там на некоторое время, пока те не размокли и не начали разваливаться. Затем она стряхнула горсть крошек и съела их.

Когда наступил вечер и солнце, уронив на долину тень, спряталось за вершиной каменистой горы, опечаленная Франгоянну выглянула из своего убежища. Она окинула взглядом долину, усеянную оливковыми рощами, но не увидела ни души. Старуха подумала взять корзинку да посох и покинуть свое гнездышко, подняться наверх в лесную чащу и пойти оттуда вдоль реки, занимаясь прежним ремеслом, то есть собирая травы; правда, она не знала, куда теперь их пристроить: на этом свете у нее не оставалось другого убежища, кроме тюрьмы. Конечно, она еще надеялась найти ночлег в хижине какого-нибудь пастуха: тогда она отдала бы травы хозяйке в качестве небольшого вознаграждения. Но прежде всего Франгоянну хотела заняться сбором трав, чтобы прошла тяжелая тоска, терзавшая ее душу.

И тут она услышала звон колокольчиков, а затем увидела, как вдалеке показалось стадо. Старуха подумала, что если сейчас же не покинет овраг, то ее укрытие будет обнаружено. Ведь если скот пойдет к ручью, что течет до водоема, а затем падает вниз к водяной мельнице, то некоторые животные точно спустятся к маленькой речке вблизи оврага. Тогда они наткнутся на нее, испугаются и попятятся назад, и пастух, кем бы он ни был, обнаружит ее, удивится и почует неладное.

Самое верное — встретить его с притворной приветливостью, с ложью на устах. Ведь, скорее всего, этот отшельник уже много дней не получал вестей из города и не знал о преследовании, которому подверглась Франгоянну.

Глава 13

И в самом деле, чуть погодя, когда Янну покинула свое убежище и пошла вдоль реки, наклоняясь то тут, то там и собирая травы, к ней приблизилось стадо коз и овец, а вместе с ними и пастух. Янну сразу его узнала. Это был Яннис Лирингос. Увидев старуху, он стал кричать ей издалека:

— Какими судьбами, баба Гаруфалья? — (Лирингос узнал лицо, но, видимо, не помнил имени.) — Как хорошо, что я тебя повстречал! Не иначе Господь послал тебя!

«Что такое? — подумала про себя старуха. — Он хочет что-то сказать мне. Но он точно не слышал о моих бедах».

— Ты слыхала, баба Гаруфалья? — спросил ее Лирингос, подойдя поближе.

— Что, сынок? — с притворством спросила Франгоянну, не став его поправлять. — Я со вчерашнего дня в деревне не была. Вот пришла к реке трав собрать.

— Слухай, баба Гаруфалья, — простодушно сказал пастух. — Мы сегодня в лачуге разродились.

— Разродились?

— И запеленали! Третья девка за пять лет… все девки, горе-то какое!

— Поздравляю. — сказала старуха. — Здоровья твоему семейству!

— Да девчонка-то родилась хворой, все плачет и к груди не притрагивается. И мать ее, горемычная, совсем плоха… Постоянно в горячке и тревоге, бедолага.

— Да что ты!

— Удружи, баба Гаруфалья, зайди к нам в лачугу, сваргань какое-нибудь снадобье — ну что тебе стоит? А то от этой тещи никакого прока!

— Но скоро же ночь… — лукаво произнесла старуха.

И про себя подумала: «Вот она, моя судьба! Ах, Боже!»

— Ну и пущай! Ежели хочешь, можешь у нас заночевать.

Франгоянну сделала вид, будто сомневается. Но на самом деле она уже приняла решение.

В этот момент, с последним лучом солнца, что озолотил вершину восточного холма, покрытого переливающимися на свету оливковыми рощами, показались двое мужчин, бежавших вниз по пролегающей меж рощ тропинке.

Франгоянну увидела их первой и испугалась. В лучах яркого солнца на их костюмах блестели давно не полированные пуговицы. Это были жандармы.

Старуха, повернувшись спиной к пастуху, рванула к подножию каменистой горы, на запад.

Пастух удивленно крикнул:

— Ты куды, баба Гаруфалья?

— Тише, сынок! — испуганно прошипела старуха. — Богом заклинаю! Сюда идут сыщики! Не говори им, что видел меня!

— Сыщики?

— Не выдавай меня, сынок, иначе я пропала! Тсс! Коли мне удастся ускользнуть, то я приду к вам ночью.

И, сняв башмаки, старуха бросила их в корзинку и начала карабкаться вверх по скале, осторожно ступая босыми ногами, с корзиной в левой руке и посохом в правой, туда, куда могли забраться только козочки из пастушьего стада.

Мгновенно забравшись на высоту в несколько сажень, она спряталась за первой выступающей скалой и скрылась из виду.

Чтобы дойти до пастуха, жандармы должны были спуститься вниз и пройти вдоль реки через густую чащу — этим и воспользовалась, убегая, Франгоянну. Спустя некоторое время они подошли к Лирингосу, что присматривал за скотом, прикрикивая: «Тиви, тиви! Ой, ой!» Пастух пытался собрать животных и подвести их к дороге, ведущей вверх, чтобы потом погнать к загону на южном склоне горы.

Двое мужчин поприветствовали Лирингоса. Затем они спросили, не видал ли он «эту тетку, как там ее, Франгоянну».

— Не видал, — ответил Лирингос.

Один из жандармов стал ругаться на пастуха:

— Врешь! Тут она была, я ее своими глазами видел!

Он настаивал, что заметил тень, «силуэт» или «фигуру», как он выразился, старухи, которая, словно кошка, карабкалась вверх по скале. Второй ничего не видел и поэтому промолчал.

Первый жандарм, обутый в царухи, попытался залезть на скалу. Но через несколько шагов сорвался и повалился вниз, слегка ушибив колено.

Тот северный косогор, на который забралась Франгоянну, назывался Лысая гора. Он был каменистый, неприступный, и волны целовали его и разбивались об его подножие. Оттуда открывался вид на Македонию, Халкидики и величественный Афон.

Место, где оказалась гонимая женщина, называлось Раковина. Туда редко ступала нога человека. Разве что пастух на свой страх и риск поднимался в это труднодоступное место, если какая коза отбивалась от его стада и карабкалась вверх по скале. Франгоянну нашла маленькую пещеру, целиком открытую со стороны моря (поэтому она и называлась Раковина), и удобно расположилась в этой нише. Она была почти уверена, что преследователи до нее не доберутся. Даже если кто из них и был таким «сорвиголовой» и смог бы забраться на гору, у старухи имелся план отступления. Она знала одну тропинку меж двух вершин каменистой горы, которая разделяла на две части эту череду скал и была известна лишь козопасам тех мест: тропинка тут же привела бы старуху к их хижинам и лачугам.

Франгоянну сидела в углублении скалы, под ее ногами ревели волны, над ее головой лязгали крыльями орлы и кричали ястребы. Когда наступила ночь, необъятный небосвод засиял звездами, и благоуханный ветер ненадолго унял страдания несчастной женщины. Расстояние от грота-раковины до воды было всего в три человеческих роста, но скала казалась настолько отвесной, что ни один смертный не смог бы забраться на нее или спуститься вниз. Это место подходило лишь тем, кто решился броситься в море.

Старуха достала из корзинки оставшиеся сухари, сыр и поужинала ими. Ее фляжка, к счастью, была полна, ведь вечером она наполнила ее водой из водоема.

Франгоянну закрыла глаза и начала убаюкивать себя, тихо напевая песню, будто причитая, но сон никак не приходил. Страхи и призраки возвращались к ней и мучали ее вновь и вновь. Она все слышала детский стон — где-то глубоко внутри. Тщетно пытаясь заглушить этот таинственный плач, старуха напевала жалобную и протяжную песню:

«Мамочка, как бы хотела я скрыться и навсегда убежать и за дверью участи своей издалека наблюдать. В темное царство Судьбы ступить, и там найти судьбу свою и ее спросить…»

Сыщики, подумала она, будут преследовать ее и ночью. А вдруг они поднялись наверх, в хижины пастухов, и останутся там до утра? Вдруг у пастухов не окажется свежего овечьего и сычужного сыра, или молока, или даже курицы, чтобы зажарить ее на импровизированном деревянном вертеле? И что, если жандармы выведут кого-то из пастухов и заставят показать им эту тропинку меж двух вершин — куда ей тогда бежать? Ведь спуститься по той тропинке, по которой она забиралась, будет гораздо труднее, только если у нее вдруг не вырастут крылья на ногах и она не улетит…

Хадула страсть как хотела узнать, что именно сыщики сказали Лирингосу и что он им ответил. Она помнила, где находится его хижина — там, на самом хребте, за горой, в двадцати минутах ходьбы. Сейчас Лирингос уже, поди, знает, почему ее хотят схватить и в чем обвиняют. И как она будет смотреть в глаза хозяину хижины? Но вполне вероятно, что он не пришел ночевать домой, а остался подле своего стада где-то около загона. Это значит, что женщины, его жена и теща, остались дома одни и ее приход, скорее всего, застанет их врасплох. Что же ей делать? Какое решение принять?

Старуха задремала, и в полудреме ей привиделось, что она оказалась рядом с пустынью Ай-Яннис Крифос, названной так в честь святого, лечившего тайную боль и исповедовавшего тайные грехи. Она стояла напротив огорода Янниса Градаря, больная жена которого была заперта в доме. Хадула видела калитку огороженного сада, лужайку, резервуар, колодец. И отчетливо слышала, как из резервуара раздается очень глубокий и странный вой. Вода в резервуаре начала бурлить и шуметь, словно бушующая буря, и кричать почти как человек. Старуха четко слышала слово, повторяемое этой водой: «Убивица! Убивица!»

Хадула вздрогнула от ужаса и, проснувшись, будто в горячем бреду, задала себе странный вопрос: «А может, это кровь кричит, которой нет выхода, а вместе с ней и пролитая кровь?»

Она быстро пришла в себя и вновь стала повторять успокаивающую молитву: «Господи Иисусе…» И сразу вспомнила забытые слова одного канона. Когда Янну была молодой, она много раз слышала, как один старый священник пел его: «Иисусе Сладчайший Христе, Иисусе долготерпеливе!»

И тут ее снова одолел сон, глубокий и долгий. Во сне Хадула как будто заново прожила свою жизнь. Ей больше не снилось, что ее сватают и выдают за ней приданое: она уже родила дочерей, и будто они все три, Дельхаро, Амерса и Криньо, маленькие и примерно одного возраста — точно тройня. Янну видела, как они, держась за руки, стояли перед ней и требовали ласковых слов, объятий и поцелуев. Внезапно их лица преобразились и больше не были похожи на лица ее дочерей, но приобрели черты трех утопленных девочек: вдруг они, как четки, обвились вокруг ее шеи:

«Я Матула», — говорила одна. «А я Милсуда, маненькая», — мямлила вторая. «А я Ксенула, — отвечала третья. — Поцелуй нас! Прими нас! Мы твои девочки! Ты родила нас, ты нас сотворила! Родила нас… в другом мире, — с издевкой добавила Ксенула. — Танцуй с нами! Покорми нас! Убаюкай нас! Спой нам! Полюбуйся нами!»

А ведь так оно и есть! Ей показалось совершенно естественным то обстоятельство, что эти три маленькие девочки были ее дочерьми! Но что за цепь из утопленников, повисшая у нее на шее! Бездыханных, тяжелых от воды, покрытых пеной! И как только Хадула могла все последнее время таскать на шее такую жуткую цепь? Старуха проснулась в холодном поту. Она вскочила, схватила свой посох, корзинку и решила бежать отсюда. Здесь, в полой выемке скалы, в реве пустынного взморья водилось много призраков. Это место было заколдованным. «Лучше-ка мне убраться отсюда!» Вместе с тем старухе в голову приходили другие, более здравые мысли: если жандармы обнаружили секретную тропинку, то ей лучше бежать навстречу опасности, ведь ежели они встретятся старухе на дороге, то, скорее всего, она сможет спрятаться за каменными зарослями; будет гораздо хуже, если они перекроют ей путь в таком узком месте, как Раковина.

Она побежала меж скал вверх по дорожке, под светом звезд, и через полчаса, задыхаясь, добралась до домика Лирингоса. Встав перед дверью, Янну перевела дух и затем постучалась.

Лишь в одном она была уверена: сыщики могли быть где угодно, но только не в этой хижине, где находились роженица и ее мать. Если они остались на ночь в горах, то, скорее всего, нашли какой-нибудь другой пастуший домик.

Старуха, теща Лирингоса, не спала, как когда-то Франгоянну, сидевшая со своей новорожденной внучкой. Она встала и спросила:

— Кто там?

— Меня Яннис прислал, — ответила Хадула из-за закрытой двери, не называя своего имени, — чтобы я дала роженице снадобье.

— В такой час?

— Не могла я прийти раньше.

— И где ты его повстречала?

— Там внизу, в Лехуни, у реки.

Теща пастуха отодвинула засов и открыла дверь.

«Они ничего не знают, — подумала Франгоянну, — для них я пока еще не потеряла свое доброе имя».

Как только она переступила порог, то сразу начала хозяйничать. При свете лампады, горевшей перед старой иконой-триптихом: посередине Христос, и другие святые по бокам, — старуха сразу же направилась к очагу, рядом с тюфяком больной, лежащим прямо на полу; проверив огонь, Хадула увидела, что он наполовину погас. Она вынула дрова и сухие ветки из вороха в углу, бросила их в очаг, подула и вновь разожгла огонь. После взяла стоявший на очаге ковшик, наполнила его водой, достала из своей корзинки стебельки и, бросив их в ковшик, поставила вариться настой.

Затем, показав на роженицу, Хадула прошептала ее матери:

— Не буди ее… Коль скоро она сама проснется, пущай выпьет это.

Та кивнула. Франгоянну продолжала дуть на огонь. Теща пастуха, глядя на нее в недоумении, хотела было снова спросить, как старуха оказалась у них в такой поздний час, но не решилась. Ее дочь перенесла тяжелые роды, и она боялась, как бы та не проснулась и не испугалась.

Девочка двух дней от роду, злополучное дитя, что пришло на этот свет для грехов и страданий, лежала в своей колыбельке, и ее тяжелое дыхание нарушало общую тишину. Время от времени, когда ее хрипы становились мучительными и девочка была готова проснуться и закричать, бабка начинала убаюкивать ее всего парой букв: «Сп, сп, сп, сп!», — и казалось, что эти буквы (которые были первыми буквами слова «спи», а также «спокойно»), если их повторить много раз, в самом деле оказывали какое-то необъяснимое влияние на дитя, завораживая его.

Шли часы. Уже два раза пропел петух. Стожары давно преодолели половину неба. С противоположной стороны хребта, где находились другие хижины пастухов, послышались отдаленные крики петухов. На них тут же ответили петухи из курятника Лирингоса.

Роженица проснулась. Мать дала ей выпить настой, который приготовила Франгоянну.

— Крепись, девочка моя, — сказала та девушке ласковым голосом.

— Кто ты? И как ты тут оказалась? — спросила ее роженица.

Она смотрела на старуху с недоумением и не узнавала ее.

— Господь послал меня, — уверенно ответила Янну.

— Благо, что ты пришла, — согласилась мать роженицы.

И в самом деле, вначале внезапное появление Янну смутило ее, но затем она признала, что опытная знахарка скрасила их одиночество.

Глава 14

На рассвете младенец проснулся и стал плакать. Франгоянну снова начала распоряжаться в доме. Она предложила роженице дать ребенку грудь, чтобы посмотреть, есть ли у нее молоко. В то же время снаружи послышался шум и затем голос:

— Мама! Мама, вы спите?

Это Лирингос звал свою тещу.

Та, узнав его голос, встала и подошла к двери.

— Иди-ка сюда, подсоби мне, — кричал Лирингос. — Я же один, без подручного.

Казалось, что ему совсем не было дела до здоровья роженицы-жены и ребенка. Его привела срочная нужда, и он звал свою тещу, чтобы та помогла ему в утренних пастушьих делах, то есть, по всей видимости, вывести скот из загона, подоить его и тому подобное.

— Мне одному это совсем не по плечу, черт побери! Нужно иметь четыре руки! — добавил он, как будто оправдываясь.

Теща побежала ему на помощь. Франгоянну осталась одна с роженицей и младенцем.

Молодая женщина вновь задремала и не очень поняла, что ее мать вышла. Через некоторое время она, проснувшись, спросила:

— Где матушка?

Франгоянну, считая, что сон поможет роженице восстановить силы, промолчала. Она знала: лучше не разговаривать с тем, кто находится в горячке или бреду, это больше вредит, нежели приносит пользу. Роженица тут же уснула.

Девочка вновь заплакала, тихо и жалобно, но очень надоедливо. Франгоянну, позабыв о муках совести, что преследовали ее на черных крыльях снов, вновь начала размышлять, терзаемая свирепой реальностью:

«Ах, как же прав бедняга Лирингос! “Все девки да девки, о горе!” Каким облегчением для него и его несчастной жены стала бы смерть этого ребенка! Ах, если бы Всевышний забрал ее! Она ведь еще совсем маленькая, и ее потеря не принесет большого горя!»

И тут старуха подумала: а где же старшие дочки Лирингоса? Она вспомнила, что когда шла к хижине, то проходила мимо другой пристройки, пониже. Это была крошечная избушка тещи Лирингоса, и старухе показалось, что внутри кто-то храпит. Наверное, они там, остальные дочери Лирингоса, спят вместе с молодой незамужней теткой.

Словно в порыве безумия и обмане сна, Хадула протянула руку к люльке, где рыдал младенец. Она сомкнула пальцы на шее ребенка, словно щипцы, чтобы задушить его… И вдруг почувствовала дикую радость от того, что душит маленькую девочку. Хадула подумала, что ребенок некрещеный и что если она его убьет, то это будет двойной грех. Пришедшая мысль на мгновение остановила старуху, но в конце концов она решила отбросить все сомнения. Четырьмя пальцами она обхватила шею младенца…

Но неожиданно на маленькой веранде послышались шаги, и дверь, которую теща Лирингоса прикрыла, не заперев на засов, настежь распахнулась от толчка снаружи.

— Здесь живет Лирингос, чабан? — спросил появившийся в двери человек.

Это был жандарм, в наполовину расстегнутом и вздувшемся на груди кителе, в сбитой набок фуражке, с закрученными усами и с тулупом, свернутым и висящим у него на левом плече.

Внутри перед иконами мерцала лампадка. Огонь вновь погас от золы. Потухший светильник висел под маленькой полкой очага. Стояла темнота. Снаружи светало, и вот-вот должно было взойти солнце.

Мужчина не видел ничего, кроме смутных теней. Роженицу, лежащую на матрасе, похожую на бесформенную массу, младенца, тяжело дышавшего и покачивавшегося в заменявшем люльку корыте, и Франгоянну, что сидела словно призрак, протянув руку к ребенку.

Франгоянну замерла с вытянутой рукой. Ею овладел ужас, страх, смятение. Через секунду она пришла в себя и осознала, какая над ней нависла опасность.

Прямо позади нее, на северной стороне дома, было приоткрыто маленькое окошко; подгнившее и отсыревшее, оно плохо закрывалось. Старуха, вскочила, как ошпаренная, повернулась к окну и, едва отдавая себе отчет, открыла его и выпрыгнула наружу. Она беззвучно приземлилась на траву и солому. Расстояние между низким окошком и землей было в полсажени.

Но Хадула забыла забрать с собой посох и корзинку, стоявшие рядом с ней на полу. Поразительно, насколько она растерялась. Старуха вспомнила о них, только когда поднялась с земли и побежала; тогда она подумала: может, есть какой способ вернуться за ними, вдруг ее преследователи ослепнут и не заметят ее?

Но она все бежала без оглядки, пока не добралась до леса, в котором знала много разных тропинок. Она не оборачивалась… Старуха была уверена, что оба сыщика не сразу поймут, что случилось, и не бросятся догонять ее.

И в самом деле, стражи порядка поначалу растерялись. Их вместе с помощником прокурора (сей воодушевленный жрец Фемиды, что бы ему ни предлагали, всегда соглашался) и унтер-офицером (который никому не отказывал) «в срочном порядке» отослал назад мировой судья, чтобы те отправились в сельское жилище Янниса Лирингоса и попросили его предстать перед властями — если понадобится, силой; ведь, судя по слухам, двое жандармов, мнивших себя самыми умными, заподозрили, что Лирингос поспособствовал побегу женщины по имени Хадула, вдовы Иоанна Франга, христианки и домохозяйки, которая, как они утверждают, забралась на отвесную каменную гору.

Поэтому еще до рассвета, после двух или трех часов сна на первом этаже ратуши, кишащем тараканами, сороконожками и ящерицами и использовавшемся в качестве казармы (которая наводила ужас на всех местных хулиганов, уличных мальчишек и должников), двое жандармов, как и были в форме, поднялись по свистку унтер-офицера и, взяв тулупы, отправились в горы.

Их послали за Лирингосом («а также за любым другим пастухом, которого они сами будут допрашивать и который будет путаться, отвечая на вопросы», не преминул добавить мировой судья), но прежде всего они должны были напасть на след Франгоянну и обнаружить ее укрытие. Поэтому их снабдили полномочиями искать во всех пастушьих хижинах и скотниках и допрашивать всех горных пастухов. За этим они и захватили с собой тулупы на случай холода.

Открыв дверь хижины, жандарм разглядел в темноте тень и в тот же миг услышал звук открывающегося окна, увидел, как в комнату пробились лучи света, которые тут же загородила некая черная фигура: сгорбленная, сутулая, бесформенная; затем он услышал слабый звук удара о землю. Окно осталось открытым, и там, где встретились два луча: один из окна, другой — из распахнутой двери, — он отчетливо разглядел роженицу, лежащую на кровати.

— Что здесь происходит? — удивленно воскликнул мужчина.

Роженица проснулась и произнесла слабым голосом:

— Маменька, это ты? Воротилась?

Глава 15

Взбежав на горную лощину, Франгоянну остановилась перевести дух и, обернувшись, взглянула на дорогу, по которой только что поднялась: не видно ли тени, не слышно ли шагов жандарма. Вокруг была тишина. Но Хадула все равно ощущала опасность.

Старуха в задумчивости остановилась, проводя в уме что-то наподобие математического расчета. Она рассчитала, сколько приблизительно времени понадобится двоим сыщикам, чтобы оправиться от изумления (второго она не видела, но предполагала, что он тоже там был), осознать, что произошло, собрать информацию (роженицу напугают почем зря, но она ничего не знает и не сможет рассказать; тогда они, возможно, побегут к загону, где находятся Лирингос и его теща, и так еще больше задержатся), побросать тулупы и погнаться за ней вслед.

Но интересно, знали ли они о той тропинке, по которой она побежала? И вообще, разве она бежала все это время по одной и той же дороге? Сначала она повернула направо, так как хотела спуститься вниз, затем налево, чтобы подняться наверх, хотя бежать в гору было изнурительно, ведь когда она бежала очень быстро, то начинала задыхаться. Но раз она начала задыхаться, то, наверное, и жандармов, несмотря на их молодость, могла одолеть та же напасть… Хадула по случайному совпадению знала, что один из двоих юношей страдал астмой. Совсем недавно он обратился к ее зятю, чтобы тот попросил старуху состряпать какое-нибудь снадобье от этой болезни.

Однако несмотря на такую услугу, Франгоянну не ждала, что жандарм проявит милосердие. Человек выполняет свой долг. Если она попадет в руки жандармов, то они точно не будут с ней любезничать, пусть даже в прошлом они и величали ее «назывной матерью». После тех испытаний, что она претерпела из-за Муроса, старуха поняла: стражи порядка приходят в бешенство, если подозреваемый начинает сопротивляться и хамить, а еще больше, если он обращается в бегство, вынуждая их гоняться за ним по пятам. Тогда они, конечно, по праву становятся безжалостными, будто лютые звери. Поэтому Франгоянну, убегая и тем самым заставляя их бежать следом, не ждала никакой пощады.

Старуха пребывала в раздумьях, как вдруг за спиной услышала чьи-то шаги. Она обернулась и увидела мужчину, пастуха. Франгоянну узнала его. Это был Кабанахмакис. Он шел, прихрамывая, вместе со своей собакой, и та, завидев старуху, начала рычать, но хозяин тут же осадил ее.

Увидев Франгоянну, пастух остановился. Он шел из хижины к загону. Высокий, смуглый, Кабанахмакис был худым, но широкогрудым; его волосы и борода имели оттенок опаленной соломы. Держа в руках изогнутый посох высотой в свой рост, он остановился прямо перед старухой. Казалось, что мужчина был очень опечален и встревожен.

— А-а! Вот так удача! — воскликнул он сквозь зубы своим неразборчивым и грубым голосом. — Токмо я увидал тебя, враз признал, баба Янну! Господь послал тебя!

— О чем ты, сынок? — лукавым тоном спросила Хадула.

— Как хорошо, что я повстречал тебя! Вона, говорю, та хорошая баба с деревни, что разумеет в разных травах и далече прогоняет всякую беду! Токмо увидал тебя, разом признал! Но ты, чай, ничего не знаешь, баба Янну?

— Что стряслось, сынок?

— Большая, прости Господи, беда со мной приключилась, баба Янну! Ужасная, страшная напасть! Моя женка, баба Янну, вышла ночью из дому по нужде и воротилася сама не своя, упаси тебя Боже… Токмо вышла и разом воротилась, побитая, язык на плече, не в себе… Что-то с ней приключилось, упаси Боже… Язык наружу, слова вымолвить не может, горячка, озноб и судороги. Лежит на койке полуживая!

— Да что ты говоришь! Ужас-то какой! И когда это случилось?

— Вечером третьего дня, нет, ночью, за полночь, баба Янну! Не приведи Господь, прости меня Боже… Токмо вышла из дому и воротилась вся побитая, обезумевшая… Будь добра, дойди до нашего дому, раз уж я повстречал тебя, баба Янну! Погляди на нее, как она плоха… Ты, знамо, ей поможешь. Ты своими травами погонишь все напасти, одну за другой!

— И как же она так ухитрилась? — спросила Франгоянну.

— Да кто ж ее знает, баба Янну! Только Господь знает.

Хадула, немного поразмыслив, произнесла:

— Ладно, я к ней загляну.

— Дай Бог тебе здоровья и долгих лет жизни, баба Янну! — сказал Кабанахмакис. — Не иначе Господь послал тебя.

Как только Кабанахмакис ушел, Франгоянну подумала, что по крайней мере на следующую ночь у нее есть ночлег; днем же ей лучше всего схорониться в какой-нибудь чаще или пещере, где жандармы не смогут найти ее.

Старуха пошла по дороге, ведущей вниз, и спустилась к реке Тихой. Остановившись испить воды из родника, она повстречала одного старца, отца Иоасафа, который ухаживал за садом в Благовещенском монастыре, что скромно простирался в верховье реки.

Франгоянну присела близ прохладного родника, подперев голову рукой. Она как будто была погружена в раздумья, но при этом держала ухо востро, прислушиваясь и ожидая в любой момент услышать шаги жандармов.

Отец Иоасаф спустился к роднику наполнить кувшин и, увидев Франгоянну, поприветствовал ее:

— Как ты здесь оказалась, старица? Я вижу, что тебя что-то гложет…

— Ах, родной! — вздохнула Франгоянну. — Страдания терзают мою душу…

— Страдания — часть этого мира, старица… Что бы ни делал человек, ему не избежать страданий.

— Ах, отец Иоасаф! — воскликнула Хадула в расстроенных чувствах. — Вот бы мне стать птицей и улететь отсюда!

— «Кто даст ми криле, яко голубине?» — произнес Иоасаф, вспомнив псалом.

— Как бы я хотела бежать из этого мира, отец мой… У меня больше нет сил страдать!

— «Се удалихся бегая и водворихся в пустыни», — вновь произнес старец.

— Большое горе приключилось со мной, старче, и мною овладело малодушие.

— Господь спасет тебя, дочь моя, «от малодушия и от бури», — Иоасаф продолжал говорить словами из псалма.

— От злобы, от злословия и от зависти не спастись человеку.

— «Потопи, Господи, и раздели языки их: яко видех беззаконие и пререкание во граде», — завершил отец Иоасаф.

И затем, наполнив кувшин, он произнес:

— Коли окажешься рядом с монастырским огородом, окликни меня, старица, и я отпотчую тебя капустой и бобами.

И удалился.

Вечером Франгоянну оказалась в Захребетье, в хижине Кабанахмакиса. Его жена, тридцати лет, мать пятерых детей, лежала в кровати. Она была в плачевном состоянии: лицо перекошено от нервного приступа, язык высунут наружу; женщина издавала нечленораздельные звуки.

— Что с тобой такое приключилось? — спросила ее Франгоянну, то ли вслух, то ли про себя, просто удивленно посмотрев на больную. Та ответила рычанием, в котором не было ничего человеческого.

Франгоянну устроилась у очага и стала готовить отвар из трав. У нее больше не было корзины, посему она доставала разные травки из подола юбки, который наполнила днем в речной долине.

Две маленькие дочки больной женщины сидели рядом с Франгоянну и ластились к ней. Старуха гладила их по лицу и шее и сжала пальцы так сильно, что одна из девочек даже вскрикнула:

— Мама!

Их мать была плоха, она словно отсутствовала, но несчастные создания этого не понимали — слишком малы еще. Мальчишка, ровесник одной из сестер, будто они были близнецами, плакал и просил, чтобы мама поднялась и нажарила ему лепешек.

— Погоди, внучок, сейчас я тебе их приготовлю, — отозвалась вдруг Франгоянну.

— Баба, у нас муки нету, — заметила старшенькая девочка.

— Ну ничего, вот тятя вернется, принесет муки, — пыталась успокоить мальчика Франгоянну, — и я напеку тебе лепешек! Не плачь!

Но он этого не услышал.

— Хочу лепееесек! С виноградным сиропом!

— Да где ж нам взять виноградного сиропу, внучок? — спросила его Франгоянну. — Вот поспеет виноград в винограднике, мы его соберем, отберем самые спелые ягодки и наделаем много-много виноградного сиропа для славного мальчика. Как тебя зовут?

— Мы зовем его Йоргосом, баба, — отозвалась старшенькая.

— А тебя?

— Дафно.

— А тебя? — обратилась к младшенькой Франгоянну.

— Анфи.

— Растите здоровыми!

— Так когда мы будем собирать виноград, баба? — мальчик никак не унимался. — Мозет, пойдем прямо сейчас?

— Не сейчас, внучок, но скоро.

— Скоро-прескоро?

— Да, малыш. Сегодня вечером завяжутся ягоды, почернеют, станут сладкими, и скоро-прескоро мы возьмем садовые ножницы и побежим в виноградники собирать ягодки. Мы отберем самые спелые, потопчем их, раздавим и наделаем виноградных пирогов, сиропа и разных других вкусностей… И тогда я тебе пожарю лепешку величиной со сковороду!

— Хотю осень-осень больсую! — пролепетал малыш.

— Большую лепешку, прямо как я! — ответила ему Франгоянну.

Между тем младшенькая Дафно, что удивленно переводила взгляд с Франгоянну на светильник, начала клевать носом и, склонив головку к очагу, уснула, как будто усыпленная взором старухи. Та упорно гладила ее подбородок; в какой-то момент ее рука соскользнула чуть ниже и хотела было уже сильнее сжать шею ребенка, но тут послышались быстрые шаги, открылась дверь, и в комнату влетел Кабанахмакис.

— Ты тута, баба Янну! — воскликнул он в крайнем волнении. — Вставай и утекай отсюдова! Схоронись где-нибудь!

— Что такое? — спросила старуха, стараясь сохранить хладнокровие.

— Тебя что, выслеживают сыщики? Ты что натворила? Сыщики рыскают тут и там, тебя ищут. Утекай! Схоронись где-нибудь! Жаль мне тебя, бедолага! Какой грех тебя попутал?

— Меня? Много грехов… Но я ума не приложу, на кой я им сдалась!

— Утекай, они сюды идут! Уж не знаю, как они пронюхали, что ты тута. Они уже совсем близко! Слухай, там внизу, в Темной Пещере, где Злой поток, можешь перевести дух. Они точно будут гнаться за тобой по Тропе к винограднику, рядом с Птичьим родником, но не смогут схватить! Оттуда спустись к старцу в скит и исповедуйся в своих грехах, бедолага. Уноси ноги!

И несчастная рванула что есть мочи, но ее силы были на исходе. Бессонные ночи, страдания и волнения одолели ее. Те места, о которых говорил Кабанахмакис, находились далеко, и безлунной ночью она не могла добраться дотуда пешком.

Старуха бежала, постоянно прислушиваясь. От страха ей отовсюду слышались шаги — на тропинке, среди кустов и деревьев. Вдруг она в самом деле услышала, как кто-то спускается по главной дороге шагах в двухстах от нее. Янну спряталась за кустом, и ей показалось, что мимо пробежали жандармы, спешившие к хижине Кабанахмакиса, откуда она только что удрала. Если это в самом деле были они, то она пока в безопасности: сегодняшней ночью они вряд ли ей еще повстречаются.

Старуха направилась к тому месту, откуда пришла утром. Она дошла до церквушки Живоносного Источника, стоявшей на монашеском кладбище рядом с монастырем. Прошла мимо конюшни, перед затворенными железными воротами общежития. Так или иначе, женщины никогда не заходили на монастырский двор. Старуха спустилась в огород, где с утра повстречала монаха-садовника, говорившего с ней разными изречениями из Псалтыря: она не очень поняла их смысла, но почувствовала, что они подходят к ее положению. И в самом деле, эти слова постоянно отдавались эхом у нее в голове: «Кто даст ми криле, яко голубине?.. Се удалихся бегая и водворихся в пустыни. Чаях Бога, спасающаго мя от малодушия и от бури…»

Поднимаясь по противоположному от монастыря берегу, вверх по речной долине, старуха услышала, как сладко, однозвучно и смиренно звонит маленький монастырский колокол, пробуждая звуки в горах и вызывая легкий ветерок. Ведь была уже полночь, время полунощницы, время утрени! Как же счастливы те люди, что еще в молодости, как будто по божественному провидению, сумели выбрать самый правильный путь: не плодить на этом свете других несчастных! Все остальное уже не имело значения. Такую философию они унаследовали, не омрачая свой ум «поиском истины», которую невозможно найти.

Старуха поднялась еще выше по склону, не представляя, куда она направляется. И сбоку от дороги, в нескольких шагах, Хадула увидела загон, который тут же узнала: это был загон Янниса Лирингоса. Пес, почуяв издалека ее присутствие, начал лаять.

Получается, что она, сама того не осознавая, пришла к хижине, где провела прошлую ночь! Старуха только сейчас это поняла. До сего времени она была ведома лишь инстинктом. И тут ей пришла в голову одна ясная мысль: «Где еще я буду в полной безопасности, ежели не тут? Сыщики ни за что не поверят, что я воротилась в то место, откуда они меня вчера погнали. Яннис спит в загоне. В хижине только роженица да ее мать. Вчерашней ночью в спешке и крайнем волнении я забыла свою корзинку. Может, вернее всего будет вернуться туда, постучать в дверь и снова предложить какую-нибудь услугу, какое-нибудь снадобье? А потом, когда рассветет, забрать корзинку да спрятаться внизу, у Злого потока, как и сказал Кабанахмакис?»

Теща Лирингоса, вестимо, уже всякого про нее наслышалась от жандармов или от кого другого — ну и что? Она не была столь дурной, да и столь отважной, чтобы сдать Янну. В любом случае главным предлогом Хадулы была корзинка, которую она у них позабыла.

Франгоянну уже вся продрогла на горном ветру и хотела куда-нибудь приткнуться на время. Старуха отбросила сомнения. Она прошла по гребню, соединяющему два склона: на южном находился загон Лирингоса, на северном — его жилище. Так она добралась до хижины.

Хадула постучала в дверь. Теща пастуха тут же проснулась и открыла ей, даже не спрашивая, кто там: возможно, она была в полудреме и действовала машинально, или же считала, что это вернулся зять. Франгоянну поспешила войти внутрь.

— Я тут вчера второпях забыла свою кошницу, — сказала она. — Не видала ее? Где она? Куда ты ее поставила?

Крестьянка уставилась на Хадулу. Казалось, что она только сейчас окончательно проснулась и узнала ее.

— Как ты здесь очутилась? — спросила она.

— Ох, не спрашивай, — вздохнула Франгоянну. — Я осталась на ночь в другой хижине, но никак не могла заснуть. И как только вспомнила, что забыла у вас свою кошницу, тут же пришла. Как вы? Как твоя дочь?

— Как, как? Все так же… Скажи-ка, — спросила теща пастуха, немного поколебавшись, — почему тебя искали те сыщики?

— Мирская зависть, — с готовностью ответила Франгоянну. — Одна девочка утонула в колодце…

— И?

— И не знаю, какой враг сказал, что это моя вина… Но ради всего святого! Неужто кто-то в такое поверит? Как будто девчонка сама не могла упасть туда да утонуть! Мне надо было прикладывать руку?

— Батюшки-светы! — воскликнула теща Лирингоса.

Франгоянну вновь устроилась рядом с очагом, где и нашла свою корзину. Она разожгла огонь и, налив в ковшик воды, стала делать отвар из трав, которые хранила в своем подоле.

Роженица спала, из заменявшего люльку корыта доносилось дыхание младенца: девочка сопела под пологом, висящим на обруче от бочки. Время от времени она начинала плакать. «Сп, сп, сп», — повторяла ее бабка, наблюдавшая одним глазом, при слабом свете светильника и коротких вспышках огня из очага, за Франгоянну. Поначалу бабка бодрилась, но в конце концов не выдержала и после третьего петуха поддалась предательскому сну, возможно из-за того, что уж очень внимательно следила за подозрительной женщиной.

Девочка все еще плакала. Бабка больше не просыпалась, чтобы успокоить ее монотонным «сп, сп, сп».

«Все девки, о горе!» — жалоба Янниса Лирингоса эхом отдавалась в ушах Хадулы.

Роженица не просыпалась. Старуха Хадула немного подалась вперед и, стоя на коленях, потянулась к люльке. Она отодвинула белую занавеску от изголовья и протянула руку, чтобы погладить плачущую малютку. Старуха закрыла ее ротик рукой, чтобы та не кричала, и обернулась на роженицу и ее мать, свернувшуюся на подстилке.

Голос девочки захлебнулся. Но старухе понадобилось еще одно движение: другой рукой она крепко сжала ей горло… Затем собрала занавеску, чтобы вновь повесить ее на обруч, но ударилась рукой о доску и наделала шуму. Бабка, что спала чутким сном, тут же проснулась. Вздрогнув, она вскочила и увидела, как Франгоянну убирает руку и на коленях отползает обратно.

— Ты что там делаешь? — испугавшись, закричала бабка.

Ее дочь подскочила:

— Что случилось, маменька?

Франгоянну поднялась и взяла свою корзину.

— Ничего. Я просто хотела успокоить малютку, чтобы она не плакала, — ответила старуха.

Бабка наклонилась над люлькой.

— Пошла я, а то уже рассвело, — сказала Франгоянну. — Дай своей дочери отвар, который я приготовила!

И она вышла. Хадула пошла быстрым шагом, чтобы как можно скорее удалиться. Она выбрала верхний путь через лес, потому что не хотела проходить по противоположному склону, где находился загон.

Стояло теплое майское утро. Голубовато-розовый отблеск неба окрашивал траву и кусты в медовый цвет. В лесу раздавались печальные трели соловьев, и множество маленьких птичек заходилось в неугомонном пении, как будто давая невероятный концерт.

Отдалившись на значительное от хижины расстояние, Франгоянну услышала позади себя хриплые крики. Кричала старуха, мать роженицы. Она, сама не своя, рвала на себе волосы и, выбежав из хижины, начала вопить:

— Схватите ее! Схватите ее! Она убила нашу девочку!

Франгоянну рванула вперед. Она надеялась как можно быстрее схорониться в лесу, где ее следы тут же затеряются, если кто за ней погонится.

Но совершенно неожиданно она столкнулась с Яннисом Лирингосом, возвращающимся домой. Он проснулся в свое привычное время и направлялся к хижине, возможно, чтобы позвать тещу на помощь, как накануне. Яннис увидел, как та размахивает руками и что-то кричит, но издалека не мог разобрать ее слов; поняв, куда показывает женщина, он заметил бегущую к лесу Франгоянну, и бросился к ней, громко крича:

— Что такое? Что случилось?

Хадула остановилась и крикнула ему в ответ:

— Я тороплюсь! Иду…

Яннис Лирингос приблизился к ней на пару шагов. Тогда она решительно двинулась ему навстречу. Франгоянну призвала на помощь всю свою находчивость. Она начала сочинять на ходу:

— Яннис! У твоей жены схватки! Она совсем плоха.

— Схватки?! — воскликнул в крайнем недоумении мужчина. — Да как такое может быть?

— У нее в животе еще один ребеночек! — смело заявила Франгоянну.

— Еще один ребенок?!

— Да-да, именно так. Беги в деревню, зови повитуху! И врачу скажи, чтобы пришел!

Лирингос замер. Чуть поодаль, на маленьком плоскогорье перед домом, его теща все еще кричала хриплым голосом, но ее слова уносил с собой ветер, и Яннис не слышал, что она там вопит. Голос Франгоянну звучал уверенно, и казалось, что она не врет.

— Да как такое может быть? — повторил он. — Ты в своем уме?

— А вот может, — настаивала Франгоянну. — Близнецы никогда не рождаются вместе. Тот, что слабее другого, иногда запаздывает на несколько часов, а то и дней.

— И вправду! Слыхал я что-то такое, — согласился Яннис.

— Второй ребенок, поди, застрял, — строгим тоном заключила Франгоянну, — и появился на свет позже другого.

— Неужто? — простонал Яннис.

— Беги как можно быстрее! Приведи врача!

— А ты-то куда идешь? — спросил он старуху.

— Я иду в храм Святого Харалампия, хочу позвать отца Макария, чтобы тот пришел и прочитал женщине молебен!

— А, ну хорошо, беги тогда!

И Франгоянну побежала.

Глава 16

Ночью у Злого потока, близ Темной пещеры, камни танцевали свой сатанинский танец. Словно живые, они поднимались, преследуя Франгоянну, и побивали ее, как будто их швыряла невидимая карающая рука.

Прошло три дня с тех пор, как она сбежала из дома Лирингоса. Преступная женщина спряталась в этом месте, надеясь, что ей удастся на время ускользнуть от своих преследователей. Благодаря оставшимся сухарям и разным травам: тордилиуму, анису и купырю, что она насобирала, а также солоноватой воде из Темной Пещеры, старуха пока держалась. Она нашла практически недоступное место. С одной стороны эта была неприступная скала, с другой — склон, покрытый скользкими камнями. Внизу в глубине било ручьем Солоноводье. С обеих сторон зияли два грота с очень узким проходом. Там старуха спала по ночам. Днем она спускалась в Темную пещеру. Чтобы спуститься или забраться наверх, не было ни тропинки, ни дорожки. Когда она начинала подниматься по отвесному скользкому каменному склону, косогор, будто гневаясь, приходил в движение. Камни, на которые она наступала, были основанием огромной пирамиды, составленной из множества других камней. Как только они соскальзывали, их место тут же занимали другие, за ними следующие. И весь этот камнепад ударял ее по ногам, рукам и в грудь. Некоторые камни, падающие сверху, яростно били ее по лбу. Как будто их в самом деле бросала какая-то невидимая рука прямо старухе на голову.

После того как Хадула впервые добралась до Темной пещеры, она села и стала смотреть на море. Пещера, омываемая волнами, имела два входа — с суши и с воды. Со стороны моря ее вход был таким низким и узким, что туда могла попасть только маленькая рыбацкая лодочка. Франгоянну, которую не было видно с суши, прислушивалась к приглушенному, настойчивому плеску волн. Буруны, словно обезумевшие, поднимались, напрыгивали, ударяясь о порог пещеры, затем отступали и снова напрыгивали; они то завывали, вторя прибою на северной стороне, то, настигаемые ветром, стенали, точно от боли и страсти. Внизу в бездонной глубине была скрыта тайна и колышущаяся темнота. Сказывали, что как-то раз одна лодка заплыла внутрь собрать крабов да раков и, пока один из рыбаков карабкался на очень высокую скалу за морским укропом, она напоролась на огромного тюленя, заграждающего проход в пещеру. Мрачный зверь встревожился, зашевелился, маленькое суденышко закачалось, заколебалось и не могло податься ни вперед, ни назад. Парень, сидевший в лодке, ударил тюленя топором, пошла кровь, и вода окрасилась в алый цвет. Тюлень бился в судорогах. Молодой рыбак сумел накинуть ему на шею петлю, позвал на помощь своего товарища, и вдвоем им удалось взвалить тушу тюленя на баркас, рискуя потопить его.

Старуха Хадула все смотрела и смотрела на море. Вот бы и сейчас приплыла откуда-нибудь лодка! Франгоянну упросила бы молодых рыбаков, своих земляков, взять ее с собой на борт… И куда бы она поплыла? Конечно же, в дальние земли, на другой берег, на большой материк! И что она там будет делать? О, видит Бог, она начнет жизнь с чистого листа!

Она смотрела и смотрела, как далеко в открытом море белеют паруса, похожие на крылья чайки. Требаки, шхуны, каики — она глядела, как они плывут, бороздят волны, будто спаренные бычки. Одни плыли вдаль на север, другие направлялись на юг, третьи — на запад и восток, рассекая следы, глубокие рельефные борозды, что оставляли за собой предыдущие парусники. Затем она устремила свой взгляд на множество потоков, расшивающих море нарядным узором. Она смотрела, пока ее глаза не остекленели.

Франгоянну достала из корзины пожелтевшее шерстяное покрывало, которым она укрывалась, когда хотела спать, но сон не приходил к ней; она встала и начала им быстро размахивать. Старуха подавала сигналы, отчаянные знаки рыбакам, чтобы те приплыли и забрали ее. Видели ли лодочники эти сигналы? Ни одно судно не ответило на ее призывы. Белые паруса уплывали с ветром, а она оставалась: гонимая, одинокая, прикованная к скале Темной пещеры, и надежды на спасение покидали ее…

Ветер вырвал из рук Франгоянну желтовато-белую тряпку и набросил ее на голову и плечи старухи.

— Вот и мой саван, — прошептала она с горькой улыбкой.

Усевшись на скалу, она вдруг увидала лодку, маленький баркас, плывущий к пещере вдоль берега. У него был небольшой парус и два весла, которые вяло ударяли по воде. Баркас плыл с востока прямо к ее укрытию. В душе старухи затеплилась надежда. Она спряталась за вершиной скалы, чтобы посмотреть, кто сидит в лодке. Когда баркас подплыл ближе, она увидела, что один из трех пассажиров, тянувший удилище, был облачен в военную форму. Какой-то неместный отставной жандарм, любитель рыбалки, вышел в море половить рыбу вместе с двумя искусными рыбаками. Как только Франгоянну увидела, что это сыщик, она, обманутая в своих надеждах, спряталась поглубже за скалу.

Ночью старуха уснула в своем укрытии, в соленой и влажной пещере. В ее ушах отдавался гул моря. К ее ногам с затяжным бешеным ревом бросались волны. Глубоко в душе она слышала плач невинных младенцев. Издалека раздавался приглушенный свист ветра. Девочки, этой ужасающей разросшейся цепью, водили вокруг нее погребальный хоровод. «Мы твои дети! Ты родила нас! Поцелуй нас! Покорми нас! Подари нам украшения, красивые украшения! Приласкай нас! Ты что, нас не любишь?»

Старая теща Лирингоса, яростно размахивая руками, угрожала Хадуле, а ее зять, с огорченным видом, порицал ее… Вглубь пещеры, прямо к ее ногам, вновь бросилась волна… Она бурлила, бурлила, и пещера превратилась в резервуар с водой, отчетливо ревевшей:

— Убивица! Убивица!

Несчастная в ужасе проснулась, вся в соленом поту. Она желала, нет, она была полна решимости никогда более не смыкать глаз, дабы не видеть таких ужасных снов. Смерть была бы лучшим из снов, лишь бы прекратились эти кошмары! Кто знает! Только она об этом подумала, как через мгновение снова задремала. Тогда ей приснился Кабанахмакис, тот горец. Суровый и осуждающий, он стоял перед ней с пастушьим посохом в руках и строго смотрел на нее, повторяя:

— К Злому потоку! По Тропе к Птичьему источнику! В скит к старцу!

И, уже исчезая, он все твердил:

— В скит! В скит к старцу!

Франгоянну проснулась на рассвете; немного успокоившись, она увидела, как небесный свод, отливая синевой и багрянцем, соприкоснулся с черно-синим морем. Прохладный ветерок, плеск волн и журчание воды слились в ее душе в сладкий союз.

С позавчерашнего дня она думала про тот скит, о котором третьего дня ей говорил Кабанахмакис. Она слышала рассказы благочестивых женщин о добродетелях того старца, отца Акакия, что недавно сам по себе прибыл на остров и поселился в старом ските Святого Спасителя рядом с заброшенной церквушкой; этот скит стоял на небольшой омываемой морем скале, которая выступала из воды и по сути своей являлась маленьким островком у северного каменистого берега. С отливом островок становился полуостровом. Говорили, что отец Акакий был строгим духовником, кроме того, он обладал редким даром различать мысли других и даже иногда предвидеть будущее. Женщины утверждали: он безошибочно угадывает, что у тебя на душе. И раскаявшиеся часто рассказывали ему на исповеди больше, чем сами того желали.

Для Франгоянну было бы счастьем решиться на исповедь, кабы нашелся духовник, способный освободить ее от страданий, от ужасных мучительных сомнений, сказав: «Ты совершила то-то и то-то». Только бы он не лишал ее надежды, но смог помочь ей и спасти ее, пускай только в этом бренном мире! Разве не жил когда-то святой, который спрятал и спас, не желая сдавать властям, убийцу собственного брата? Неужели отец Акакий не спасет и не спрячет ее, не причинившую никакого вреда почтенному отшельнику? Неужели мимо Святого Спасителя не проходили каждый день корабли, на один из которых он мог бы посадить ее, если бы она того пожелала?

Хадуле надоело однообразие Темной пещеры, к тому же от недостатка пищи силы стали покидать ее. Она решила, что на рассвете возьмет корзину и покинет свое убежище, отправившись к Святому Спасителю. Там она исповедует все свои «страсти». Пришло время раскаяния…

Жандармы уже здесь! Они обнаружили старуху: то ли кто-то ее выдал, то ли они сами ее выследили. Им удалось спуститься к Злому потоку по обрыву, который им не препятствовал: камни с косогора не поднимались и не бросались на них, не преследовали их!

Это случилось на рассвете, когда Франгоянну собиралась отправиться в скит Святого Спасителя по самому короткому пути. Солнце еще не осветило голый берег, называемый Черепком, и не бросило золотистые лучи на обрывистый склон Стиватис. Увидев жандармов, Франгоянну испугалась, схватила корзинку и, задыхаясь, рванула вверх по непроходимой скале, на запад к винограднику. Тряхнув ногами, она сбросила башмаки, свои «старые туфли», и, босая, стала карабкаться вверх по утесу. Двое мужчин также скинули башмаки и пустились вслед за ней по неприступной скале, в юдоль отчаяния, куда она стремилась.

Один только раз несчастная оглянулась. Тогда она увидела, что за ней гнались двое людей, но только один из них носил форму. Второй был одет в гражданское, на поясе у него висел патронаж с пистолетами и кинжалами. Судя по всему, то был полевой сторож.

Это напугало Хадулу. Отсутствие второго жандарма зародило в ней подозрения. Быть может, он ждет ее в засаде с другой стороны обрыва, чуть поодаль от опасной скалы на крутом берегу, и так суровые преследователи хотят зажать ее меж двух огней?

Но с другой стороны, то обстоятельство, что один из двоих мужчин был земляком, человеком из деревни, вселяло в ее душу надежду. Возможно, он находится на службе у властей и гонится за ней не по своей воле. Вдруг он сможет поубавить пыл второго жандарма? Не исключено, что в душе этот сторож жалел преследуемую беглянку, которая, разбивая ноги в кровь, бежала вверх по дикому косогору, — несчастную женщину, в вине которой он вообще не был уверен.

Глава 17

Через несколько минут Франгоянну добралась до того места, которое Кабанахмакис назвал Тропой к винограднику. Это была скала, уходившая резко внутрь и образовавшая узкий выступ. Под ним зияла пропасть, море. А сверху был небольшой проход шириной в пол-ладони и длиной в три-четыре шага. Тот, кто хотел по нему пройти, должен был держаться за верхнюю часть скалы, обращенную к морю, и, пятясь, идти справа налево. Жизнь такого смельчака висела на волоске.

Франгоянну перекрестилась. Она не сомневалась ни минуты, ведь у нее не было выхода. На скале не имелось другой чащи, чтобы скрыться. Старуха взяла в зубы корзинку, сделала решительный прыжок и благополучно преодолела ужасный переход.

Затем туда, задыхаясь, прибежали оба мужчины. Жандарм, увидев этот переход, остановился.

— Ну что, слабо? — спросил его товарищ со скрытым злорадством.

— Другой дороги нету?

— Нету.

— Ты, поди, уже много раз тут перебирался, — сказал служивый.

— Я-то? Ни разу! — ответил сторож.

— Ты разве не был чабаном?

— Я пас своих овец в долине.

Жандарм все еще сомневался.

— И нас заткнет за пояс какая-то баба! — прошипел он.

— Ты не видел, как она перебиралась, — заметил полевой сторож. — Если б увидел, у тебя б душа в пятки ушла.

— Да правда, что ли?

— Неужто ты не знаешь, как часто бабы подают нам пример! — заметил сторож. — Они иногда проявляют невероятную смелость.

— Тогда я тоже переберусь! — заявил жандарм.

— Ну давай, вперед!

Он снял китель и, оставшись в одной сорочке, протянул его своему товарищу. Затем, перекрестившись, он произнес:

— Ежели я переберусь, кинь мне его.

Жандарм попытался встать на узкий выступ, но, схватившись за скалу, тут же отступил назад.

— У меня голова закружилась, — произнес он.

В это время Франгоянну поднялась выше на берег. Изнуренная, она тяжело дышала. По пути старуха на секунду остановилась и прислушалась. Она хотела понять, прошли ли по переходу ее преследователи, но ничего не услышала. Поскольку они задерживались, Янну подумала, что мужчины не решаются пройти по опасной тропинке.

В конце концов она добралась до Птичьего источника, как его назвал Кабанахмакис. Источник находился высоко на скале, на маленькой скользкой площадке, полной земли, мха и другой мокрой травы, которая практически утопала в воде. Франгоянну осторожно ступала, чтобы не поскользнуться и не упасть. Действительно, из этого источника могут пить только небесные птахи! Хадула наклонилась и выпила немного воды…

— Ах, раз уж я пью из вашего родничка, птички мои, поделитесь со мной вашим даром летать!

И она рассмеялась, недоумевая: и как только она смогла найти что-то смешное в такой час? Птицы же, увидев ее, испугались и разлетелись.

Старуха присела рядом с Птичьим источником перевести дух. Она была почти уверена, что ее преследователи так и не решились перейти по Тропе к винограднику.

Но несчастная не чувствовала себя в безопасности, поэтому вскоре, взяв в руки корзинку, она побежала вниз. Теперь старуха уже точно решила отправиться в пустынь Святого Спасителя. Ей давно пора, если, конечно, она спасется, исповедать свои грехи пустыннику.

Через несколько минут Хадула спустилась на берег и ступила на галечный пляж. Она стояла напротив скалы, о которую ударялись волны. На ее верхушке виднелась старая церковь Святого Спасителя. Песчаный перешеек, соединяющий маленькую скалу с сушей, едва выступал из-под воды. Начался прилив. Франгоянну остановилась в сомнениях. «Разве за ним не последует отлив? — подумала она. — Куда мне торопиться, я же промокну до нитки».

Но в ту же минуту со склона послышался громкий шум. Двое мужчин, один в форме, другой гражданский, бежали вниз по склону с ружьями наперевес. Человек в гражданском не был сторожем, которого она оставила позади вместе с жандармом, то был кто-то другой, облаченный в европейскую одежду. Неужто это и есть та самая ловушка, о которой думала старуха, и они хотели обложить ее с двух сторон? Так вот они ее и настигли!

Франгоянну побежала и, перекрестившись, ступила на песчаный перешеек. Песок был скользким. Волна прибывала, нарастала. Но старуха не отступила. У нее не было другого пути к спасению. Да и этого пути, по сути, не было.

Волна все росла и росла. Франгоянну шагала. Песок проваливался. Ее ноги скользили.

Скала Святого Спасителя находилась примерно в двенадцати саженях от берега. Длина песчаного перешейка, переправы, — где-то шагов пятьдесят.

Сначала волна доходила ей до колен, затем до пояса. Песок скользил. Он был топким, сильно проваливался. Волна поднималась до груди.

Ее преследователи выстрелили в воздух, чтобы напугать старуху. Затем послышались их голоса и радостные, ликующие крики.

Франгоянну оставалось десять шагов до Святого Спасителя.

Ей больше некуда было ступать. Она опустилась на колени. Соленая и горькая вода заливалась ей в рот.

Волны раздувались все сильнее и сильнее, словно кипя от вражды. Они уже доставали ей до ноздрей и ушей. И тут взгляд старухи упал на Бахчу, на северный пустынный берег, где за ней в приданое дали поле, когда ее, молодую, сосватали и выдали замуж родители.

— Вот оно, мое приданое! — воскликнула старуха.

Это были ее последние слова. Старуха Хадула обрела свою смерть на переправе к Святому Спасителю, на перешейке, соединяющем пустынь с сушей, на полпути между божественным и человеческим правосудием.