Глава 2 РУСЬ. КУПЕЧЕСКОЕ СЧАСТЬЕ (1620 ГОД ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА)

На столе оплывала высокая желтая свеча из воска. Статный человек, сидевший за грубым дощатым столом, посмотрел на свое смутное отражение в половинке расколотого венецианского зеркала.

— Книга, — прошептал он слово, ставшее для него в последнее время магическим. Это слово вызывало бурю страстного, не знающего удержу желания, которое налетало на него и закручивало.

Иногда до человека доходило, что он слишком глубоко завяз в этом деле и зря посвятил всего себя без остатка ему, а мог бы, положив усилия на иное, достичь в жизни многого. Но ему и многого мало. Ему нужно было все и по возможности сразу. Огонь алчности просто испепелял его.

Сколько лет продолжалась эта погоня! Сколько сил потрачено! Скольких людей пришлось сменить, как загнанных лошадей, на пути! Скольких он обманул и предал! Но погоня за книгой виделась ему чем-то большим, чем просто благом для себя. Иногда мнилось, что он сходит с ума. В такие моменты человека даже не интересовало, во имя чего все делается. Его влекло одно — достижение цели. А дальше? Далеко он не заглядывал, но знал: после достижения цели всегда появятся новая. И это — сама бесконечность…

Человек обернулся и посмотрел на почерневший от времени образ в красном углу избы. Под ним горела лампадка. Спаситель взирал как-то мрачно, напоминая о том, что давно было забыто — о сострадании, заботе о бессмертной душе…

— Истоптана душа-то. Испоганена.

На миг накатила грусть, но ее тут же смыла привычная мутная ярость. Все будет так, как задумал он. Все будет, как задумал Роман Окаянный!

На его зов в горницу ввалился здоровенный мужик самого свирепого вида.

— Пора! — коротко заявил Окаянный.

— Как скажешь, Роман, — глядя исподлобья, ответил вошедший.

— Ты готов? — окинув оценивающим взглядом помощника, спросил Окаянный.

— К чему готов-то?

— Да все к тому же: кровушку лить православную!

— Это мы завсегда, — заулыбался мужик, кладя руку на топор за поясом.

— Правильно. Иначе какие мы разбойники?

— Истину глаголешь, отец родной, — засмеялся свирепый.

— Иначе какой я Роман Окаянный? — скривил губы в усмешке господин, зная, что его знаменитое имя наводило на всех страх.

* * *

Лука, подняв глаза к небу, истово молился об одном: чтобы смерть в этот день обошла его стороной.

— Пощады, — прошептал он, взывая к своему мучителю, и посмотрел в его темные, холодные глаза, надеясь на милосердие…

Думал ли он, купец Лука, сын Мефодьев, преодолев такой длинный путь, избежав стольких смертельных опасностей и ловушек, что самое худшее ожидает его недалеко от родного дома. Прямо в двух шагах от одного из многочисленных лабазов, доверху набитых богатыми товарами.

В тот год Лука решил попробовать новое дело, пойдя на поводу у своих товарищей. Оно обещало немалый доход, но вместе с тем выглядело очень рискованным, ведь путь лежал на север.

— Не прогадаешь, Лука, — сладкоголосо пели соблазнители.

— А, была не была! Однова живем!.. — махнул рукой Лука, выдвигаясь с караваном.

На дворе стояли холода: до Перми можно было добраться только сухим путем, когда дороги прихватит крепкий морозец, и когда разбредутся по теплым займищам да попрячутся по уютным норам разбойники.

До северных земель добрался Лука с товарищами без особых хлопот. Ну а на месте — такое раздолье для души! Местные цену товарам совсем не знали, и за железный топор без труда можно было столько соболей взять, сколько одновременно в дырку от топорища пройдут.

Возвращались домой купцы в самом добром расположении духа и с хорошим кушем, когда снег и лед уже растаяли. Спустились водным путем по речке Вычегда на Двину, оттуда до Ярославля — рукой подать. Ну, а дальше — столица государства Российского. После такого сурового пути дорога от Ярославля до Москвы казалась сущей безделицей.

Столица приняла их гостеприимно. Позади остались бедствия начала семнадцатого столетия: стольный град поднимался и отстраивался вновь. В него хлынули торговцы не только со всей России, но и со всей Европы: и голландцы, и англичане, ну и, конечно, немцы, странным образом прикипевшие душой к загадочной и становящейся все более родной для них стране.

У одного такого немца, важного, изъяснявшегося по-русски, как ворон каркает, Лука выменял товар с тройной выгодой и только в бороду посмеивался, когда тот объегоренным уходил. Впрочем, кажется, немец посчитал иначе…

Несколько дней купцы пробыли в Первопрестольной и покинули ее, разбогатев еще больше. По родным муромским лесам их обоз, под завязку набитый медной и серебряной посудой, гемпширской каразеей, толстым английским сукном, жемчугом, пробрался без сучка и задоринки, хоть места эти пользовались дурной славой по причине не утихавшего разбойничьего произвола. Потому и стояли вдоль всей дороги кресты над могилами. Еще чертовщиной муромские леса славились, но и тут Бог уберег.

После далекого пути стал Лука богаче в два раза, живот еще больше отрастил, и жизнью своей был доволен вполне. Зажил он в справной избе с сытыми да пригожими бабой и ребятишками. Никогда съестные запасы у него не переводились. К церковной службе купец всегда исправно ходил и Господу поклоны бил. По возвращении ажно пятнадцать рублей в храм пожертвовал, за что батюшка пообещал неустанно его имя пред Богом упоминать, чтоб тот грехи простил да о достатке и доходах его и дальше заботился.

Впрочем, грехов особых за собой Лука не ведал. Ну, разве любил в отъезде за бабами-молодухами приударить, в чем потом сильно раскаивался и на коленях перед образами прощение вымаливал. Он уже давно про себя посчитал, сколько за каждую бабу соблазненную поклонов и свечек положено, так что душа его была спокойна. Что своих же купцов и заморских гостей надуть случая не упускал, любил на грош пятаков выменять — так на то и купеческая жизнь, правила такие. Ну а насчет чрезмерного пристрастия к доброму вину да браге — так это вообще дело Божеское, в Святом Писании недаром сказано, как Иисус в вино воду превращал. Впрочем, хоть и любитель был Лука выпить, но чересчур не увлекался. Вон цены какие, а он прижимистый, привык деньги считать, знал: денежка к денежке идет. Больше всего пить любил он за чужой счет, но таких глупых, кто напоит забесплатно, немного в его жизни встречалось. Притом чем дальше — тем их меньше. С чего бы это?

Тот вечер купец решил провести в кабаке. Сидел Лука за столом и потягивал маленькими глотками брагу, закусывая пирогом с вязигой. Он уже заскучал в одиночестве. Из друзей, приятелей и просто купцов, с которыми можно посудачить о житье-бытье, в кабаке никого не было. С простолюдинами общаться — ниже его достоинства. Один приличный человек — дьяк воеводинский в углу, но к нему на хромой кобыле не подъедешь: гордый, неприступный. А где его гордость, когда от имени хозяина деньгу с простого люда тянет да за чужую монету вино пьет?

Тут-то перед Лукой и возник незнакомец: высок, длинноволос, как положено православному, с окладистой черной бородой. Лука уважал мужиков с густыми бородами. Насмотрелся на многое он за свою жизнь, немало немчуры повидал, что вообще бреется гладко, как колено. Стыдобища-то!.. Одет незнакомец был богато: мягкой кожи сапоги, подбитые гвоздями, роскошные красные штаны с зеленью, синий зипун с длинными рукавами. Вышитый серебром кушак подпоясывал тело, как и положено, под брюхо, от чего чернобородый казался значительным и толстым, хотя на самом деле и не отличался тучностью. За поясом у него торчал кинжал.

Незнакомец сразу понравился Луке — человек достойный, приличный, он принадлежал, похоже, к так любимым купцом людям, которые могут напоить за свой счет.

Чернобородый учтиво поздоровался, попросил разрешения подсесть к столу и примостился напротив Луки, при этом назвав его по имени.

— Откуда, добрый человек, ты меня знаешь? — удивленно вопросил Лука.

— Ты ж ныне знаменитость. Вон какое путешествие пережил, — ответствовал чернобородый.

— Да уж было…

— Наверное, не только товару, но и рассказов разных привез? — поинтересовался незнакомец.

— Это уж завсегда.

— Ну, так расскажи, что на свете белом деется… Э, принесите-ка доброго вина… За мой счет, мил человек! — успокоил незнакомец, встрепенувшегося было купца.

И пошла гулянка. Язык у Луки развязался, он охотно рассказывал о путешествии, не забыв приврать о колдунах, варящих в котлах младенцев, о разбойниках, которые едва не казнили мирных купцов путем привязывания к двум березам, о ведьмином шабаше, якобы собственными глазами виденном. Незнакомец всё подливал и все выспрашивал, но Лука лишь махал рукой и твердил:

— Не, этого я не помню. Про Москву хочешь? А вот такую присказку знаешь? Мать дочку спрашивает: «Кто это идет?» «Черт, мама!» «Ох, хорошо, что не москаль. От черта открестишься, от москаля же дубиной не отобьешься».

— Как ты сказал? Ха-ха, молодец! — подливал купцу хлебного вина чернобородый.

— А про туляков знаешь, как говорят? Хорош заяц, да тумак — хорош малый, да туляк.

— Ха-ха, молодчина!

— А про ярославцев…

С каждой кружкой новый знакомец нравился Луке все больше, а мир вокруг становился все зыбче. Язык у него мел, что помело. Даже государю-батюшке Михаилу Романову досталось за то, что купцов заморских развел:

— Как буду снова на Москве, все царю в глаза выскажу. Пущай попробует не выслушать муромского купца!..

Потом Лука задремал, уткнувшись лицом в наполненное объедками блюдо. Что было дальше, в его памяти сохранилось лишь урывками. Помнил, как сильные руки подняли его, помнил глухие закоулки. Куда-то он шел. Точнее, его вели. А потом — черное забытье.

Очнулся он с трудом. Вынырнул из липкого, мрачного полузабытья. Его трясло и знобило, голова до конца не прояснилась. Потому ужас охватил купца не сразу, а только тогда, когда тот понял, что вокруг сплошная темень, а сам он связан по рукам и ногам. Услышав длинный, протяжный вой лесного хищного зверя, Лука окончательно пришел в себя. Один в ночном лесу!

Веревки, которыми его привязали к дереву, оказались крепкими, и купец, хоть его голова и должна бы быть занята другим, отметил, что товар качества отменного, скорее всего с Волги. Затем ужас накатил на него с новой силой, заставил дергаться, вырываться, но путы только глубже врезались в кожу и доставляли сильную боль. Тогда Лука повис на них и в отчаянии завопил на весь лес:

— Помогите-е-е!

Потом набрал в легкие побольше воздуха и вновь завопил:

— А-а-а!

Тут в кустах что-то затрещало, и Лука, покрывшись в момент холодным потом, подумал: «Ведмедь, не иначе!»

— Я те покажу — орать, — послышался грубый голос. — Замолчь, гадюка подколодная, не то враз кишки выпущу. Приказано, чтоб тихо стоял и не вякал. Цыц, поганка!

В голосе ощущалась такая нешуточная угроза и злоба, что Лука подумал — этот свирепый тип, пожалуй, не лучше, чем ведмедь или волки… Нет, волки все ж-таки будут похуже.

— Э, браток… — попытался договориться купец.

— Цыц, сказано, не то ремней из шкуры нарежу! — пригрозил все тот же голос.

— Господь, обереги, — прошептал под нос Лука.

Чернобородый появился утром и отослал охранника. Рубаха на нем теперь была серая, не такая богатая, да и сапоги потяжелее, подешевле. В руке — топор. Сейчас он походил на зажиточного крестьянина.

— Здоровья тебе, Лука сын Мефодия!

— Что ж ты творишь-то? Пошто меня чуть на съедение волкам не отдал?.. — запричитал купец.

— Не отдал бы. Ты мне живым нужен. Ответил бы вчера по-хорошему, о чем я тебя спрашивал — не стоял бы теперь здесь. Когда я тебя спросил о деле, что ты мне ответил? Что о твоих успехах торговых ни с кем говорить не желаешь. Таково твое правило, и даже для хорошего человека менять ты его не намерен. Говорил?

— Ну, говорил, — сказал Лука. Беседа с чернобородым была спокойная, и на душе купца немного полегчало. — И сейчас тоже скажу.

— Ну, скажи. А я тебе для начала палец отрежу, потом руку. Последним язык вырву, потому ты мне еще многое сказать должен.

— Да как же это?.. — проблеял купец.

— Кому ты, чертов сын, в прошлом году книгу «Апостол» в серебряном окладе продал?

— Так разве упомнишь?

— Еще как упомнишь!

— Ну, Георгию Колченогому, купчишке из… — Лука назвал небольшой городок. — Так какая тебе польза с того? Его недавно в наших лесах разбойники порешили. Сам Роман Окаянный, поговаривают…

Чернобородый нахмурился.

— Плохо. А куда Колченогий ту книгу дел?

— А мне откуда знать?..

Слова Луки звучали неискренне, и чернобородый, почувствовав это, равнодушно произнес:

— Ну что ж, будем косточки твои молоть.

Купец привык не делиться ни с кем, даже бесполезными сведениями, но сомнения в том, что чернобородый способен устроить ему страшную пытку, не было. Поэтому Лука нехотя процедил:

— Георгий говорил, что боярину государеву в своем городе продал. Мерзавец, двойную цену супротив моей выпросил, а мне и этого платить не хотел. Поговаривал потом, что книга та — бесценна. С нее якобы сам первопечатник Иван Федоров свой знаменитый «Апостол» оттиснул во второй половине прошлого века… Только, я полагаю, враки все…

— Что еще знаешь об этом?

— Чем хочешь поклянусь — ничего больше не ведаю!

Чернобородый согласно кивнул.

— Ты все узнал, деньги забрал, карманы вычистил, — плаксиво канючил Лука, благополучно забыв, что денег-то у него было всего ничего — в кабаке за него незнакомец заплатил раза в три больше. — Отпусти ты меня, не нужон я тебе боле. Ну совсем не нужон.

— Правильно, — холодно улыбнулся чернобородый. — Совсем не нужен.

— Так развяжи. Чем хочешь поклянусь, крест поцелую, что ничего никому не расскажу.

— Отпустить-то просто, — не двигаясь, с усмешкой, произнес чернобородый. — Только вот славы имени своего уронить не могу…

— Что у тебя за имя такое?..

— Да простое. Прозвали меня Романом Окаянным.

Тут-то купец и понял, что пришел его смертный час…

Загрузка...