Листки календаря

На вечере была почти вся виленская белорусская колония, много представителей польской, еврейской, литовской интеллигенции и особенно много молодежи — студентов, гимназистов.

17 марта

Принес Павлику пятый номер «Вопросов педагогики» со статьей какого-то черносотенца А. Овчинника «Школьный вопрос на Виленщине», в которой автор выступает против белорусских и литовских культурно-просветительных организаций и школ. Видно, нужно будет выступить по поводу этого опуса.

Сегодня у дяди Рыгор а познакомился с последней редакцией «Воззвания к белорусскому народу», призывающего бороться за родную школу. Не знаю, пройдет ли это воззвание через цензуру, хоть в нем, кажется, сейчас нет ничего «бунтарского». Павлик очень рад, что литературный вечер прошел удачно и что мы с Михасем Васильком придали ему наше, революционное направление. По-видимому, он от Василька узнал про мои беды с брюками и тут же вынес решение — купить новые, Помню, где-то читал, что у магната Ковнацкого было сто пар панталон. Вот это магнат! Пойду завтра на Немецкую (сегодня закрыты почти все магазины в городе в знак протеста против антисемитских выступлений эндеков) и подберу себе что-нибудь человеческое, в чем можно было бы выйти — и в пир и в мир. Правда, какой-то лорд самым важным в одежде считал не брюки, а шляпу, вернее, умение надевать шляпу: «Прошу вас помнить прежде всего о приятном наклоне плеч, потому что это, вместе с уменьем надевать головной убор и подавать руку, и есть все, что должен знать человек деликатный».

Надо будет обзавестись и шляпой!

Вечером на дворе разбрехались собаки. Думал — снова ко мне идут полночные «гости».

20 марта

Утром встретились с Васильком в редакции «Нашей воли». В сегодняшнем номере напечатано наше письмо, в котором мы отказываемся сотрудничать в «Молодой Беларуси», так как не принимаем политической линии этого журнала.

Согласно договоренности, «Молодая Беларусь» должна была стать журналом прогрессивным, более последовательным, чем «Колосья», в котором довольно сильно чувствовалось влияние клерикальных кругов хадеции. Но люди, с которыми в свое время Трофим вел переговоры, слишком крепко были связаны своей пуповиной с реакцией, чтобы пойти на серьезное сотрудничество с нами.

Письмо, по-видимому, поставит крест на всей этой истории, потому что после нашего выхода из журнала он не сможет существовать. А такой, какой она является сейчас, «Молодая Беларусь» нам не нужна.

Перед поездкой в Варшаву, чтобы не отличаться от столичных франтов, по совету Павлика, я купил себе за 5 злотых шляпу. Но, оказывается, не такую, как нужно. Выбирал я ее вечером, поэтому трудно было подобрать нужный цвет к моему, из самотканой шерсти, пальто. Завтра пойдем с Михасем менять. Я, кажется, буду вторым человеком из Пильковщины, надевшим шляпу. Первым был мой сосед Миколай, которого прозвали Ксендзом, потому что он жил холостяком. Однажды в Мяделе — видно, под пьяную руку — приобрел он себе шляпу и пошел в ней косить. Было жарко. Миколай закурил, но забыл погасить трут и оставил его вместе со шляпой на покосе. Не успел он оглянуться, как выгорело у ней все дно. Не знаю, какая судьба постигнет мою шляпу.

Вечером с Михасем Васильком были в кинотеатре «Пан», смотрели «Давида Копперфильда».

Перед сном прочел сборник стихов Путрамента «Вчера — возвращенье». Взялся за Конрада. Не нравится. Никак не могу в него вчитаться.

21 марта

У нас очень трудно стать писателем, известным и зарубежному читателю, хотя есть у нас дарования, которыми мог бы гордиться любой народ — и большой, и малый. Дело в том, что каждый из нас вынужден биться над проблемами, оставленными проклятым наследием прошлого,— проблемами, которыми уже давно перестали интересоваться на Западе.

Из редакции притащил с десяток писем. Нужно было бы на них ответить, а тут не то что на марки — на хлеб нет денег. Пусть полежат до лучших дней. Да и не люблю я заниматься эпистолярной литературой — разговаривать с человеком, которого не видишь. А что хуже всего,— как я уже не раз убеждался — почти вся моя корреспонденция проходит через руки цензоров, а часто и вовсе «теряется».

22 марта

Вчера с Герасимом заглянули на Завальную, в редакцию хадецкого «Пути молодежи», чтобы договориться об опубликовании на страницах этого журнала «Декларации прав молодого поколения». Сотрудники «Пути молодежи» упираются, отказываются печатать «Декларацию» — будто бы по той причине, что в ней ничего не говорится о правах национальных меньшинств.

— Замечание резонное,— согласился Герасим.— Но надо учитывать и то, что, затронув еще и национальный вопрос, мы просто похороним «Декларацию» — она не пройдет сквозь цензурные рогатки. Вы это сами хорошо знаете и не случайно в своей печати дипломатично обходите этот вопрос.

Видно, хадекам не слишком хочется ввязываться в политическую кампанию совместно с левыми. И сегодняшняя встреча не внесла никакой ясности в наши переговоры. К тому же помешала еще и полиция, явившаяся за тиражом какой-то конфискованной брошюры. Мы с Герасимом поскорей постарались выбраться из ловушки, в которую случайно попали. На радостях, забежали в харчевню возле Рыбного рынка да выпили по кружке пива — хоть я и не люблю этого напитка. Помню, когда-то меня впервые угостил им Гавэнда — торговец лесом, я его возил в Мядель,— и оно мне показалось таким невкусным, что я едва допил свою кружку. А угостил он меня за то, что я не рассказал мядельским старикам евреям, что он ест свинину и, когда бывает у нас, столуется вместе со всеми. Гавэнда тогда похвалил меня, обозвав своих единоверцев талмудистами и хасидскими дураками.

Что-то не хотелось возвращаться домой, и я пошел, петляя, по опустевшим переулкам. Ночью город кажется другим — таинственным, незнакомым. Вместо прохожих только тени — громадные, прихотливые, фантастические. Одни молчаливо следят за тобой, другие стараются тебя задержать, третьи сами испуганно жмутся в плотно закрытых подъездах и воротах…

24 марта

Трагедия в Кракове: полиция расстреляла демонстрацию рабочих «Семперита».

Сегодня должен встретиться с Павликом. Он, наверно, знает больше о кровавом событии, которое разыгралось не в каких-то «окоммунистиченных кресах», а под стенами старого Вавеля, Сукениц, Барбакана, в древней столице коренной Польши, в одной из цитаделей современной реакции. Выступление краковских рабочих сильней, чем набат костела Святой Марии, прозвучит во всех уголках страны, призывая народные массы к борьбе против санационного фашизма.

В одной из правительственных газет встретил интересный curiosum: появились «поляки иудейского и православного вероисповедания...»

Какое новое и гениальное решение национального вопроса!

Путрамент подарил мне свою книгу — «Структура новелл Пруса», только что вышедшую из печати.

Нужно будет у П. Сергиевича узнать, кто такая А. Рамярова. Видел я несколько репродукций с ее картин — они произвели на меня очень сильное впечатление. Все они написаны на наши белорусские темы. В Париже, Лондоне, Брюсселе выставки ее картин пользовались большим успехом.

25 марта

Начался процесс так называемой «Малой громады». Не знаю, удастся ли мне на него попасть: в зал заседаний суда вход только по пропускам. Да и Павлик не советует попадаться на глаза прокурору Петровскому и своре его помощников.

Лю вызвана на процесс свидетелем. Хорошо, что вовремя успела приехать из Варшавы.

Какой-то каменный покой на улицах. На другой стороне Вилии — сосны, затянутые густым туманом.

Вечером сел за стихотворение, которое вот уж какой день не могу закончить.

Как бы не забыть, когда буду дома, записать со слов бабки легенду про микасецкую Черную гору.

Записываю рифмы: непрошеный — горошины; в саду мы — думы; белое — бегает; зеленого шартреза — марсельеза — железо; сам в рай — самурай… Когда-нибудь, может, эти рифмозаготовки пригодятся мне или моим потомкам, если последние не откажутся от рифмованной поэзии.

Все эти дни живу по программе Плутарха, который советовал душу тренировать горем, а желудок — голодом. Признаться, программа не очень привлекательная...

5 апреля

В последние дни по всему Вильно прошла волна обысков и арестов. Еду в Варшаву. Взял с собой в дорогу интересную повесть И. Рота. Он, кажется, до конца своей жизни оставался заядлым католиком и монархистом. Сосед мой по купе — какой-то пожилой корпорант, видимо один из тех самых вечных студентов,— увидев у меня книгу знакомого и, может, близкого ему по духу автора, начал рассказывать, как он познакомился в Австрии с родственницей Рота… Не доезжая Ново-Вилейки подсоседился к нам цыган — загорелый, плечистый.

Почему-то пришли на память строчки Рембо:

Юнец не любил бога, а только людей черных…

В сумерки начал сыпать снег.

Варшава встретила меня такой непогодью, что я вынужден был забежать в первую попавшуюся чайную, чтоб немного согреться. Потом долго блуждал по городу в поисках ночлега. Ко всему еще забастовали трамвайщики. Только благодаря своим выносливым, тренированным ногам мне удалось несколько раз обойти Прагу, Старый город, Жалибож. Может, поэтому мне и не понравилась Варшава. Дождь, ветер, грязь. Да и я, во избежание нежелательных встреч, ходил больше по закоулкам предместий и не видел самых красивых кварталов. Вечером, когда встретился с С. на Черняховской, ноги мои ныли, как после перехода из Лукишек в Пильковщину. Жаль, что не мог встретиться с Лю, хоть несколько раз и проходил мимо ее дома. Ночевал у сапожника К. Комнатка ветхая, неуютная. Еще хуже моей конуры на Снеговой улице. Чтоб скорее заснуть, начал складывать в памяти стихи: «В Вальпарайсо — долине райской…» А что дальше? Дальше — надо бы увидеть Вальпарайсо.

Непрерывно за окном гремят машины.

6 апреля

Делегация наша состоит из трех человек. От имени молодежи Гродненщины мы передали в редакцию «Работника» мемориал о зверствах полиции, о пытках, издевательствах, которым подвергались люди, добивавшиеся открытия белорусских школ. Посетили посла сейма Дюбуа [16]. Он пообещал нам помочь опубликовать наши материалы в газете. Дюбуа я когда-то раньше видел на одном из первомайских митингов в Вильно, слышал его пламенное выступление в Малом городском зале. Сейчас, может быть потому, что он сидел за своим рабочим столом, он показался мне меньше ростом, не таким богатырем, каким я его запомнил на трибуне. Ему, видимо, было приятно, когда я, прощаясь, напомнил о митинге в Вильно и о том, какое незабываемое впечатление на всех присутствующих произвело его выступление.

От Дюбуа мы направились в Лигу защиты прав человека и гражданина, к Андрею Стругу. Но Струг был болен, и мы не смогли с ним встретиться. А жаль, Струг мог серьезно помочь нам в нашей миссии. А мне, помимо всего, просто хотелось повидать его, одного из виднейших современных польских писателей, человека, всегда мужественно выступавшего против расизма и антисемитизма, против социальной несправедливости и Березы Картузской, смело добивавшегося амнистии для политзаключенных и упразднения цензуры. Он даже свою денежную премию города Лодзи отдал на развитие рабочей прессы.

Перед поездкой я прочел его эпопею «Желтый крест». А. Струг — необыкновенно интересная и колоритная фигура на современном польском Парнасе.

Расставшись со своими друзьями, я один пошел бродить по Варшаве. Где я только сегодня не побывал! Даже возле понурых стен Павьяка [17], у цитадели, около памятника Шопену…

Вечером на Черняховской в фотоателье я встретился с Д. Рассказал ему о наших делах. Разговорились. Он, оказывается, хорошо знал Сергея Притыцкого.

7 апреля

Купил билет на поезд Варшава — Вильно. До отхода поезда уйма времени. Снова пошел знакомиться с городом. Маршалковская вывела меня к Саксонскому саду. Неожиданно очутился возле памятника Понятовскому, у которого, как писал Маяковский, в правой руке — меч, направленный на восток. Обошел я вокруг него раза три. Небо было затянуто тучами, поэтому я не смог удостовериться, где тот восток, которому грозит этот наполеоновский маршал. Помню, я когда-то учил в школе, как отважно он сражался и трагически погиб, успев перед смертью, как все герои, произнести, специально для всех хрестоматий и учебников истории, крылатые слова: «Бог мне доверил честь поляков, только ему я ее и отдам!» Может, и я что-то в подобном же высоком стиле ответил бы маршалу, но дождь вынудил меня укрыться под крышей Захенты, где впервые на выставке «Черное и белое» я увидел Матейку, Холминского, Коссака и какую-то символическую картину «Падающая звезда». Сквозь тьму космоса летит женщина, а в ее развевающихся волосах — звезда.

В купе ехал один. Пока листал странички праздничного номера «Илюстрованого курьера цодзенного», настала полночь. Наверно, я немного вздремнул, потому что не услышал, когда в соседнее купе сели два полицейских и арестованный. Увидел их, только когда контролер стал проверять билеты. Пассажиры интересовались: кого везут, куда? Но вход в купе плотно загораживала широкоплечая фигура полицейского с номером 1545 на фуражке, и я, проходя мимо, смог только увидеть тяжелые крестьянские сапоги и узловатые, в кандалах руки арестованного, что, словно два полушария земли, лежали на его коленях.

Вспомнил свое такое же «путешествие под эскортом» из Глубокого в Вильно весной 1933 года. Только ехал я туда в переполненном пассажирском вагоне, и, как полицейские ни старались меня изолировать, многие, узнав, что я «политический», предлагали мне свои папиросы и хлеб…

А ночь тянется медленно — промозглая, темная.

Поезд, видно, идет под уклон. Перестук колес все учащается, темп его сливается с ритмом сердца.

8 апреля

Вернувшись из редакции «Нашей воли», застал письмо от родителей. Что-то часто мне стали сниться все мои домашние, хата, пасека деда со стояком [18], похожим на лесовика, даже камни в Жуко́ве. Многим наш уголок кажется глухим. И правда, до нас с опозданием доходят вести из большого мира, некоторые и совсем не доходят. А кроме того, когда работаешь на земле — сам начинаешь думать, что нет более важных сведений, чем сведения о погоде и урожае, ими дорожишь пуще всего. С большим опозданием узнают пильковщане об изменениях в составе правительства, баталиях в сейме, о разных законах… Одни только вести о новых налогах — хоть и плохие у нас дороги, хоть паводки часто размывают гати и сносят мосты и кладки — приходят сразу. Что и говорить — глухой уголок. За лето даже куры до того одичают, что и ночуют, и несутся в лесу, в кустах… Но нигде я себя так хорошо не чувствовал, как дома, со своими мыслями, похожими на шумную, говорливую ярмарочную толпу. Они никогда и нигде меня не оставляют. С ними даже в одиночной камере Лукишек я не был одинок.

Договорились с Путраментом вечером встретиться в студенческом интернате на улице Бакшта. Я ему прочел несколько своих последних стихотворений. Одно из них он взял, чтобы перевести на польский язык. Возвращаясь домой, зашли с ним в молочную Гайбера, что разместилась в подвале на улице Мицкевича, и съели по миске кислого молока с горячей, рассыпчатой картошкой.

В «Гелиосе» новый фильм Ч. Чаплина «Новые времена». Народу — не пробиться.

9 апреля

Сейчас в виленских литературных кругах идут споры: как писать и о чем писать? Последний вопрос для меня ясен, а вот как писать — об этом надо серьезно подумать.

Михась Василек, начитавшись «молодняковцев», пробует на новый лад: «Скалит солнце зубы над деревнею, покатившись желтым смехом…» Я как-то упрекнул его за подражание не слишком надежным образцам, но один из критиков взял его под защиту. Правда, и мне когда-то нравились такие стихи. Я был в восторге от строчек Александровича, в которых поэт говорил солнцу: «Лучше — не надо со мной на ножах»,— и с завистью думал: «Вот черт! И нужно же так сказать!»

Читаю Э. Киша. Нравится мне его острое и боевое перо. Киш вывел репортаж с газетных задворок, из подвальных помещений на широкую улицу литературы. Страницы его книг заполнены не только интересным фактическим материалом — это есть и у других, но и кипучей энергией, которая подхватывает тебя, как стремительное течение реки. Завтра обещали мне товарищи достать новые вещи Э. Синклера — писателя «необыкновенно чуткого к человеческим слезам, поту и крови» (Джек Лондон). «Джимми Хиггинса» все мы читали, как революционное воззвание. На эту книгу в библиотеке Товарищества белорусской школы всегда была очередь.

10 апреля

Думал, что встречусь с П., но он почему-то не пришел. Пока ждал его, прочел небольшой сборничек П. Труса «Стихи» (1926). Многие у нас увлекаются его произведениями, а мне они кажутся многословными, неглубокими. Некоторые его стихи слишком густо затканы орнаментом — такое и не на всяком полотенце над иконой увидишь.

В голубом просторе, в темно-синем море,

Угасали звезды, меркло их мерцанье,

Солнце поднималось из-за леса-бора,

Блеск их растопило розовою ранью…

Хотя я и сам не могу еще выбраться из тенет подобной «красивости», все же начинаю уже ее воспринимать как пародию па истинную поэзию.

Обещал для «Белорусской летописи» написать статью о П. Трусе, но, видимо, откажусь — кто ж захочет печатать мои еретичные мысли и начинать баталию со всеми присяжными критиками.

Поэзия наша все еще развивается в какой-то самоизоляции от всех современных авангардистских направлений, уже отказавшихся от старых рифм, назойливой мелодичности, канонической логики развития образов. Нужно мне ознакомиться с творчеством Пайпера. Многие виленские польские поэты носятся с ним как с писаной торбой. Меня интересует не подражание образцам, а то новое, что открывают авангардисты. Потому что, в конце концов, от этого зависит жизнеспособность любого направления в литературе, в искусстве, в музыке. Одно мне ясно — представители авангарда слишком мало уделяют внимания идейной стороне творчества. Может быть, особенности исторического развития Белоруссии сделали нас такими «ограниченными», но в нашем представлении подлинно авангардная литература должна быть прежде всего революционной.

С. дал мне «Стежки-дорожки» Зарецкого. Домой вернулся поздно. Долго под лай собак стучался в дверь, пока Сашка, проснувшись, не открыл мне. На столе лежала записка от Л., который только что, выйдя из тюрьмы, заходил проведать меня. Жалел, что не смог дождаться — спешил на поезд. Передавал привет от товарищей, которые еще оставались в цитадели Святого Креста. Кто там остался из моих друзей? И нужно ж мне было опоздать! Столько времени не виделись и сегодня вот разминулись. Идти на вокзал искать его — поздно, уже второй час ночи. И поезд на Гродно давно уже отошел.

19 апреля

Улицы Львова снова окрасила кровь рабочих, в которых стреляла полиция: восемь человек убитых, около ста раненых… Набросал стихотворение «Венок», посвященное этим трагическим событиям, для «Нашей воли».

Виделся с литовскими товарищами. Рассказывали, что польское правительство приступило к ликвидации всех культурно-просветительных организаций. То же самое происходит и у нас.

…Ой, была бы я кукушкой

И умела куковать,

В белый свет бы полетела

Отца с матерью искать…

Все собираюсь записать у мамы эту песню, а у бабки выяснить, как это она без всяких логарифмических таблиц умудряется на несколько лет вперед вычислить, когда и в какой день будет любой праздник. И отец мой от нее не отстает. Бывает, дед у них спросит: «Так на какой день Петро? А Илья?» Как начнут за столом высчитывать — я только диву даюсь.

Сегодня чуть ли не весь день сидел над старыми стихотворениями — выправлял, сокращал, дорабатывал, хотя на старые стихи и жалко тратить время. Сколько еще ждет новых тем, сколько в алфавите поэзии пропущено мною букв! Нужно работать и работать — чтобы как можно скорей стать независимым и самостоятельным.

Читаю В. Броневского «Ветряки», «Три залпа». Нравятся мне эти его мятежные и суровые стихи. Вообще в поэзии мне нравится все то, что я еще не в силах сделать сам.

Вечереет. Пришла с работы дочка хозяйки — Оля, она работает в парикмахерской, а следом — ее подружка, продавщица галантерейного магазина. Девушки собираются в кино на какой-то старый фильм с их любимым артистом — Рудольфо Валентино. Вместе с ними идет и их гостья — красивая шляхтянка из-под Смаргон. Мы с Сашкой прямо обалдели от удивления, увидев эту деревенскую красавицу. Она, кажется, собирается замуж.

В Вильно приехала, чтобы купить себе кое-что для свадьбы.

25 апреля

Отнес в «Нашу волю» перевод с польского языка на белорусский письма Ромена Роллана об антисемитизме. «...О ты, Польша Мицкевича, которая сама так много терпела, ты не имеешь права причинять боль…»

Боюсь, что тех, у кого в руках кастет и палка, а в мозгу бациллы фашизма, такие лирические послания не переубедят и не удержат от преступлений.

По дороге купил «Облик дня» и заглянул в главное управление Товарищества белорусской школы. Старик Павлович познакомил меня с очень интересным интеллигентным крестьянином из-под Клецка — Язэпом К. Односельчане послали его узнать, что нужно сделать, чтобы в их деревне вместо польской начальной школы открыли белорусскую.

— За налоги секвестраторы и полиция забрали у нас все, что уцелело от войны,— говорил он, упаковывая полученные от Павловича бланки и книги.— Сейчас паны отбирают у нас родной язык, а с языком и наше будущее — наших детей.

Слова его — трагичные и правдивые — показались мне немного книжными. Я поинтересовался его биографией: участник гражданской войны, потом был в «Громаде» [19].

— А грамоте учился там, где всех нас учили паны,— в Лукишках,— закончил он, прощаясь с нами.

Говорят, полиция каждый день вывозит политзаключенных в концлагерь Береза. Сегодня М. обещал познакомить меня с рабочими, которые работают на укреплении берегов Вилии.

27 апреля

Только что вернулся из Дискуссионного клуба, где с докладом «О положении людей труда в Польше» выступил Л. Грабовский, а в прениях — Ендриховский, Путрамент, Схус. Д. обещал дать последние номера «Rundschau» и на польском языке парижские «Ведомости».

В санационных и хадекских кругах носятся со статьей А. Кучара, который обвинил Дорожного в том, что тот написал стихотворение, использовав размер «нацдемовской «лявонихи». Я еще не читал этой статьи. Если это правда — так критику, видно, не хватает ни чувства юмора, ни элементарной логики, потому что у «лявонихи» и «камаринского» — один ритм, а его так чудесно использовал А. Безыменский в своей «Трагедийной ночи».

Сегодня по дороге в Заречье изучал витрины книжных магазинов. На одной рядом со знаменитым «Швейком» высится целая гора ура-патриотических повестей и рассказов. Я уж думал было, что как после Сервантеса перестали писать рыцарские романы, так и после Гашека прекратится поток этого рода низкопробной и фальшивой литературы. Но ему и конца не видно. Не могут без нее обойтись ни в школах, ни в казармах, ни в костелах.

В книжном магазине Святого Войцеха спросил Пруста. На польском языке его еще нет.

Что-то не пришел М. на встречу. Хозяйка его —старая, больная. Как-то неудобно говорить с ней о здоровых людях. Кажется, что ей становится даже легче, когда скажешь, что и у других не все ладно.

Несколько дней в Вильно гостил бывший редактор «Нашей нивы» А. Власов. В последние годы он совсем отошел от политики. Удивительно интересный человек. Я его помню еще со времен забастовки в Радашковичах — мы приходили к нему (он тогда был попечителем гимназии), просили выступить в защиту наших исключенных из гимназии и арестованных за политическую деятельность товарищей. Он обещал помочь. Но и он ничего не смог сделать. Школьные власти разогнали нас, выгнали нескольких учителей, а через какое-то время вообще закрыли нашу крамольную гимназию.

2 мая

Никогда еще не приходилось мне участвовать в такой громадной боевой первомайской демонстрации, какая всколыхнула вчера весь город. Под сотнями красных знамен, с пламенными лозунгами Народного фронта прошли десятки и десятки тысяч рабочих, юношей, девушек — людей разных национальностей, партий, профсоюзов, требуя работы, хлеба, мира и амнистии политзаключенным, усиления борьбы против реакции, антисемитизма и фашизма…

Во время моего выступления на митинге в зале Снедецких ворвались эндеки. Началась драка. Но рабочие и студенты быстро их разогнали. Только остались в фойе и на лестнице сломанные палки да битое стекло. Мне кажется, и сегодня еще мостовая не остыла от вчерашней могучей поступи демонстрантов, а кирпичные стены зданий все еще звенят от «Интернационала», который каждый из нас пел на своем родном языке.

По газетным сообщениям чувствуется, что война в Абиссинии подходит к концу. Только удовольствуется ли этим фашистская волчица?

12 мая

Всю весну город украшали. От Острой Брамы до кладбища Росса проложили новую трассу, вдоль которой покрасили заново все дома и заборы. В последние дни тут вырос целый лес мачт с флагами и полотнищами, покрашенными в цвета орденской ленты «Virtuti Militaгі». Улицы заполнены толпами гимназистов, военных, различными делегациями, приехавшими на захоронение сердца Пилсудского.

В связи с предстоящей торжественной церемонией в городе прошла волна арестов подозрительных элементов. В газете «Слово» напечатана громадная «Литания за маршалка Пилсудского до матки боской Остробрамской» Казимиры Иллакович, в которой поэтесса говорит:

Молись за него — мы ведь здесь, на земле,

Молись за него — мы ведь пустые и грязные

И зла от добра и неправды от правды

Отличить не умеем…

Хотела того Казимира Иллакович или нет, но в этих словах она высказала горькую истину о людях своего поколения, которые «зла от добра и неправды от правды» не умеют отличить уже давно.

Утром на вокзале непрерывно гремела музыка. Прибывали поезда с гостями, с представителями правительства, послами, сенаторами, министрами. Я вышел на улицу Великую. До самой Замковой горы тянулся бесконечный поток людей. Внезапно возле ратуши раздались голоса:

— Виват! Hex жие Рыдз-Смиглы! Виват!

Мимо пронеслись легковые машины. На одной из них я увидел Рыдз-Смиглы. Я едва смог выбраться из толпы и окольными улицами добраться до Буковой, где застал Павлика. Дома были только Любины родители, даже квартирант — очень симпатичный студент Л. Бляттон — уехал на несколько дней к родственникам.

Мы одни засели в комнатушке Бляттона и настроили его радиоприемник на Минск. Передавался митинг у могилы дукорских партизан, замученных легионерами. Передавался в тот же час, когда тут, в Вильно, разыгралась какая-то отвратительная мистерия или, вернее, комедия с захоронением сердца Пилсудского. Политический смысл ее ясен каждому. При помощи мертвых реликвий своего вождя его преемники хотят крепче првивязать к Бельведеру непокоренные мятежные окраины Речи Посполитой, заселенные какими-то там украинцами, белорусами, литовцами. Пытаются сделать то, что не удалось сделать даже самому Пилсудскому с помощью штыков, кандалов и молитв. Правительство в память захоронения сердца Пилсудского постановило построить на Восточных Кресах сто школ имени маршала — сто новых гнезд полонизации… О просвещении тут говорить не приходится.

13 мая

После долгих и нудных переговоров, сообщил Павлик, хадеки согласились прекратить антисоветскую пропаганду в своем литературном журнале «Колосья». Так что со следующего номера начнем и мы печатать в нем свои произведения. Гриша написал для этого номера очень интересную развернутую отповедь-ответ на статью ксендза А. Станкевича «Свет и тени» («Колосья», 1935, № 4). В пух и прах разбил он все доводы этого признанного лидера хадеции, выступившего с кадилом и крестом против новой, социалистической культуры. Отповедь Гриши «Критические заметки» написана убедительно и с блеском. Зося А. помогла отредактировать ее белорусский текст так, что она по стилю и языку будет выделяться из всех публицистических материалов, печатавшихся в журнале. Представляю себе удивление читателей, когда они получат этот номер «Колосьев», в который и я даю первую часть своей поэмы «Нарочь». Отправил письмо Васильку, чтобы он тоже что-нибудь прислал для журнала. Вечером набросал черновик стихотворения, посвященного Якубу Коласу. Обещал написать это стихотворение к юбилейной дате.

Западный ветер тревожно звучит,

Тропы лесные прикрыв листопадом.

Слушай, какую сегодня в ночи

Осень из листьев слагает балладу.

Может, вблизи пограничных столбов

Бродит поэт из восточного края,

Жалобу друга, товарища зов

Ловит он, ветру шальному внимая.

Видит этапные наши пути,

Видит колодников хмурых колонны,

Слышит унылый тюремный мотив,

Звон кандалов, словно звон похоронный.

Льется горячее олово слез…

Мнится поэту отцовская хата,

Серая слякоть, жестокий мороз,

Горе соседа, страдание брата.

,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,

О, сколько промчалось бесправных годин,

Но ширится отблеск Октябрьского света.

Тебя, мы слыхали, приветствовал Минск,

Народ величал по заслугам поэта.

Услышь это слово любви и от нас.

Оно, хоть охранники в оба глядели,

Хоть ветер свистел, но в назначенный час

Дойдет до тебя из глухих подземелий.

14 мая

Почти целый день просидел над статьями Панферова «О социалистическом реализме» и Гопенштата «О сущности пролетарского реализма», на которые наткнулся в журнале «Левар». Нужно немного подковаться теоретически перед обсуждением платформы Союза писателей Западной Белоруссии, о котором мы уже несколько лет ведем переговоры. Меня давно уже перестали интересовать не ориентирующиеся в политике поэты «божьей милостью», точно так же как и коллективные и авторитетные оценки произведений нашими критиками. До всего — даже до понимания таблицы умножения — нужно доходить самому. Хуже, что, установив для себя эти истины, я далеко не всегда их придерживаюсь.

На предварительной «явке» встретился с Г. Кроме народнофронтовых газет он дал мне Ремарка, предостерегая, чтобы я не заразился его «разоружающим» пацифизмом. Дома дочитал сборник трагических стихотворений Вацлава Мразовского.

Я знаю, что нет единого идеала красоты на все времена и для всех народов, но еще и не могу согласиться с мыслью Аполлинера, что когда-нибудь все виды современного искусства утратят прежнее свое значение, так как на смену им придут новые. Это высказывание привел в своем докладе кто-то из выступавших в Дискуссионном клубе, куда затащил меня Борисевич. Я чаще бы посещал этот клуб виленской интеллигенции, но не хочется лишний раз попадать под недремлющее око разных ангелов-хранителей, которые в последнее время установили там слежку за всеми — и в самом клубе, и на подступах к нему.

Под вечер был у Ново-Вилейки. Горы, шумливая река, грустные поля, окруженные ельником, крутая тропинка, неизвестно кем протоптанная, дремучая гуща орешника. Пока находишься на свободе, редко это замечаешь. Только хоть раз пережив разлуку с природой, начинаешь дорожить ею, как матерью, что тебя родила…

Почтальон принес письмо от Лю. Должен признаться, что ее письма интереснее моих, хоть я считаюсь поэтом. По-видимому, я становлюсь типичным представителем того поколений, живущего в век радио, телефонов, самолетов, которое, не оставит достойного эпистолярного наследия.

Эпиграф для стихотворения: «Твои длинные эти ресницы». Мы абсолютно не умеем писать о любви…

Зубная боль испортила мое романтичное настроение. Вынужден был искать спасения у знакомого стоматолога Грабинского. Хорошо, что тот отказался от гонорара, хотя я и полез в карман, словно у меня там были деньги.

— Ну что ж, пан доктор, чтобы не нарушать закона «зуб за зуб», надеюсь, вы не откажетесь принять от меня когда-нибудь за свою помощь хоть сборник моих стихов!

Было поздно, а небо распогодилось, посветлело от звезд, словно приближался рассвет.

15 мая

В Поставах состоялся суд над двадцатью восемью рыбаками — участниками нарочанского бунта. Жду возвращения С., он поехал специально, чтобы присутствовать на этой расправе, а потом написать обо всем в нашу газету. Нужно будет у моих домашних узнать, кто такой арендатор Бештарт, которому во время одной из горячих стычек на озере рыбаки изрядно помяли бока…

К власти пришел Славой-Складовский — автор солдафонских панегириков «Обрывки рапортов», конфискованных цензурой. Редкий случай, когда в индексе запрещенных книг —книга самого премьера.

Взял у Павлика написанную им для очередного номера «Нашей воли» острую статью о последних событиях в Польше и о наших задачах. Боюсь только, что цензор ее не пропустит, да и редактор не отважится напечатать.

Чтобы не возвращаться домой дорогой, которой я шел на свиданье с ним, я пошел тропинкой, что вилась по правому берегу реки и вела к парому. Вечер был тихий и ясный. В лесу перекликались соловьи, и было слышно, как звенели сбегающие с обрывистого берега Вилии ручейки.

28 мая

Сегодня не хотелось идти домой, покидать озаренные расцветшими каштанами улицы и парки. Только внезапная гроза загнала меня под сумрачные своды кафедрального собора. Давно я уже не видел такого ливня и не слышал такого грома.

В редакции «Колосьев» Шутович показал мне несколько стихотворений А. Березки. Мне кажется, из него вырос бы интересный и серьезный поэт, если бы он смог высвободиться из-под опеки своих духовных отцов.

Вечером забежал на вокзал и переписал для Павлика расписание поездов на Варшаву и Молодечно.

30 мая

А Вильно после шумного праздника коронации матки боской все еще никак не может успокоиться. На улицах много богомольцев, туристов. Сколько денег стоила эта буффонада!

Начало складываться стихотворение:

Матка боска, в своей Остробрамской хрустальной часовне,

Как могла ты убийцам позволить легко и безмолвно,

Чтоб они возложили корону тебе на виски

В час, когда наши матери в трауре, в черных одеждах тоски,

Когда звон кандалов, когда виселиц скрип, не смолкая,

Непрестанно вторгается в ночи бесправного края…

Взял у Т. несколько номеров «Лефа». Он их получил у бывшего члена клуба «Змаганне» И. Дворчанина. Когда Дворчанина арестовали, а клуб опечатали, журналы остались у Т.— их никто у него не искал: кому могло прийти в голову, что в глухих и темных уголках Западной Белоруссии поэты внимательно следят за всем тем, что происходит в мире, хотя многие из них даже не овладели еще элементарной техникой стиха.

На рынке, когда покупал обрезки колбасы, встретил знакомого мядельского лавочника. Жаловался, что крестьяне почти ничего не покупают. Безденежье страшное. Экономят на соли, керосине, спичках.

— Вы тут, в Вильно, не слышали, чем все это может кончиться?

У Дембинского [20] познакомился с резолюцией Львовского съезда работников культуры (16-17 мая), на котором он выступал от имени трудящихся Западной Белоруссии. Съезд этот вызвал могучее эхо во всей Польше. Он был боевой демонстрацией единства интеллигенции и рабочих масс, требующих создания Народного фронта. На этот съезд должен был поехать и я. Еще в Пильковщину Зося А. привозила мне некоторые материалы для моего выступления, но меня задержали неотложные дела, связанные с газетой «Наша воля», со сборником «На этапах» и особенно — усилившаяся слежка.

Вечереет. Когда был маленьким, я очень боялся темноты. Даже когда лежал с дедом в запечке на нарах, старался с головой спрятаться под одеяло. А сейчас подружился с ночной теменью, которая уже не раз меня спасала.

6 июня

На открытии памятника на могиле Казимира Свояка встретил нескольких знакомых гимназистов. Они рассказали мне, что их вызвал директор гимназии Островский и запретил встречаться со мной, как с человеком, который сидел «за коммуну», а сейчас находится под надзором полиции. Запретил он им также заходить в редакцию «Нашей воли» и в Товарищество белорусской школы…

Что-то снова активизируется пан директор в своей роли подручного ботянских, ясинских, петровских… Нужно признать, нелегкое это дело — служить стольким господам. Правда, до сего времени он кое-как справлялся.

17 июня

Рекламы «Сахар придает силу», «Носите воротнички только фирмы «Штраус»…» Очень ценные сведения — особенно для безработных, которых, по сообщению Биржи труда, на 15 марта было уже 458 064 человека.

Возле кино «Люкс» какие-то пьяные затеяли драку. Собрался народ, вмешалась полиция…

Отнес в «Нашу волю» статью Павлика «Прочитайте… и будет ясно». Статья написана в ответ на выступление редактора «Белорусской криницы» против линии нашей газеты. В гранках прочел статью Якуба Коласа «О белорусской поэзии», перепечатанную в «Нашей воле» из советской прессы. Среди имен, которые он называет,— Хадыка и Кулешов. Мне, кажется, не попадались еще их произведения. Завтра пойду пороюсь в библиотеках.

А пока сижу над присланными в редакцию рукописями Я. Сумного, В. Бурстальгама, А. Чаромхина, А. Дика, Я. Калины, М. Листа, М. Дубровича, А. Иверса… Стихи последних двух — наиболее интересны и самобытны. Покажу их Павлику и дяде Рыгору.

На воротах, что ведут на кладбище Росса, кто-то наклеил объявление: «Сдается комната с отдельным входом, с домашними обедами и молодой хозяйкой». Из брачного раздела одной газеты: «Панна с водяной мельницей ищет кавалера — с ветряной…»

Около месяца уже нет дождей. Во многих местах, говорят, не взошли даже яровые, да и озимая рожь очень слабо поднялась. Неужели и этот год будет таким же неурожайным и голодным, как 1928-й или 1933-й?

18 июня

Приехал С. cо своими стихами, претензиями и рапповскими замашками. Приехал налаживать контакты с Народным фронтом и просил, чтоб я ему в этом помог. Вечером встретился с Павликом. Он очень настороженно отнесся к приезду С., попросил меня немедля предупредить товарищей из «Попросту» и «Нашей воли», чтобы они не вступали с ним ни в какие переговоры. Даже деньги, которые Павлик дал мне на обратный билет для него, посоветовал не вручать ему лично, а передать через кого-нибудь из работников редакции. Расспрашивать было неудобно.

Сегодня получил от Павлика чудесный подарок — два тома В. И. Ленина, изданные в Варшаве «Домом книги польской». Теперь можно будет, не скрываясь, читать эти произведения Ленина.

Заглянул на Буковую. Думал, есть какие-нибудь вести от Лю. Но дома застал только ее старого отца. Он сидел на кухне и мастерил — вырезал деревянные черпаки, ложки, вилки. Это единственный его заработок, на него он покупает папиросы и хлеб. В доме как-то грустно и тихо. Раньше, когда жила тут вся наша орава, хоть и было бедно и голодно, но зато весело и шумно. Вечерами до поздней ночи спорили, пели песни, читали вслух Горького, который тогда был неизменным и самым авторитетным наставником нашим и другом.

Вскоре пришла с базара и Любина мама. Давно уже и она, по ее словам, не получала никаких известий от Лю. А может, не хочет говорить мне, как когда-то не хотела передавать Лю моих писем из тюрьмы, опасаясь, чтобы я и на дочку ее не накликал беды. Хотя сама она — необыкновенная женщина. Сколько раз в трудные минуты она помогала нашим товарищам и мне!

Принес ей из колодца два ведра воды. На улице остановила меня жена лавочника Янкеля. Видно, хотела о чем-то спросить, но к лавке подошли покупатели, и она побежала их обслуживать.

Возле Главного управления Товарищества белорусской школы крутятся полиция и шпики. Я направился в сторону Остробрамской, к знакомому торговцу книгами. Он обещал мне достать у букинистов «Песни» Чечота. Около ратуши едва пробился сквозь толпу гимназистов. Чем живет эта молодежь? Неужели не надоела ей эта «романтика» — шовинистическая жвачка, которой ежедневно кормят ее учителя, ксендзы, кино, радио, печать? А самое страшное — эта молодежь не знает не только всей, но и половины и даже четверти правды — трудной, суровой, тревожной правды окружающей ее жизни.

19 июня

Обошел с десяток газетных киосков, пока на Погулянке не нашел последний номер «Облика дня» со стихами Владимира Слободкина. Одно из них мне особенно понравилось, и я, зайдя в Бернардинский парк, перевел его.

На Завальной встретил Шутовича, от которого узнал о смерти Горького. Не стало одного из самых любимых моих писателей и учителей.

Я пошел блуждать по лабиринту привокзальных улиц. В Вильно столько удивительных закоулков! Можно без декораций, лучше, чем на театральных подмостках, ставить разные жанровые сцены, мистерии, драмы. На одной только Лукишкинской площади сколько разыгралось трагедий! При царе вешали повстанцев 1863 года, а сейчас разгоняют демонстрации безработных, под конвоем перегоняют, из тюрьмы в тюрьму, осужденных. На святого Казимира — несколько дней шумит и гремит многолюдный праздник.

20 июня

Рильке считал бесталанным того автора, чье произведение написано языком, трудным для чтения. Тогда как же быть с Достоевским?

Сегодня И., отстаивая свою аполитичность, сослался на стихотворение какого-то Ю. Эйсланда о птичке, которая на вопрос: на левой ли она иль на правой стороне? — ответила, что она — в выси, по-над партиями.

Трижды заходил к Д. и не заставал его дома. На один из моих звонков из соседних дверей вышел мальчик, посмотрел на меня и заявил: «Мамы нет. Только я с Тубиком дома».

Принялся за газеты, но вынужден был их отложить. Как-то не мог собраться с мыслями. Видно, грипп добрался и до меня. Нужно было б купить несколько порошков от головной боли. В прошлую войну в семье моего задубенского деда за одну неделю этот проклятый грипп, который тогда называли «испанкой», семь человек отправил на кладбище. Остался в живых только дядя Игнат, хотя и он едва не отправился к месту вечного отдыха.

Нигде не могу найти (для Герасима), какой процент шляхты был на наших землях. Справлялся у историком но и они называют приблизительную цифру — 10-15 процентов. Неужели столько было этой саранчи? Аж страшно подумать, сколько над мужицкой шеей стояло надсмотрщиков!

На столе письмо от М. Василька. Жалуется Михась на бесхлебицу, вынужденный пост, нужду.

С запада, освещая свой путь молнией, надвигается туча.

Пришла хозяйка. Рассказывает, как возле рынка подрались пьяные извозчики.

24 июня

Спасаясь от дождя, забежал в костел Святого Якуба как раз в тот час, когда ксендз произносил проповедь. Сначала, поглощенный разглядыванием алтаря и образов святых, я не прислушивался к голосу, что все сильней и сильней гремел с амвона, но потом — дождь не переставал — я был вынужден выслушать проповедь до конца. Признаться, никогда еще мне не приходилось слышать такой дикой проповеди типичного мракобеса в сутане. Говоря о падении морали, веры в бога и католическую державу, которой покровительствует сама матка боска, он призывал всеми средствами и силой бороться против вольнодумцев, масонов и коммунистов. Святейший бичевал равнодушных и так называемых толерантов, соглашателей, стоящих в стороне от борьбы за святое дело. «Такие неразумные люди,— говорил он с возмущением,— чаще всего становятся мостками, по которым легче всего в души других верующих прокрадываются сначала грешные мысли, потом — искушения и, наконец,— сам дьявол…»

Вместе с толпой я вышел из костела и пошел берегом Вилии. Грозовой дождь смыл пыль, освежил воздух и зелень деревьев. Стало легче дышать. В библиотеке Врублевских П. дал мне просмотреть последние новинки советской белорусской литературы. От него же узнал, что в Вильно приезжал Я. Ивашкевич, выступал с чтением стихов. Жалею, что не смог его послушать, хотя поэзия его мне кажется какой-то «мраморной», стилизованной и беспощадно совершенной по форме.

6 июля

На Нобелевскую премию мира выдвинут Карл Осецкий. Только никто не знает, в каком лагере держат его фашисты и даже жив ли он. Об Осецком в девятнадцатом номере «Сигналов» напечатана интересная статья австрийской поэтессы Виндобаненсис. А в сноске сообщается скандальный факт: Союз польских писателей отказался поддержать эту кандидатуру. Мы могли бы поучиться у Данте, как писать о современном аде, а у Мицкевича — как бороться с создателями этого ада. Интересно, что до последнего времени у нас популяризировались и переводились произведения посредственных поэтов, а не этих гигантов.

10 июля

Из Вильно в туристское путешествие по Новогрудчине на семь — десять дней выезжает группа белорусских студентов. Группа создается из людей с разными политическими взглядами; едут они, по всей вероятности, не только с краеведческими, но и с пропагандистскими целями. Павлик советует и мне отправиться в этот поход. «Из наших,— сказал он,— будет там еще один очень симпатичный товарищ — К., студент православной духовной академии. Вдвоем вам будет веселее…» Я охотно согласился, потому что хотелось побывать на родине двух Мицкевичей [21] и еще раз посетить знакомые места, где много было у меня закадычных друзей — по школе, по совместной работе, по тяжелым этапным дорогам.

12 июля

Валевка — сборный пункт всех участников нашего туристского похода. Дорога, которой мы шли из Новогрудка, тянулась среди пригорков и лесных опушек. Они долго скрывали от нашего взора и это живописное село. Оно неожиданно возникло перед нами только тогда, когда мы почти вплотную приблизились к его огородам, садам, хатам. День был праздничный, погожий, жаркий. На улице — толпа, лошади, телеги. А надо всем густой тяжелый гул церковных колоколов. Не в силах подняться выше обступивших Валевку холмов и разлиться по дали полей, он кружил и кружил на одном месте.

Отсюда до Свитязи — рукой подать. Но нам пришлось немного задержаться, потому что едва успела собраться у церкви вся наша туристская группа, как явилась полиция. Началась проверка документов. Думал, что задержат, но все обошлось мирно. Записали только мою фамилию и еще двух или трех студентов да спросили, куда направляемся. Словно не известно это им было из белорусских газет, писавших о нашем туристском походе.

Не предвидел певец этой земли, когда писал:

Кто б ни был ты, путник, в какую бы пору

Ни ехал ты через Плужины —

Коня придержи среди темного бора,

Чтоб дивную видеть картину… [23]

что сегодня, если бы и не захотел, каждого, даже его самого, задержала бы полиция и проверила бы документы.

13 июля

Дорога, спускаясь в низину, чуть не сбежала в волны Свитязи. Только в последнюю минуту, заглянув в глубь озера с тенями дубов, ольхи и берез, вздрогнув от испуга и восхищения, круто свернула в сторону. Но и убегая, она то и дело оглядывалась на озеро, таким оно было привлекательным в сиянии солнца, в своей тихой утренней задумчивости. Я прилег на берегу и начал что-то царапать в своей неизменной тетрадке; ничего у меня не получалось, и я, почувствовав всю неуместность своих литературных занятий в эту минуту, бросил писать и стал просто смотреть на волны и тростник, на небо и облака, словно на это можно было насмотреться на всю жизнь.

14 июля

Идем на Ворончу, на Цырин. Идем уставшие, невыспавшиеся, Вчера в Плужанах, где останавливались на ночлег, встретились с местными хлопцами и девчатами и проговорили с ними почти до самого рассвета. Они дали мне с десяток адресов. Вернувшись в Вильно, пошлю им наши газеты, книги. Записал несколько народных песен, частушек. Ребята жалели, что мы только на одну ночь остановились в Плужанах и они не успели с нами поговорить обо всем, что их интересует и тревожит. Особенно они жаловались на беспросветность своей жизни. После ликвидации «Громады» — все под запретом, вплоть до кружкой Товарищества белорусской школы. Чтобы постанннть в каком-нибудь сарае уже надоевший всем «Микитин лапоть», нужно раз двадцать сходить в гмину [24] или даже и Новогрудок за разрешением.

За всю дорогу нам повстречались только три подводы. На одной — какой-то усатый дядька в синей конфедератке с маленьким блестящим козырьком вез сколоченную из горбылей клетку, в каких обычно возят на ярмарку продавать свиней; на другой, подскакивая на колдобинах, возвышался целый стог пахучего сена; на третьей — семья цыган. Цыгане долго оглядывались на нае. Наверно, поразили мы их своим необычным видом и пестрим составом всей нашей компании, которая, растянувшись на километр, брела по обочине.

15 июля

С короткими остановками прошли Долматовщину, Турец, Еремичи и вышли на живописный берег Немана.

В дороге разгорелись споры по поводу Народного фронта в Польше и участия в нем национальных меньшинств, о роли искусства и литературы в жизни... Больше всего удивило наших идейных противников то, что студент духовной академии К. стоял в споре на стороне левых и показал себя глубоким знатоком марксистской философии и литературы, чем не могли похвастаться оппоненты. Как Павлику удалось найти этого долговязого, точно шест, и необыкновенно интересного человека? На одном из привалов К. признался мне, что в духовную академию он подался потому, что в университете ему не на что было бы учиться, а тут дали стипендию и помогли немного подлечить чахотку — болезнь, которая мучит его уже несколько лет. И правда — вид у К. был неважнецкий. Каждую ночь кашель долго не давал ему уснуть. Он даже не пошел с нами купаться, хотя было жарко и все мы уговаривали его окунуться в прохладные воды Немана.

Так вот он, наш красавец Неман, воспетый в стольких песнях, легендах, сказаниях! И я часто его вспоминал, хоть только сегодня впервые смог с ним «легально» и по-настоящему познакомиться! Хорошо, что до самых Щорсов дорога будет идти по его берегу, потому что так хотелось бы полюбоваться им и при солнце, и при звездах, и на рассвете, и в сумерки.

17 июля

Только к самому полудню добрались мы до первых перелесков, которыми начинается Налибокская пуща. Она незаметно втягивала нас в свою все более густую тень, зеленую глубину и тишину. Мы и оглянуться не успели, как исчезло небо и над нами сомкнулись дремучие кроны мачтовых сосен. Правда, лесные дебри скоро кончились и неожиданно возникли просеки — одна, вторая, третья. И так до самой Кромани. Мы все, пораженные, будто по кладбищу, молча шли через эти вырубленные делянки. И больно, и обидно было смотреть на следы варварского истребления величественной пущи; только вокруг озера — чтобы не обмелело — было оставлено немного нетронутого леса.

Под вечер мы остановились возле усадьбы лесника и попросились на ночлег. Лесник довольно гостеприимно встретил нас, даже разрешил воспользоваться его лодкой. Пока некоторые из наших спутников устраивались на сеновале, готовили ужин, мы выехали на озеро. Возле тростников заметили нескольких диких уток. Они даже не взлетели, когда мы совсем вплотную подплыли к ним, а только нырнули и выплыли по другую сторону нашей лодки. И так повторялось несколько раз, пока нам не наскучило гоняться за ними.

На другом берегу озера, словно играя с нами в прятки, то вспыхивал, то угасал огонек костра. Кто его там разложил?

Из тростников поплыл густой туман. Он низко стелился по воде, полз по корням деревьев, обнимал их комли. Казалось, что пуща поднялась в воздух и повисла между темной росистой землей и еще не остывшим от вечерней зари небом.

19 июля

Вчера побывали в Любче и Негневичах. Думал, может быть, встречу кого-нибудь из своих старых друзей. Но, видно, бурный ветер событий, бушевавший тут все эти годы, разметал их по тюрьмам и по разным городам и весям.

В Новогрудке поднялся на развалины замка на горе Миндовга. Отсюда открывается вид на романтичное прошлое и невеселое, непривлекательное настоящее этой земли.

До поезда у меня оставалось много времени, и я пошел блуждать по крутым, горбатым улочкам Новогрудка. Когда-то это был тихий и уютный городок. Почти таким же оставался он и поныне, хотя судьба дала ему, как захудалому шляхтичу, неожиданное повышение, сделав его центром воеводства. И теперь он через силу старается быть не хуже других. Пока что удалось ему — не хуже, чем у других,— построить тюрьму и дать пристанище не худшей, чем у других, и даже более злобной ораве полицейских, шпиков и чиновников.

Прощай, Новогрудок! Я знаю, что, несмотря на «годы презрения», тут много живет и хороших людей, всегда готовых поделиться, как делились и со мною, своим теплом и хлебом, своими думами и надеждами на лучшее будущее.

20 июля

Вернувшись из Новогрудчины, узнал от дяди Рыгора, что цензура конфисковала мой сборник «На этапах». 3абежал в библиотеку Белорусского музея, где взял несколько фольклорных сборников. М. показала мне тетрадь Дубейковского «Поговорки». Увлекшись, я так и не смог оторваться от рукописи, пока не дочитал ее и не переписал в свой блокнот с полсотни поговорок. Жаль что у нас нет средств и возможностей издавать такие вещи.

Встретился с Герасимом. Какой-то он сегодня был грустный и задумчивый. Я ему рассказал про наш поход по Новогрудчине, рассказал и о других наших делах Неожиданно он спросил, что я знаю о Кастусе Калиновском.

— Поинтересуйся этим героем,— посоветовал он,— Нужно отнять его у хадеков. Калиновский не их святой, и напрасно они лезут к нему в свояки.

Когда прощались, он подарил мне свою авторучку «Пеликан». Пожелал мне написать ею много хороших стихов и поэм, в том числе и о Кастусе Калиновском. Вместе с Герасимом вышел на улицу, подождал в воротах несколько минут, пока не затихли в ночи его шаги, а потом и сам потащился в свое далекое предместье Новый Свет. Интересно, почему его так назвали? Правильней было бы назвать его «Тот Свет», потому что нигде нет столько кладбищ, как в этом предместье.

Завтра снова нужно будет пойти в музей и расспросить наших «книжников и фарисеев», где найти материалы о Кастусе Калиновском. Слышал, что в Виленском архиве сохранились все судебные акты, показания свидетелей и приговор с резолюцией Муравьева: «Согласен, повесить». Нужно каким-то образом до этих материалов добраться. Тут придется обратиться к помощи польских друзей.

Но почему всем этим заинтересовался Герасим? Он ведь не мог не читать разгромных статей о восстании 1863 года, о Калиновском, появившихся в Минске.

А я был очень рад, что такие люди, как Павлик, Герасим, Гриша, начинают более вдумчиво относиться к прошлому. Прежнее нигилистическое отношение к истории народа вредно сказалось на нашей литературе, которая, как ни одна литература мира, стала антиисторичной. Произведения о разных князьях и княжнах, магнатах и мужиках — просто лубки, о них можно говорить разве только как о каком-то театральном реквизите.

26 июля

Издатель Богаткевич под полой принесшие несколько экземпляров моего сборника «На этапах», которые ему удалось припрятать. Перелистываю странички своей первой книги. Они еще пахнут свежей типографской краской. Да и стихи — напечатанные — мне кажутся лучше. Цензура, говорят, конфисковала и обложку работы художника Севрука. Итак, мои «На этапах» снова пошли по этапу.

Два экземпляра книги переслал в Минск на адрес Академии наук. Один — Я. Купале, другой — Я. Коласу.

Вечером засел за свою поэму «Нарочь». Последние дни много пишу, перечеркиваю, переделываю написанное раньше, даже в глазах стоят стихотворные строчки. Говорят, вторая книга поэта часто хуже первой. Хорошо бы доказать, что это не так.

30 июля

Возле ратуши встретил старого Самойлу. Он уже слышал о судьбе моего сборника. Думает почему-то, что его изъяли из-за предисловия дяди Рыгора.

После первой радости начинаю критически просматривать странички своей книги. Видно, нужно было строже подойти к отбору стихотворений и процентов тридцать— более слабых — выбросить. Сборник от этого только выиграл бы.

Закончил третью часть поэмы «Нарочь». Кажется, она сильнее двух предыдущих.

Завтра же нужно будет приняться за очерк о путешествии по Новогрудчине для «Нашей воли».

31 июля

Полночь. Кто-то долго звонит к дворничихе. Полиция. За окном — мигающий свет электрических фонариков. Вижу двух полицейских, человека в штатской одежде и дворничиху. По-видимому, идут искать мой конфискованный сборник. Кажется, ничего недозволенного ни у меня, ни у Сашки нет. Слышим, как поднимаются по лестнице на наш этаж. Стучат в дверь. Всей компанией ввалились в комнату. Перетрясли мои вещи, книги, бумаги. Ничего не нашли. Шпик, одетый в штатское, спросил только, когда писал протокол обыска, какие газеты Народного фронта я выписываю и как давно работаю в редакции «Нашей воли». После обыска я чувствовал себя разбитым, хотя, казалось бы, пора уж и привыкнуть к подобным визитам. Интересно, у кого еще был обыск?

Принялся за стихи об Испании. Но что я знаю об этой стране? Чтоб написать что-то серьезное, мало газетных известий. Когда-то Н. и К. обещали из Мадрида написать. Может быть, письма пропали, а может, и они сами погибли. Испания! Даже на улице прислушиваюсь к крику газетчиков.

1 августа

Из «Нашей воли» цензура сняла мое стихотворение. Странное дело! Более острые стихи проходили, а тут привязались! Был в старостве — вызывали по поводу конфискованного сборника. Велели прийти еще — во вторник.

7 августа

А. Микулька спрашивал, читал ли я опубликованные в «Попросту» письма Бруно Ясенского из Парижа. Как я пропустил этот номер газеты? В письмах есть интересные сведения о его выдающейся поэме «Якуб Шеля». Я ее когда-то недооценивал и, наоборот, переоценивал «Я жгу Париж». Перевел две острые политические эпиграммы, напечатанные в последнем номере «Сигналов». Первая — Т. Галендера, вторая — Ст. Ежи Леца.

Мне уже давно не терпится взяться за тему Парижской коммуны, хотя после В. Броневского задача эта не из легких. Интересно, почему Броневскнй мало уделил внимания ее герою — генералу Домбровскому, его трагической судьбе (некоторые подозревали, что он предатель, но когда он погиб — версальцы уничтожили его могилу, а группа Чарторийских даже отреклась от него). Обидно, что никто не знает имен коммунаров — наших земляков, хотя их в то время было немало в Западной Европе и в самом Париже.

10 августа

Снова «Наша воля» вышла с белыми пятнами. Больше половины материалов на первой и второй страницах в № 11 (12) снял цензор. Изъята передовая Павлика «Общими силами к общей цели», статья Р. «Мы за защиту мира», информация П. «Как идет школьное дело» и мое стихотворение.

На первой странице осталось только перепечатанное из «Работника» «Воззвание Всемирного конгресса мира».

Напечатал в этом же номере свою заметку о необходимости организации Союза белорусских писателей.

А в Испании все сильней разгорается пламя гражданской войны.

14 августа

Собирая адреса для рассылки прессы, обошли сегодня с Макаром Хотеновичем Задубенье, Каранишачи, Пузыри. Навестили многих бывших членов кружков Товарищества белорусской школы. Макар рассказал про своего знакомого солтыса. Тот доверительно сообщил ему, что коммунисты снова начали организовывать свои ячейки, выписывают и читают свои газеты. «А крестьяне гонят самогон, сеют, хоть это и запрещено, табак, употребляют, хоть это тоже запрещено, вместо спичек самодельные зажигалки и совсем перестали ходить в церковь и в костел. Не знаю, пане Хотенович, при таких порядках доживем ли мы с нашим государством и до коляд». Не знал, дурень, что собеседник его делает все от него зависящее, чтобы только приблизить срок этих «коляд».

Плутали мы по заросшим мхом болотам, переходили по березовым кладкам через свежие вырубки, где оставлены были только старые семенники.

Прощаясь с Макаром, я передал ему материалы, связанные с подготовкой Всемирного конгресса мира в Париже, и сборник «На этапах». Со мной была еще привезенная из Вильно целая пачка книг (Жеромский, Крагельская, Кадэн). Домой вернулся в самый полдень. Федя принес письмо от Л. Пишет, что собирается написать обо мне статью для «Славянского обозрения». Прислал две македонские народные песни, но без словаря боюсь даже и начинать их переводить.

Заехал напоить коня андрейковский лесник Бойка. Я с ним познакомился еще тогда, когда вырубали Барсуки и он служил у торговца лесом Гавэнды. Я часто ходил с ним в лес, помогал вымерять делянки, а он показывал мне, по одному ему известным признакам, кто и с какой стороны вошел на его делянку, откуда вышел. Я присматривался, ничего не замечал и только удивлялся, когда он находил украденные нашими хуторянами кругляки, шпалы или колоды для распиловки. Рассказывал он мне про неумелое хозяйничанье узлянских осадников — некоторые собираются уже продавать свои наделы, потому что и сами обеднели и дети их «охамели», сдружились с деревенской голытьбой и разговаривают не на своем, а на мужицком языке.

Вечером проведал В. Скурко. У жены его одолжил альбом репродукций романтически возвышенных картин А. Гротгера и переведенную Петкевичем книгу Донелайтиса «Времена года».

Ужо сонейка штодзень вышэй подымаецца ў неба,

Праменныя ўсмешкі свае пасылае застылай зямлі…

Гекзаметр как-то сразу втянул меня в свое могучее эпическое течение.

16 августа

Сегодня вернулся из Пильковщины, куда уезжал на несколько дней. Жаль, что Павлик дал мне этот отпуск как раз тогда, когда приезжала Лю из Варшавы. Конечно, вернувшись в Вильно, я ее уже не застал. Пошел в Закрет. Когда она была в Вильно в прошлый раз, я ей читал тут первые страницы корректуры «На этапах». Сейчас в парке почти никого не было. Может быть, потому, что собиралась гроза. Я вышел на высокий берег Вилии. Туча прошла стороной — на Зверинец, Антоколь. В Закрете гулко шумели сосны. И мне казалось, что шум их — это гомон пильковских лесов, с которыми я только вчера расстался.

Дома начал переводить стихотворение Ю. Путрамента «Военный парад».

24 августа

Два дня подряд писал и писал. Рассчитался со своими долгами — письма, статья, рецензия. Успел даже набросать стихотворение «Осень» и перевести чудесную «Испанскую балладу» Э. Шиманского.

Как и можно было предвидеть, разгорелась полемика с хадеками в связи с опубликованием в «Нашей воле» двух моих критических статей о «Путешествии» Михася Машары. «Путь молодежи» откликнулся довольно-таки провокационной статьей Я. Найдюка, который взял под защиту М. Машару и «Нестарого» — Макара Кравцова, чей не слишком привлекательный портрет я когда-то нарисовал в своем стихотворении «Критик».

Начинаем кое-что предпринимать для организации Союза белорусских писателей.

Дело это сложное. Даже если получим разрешение — нужно разработать идейную платформу, способную объединить людей с разными политическими взглядами.

26 августа

Дождь помешал всем моим сегодняшним встречам «на лоне природы». Написал открытку Машаре о наших литературных делах и о том, что его настоящие друзья — не на той стороне, где орудуют звонари из «Белорусской криницы», «Христианской мысли» и «Пути молодежи».

27 августа

В «Нашей воле» напечатана статья Ви-ча (Р. Р. Ширмы). В ней автор здорово высек Я. Найдюка, который снова, говорят, собирается выступить против меня с новой своей филиппикой. Ну и олух!

Написал письмо домой. В Испании — неразбериха Сижу без хлеба — все деньги ушли на газеты.

29 августа

Работаю над стихотворением, посвященным Якубу Коласу, и еще над одним лирическим стихотворением.

30 августа

Вечером был у дяди Рыгора. Он рассказал о закулисных разговорах хадеков по поводу моего сборника. Распускают слухи, что издали его коммунисты, что В. Труцка — не издатель, а подставное лицо и т. д.

Видно, нужно будет выступить в «Нашей воле» и посоветовать им не отнимать хлеб у прокурора и следователя.

2 сентября

Прочитал М. Василька. Много лозунговщины и политэкономии. Наиболее удачные стихи — лирические. На стихах его явственно ощущается влияние Некрасова. Начиная со сборника «Шум бора» и до половины тридцатых годов в творчестве его был застой. Сейчас он снова вышел на свою дорогу. Последние его стихи отличаются идейностью, образностью.

4 сентября

Получил письмо от Машары. Чувствуется, что критика «Путешествия» очень его задела. Помешался человек на пунктике «вольного поэта». С этой давно обанкротившейся позиции он и продолжает отстаивать свою поэму.

Говорил с Павликом. Ознакомил его с письмом Машары. Павлик немного поругал меня за резкий тон моей рецензии. Условились, чтобы я в своем письме пригласил Машару приехать в Вильно и договорился с ним о сотрудничестве в наших печатных органах.

— Когда встретимся,— сказал Павлик,— мы предложим ему переехать из его глухих Таболов в Вильно. Здесь условия для его творческого роста лучше.

Павлик уже говорил на эту тему с некоторыми хадеками; предложил им даже покрыть расходы по переезду, квартире. Но те что-то упираются. Видно, опасаются, как бы поэт, который и так часто бунтует против них и их бога, совсем не высвободился из-под их опеки.

До поздней ночи засиделся у дяди Рыгора. К нему зашел какой-то бродяга — музыкант из-под Ашмян — и играл на цимбалах. Особенно хороши народные свадебные песни.

6 сентября

Продолжаю работать над четвертой частью «Нарочи», над новыми стихами для «Белорусской летописи», «Руни», «Колосьев». Последнее время чувствую себя каким-то уставшим. А еще нужно ответить на много писем. Хорошо, что впереди два дня, свободных от всяких встреч (7-8 сентября), два дня, свободных от переговоров и поездок. Признаться, надоела мне моя цыганская жизнь. Тянет в деревню. Иногда и на улице вдруг почудится мне запах свежей борозды, шум лозняков на наших болотах — в Неверовском, в Щиповке. Я уверен, что дома свежий ветер очень скоро согнал бы с меня усталость и пыль и грязь, которая лезет из подворотни «Родного края», из шовинистических, фашистских и клерикальных задворков и оседает на сердце.

А тут еще с делами не ладится, не так-то легко завязать контакты с некоторыми прогрессивными деятелями старшего поколения, которых когда-то наша печать обвиняла с левацких позиций во всех смертных грехах.

9 сентября

Познакомился с интересными ребятами, приехавшими учиться в Вильно. Получил письмо от Миколы Засимы. И ворох его новых стихов. Несколько сатирических стихотворений нужно будет, выправив, дать в газету, а остальные отнести дяде Рыгору — спрятать. Кончаю писать четвертую часть «Нарочи»; она, кажется, удалась больше, чем предыдущие. Если бы так дальше пошло — не боялся бы за конец поэмы. Признаться, когда начинал писать свою «Нарочь», у меня не было никакого плана. Сначала думал написать стихотворение, но оно под пером разрослось, как лозовый куст,— во все стороны дало отростки. Теперь я и сам удивляюсь, как это я без всякой предварительной подготовки и сравнительно без серьезного творческого багажа отважился взяться за такую вещь. Правда, все это отразилось на композиции поэмы, на схематичных образах ее героев. Может быть, потом, когда все доведу до конца, исправлю. А сейчас — за работу!

Когда кончал писать письмо Машаре, зашел Бурсевич. Прочитал я ему новый кусок «Нарочи» и перевод «Испанской баллады» Шиманского. Поговорить нам с ним не удалось — к хозяйке ввалились гости. Вечерело. Я проводил его немного, а сам пошел с материалами в редакцию. Возле здания главного почтамта встретил Манцевича, от него узнал, что приказом Виленской городской управы закрыта «Наша воля». Я с полдороги повернул на старую свою квартиру, думал, может, застану Павлика. Но он не приходил уже несколько дней. Что за причина? А ждать — поздно. Пора и самому возвращаться домой.

На некоторых улицах, за железной дорогой, фонари были погашены. Темень, как в туннеле. И где-то в ночи перекликались паровозные гудки. Дома у нас почему-то горел свет. Неужели еще не разошлись гости? А может, снова пришли с обыском? Медленно, прислушиваясь, подымаюсь по. лестнице. Узнаю голос знакомого хозяйки — офицера Рогозина:

— Олечка, я прочту вам еще одно свое стихотворение, на которое уже написана музыка…

Может, не возвращаться домой, а еще побродить по опустевшим улицам Нового Света?

21 сентября

Ходил к адвокату Заштовт-Сукеницкой. Живет она в центре Вильно в своем уютном и тихом особнячке, окруженном тенистой зеленью деревьев и декоративным кустарником. Советовался с ней о своем деле, связанном с конфискацией сборника. Сборник она получила от кого-то из редакции «Попросту» и уже знала о моем конфликте с цензурой. Обещала поинтересоваться моим делом и, если нужно будет, выступить в суде. Я помню еще по первому нашему групповому процессу ее немного «женскую», обаятельную, волнующую речь, произнесенную в защиту моих товарищей. Мне, тогда еще не обстрелянному воробью, казалось, что после ее слов суд, растрогавшись, должен вынести нам совсем мягкий приговор, но всем всыпали по четыре года тюрьмы, а мне с С. Лавором и С. Скурко — по шесть лет.

На столе у нее лежал какой-то художественный журнал с репродукцией известной «Евы» Дуниковского; изображенная художником первая женщина, только что вылепленная из глины библейским богом, нуждалась, как мне казалось, в значительном усовершенствовании, чтобы стать похожей на хозяйку дома, которая с милой улыбкой расспрашивала меня, как издавался мой сборник, кто такой издатель В. Труцка, кто автор предисловия, кто делал обложку.

Говорил сегодня с некоторыми нашими деятелями старшего поколения о школьных и других делах. Самая страшная вещь — равнодушие. Если с ним не бороться, оно, как трясина, может погубить любого человека.

Видно, каждое новое поколение в литературе начинает свою жизнь с атаки на своих предшественников. И тут нечему особенно удивляться. Никто еще не создал универсального образца в искусстве, одинаково прекрасного для всех времен, поколений и народов.

В редакции «Колосьев» Шутович показал мне несколько новых стихотворений Н. Последний уже давно ничего нового не открывает. Генезис его трагедии в том, что он поверил своим аллилуйщикам, объявившим его «выдающимся», и начал писать вещи, за которые могут позволить себе взяться только действительно выдающиеся. А нам пока что делать этого нельзя.

Знакомясь с современной авангардистской поэзией, я все чаще задаю себе вопрос: почему авангардистским называют только одно направление, словно другие ничего нового не открывают? И почему-то особенно охотно это звание присваивается поэзии, которая все больше и больше отходит от жизни народной и ограничивает, сужает круг своего воздействия, Мне трудно быть почитателем красоты, ключ от которой — я должен верить на слово — находится в ненадежных руках автора. Называли же некоторые авангардисты свое искусство «массовым», в то время как кроме них его понимали только еще несколько человек.

25 сентября

Письмо от Д. Пишет, что сборник мой не получила, что начальник почты и солтыс проверяют всю корреспонденцию, выясняют даже, кто какие выписывает газеты. Придется послать через кого-нибудь из знакомых.

Утром забежал ко мне на несколько минут Янка Потапович. Бледный, худой, одежда пропахла сыростью острожных стен. Сказал, что нажил в Лукишках язву желудка. И все же тюрьма его не сломила. Остался таким, каким был,— бодрым, неугомонным. Готов снова приступить к работе. Вспомнили нашу первую встречу в Лукишках. Прочитал он мне по памяти несколько своих тюремных стихотворений. Стихи были значительно лучше тех, что печатались когда-то на «Литературной странице». Обещал прислать их в «Белорусскую летопись». Я его проводил на вокзал. Договорились поддерживать связь, переписываться.

Вернувшись домой, взялся — в третий раз — наново писать пятую часть «Нарочи», с которой никак не могу справиться. Все прежние варианты — скучные и банальные.

26 сентября

Поганое настроение. Не пишется, повторяюсь. Сижу над сборником причитаний, составленным Шейном. Столько в них тяжелого, жуткого, что читать страшно. Вспомнилась наша пильковская плакальщица Тэкля Колбун. Она не только в своей деревне, но и в соседних оплакивала покойников. Сколько можно было записать причитаний — и по старым и по малым, по девчатам и хлопцам! Сколько в ее импровизациях было поэзии и трагизма, навеянного былой жизнью умершего, подсказанного обстановкой быта его осиротевшей семьи! Все она умела учесть, ничего не забыть, обо всем вспомнить. На похоронах пастуха Данилки, перечисляя его заслуги, вспомнила, как он хорошо играл на дуде, какие прекрасные плел лапти, корзины, мастерил жалейки, не забыла упомянуть, что он оставил не подготовленной к зиме свою хату и бедное, батрацкое наследство, которое теперь его дети будут делить:

А кто ж, мой Данилушка,

Натаскает полешек для печки,

Обогреет в хате лежаночку,

Позатыкает все дырочки

И в сенях, и в красном углу?

А кто же помирит деточек,

Когда начнут они ссориться,

Деля твою сумку пастушью,

Твой старенький кнут-плетеночку,

Десять пар лапоточков лыковых,

Песню трубы-берестяночки,

Корочку хлеба черствого,

Долюшку незавидную?..

Жалко, что, когда я там был, я не смог записать ее причитаний по нашему соседу Матвею Езупову, причитаний, которые длились всю ночь; или ее причитаний по моему дяде Тихону. О нем и сейчас еще вспоминают пильковщане.

27 сентября

Узнал от хозяйки, что заходил Михась Машара. Жаль, что мы разминулись. Хоть бы сказал, где его искать, у кого он остановился.

После закрытия «Нашей воли» все мы себя чувствуем как без рук. Целый вечер втроем — Павлик, Бурсевич и я — думали над тем, как бы снова начать издание своей газеты, как бы не растерять связи, адреса подписчиков «Нашей воли» и ее сотрудников. Павлик предлагает редактором новой газеты товарища К., с которым я познакомился во время туристского похода по Новогрудчине. Есть надежда, что его, воспитанника духовной академии, городская управа утвердит редактором. Только б скорее можно было приняться за работу!

30 сентября

Отмечался день рождения Машары. Я не был на этом торжестве. Оно отмечалось, кажется, в тесном хадекском кругу. Слышал только, что Машара здорово переругался с организаторами этого вечера, а в редактора «Колосьев» запустил пустой бутылкой — полную бутылку белорус не швырнет. Еще не знаю, что вызвало эту бурную ссору. При встрече спрошу у самого юбиляра, но пока не могу его нигде поймать.

20 октября

Настроение с каждым днем ухудшается…

Сегодня читал в Студенческом союзе свои стихи, а на прошлой неделе — в Обществе белорусской словесности фрагменты из четвертой и пятой частей «Нарочи».

23 октября

Вчера в десять часов вечера приходил полицейский, вручил мне повестку — как поднадзорному мне нужно явиться в следственный отдел… У меня уже есть две повестки: одна на сегодня, вторая на 24 октября. Все таскают меня за сборник. Принялся читать Дж. Лондона. Переписал стихи, с которыми обещал выступить на студенческом вечере. А может быть, еще и не придется выступать: черт знает, чем могут кончиться эти непрерывные вызовы на допросы.

24 октября

Более трех часов продержали в следственном отделе на Святоянской улице. Все по поводу моего сборника и изъятого стихотворения в газете «Наша воля». Признаться, объяснения относительно стихотворения я давал смехотворные. Стихотворение призывало к революционной борьбе, а я объяснял, что речь там идет о борьбе за школу на родном языке, поскольку этот вопрос был одним из тех, что и так не сходил со страниц «Нашей воли».

На литературных встречах в редакции «Колосья» начали обсуждать устав будущего Союза писателей. Боюсь только, что нам не дадут разрешения легализовать организацию, в которой девяносто процентов членов — бывшие заключенные и люди, которые и сейчас за тюремными решетками или проволокой Березы. Может, нужно было бы подумать на всякий случай об организации отделения национальных меньшинств при Союзе польских писателей в Вильно. Тут могли бы мы заручиться помощью многих известных польских писателей и людей близких нам среди литовцев, евреев.

Вечером был на обсуждении «Первых зерняток» Павловича. По-хамски вели себя деятели из «Родного края», «хозяйчик» Янка Станкевич, Станислав Станкевич и компания, которые под видом «благожелательной» критики старались скомпрометировать автора этого так необходимого белорусским детям учебника, а заодно и все, что делается сейчас совместными усилиями на ниве просвещения и культуры.

Завтра вместе с бывшим редактором «Нашей воли» В. Склубовским пойдем на совещание к адвокату Заштовт-Сукеницкой, которая согласилась выступить на суде защитником по делу «Нашей воли».

25 октября

Был под Ново-Вилейкой с Павликом, который познакомил меня с Шурой. Занятная и довольно красивая девчина. Хорошо знает русский язык. Наверно, из семьи староверов, которых и в Вильно и в окрестностях живет много. Павлик рассказал, что родители выдают ее замуж за гминного писаря или секретаря, хоть она его и не любит. Вот еще один из вариантов старой как мир истории.

Долго мы вместе бродили по густым порослям вереска, по пригоркам, устланным густым листопадом, по живописному берегу Вилейки.

Павлик прочел нам целую лекцию о международном положении. Он собирается на некоторое время уехать из Вильно. Прощаясь, наказал мне до самого его приезда держать связь с Шурой, хотя с родителями ее знакомиться почему-то не советовал.

У Павлика есть необыкновенная способность в любом окружении обживаться и находить нужных людей. А я, хоть и лучше знаю город и дольше в нем живу, но, наверно, не насчитаю стольких знакомых,

26 октября

На столе — два незаконченных стихотворения: «А в бору, бору…» и «Утром рано, за плетнями…»

С дядей Рыгором заходили к композитору К. Галковскому. Нужно написать слова для кантаты. Не уверен, что мне это удастся, потому что ни у моих заказчиков, ни у меня самого нет еще ясного понимания идеи этого произведения. Хозяин угостил нас чаем. Интересный человек и выдающийся преподаватель. Помню его еще с времени моей учебы в гимназии имени А. С. Пушкина. Он читал нам лекции по дикции, мне это потом очень пригодилось, когда я начал выступать на вечерах с чтением своих стихов. Половину комнаты, в которой работает Галковский, занимает рояль, вторую половину — рабочий стол и скамьи, заваленные книгами и нотами, на стенах — портреты композиторов, среди них выделяется громадный портрет его любимого учителя — Чайковского.

31 октября

Эту неделю живу без денег. Вспоминаю старый анекдот про цыгана, который приучал свою кобылу не есть Придется написать домой, попросить помощи. Хотелось бы до Нового года закончить «Нарочь» и взяться за новый сборник стихов.

10 ноября

На минуту забежал ко мне Макар [25], чтоб забрать свое пальто, которое неделю тому назад оставил у меня Что-то очень плохо он выглядит. Может, заболел? Просил связать его с Павликом. Почему-то он интересовался судьбой Бондарчука, которого спасли рыбаки, а потом наши ребята переправили через границу. Хотел угостить его чаем, но он отказался. Ушел какой-то встревоженный, грустный. Когда я рассказал обо всем этом Павлику, тот был очень недоволен тем, что Макар днем появляется в городе и заходит на наши легальные квартиры. Я не расспрашивал, в чем дело. Но, видимо, с Макаром случилось что-то серьезное.

Вечером был в Заречье у Нины Тарас и Зины Евтуховской. Думал, встречу у них Бурсевича или Ксеню Федосюк, мне надо было с ними повидаться. Но оба они уже больше недели сюда не показывались. На час, наверно, задержался у девчат. Положение их, хоть они и не признаются, просто трагическое: ни работы, ни денег, ни хлеба. Павлик и Гриша стараются им помочь. Нина, видно, в последнее время много работает над своими стихами. Пишет все лучше и лучше. Не хватает ей веры в свои силы и способности. Но в таких условиях можно извериться во всем, а она все же пишет, и в стихах ее живет вера в будущее.

На Замковой на стенде просмотрел газету «Слово», особенно внимательно — вести с испанского фронта.

11 ноября

День — без особых происшествий, если не считать моих одиноких вылазок в нерешенные темы. Да ведь и те, что решены, решены поверхностно, скороспело. Поэтому так часто меняем свои взгляды на многие события — и прошлые, и современные. Главное — научились же все это каждый раз убедительно и логично обосновывать!

Как-то быстро сегодня начинает смеркаться.

Две строки из Булата Ишимгулева, которые думаю взять эпиграфом для своего стихотворения:

Імя яго, нібы сонца ўначы,

Імя яго, як паўстанне, гучыць…

Со стороны бойни и фабрики фанеры целый день тянет горько-сладковатым запахом, от которого задыхается все предместье Волчья Лапа.

В голову лезут какие-то нелепые образы. «Взял змею, что грелась на дороге, и пошел, опираясь на нее…» «Только литавры очей наших били тревогу…» Последняя строка могла быть заключительной в каком-то лирично-романтическом стихотворении.

11 декабря

Когда-то Достоевский сетовал, что Европа не знает Пушкина. Меня беспокоит еще и другое: мы знаем многих посредственных (о классиках я уже не говорю) западноевропейских писателей, а там ничего не знают и, может, никогда не будут знать о наших самых выдающихся.

Отставание — национальная наша болезнь. А из-за отсутствия своих школ она стала хронической. Психология молодого поколения формируется (за исключением разве только фольклора и некоторых живых до сих пор национальных традиций) под влиянием чужой литературы, чужого искусства.

Проходя как-то через университетский двор, я задержался возле двух мемориальных досок, вмурованных в стену костела святого Яна. На одной написано:

«Ксендз Петр Скарга Т. Т. Род. 1536 — Ум. 1612. Костела святого апостол пламенный, народа совесть и свет вечно живой, обездоленных слуга сердечный, проповедничества пример бессмертный, прозы польской покровитель несравненный, культуры на границах пропагандист неутомимый, академии Виленской ректор первый».

А на второй:

«Ксендз Якуб Вуек Г. И. Род. 1540 — Ум. 1594. Муж ума и целомудрия великого, святого писания переводчик достопамятный, веры святой воитель стойкий, слова и пера магистр выдающийся, языка польского богатства и красоты знаток великий, академии Виленской ректор второй».

Вот где можно поучиться, как нужно восславлять людей, заслуживших память своего народа, и как писать оды! (Хотя на землях, где эти знаменитые мужи подвизались, миссия их и не была столь достойна хвалы, воздавшейся им на мемориальных досках.)

В старой тетради 1932 года наткнулся на несколько слабых своих стихотворений (их нужно пустить на растопку печи) и на прелестную народную песню. Жаль, что не могу вспомнить сейчас, где и у кого я ее записал:

Клонитесь, лозы зеленые,

Туда, куда ветер дует,

Глядите, глаза мои синие,

Туда, где любимый едет.

Клонились зеленые лозы

И наземь пали.

Нагляделись синие очи

И плакать стали.

12 декабря

Сегодня праздную, хоть сижу без хлеба и без денег. Получил от Лю чудесный подарок: купленный ею в варшавском книжном магазине Гебетнера и Вольфа (о чем свидетельствует печать на обложке) однотомник стихотворений Вл. Маяковского. Теперь не придется ходить в читальный зал Зана и знакомиться в переводах с этим пламенным трибуном революции. Как жаль, что книга эта не попала ко мне на несколько лет раньше. Читаю и многие вещи начинаю видеть в другом свете. Дело не в подражании, не в повторении Маяковского. Опираясь на его могучее плечо, мне легче будет подняться на ноги, освободиться от власти изживших себя авторитетов и монополистов красоты и правды.

15 декабря

Вторую неделю лежу дома больной. Болит грудь. Страшная слабость. Нет денег ни на еду, ни на докторов, ни на лекарства. Лечусь поэзией, которую когда-то считал чем-то вроде иллюстративного приложения к своей жизни, работе, а теперь сам у нее на побегушках. Хочется поскорее закончить «Нарочь», а она все больше разрастается. Чтобы не потерялись ее страницы в каких-нибудь судебных актах, переписываю, потом отдам на сохранение дяде Рыгору и другим знакомым.

В комнате холодно. Сегодня заходил к нам ухажер хозяйской дочери пан Петр и ужаснулся, увидев у нас на столе книгу Панферова «Коммуна бедняков», переведенную на польский язык. Видно, подумал, что это какая-то нелегальщина, но, полистав страницы и убедившись, что это не подпольная литература, смущенный, положил ее на стол. Потом мы с Сашкой Ходинским смеялись над ним — мы догадывались, что пан Петр следит за нами. Сам он — безработный, но довольно прилично одевается, и мы часто его видим на разных патриотических торжествах, демонстрациях, где он вместе с подобными же типами кричит в зависимости от политической обстановки: «Виват!», «Нех жие!» или «Преч!» По-видимому, догадывается и его Оленька, чем он занимается, потому что частенько оттаскивает его от наших газет и тетрадей. А хозяйка наша — русская, приветливая и доброжелательная женщина. Вчера снова заходил к ним Рогозин. Человек он в годах, только все молодится, хоть и нелегко дается ему эта роль седого жеребчика. Так как я был болен и никуда не мог сбежать, угостил он меня немилосердно большой порцией своих гладких, но беспомощных стихов, приправленных грустью Вертинского, цыганщиной, кабацким чадом.

17 декабря

Просматриваю свои старые тетради и черновики. Сколько в них — особенно в ранних — космических стихотворений! И сам не знаю, как они возникли в моей родной Пильковщине, где не было хоть какой-нибудь захудалой подзорной (разве что берестяной) трубы, чтобы следить за движением во вселенной.

Интересную мысль встретил у Колерса: жизнь человеческая умножается на сумму сбереженного времени. Я вот только не знаю, куда мне девать время, сбереженное последними голодовками. Живем с Сашкой без денег и без хлеба. У него только химия с биологией, у меня — стихи.

18 декабря

Где-то прочел, что в завещании Колумба есть два пункта: чтобы в его гроб не клали ордена и медали — только кандалы, в которые он был закован под конец своей жизни; и чтобы похоронили его в Сан-Доминго — на острове, когда-то им открытом. Хороший сюжет для стихотворения или даже поэмы.

Как холодно сегодня в комнате! Если бы знал, у кого из моих знакомых тепло, побежал бы греться. А то опять, как в Лукишках, начали опухать и болеть суставы пальцев.

26 декабря

Снова — в Варшаве. Лю дала мне адрес одной знакомой лавочницы, где я за довольно сходную цену получил ночлег. Вслед за мной на эту же квартиру притащился ночевать еще кто-то. Перед сном я принялся читать одолженный у 3. (а она, кажется, взяла в университетской библиотеке) журнал «Полымя». Почти весь этот номер посвящен М. Горькому.

Среди разных материалов нашел два действительно высокохудожественных произведения: «Люба Лукьянская» Кузьмы Чорного и «Люди жаждут» А. Кулешова. Поэма Кулешова написана энергичным, прозрачным, каким-то упругим стихом, в нем много интересных находок. Что до Чорного, так я начинаю его любить все больше и больше. Многие из нас могли бы поучиться у него не только писать, но и думать по-белорусски.

В соседней комнате часы пробили полночь. Хорошо, что в эту зимнюю промозглость можно отдохнуть в тепле.

Свет из окон соседнего кирпичного дома падает на репродукцию картины Кольвиц «Голод» и на этажерку с книгами, среди которых —Барбюс, Горький, Синклер… И оттого, что книги эти рядом со мною, мое временное пристанище кажется мне и более надежным и более уютным.

27 декабря

На грязной шумной улице Заменгофа купил в киоске «Илюстрованы курьер цодзенны» — газету, всегда полную сенсационных новостей со всего света. Собирался зайти в какую-нибудь дешевую чайную позавтракать. На Кармелитской улице неожиданно встретил Лю. За время нашей разлуки она еще больше похорошела, стала настоящей варшавянкой, а не той Золушкой, которой не во что было и принарядиться. И хоть встреча эта в наших условиях была недозволенной, мы зашли в соседний ресторанчик, чтобы немного посидеть, поговорить, поделиться новостями. Оба мы были несказанно рады этой встрече — пусть и короткой, как миг. Потому что и она должна была торопиться на свою работу, и я с направлением доктора Кона должен был идти на прием в еврейское противотуберкулезное товарищество «Бриюс». Даже проводить ее не смог, даже не имел права договориться о следующей встрече. Я и так не знаю, признаваться ли Павлику, что случайно виделся с Лю. Если сам не спросит, буду молчать.

Вечером, пройдя через все рентгены, анализы и консультации, получив направление в один из санаториев Отвоцка, долго слонялся по залитым светом витрин и неонов улицам Варшавы. Чтобы дать немного отдохнуть ногам, зашел в кино «Аполлон». Зря только выбросил пятьдесят грошей на билет, потому что фильм был такой скучный, что я не смог досмотреть его.

Перед сном попытался набросать план последних глав «Нарочи». Сегодня у хозяйки собралось еще больше ночлежников. Меня она перевела в какую-то боковушку, где не было ни стола, ни стула. Рильке, кажется, писал стоя. Конрад часто писал в ванне. Я всех классиков переплюнул — пишу лежа и почти без света.

30 декабря

Мокрый снег, перемешавшийся с паровозным дымом, хриплыми гудками и плохим настроением, проводил меня до самого моего нового пристанища. Дочитал «Полымя» и принялся за старый номер «Вядомостей литерацких», где напечатан необыкновенно интересный репортаж из Испании К. Прушинского.

Жаль, что мало захватил с собой в дорогу литературы. Не думал, что меня тут задержат на несколько недель. И зачем я согласился поехать в это нудное поселение туберкулезников — Отвоцк! Кажется, что дома и болеть, и умирать веселей. А тут, даже за обеденным столом, такая гнетущая тишина, что и есть не хочется. Комната, оклеенная желтыми обоями, пропахла запахом лекарств, сыростью, чужой бессонницей. Если мне тут еще и писаться не будет, сбегу домой в Вильно, несмотря на категорический приказ Павлика — лечиться.

Вечер. На темных окнах, которые словно бы задумались о чем-то,— крупные капли пота — сверкающие капли дождя.

1 января

Еще ни одного Нового года я не встретил так, как хотел бы. Каждый раз Дед Мороз кладет под мою елку малоприятные подарки — повестки, акты обвинений, грустные письма от друзей. А в этом году принес несколько рецептов. Взял я их и поплелся по улицам Отвоцка в поисках аптеки. По дороге зашел на станцию, купил праздничный номер «Курьера», изучил расписание поездов, прочел и просмотрел с десяток рекламных плакатов «Веделя», «Сухарда», «Орбиса». Все это для меня только рифмы. На одном из плакатов — пальмы, море, синева неба и снег. Я когда-то любил географию. А сегодня усомнился, что все это на самом деле где-то существует. Когда вернулся в санаторий, все уже спали. Стал переводить записанную у К. песню узников концлагеря Береза Картузская, которую они пели на мотив «Варяга». Песня длиннющая. У меня было только несколько ее строф:

По топям Полесья этапом идем,

Штыки, а не звезды нам светят,

Горят наши души бунтарским огнем,

В слезах наши жены и дети.

Земля наша тоже в крови и слезах,

Исхлестана злобной расправой.

Судьба наша — карцер, увечья и страх,

Барак за колючкою ржавой.

Держись, мой товарищ, не падай, мой брат,

Идущий навстречу страданьям.

Нам пыткой и голодом снова грозят,

Но мы на колени не встанем.

3 января

Вместе со мной в комнате живет какой-то варшавский лавочник. Когда к нему приезжают компаньоны или родичи — подымается невообразимый шум. Они не обращают внимания на то, что еще кто-то есть в комнате, садятся на мою кровать, бесцеремонно перебирают на столе книги, журналы. Забавный народ. Я какое-то время наблюдаю за ними, стараюсь понять смысл их горячих споров, которые, впрочем, редко выходят за пределы их профессии. Сегодня один из них, познакомившись со мной, пригласил посетить его чайную на Мариенштадте. Я записал адрес. Может, когда и пригодится. Захватив свой неизменный блокнот, ушел в лес. В последний свой приезд Лю рассказала мне о Конгрессе в защиту мира и про расстрел крестьянских демонстраций в Остраве Тулиговской и Кшесовицах, где около двадцати человек было убито и несколько сот ранено. А по газетам трудно узнать, что сейчас происходит в Польше и за ее границами. Почти ни слова нет о том, что приближается опасность новой мировой войны.

Записываю темы для стихов: крестьянские забастовки, смерть поэтов Я. Мозырка, А. Германинского, замученных в Березе Картузской, так называемые «беда-шахты», конфискация из «Облика дня» перепечатанной из «Трибуны народов» (1849) статьи А. Мицкевича…

В блокнот записал начало народной песни. Не могу только сейчас вспомнить, где и от кого я ее слышал:

Очи мои черные, черные, черные,

Трудно мне жить с вами,

Трудно жить.

7 января

Сегодня приехала Лю. Признаться, не надеялся, что ей разрешат проведать меня. Тем больше была моя радость, когда увидел ее в раскрытых дверях своей комнаты, в которой даже посветлело от ее улыбки. Привезла приветы от Павлика, Гриши и много хороших новостей. После обеда мы пошли с ней бродить по лесистым заулкам Отвоцка, напоминающим немного виленский Антоколь, только там деревья более высокие и раскидистые, а эти какие-то хилые, словно забрели сюда лечиться, а не расти. На одной из полянок — гора мусора, битого кирпича, на другой — разный хлам. От железной дороги ветер нес охапки горьковатого дыма. На углу улицы, закутавшись от дождя, дремали осоловевший извозчик и его замученная кляча. Дождь и нас заставил вернуться в санаторий. Лю даже удалось достать отдельную комнатку. Я живу тут уже вторую неделю и не смог так, как она, устроиться. И по сей день мне все еще мешает мой сосед, а я ему, потому что поздно ложусь спать — читаю, пишу. Итак, сегодня мы с Лю едва ли не самые счастливые люди во всем Отвоцке, хоть завтра снова вернутся прежние заботы, будут мучить нас разные нерешенные вопросы… И один из них маленький, личный — когда мы встретимся снова?

8 января

Пшибышевский пишет, что искусство не имеет никакой цели, является целью само по себе, оно — отражение абсолюта души… Весьма туманное и, я бы сказал, метафизическое определение роли искусства. В нем — зародыш смерти, а не жизни искусства.

Допустил непростительную глупость, написав домой, что нахожусь на лечении. Домашние забеспокоились, попросили Ф. Скурко, нашу местную учительницу, которая ехала в Варшаву, навестить меня.

Ни родители, ни она, конечно, не догадываются, что своей суетой, связанной с поисками моего местопребывания, они могли только помочь моим непрошеным опекунам и тут меня отыскать и потревожить. И никак им этого не втолкуешь. А учительница наша, видно, обиделась, что я не очень приветливо ее встретил.

За последние несколько дней мой санаторий «Бриюс» почти опустел. Остались только с десяток больных. Чувствую я себя немного лучше. Начал писать заключительную — седьмую — часть «Нарочи». Черновики, чтобы не пропали, отсылаю в Вильно. В связи с приближением сотой годовщины со дня смерти А. С. Пушкина начал переводить для «Белорусской летописи» по памяти «Анчар», «Узник», «Я памятник себе воздвиг…».

Почему-то воскресенье кажется мне самым длинным днем…

9 января

Мои новые знакомые собрались на Костельную к известному тут фотографу Абрамову. Пригласили и меня. Встретили группу гимназисток. Наверно, приехали кого-нибудь проведать. С цветами. Галдеж — на всю улицу. Вспомнил, что нужно купить носки, а то начинаю уже сверкать голыми пятками. В Лукишках научился штопать, но это очень нудная работа. Куда проще, как делал когда-то, замазать чернилами пятку. Только сейчас уже неудобно, несолидно, хотя в жизни моей ничего не изменилось. Живу бобылем. Некогда заниматься личной жизнью. Да ее нет ни у кого из моих близких друзей.

Вдоль дороги выстроились длинноногие сосны. Сквозь них дует промозглый ветер.

О чем же это говорят мои соседи? А, про Лёдю Галяму. Хоть бы раз посмотреть на нее. Но на ее выступление трудно достать билет, да и билеты дорогие. Что ж, как-нибудь обойдемся без этой звезды кабаре.

В фойе санатория — аквариум. В нем непрерывно снуют золотые рыбки, словно ищут выхода из своего микроскопичного моря. Пока что мир, в котором мы живем, мало чем отличается от аквариума. Только этот легче разбить. В комнате дует сквозь незаклеенные окна.

Начал стихотворение:

Я изменяю рифме, ритму, богу,

Хоть ведаю, что черт за это мне

Пропорет бок крутым и острым рогом

Или меня повесит на сосне.

Потом стал переводить стихотворение К. Уейского которого у нас, кроме, кажется, Я. Купалы, никто и не знает. Стихотворение называется «Super flumine Babilonis». Никак не могу подобрать к нему ключ. В нем есть страшные слова, кажется из 136-го псалма: «Блажен, кто возьмет и разобьет твоих младенцев о камень». И это называется Священным писанием! Самое удивительное, что в нем есть некоторые проклятия, которые и сегодня еще живут в нашем фольклоре.

В коридоре кто-то кричит в телефон:

— Гэля! Гэлюня! Ты слышишь? Буду завтра ждать тебя на вокзале… Ты слышишь?..

И на том свете можно услышать.

10 января

Мой сосед по столу всегда во время обеда настраивает радиоприемник на Берлин и слушает передачи на немецком языке. Трудно понять, каких взглядов этот человек. Рядом с самыми реакционными газетами и журналами я видел у него и произведения Горького, Пильняка, Эренбурга. Он старше меня лет на десять. Как и все старшие по возрасту, любит поучать. Сегодня за обедом:

— Больше всего нужно опасаться зависимости от человека, это может отравить существование. Вы еще мало, пане, знаете жизнь… Советую почитать Достоевского.

Почему Достоевского?

Вечером приехала какая-то рыжеволосая студентка Варшавской консерватории. Наверно, это она разбудила в салоне старый «Шредер», который гремел до поздней ночи. Даже не верится, что в нем столько еще таится звуков.

19 января

Читаю новые стихи наших пиитов. Очень слабые. Популярность многих поэтов могла зародиться и буйно разрастись только в нашей бедной и примитивной литературной среде.

Из писем, что пришли в мое отсутствие в Вильно, меня особенно порадовала весточка из Лукишек от моего старого друга Серафима Лавора. Одно время ходили слухи, будто он погиб где-то возле своих Радашковичей, нарвавшись на засаду польских пограничников. Но, слава богу, жив курилка! Просит только прислать ему какую-нибудь одежду, обувь. Несколько фраз тюремная цензура вычеркнула. Что там было написано? Его открытка шла до меня больше трех месяцев, хотя расстояние от его камеры до моей конуры всего несколько километров. А за это время его могли перевести в другую тюрьму. Поскорее нужно уточнить его местопребывание. Товарищи К. и Л. вышли вчера на свободу; они должны что-нибудь знать об этом лукишкинском старожиле, которому в 1932 году чудом удалось вырваться из петли пана Матиевского.

20 января

Раздобыл последний номер «Дзённика популярного» и у Н. получил один экземпляр «Охотника вольности», присланный ему товарищами из Испании. Какой неистребимой ненавистью к фашизму и верой в победу народа дышат страницы газет батальона Домбровского! В рядах борцов за свободу Испании сражается много белорусов. В списке убитых — несколько знакомых. Читаю — и кажется: и в моей комнате слышится гром далеких боев.

21 января

На заседании белорусского научного товарищества, которое собралось у инженера Трепка, я впервые встретился с Н. Арсеньевой. Вообще я не сторонник ее поэзии, хотя некоторые ее стихотворения, прочитанные на этом вечере, мне понравились своим лиризмом, образностью. Нужно признать, что из своих интимных переживаний она умеет вязать красивые кружева. Сейчас после долгого молчания она переживает состояние какого-то подъема. В последнее время начала активно выступать в печати. Весь вечер мы сидели рядом. Хозяин нас даже сфотографировал.

После Н. Арсеньевой попросили и меня прочитать свои стихотворения. Я прочел привезенные из Отвоцка заключительные фрагменты «Нарочи». Кто-то, когда мы уже расходились, высказал пожелание, чтобы я написал про Арсеньеву. Да мне и самому захотелось откликнуться стихотворением на нашу встречу. Я заметил, что среди присутствовавших было много «сватов», которым хотелось, чтобы между нами завязалась творческая дружба. Неужели они не видят, что мы — люди разного склада, разных взглядов? Случайно встретились, и не знаю, встретимся ли еще когда-нибудь. Дороги наши идут в противоположных направлениях. Если буду что-нибудь писать, наверно, эту свою мысль и выскажу.

3 февраля

Сегодня закончил поэму «Нарочь», вернее — дописал «Эпилог». Под вечер отнес последнюю — седьмую — часть дяде Рыгору и еще нескольким своим знакомым, а ночью прочитал «Эпилог» Сашке Ходинскому, которому я уже, наверно, надоел своими стихами. Пусть простит меня. Мне необходимо знать мнение друзей о том, что я пишу. «Эпилог» всем понравился. Признаться, писал я его под впечатлением и радостных и грустных событий последних дней. Мне хотелось, чтобы он стал и моим политическим манифестом. Но удастся ли мне все это напечатать?

Сквозь туман, как сквозь сон, начал падать комками снег.

4 февраля

С увлечением прочел в «Сигналах» фрагменты блестяще написанной Г. Дембинским большой статьи о Шиллере. Потом пошел к дяде Рыгору, занес ему материалы для «Белорусской летописи». Застал у него нескольких гимназистов, по-видимому его земляков, потому что все они говорили с заметным пружанским акцентом.

День творческих неудач: все, что написал, пришлось забраковать. Мне кажется, время сельской идиллической поэзии безвозвратно прошло, хотя многие у нас еще ею увлекаются. Даже фольклор — неповторимое явление прошлых эпох. Нужно искать и искать новые формы. Мы все забываем, что без открытий не может быть современной поэзии, и пока что ходим, держась за костыли старых традиций, представлений, вкусов, глухие к крику новых дней в каждой наступающей неделе, новых месяцев — в году.

В музейной библиотеке взял разные словари, сейчас целыми днями и ночами читаю. Некоторые слова, которые до этого времени не употреблял, выписываю. Когда-нибудь пригодятся. Даже страх взял — с каким ограниченным и бедным словарным багажом отправился я на Парнас!

13 февраля

Написал несколько коротких сатирических стихотворений, которые хочу прочитать на вечере в Студенческом союзе.

Без «свидетельства морали»

Он покинул белый свет.

На могиле написали:

«Белорус… поэт…»

Не достиг он того света,

Как полиция пришла

И покойнику-поэту

В суд повестку принесла.

Прокурорскою десницей

В них предписано, чтоб ЭМ

Поспешил на суд явиться

По статье 97.

,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,

Гляжу, иные жители Парнаса

Все про весну поют — в который раз.

И хочется сказать им, сладкогласым:

— Заприте, братцы, своего Пегаса,

Чтоб не сказали: «Смрад идет от вас»…

18 февраля

Заканчиваю для «Белорусской летописи» начатую еще в Отвоцке работу над переводами стихотворений Пушкина. Я должен буду их читать на вечере, посвященном столетию со дня смерти одного из самых любимых всеми нами поэтов. Переводы не получаются так, как хотелось бы. Простота гениального пушкинского стиха — вершина, за которой, как за каждой необозрим вершиной, начинается бездна. И чтобы ее преодолеть, переводчик должен быть гигантом или иметь крылья орла.

Предполагается, что с докладом на этом вечере выступит профессор русской литературы и мой бывший учитель по гимназии В. Богданович. Раньше это был довольно известный деятель монархистского склада, бывший посол или даже бывший сенатор, бывший… бывший…

Некоторые из наших доморощенных мракобесов распространяют слухи, что и редакция «Белорусской летописи», и все мы, собирающиеся принять участие в юбилейном пушкинском вечере, делаем это «по приказу Москвы». Ихтиозавры эти не понимают, что одна из характернейших особенностей настоящей поэзии — преодоление ею всех языковых, географических и политических границ.

3 марта

Встретился с литовским скульптором Рафалом Яхимовичем. Когда-то Петр Сергие́вич затащил меня в его мастерскую. Мне тогда очень понравились многие его работы, чертовски талантливый человек! Не случайно на конкурсе проектов памятника Пилсудскому его работа была отмечена как одна из лучших. Правда, я не удержался и сказал ему, что меня удивило его участие в этом конкурсе: даже победу на нем стыдно назвать победой. Уверен, что ни Дрема, ни наш Сергиевич не взялись бы за увековечение памяти человека, рубцы от нагайки которого до сих пор на плечах народа. Он начал было объяснять, что разделяет мои мысли, но «тяжелое материальное положение» и еще несколько подобных же «но»…

Сегодня Яхимович сам хотел затащить меня в свою мастерскую и показать несколько новых своих литовских портретов. К сожалению, мне нужно было торопиться на встречу с Миколой Бурсевичем, и мы условились, что я зайду в мастерскую в ближайшее воскресенье.

После обеда заглянул в книжный магазин «Погоня», где раздобыл несколько поэтических сборников. Еще раз убедился, что стихи, которые не заставляют, читателя думать, пользуются более широкой популярностью, чем стихотворения с глубокой мыслью, подтекстом. И это, по-видимому, не только у нас.

4 марта

Переписал из «Сигналов» хорошее сатирическое стихотворение Юзефа Витлина «Молитва». Следовало бы перевести его на белорусский язык. Пусть бы и у нас поучились, как нужно писать на актуальные политические темы, умудряясь при этом не только обойти цензуру, но еще и отстегать ее.

Едва не опоздал в зал Снедецких на концерт дяди Рыгора. Сегодня выступала молодая и очень способная белорусская певица А. Чернявская.

27 марта

Утром узнал о смерти 3. Нагродского. Умер необыкновенно интересный человек, один из последних представителей поколения, о котором мы знаем только из литературы. В последний раз, когда я был у него с Путраментом, он рассказывал о своей дружбе с Ф. Богушевичем. Стихи его он, переодевшись в мужицкую одежду, часто читал на вечеринках. Показывал нам фотографии Богушевича, рукописи никому не известных произведений поэта, сохранившиеся в его архивах. Нагродский, кажется, когда-то и сам писал стихи на белорусском языке. Он вспомнил, как он помогал издавать в Кракове «Дудку» Богушевича, как он переправлял его книги через границу в Вильно, потом рассказал про «Нашу долю» и «Нашу ниву», про многих писателей и политических деятелей, с которыми встречался и вместе работал. Сейчас не могу себе простить, что сразу, придя домой, не записал его рассказы. Тогда казалось, что он не так уж тяжело болен, что мне еще удастся его увидеть, услышать продолжение его интереснейших воспоминаний… Неужели никто из белорусов никогда не поинтересовался его перепиской, альбомами, рукописями? Ушел из жизни 3. Нагродский, унеся с собой страницы биографий многих выдающихся людей, страницы истории белорусско-польских взаимосвязей. Не знаю, удастся ли когда-нибудь хоть частично восполнить эти пробелы даже самым вдумчивым и трудолюбивым нашим исследователям литературы.

29 марта

На днях случайно попал на доклад Янки Станкевича. Человек это с немалыми знаниями, завидной энергией и напористостью, но слепой от ненависти ко всему советскому, а как филолог — до того глух, что совсем не чувствует живой белорусской речи. Если бы позволили ему отреформировать ее по его рецепту, началось бы настоящее столпотворение, и мы перестали бы понимать друг друга.

Искал следы своего старого однокашника А. Бородича. Заходил к его знакомым в Литерацком переулке. Нужно будет расспросить других моих радашковских друзей,— может, они знают что-нибудь о нем.

После споров в Студенческом союзе я понял, скольким троглодитам из «Белорусского фронта» и других фашистских подворотен мы мешаем мирно переваривать пищу и спокойно жить.

В студенческой среде почему-то чувствуется какая-то апатия. Некоторые у нас, как писал А. Жид в своих «Страницах дневника», осмеливаются думать — только тихо…

Взял в библиотеке «Литературный Львов» «Скомандр» и «Околицу поэтов», «Записки» Б. Лимановского. Нигде не могу найти «Лютни Пушкина», чтобы познакомиться с тувимовским мастерством перевода. Есть произведения — к ним принадлежит и «Новая земля» Якуба Коласа,— которые в самых лучших переводах никогда не будут звучать так, как в оригинале. Видно, есть какая-то неуловимая тайна, что скрыта в самом сердце языка каждого народа.

Пришло письмо от М. Василька, написанное четким почерком, которым когда-то писали волостные и губернские писаря. Обещает прислать новые стихи для «Белорусской летописи». Много в его произведениях чувствительности, в письмах — сентиментальности, в разговоре — черных и белых красок, словно не существует других оттенков в изображении жизни. Просит прислать ему адрес С. Шемпловской. Видимо, какое-то судебное или тюремное дело. Сегодня же посылаю (Варшава, ул. Смольная, 17). Не помню только номера ее квартиры.

3 апреля

Из дома пришло известие о смерти моей бабки Ульяны. Умерла на Сороки́. Ей, кажется, было около восьмидесяти лет. Она и сама точно не знала, когда родилась, потому что никаких метрик и документов у нее никогда не было. Вот и не стало человека на земле — простого, скромного, работящего, терпеливого. Вечно она о всех беспокоилась. О таких людях не извещают ни газеты, ни радио, словно ничего достойного внимания не случилось на свете. Когда я приезжал домой, она всегда просила меня то сделать ей деревянную лопатку и крюк, чтобы мешать кисель в печи, то связать помело, то свить шнурок для ее прялки… Сколько она за свой век наткала полотен, нажала снопов, намолола хлеба, насобирала разных целебных трав, грибов, ягод… И, как могла, улаживала, смягчала все ссоры, берегла тепло семьи, чувство семьи, чтобы, как угольки на загнетке в печи, оно никогда не угасало.

Где-то возле дровяника распускается посаженная ею верба…

Хотел просмотреть «Жагары» за 1931-1934 годы с произведениями Загурского, Милоша, Буйницкого, Путрамента, но в голову ничего не лезло. Может, побродить по улицам, окунуться возле Галев в шумливую рыночную толпу или пойти на берег Вилии, послушать, как шумят ее весенние воды? Вчера был в Закрете. Как там теперь красиво! Наверно, люди вечно будут восхищаться природой, открывая в ней все новую и новую красоту.

Среди наших снобов бытует теория двух сортов искусства: одно для них, другое — «низшее» — для других. Но почему-то это «для других» всегда оказывалось чертовски живучим и наиболее долговечным.

Так и не выбрался в город. Пришел Федор Д., отсидевший два года в Каранове, как он говорил — «из-за своей шапки». Во время собрания кружка ТБШ нагрянула полиция. Чтобы дать возможность уйти некоторым товарищам от ареста, он запустил своей шапкой в лампу.

Вечереет. Перед сном перечитал статью в «Колосьях» про одного нашего «классика» и удивился: какой поэт! А потом прочел его стихи и еще больше удивился: какой критик! В литературе и искусстве постоянно происходят перемены, революции — пусть даже поют еще господствующим монархам и династиям «Долгие лета»...