Листки календаря

Когда ветер согнал росу, мы подались ближе к приболотью, где трава была податливей. Под косой зазвенело шмелиное гнездо, не было только времени посмотреть, есть ли у этих луговых лодырей хоть какой-нибудь мед. А когда гнал второй покос, в шмелином, уже вырванном из кургана гнезде хозяйничали вороны, они целый день вместе с аистами ходят за нами. Издали аистов трудно даже отличить от косцов: и рубахи у них белые, как у нас, и идут по сенокосу такой же размеренной и неторопливой походкой.

20 июля

Получил письмо от Вайнтрауба. Он живет сейчас в Закопанах, вилла «Ямбар», по дороге к Белому. Просит поскорее выслать подстрочники стихотворений «Вырай», «Над курганами», «Под мачтой» и подстрочники моих басен.

Ходил в Кривичи за лекарством для матери, она снова тяжело заболела. Достал несколько таблеток препарата «Тогаль» от ревматизма. На обратном пути остановился у своего задубенского дяди Игнася. Снова виделся с Макаром Хотеновичем. Переживает старый путиловец общую нашу беду. Когда и кто из нас мог предположить, что, оставаясь на свободе, мы будем осуждены на бездействие — да еще в такое предгрозовое время? Какому черту удалось посеять ядовитое зелье недоверия к человеку?! Страшно подумать, какой черный урожай оно принесло.

Был свидетелем смешной сцены. В огород дяди Игнася, огороженный какой-то проволокой, забрела соседская лошадь. Тихон первым увидел ее и закричал:

— Ты куда, волкодавина? Ах, чтоб тебя! Гляди, Марыля, что творит! Уже скачет в капусту…

Марыля высунула голову в окно:

— Ах, чтоб тебя разорвало! Гляди, Игнась, это быдло безрогое уже кочаны хрупает…

Игнась потихоньку, чтоб не свалиться, слезаеет печи.

— Ах, падла ненасытная! Уже и до свеклы добирается! Куда тебя, плута этакого, черт несет!

— Тю-га! — кричат все трое на лошадь, которая спокойно, хорошо, видно, зная меру рачительности хозяев, пасется себе на огороде.

Теперь я понимаю, почему у них такое запущенное хозяйство, почему за последние годы они так обеднели. Дядя — больной, а дети — кто куда. Правда, и налоги на хутора их крепко прижали. Гектаров стало больше, а земля — хуже. Да еще нужно платить за эту проклятую парцеляцию (хуторизацию). Пугают еще, что могут заставить произвести осушку, мелиорацию. В результате всего этого придется им тогда платить казне за свою землю, помимо податей, в несколько раз больше, чем оная стоит. Фактически крестьянин уже во второй раз выкупает землю: в первый раз — у панов, второй раз — у панского государства. И отказаться никто не имеет права, так как все это делается в интересах «обороны Восточных Кресов», находящихся на особом пограничном — волчьем режиме.

Думал засветло добраться домой, но уже за Малиновкой нагнала меня ночь. Тишина, что сродни болотной тине… Она начинает затягивать и остров, на котором я очутился после шторма.

В темноте ощупью перешел через дырявый Навранский мост. Дальше дорога мне уже лучше знакома, но на дубовском поле она такая каменистая, что идти пришлось очень осторожно, обходя кучи дробных камней и отдельные валуны.

21 июля

Далеко за полночь. Осталось написать несколько писем, чтобы утром отослать их с Виктором Глинским в Мядель. Настольная лампа с белым абажуром — невиданная роскошь в Пильковщине, привезенная тетками из беженства,— бросает свет на этажерку с книгами, которую я смастерил из неободранных березовых прутьев, на коричневые кругляки стен и на потолок, где из балок всегда торчат крюки. На них дядя Фаддей вьет веревки, повода, вожжи, путы, кнуты, оборы для лаптей. У степи, на толстой осиновой колоде, стоит граммофон. И его привезли из беженства. Видно, отцу очень хотелось удивить своих стариков этой городской выдумкой, если он с того края света притащил его в нашу болотную глушь. Сперва на нем часто играли, потом — вышли иголки, побились пластинки, и он стоит, наставив на комнату свою трубу, словно какое-то громадное ухо, и слушает, как шумит за окнами лес. Все, что в хате, отражается в висящем на стене разбитом зеркале. Трещины зеркала кажутся мне линиями, которыми кто-то перечеркнул и меня, и мои рукописи, и эту ночь.

22 июля

Из Вильно пришли известия о новых арестах, высылках в Березу, о разгуле цензуры. Придет ли время, когда можно будет писать всю правду? Сейчас разрешается писать только о вещах, приятных властям, но короток век таких произведений. Можно писать и о неприятных явлениях жизни, но тогда — очень короток век автора. Выбор, можно сказать, богатый.

Прочитал несколько теоретических работ из серии «Вопросы поэтики». Нудно. Все эти литературные каноны кажутся мне чем-то вроде колодок. Знать их не вредно, но пользоваться ими лучше предоставить кому-нибудь другому. Я только завидую тем, кто умеет заранее разрабатывать планы своих произведений. Я о том, что напишу, узнаю от самого себя в последнюю минуту. Поэтому мой «творческий процесс» похож на заклинание духов, которые не всегда мне подчиняются.

24 июля

Обильная роса и глубокая, бездонная тишина. Современные авангардисты сказали бы наоборот: глубокая, бездонная роса и обильная тишина. Мы — отец, дядя Фаддей и я — прогнали покосы и все, почти одновременно, остановились, чтобы послушать, как далеко разносится эхо от звона наших стебачек [39]. И что самое удивительное, был отчетливо слышен далекий, за много километров, перестук колес поезда, который шел, наверно, где-то на участке между Княгинино и Кривичами.

Когда Федя с Милкой принесли на сенокос завтрак, подошел Симон. Сокрушался, что куда-то ушли кони. Это Симону когда-то нагадали цыгане, что он будет царем. И Симон, кажется, поверил в это. Всю жизнь дружит с цыганами, они всегда у него останавливаются обозом. Он вместе с ними дымит махорку, варит затирку, меняет коней, а когда выпьет — поет цыганские песни.

…Записал у своих домашних названия нашей флоры: костяника, молочай, хвощ, пырей (цветет, как рябина, кремовыми цветами), тысячелистник, подберезка, гусиная лапка, гречанка, осот, аир, репейник, трилистник, багульник, рогоз, овсюг…

25 июля

Мне иногда кажется, что вокруг меня существует много такого, чего я еще не вижу, не слышу, не чувствую! Проваливаюсь в своего рода пильковский агностицизм. И разобраться во всем этом некогда…

Пришлось бросить свои философские раздумья — надвигалась гроза — и попроворней управляться с вывозкой сухого сена с болота.

К соседу Миколаю на его сенокос приехали купцы. Шум. Хохот. Видно, обмывают барыши. Сам Миколай ходит, пошатываясь, болотными, гадючьими стежками и отмеряет косцам делянки.

Вечером, когда пошли с дядей спать на сеновал, по гулкой осиновой щепе нашей крыши забарабанил частый дождь. Но и он не смог унять подвыпивших гостей соседа. Долго еще сквозь шум дождя слышались голоса, а кто-то несколько раз делал попытку затянуть «Последний нонешний денечек…»

26 июля

Разомглилось, раздождилось. В Купеле вчерашние покосы лежат затопленные в воде. Придется выгребать и витками выносить на сухое. А пока что настроил детекторный радиоприемник. Правда, аппарат капризный, часто портится. Но все же хоть буду знать, что творится на белом свете. А творится такое, о чем лучше было бы и не знать. Когда начинаешь думать — ищешь виновников неумолимо надвигающейся трагедии. И тут небольшое утешение, что самого себя ты считаешь невиноватым. Нет людей, в том числе и писателей, которые не несли бы ответственности за происходящее на земле.

Снова дождь. Видно, сегодня уже не пойдем косить. Отец, сгорбившись, под клетью отбивает косу. Из Паморачины. пришли к дяде Фаддею за лекарством от «кровавки». А часы мы забыли завести. Стоят. И неизвестно: то ли это от туч потемнело, то ли уже вечереет. Порывы ветра раскачивают натянутую между хатой и клетью антенну. В наушниках сквозь шум, писк, треск и другие помехи едва пробивается знакомая мелодия. Поет Лариса Александровская.

28 июля

Лю пишет о своих домашних делах, о наших фотокарточках, которые она взяла у Здановских. Белорусский номер «Сигналов» она еще не видела. А может, он и не поступал в продажу? Нужно будет попросить Янку Шутовича, чтобы он прислал мне хоть авторский экземпляр, потому что в Мяделе «Сигналы» и со свечой не сыщешь.

В поле теплый ветер. Можно было бы начать стихотворение:

Ветер свистел, пока я не вырвал

Свисток у него…

Вайнтрауб прислал в письме полные тревоги стихи Броневского. Только успеет ли набатный голос поэта-трибуна разбудить бдительность народа, усыпленную великодержавными, клерикальными и профашистскими колыбельными о единстве (которого никогда не было), о полной готовности (только не к обороне, а к новым расправам с рабочими и крестьянами) и дружбе… с фашистской Германией.

29 июля

Набросал черновик письма Вайнтраубу:

«Дорогой друже! Я получил Ваше письмо, за которое искренне Вам благодарен,— оно принесло в мой глухой уголок глоток воздуха. Последние вести от друзей из Вильно и провинции полны ропота и жалоб на жизнь. Одни — не имеют возможности писать, потому что мешают непрерывные визиты ангелов-хранителей, другие — болеют после Березы, третьи — не могут найти выхода из нужды и несчастий. И все-таки, несмотря на все это, осенью думаем взяться за издание своего журнала. Недавно из тюрьмы вышли два наших поэта. Итак, прибыло пополнение… Не знаю, правда, удастся ли мне нынешним летом выехать в Вильно и найду ли я там какую-нибудь работу. Слышал, что в «Вядомостях литерацких» была заметка Станислава Бруя о моем авторском вечере. Он, говорят, причесал меня под Есенина. С нетерпением жду последнего номера «Сигналов». Предыдущие номера получил. Спасибо. В газете «Наруд и паньство» (№№ 23-24) прочел дилетантскую статью П. Ластовки о нашей поэзии, а немного раньше — очень хорошие переводы стихов, сделанные Вами и Яворским. Еще не знаю, как обстоит дело с четвертым номером «Колосьев», посвященным польской литературе. Надеюсь, что, когда приеду в Вильно, нам удастся выпустить такой же номер «Белорусской летописи». Сегодня пошлю письмо Янке Шутовичу и попрошу его выслать Вам годовые комплекты «Колосьев». Боюсь, что не успею вовремя написать для «Сигналов» статью о современной белорусской литературе: все эти дни не выпускаю косы из рук. Вместе с письмом посылаю Вам подстрочники басен…»

30 июля

Вчера проходил мимо слободского кладбища. Оно напоминает громадный каменный завал памятников-валунов. Склон горы, как оспой, изрыт картофельными ямами. Ночью тут можно голову сломать. На старой сосне, что недалеко от могилы дядьки Тихона, гнездятся аисты. Хорошее они себе выбрали местечко!

Вечером долго сидел над стихотворением о родном языке. Родной язык! Он дается человеку вместе с сердцем при его появлении на свет. И по тому, как звучит твой язык, твоя песня, можно почувствовать, как живет народ.

А стихотворение не получилось, хотя, кажется, я продумал его до последней точки. Пришлось отложить. Когда-нибудь в другой раз вернусь к этой важной теме — чем больше по своему значению тема, тем более глубокого решения она требует. Кажется, это Виткевич говорил, что хорошо написанная капустная голова выше плохо написанной головы Христа.

Переписываю продолжение своего «Силаша».

2 августа

Наш сосед Захарка Колбун привез с последней ярмарки целый мешок новостей про войну, которая должна начаться на этой неделе. (У нас всегда каждому событию назначают точную дату, как-то даже конец света был назначен на Спаса, за два часа до восхода солнца.)

Захарка — интересный человек. Век свой он прожил в постоянной надежде на лучшую жизнь, а ту, что выпала на его долю,— и голодную, и холодную, и бесприютную — словно бы совсем и не считал своей жизнью, а так чем-то, только по какой-то ошибке ему доставшимся. За последний год он заметно осунулся, постарел. Быстро у нас тут стареют люди, только сосны в бору с годами подымаются все выше и становятся все более и более могучими…

Уже второй год в западнобелорусской литературе царит смерти подобная тишина. Прекратилась борьба за качество, за идейность. Ни атак, ни фронтов, просто так. Каждый, словно улитка, забрался в свою раковину и живет отдельной жизнью. Мы даже не заметили, как пролегла между людьми граница недоверия,— теперь перейти ее труднее, чем ту, что огорожена колючей проволокой, обставлена сторожевыми вышками; и разрослась на несусветной лжи и демагогии вражеская пропаганда, которая почти не встречает отпора. А если и встречает, то с опозданием. А за это время нарастают пласты нового вранья. Как недостает нам трибуны, чтобы все поставить на свое место, чтобы, как прежде, с нами вынуждены были считаться! Хорошо еще, что никак не удается забить радиопередачи из Минска,— их слушают не только крестьяне, но и осадники, и государственные служащие, и военные. Недаром правительственные круги упорно пытаются заглушить этот голос с востока. За слушание радиопередач из Минска полиция уже многих штрафовала, судила, высылала в западные воеводства.

Под руку попали два интересных стихотворения украинского поэта Макара Кравцова. Попробовал их перевести. Получилось не совсем как хотелось… Интересно, кто этот Макар Кравцов? Есть еще и Богдан Кравцов — автор сборника стихотворений «Сонеты и строфы». Чтоб не затерялись, нужно переписать хотя бы и черновые переводы этих двух стихотворений Макара Кравцова.

После знаменитых «Окон» [40] до нас доходит очень мало новинок украинской литературы. Единственным источником, где еще можно кое-что раздобыть, является кружок украинских студентов в Вильно. А нам, белорусским писателям, нельзя не знать литературы братских славянских народов — русской, украинской, чешской, словацкой, болгарской…

3 августа

У нас часто искушают писателей просьбами рассказать о своей работе. Сделать это увлекательно и интересно удалось разве что одному Маяковскому. Использовать подобные «исповеди» невозможно — за пределами рассказанного остается главное — талант, индивидуальность, человеческая неповторимость и тысячи, тысячи случайностей, которые невозможно предвидеть. Помимо всего — рассказы эти относятся к жанру воспоминаний, это оглядка на прошлое, а этим всем нам еще очень рано и небезопасно заниматься.

Все последние дни не было свободной минуты, чтобы собраться с мыслями и серьезно поработать. А работа писателя требует и шумных водоворотов жизни, и одиночества.

Со слов дяди Левона Баньковского записал вежливые формы обращения, которыми пользуется шляхта: васпан, вашесть, адан, вашмость, васиндзей, ягомость, ихмость, дзедзиц, шановны, добрадзей.

А это сведения от деда: на нашей Мядельщине в каждой деревне, в зависимости от качества земли, были разные наделы. В самом Мяделе волока насчитывала 8 десятин, в Пильковщине — 60, а в Шиковичах, где много сыпучих песков,— 120. И еще: когда-то был обычай прятать на свадьбах затычки от колес, чтобы раньше семи дней от молодого и семи дней от молодой не могли уехать гости.

4 августа

«Nonum prematur in annum» — «Пусть рукопись полежит десять лет»,— советовал Гораций. У него, видно, было много времени в запасе. Но хотя у нас его очень мало — рукописи наши десятилетиями лежат в судовых актах, в постарунках, следственных отделах и разного рода архивах, вплоть до тюремных.

Трудно писать вечерами после работы. Мысли громоздятся тяжелые, как валуны. Когда собирались спать, пришел к дяде Фаддею за лекарством Андрук Малько. Заболела корова. Пока дядя смешивал какое-то снадобье, Андрук рассказал нам, как он скрывался от армии, как его в пуне выследили полицейские и, когда прокалывали штыками сено, в которое он зарылся, тяжело ранили. И я помню эту ночь. К нам тогда полицейские приехали за йодом, чтобы перевязать Андрука, у которого и теперь еще через весь лоб синеет шрам от того штыка.

5 августа

Утром, едва выгнали стадо в Древосек на травы, появились волки. Я подался им наперерез — к Бели, где они обычно любят перебегать дорогу. Долго стоял в кустарнике, поджидая незваных гостей. И только когда сошел со своего поста, увидел двух волков, которые перебегали в Бель. Выстрел мой оказался таким неожиданным, что они, как ошалевшие, бросились удирать через Поморачинское болото — только брызги летели. Когда улюлюкал на волков, сорвал голос, теперь несколько дней буду ходить как немой.

Сегодня к нашему соседу Миколаю снова приехал секвестратор. Вместе с ним притащился и мядельский судья. Хорошо, что Миколай успел скрыться вместе со своими коровами в неверовских дебрях. Так панам и не удалось поживиться. Перед отъездом судья подошел к деду (тот закапывал возле межи камни), поздоровался с ним, поинтересовался, сколько ему лет, спросил, что делаю я, сказал, что читал мои стихи. Старик очень был удивлен и хвастался потом, что стихи его внука знает такое большое начальство. А я не стал разочаровывать старого, объяснять ему, что тут нечему радоваться, если прокуроры да судьи читают наши произведения раньше, чем читает их народ.

8 августа

Посмотрел только что привезенные из Мяделя газеты. Все чаще и чаще сквозь строчки международной хроники пробивается багровый язык пожара. А может, это только мне кажется? Нет. Во всех письмах последнего времени чувствуется тревога. Но, как это ни странно, замечаю, что люди начинают привыкать к мысли о войне. Пожалуй, ни одно живое существо на земле не может так приспособиться к любым обстоятельствам, примириться с любой житейской трагедией, катаклизмом, как человек.

Вайнтрауб прислал мне несколько своих переводов из Г. Тракля. Пишет, что подготовил переводы моих стихов для «Камены» и «Скамендра», что окончательно решен вопрос об издании на польском языке сборника моих стихотворений и трех сказок («Дед и щука», «Мухомор» и «Сказка про Медведя») с иллюстрациями его хорошей знакомой — художницы. Жалуется Вайнтрауб на свое одиночество, изоляцию. Видно, труднее всего выбраться из тюрьмы, которую человек сам для себя построит.

Что я могу ему посоветовать?

Помаленьку собираю материалы о Скорине. Сколько неразгаданных загадок в жизни этого человека! Собираюсь начать переговоры с П. Может, удастся мне у него на что-нибудь выменять словарь Павла Биринды, который он наверняка стянул в какой-нибудь библиотеке.

Хорошо бы еще познакомиться с мядельским муллой. Дед говорит, что это очень умный и интересный человек. Он видел у него, когда давал ему на выделку овчины и продавал дубильную кору, много старых книг в кожаных переплетах.

9 августа

Прочел последние номера наших литературных журналов. Набил оскомину одноплановыми, однозначными, одноцветными, лишенными какого бы то ни было подтекста произведениями. В другой раз не захочешь такую жвачку для беззубых и в руки брать.

Все, как говорят философы, развивается скачками. Маяковский — громаднейший скачок вперед. Литературные эпигоны долго потом заполняют своими произведениями те низины, через которые перешагнул гигант. Интересно, сколько времени пройдет до следующего скачка?

Сегодня на завалинке собрались мужчины, делились разными новостями.

— Слышно, большевики выдумали машину, которая делает погоду…

— Они все могут…

— Мой писал из Америки, что там прямо скрозь землю пробивают туннель до нас.

— Какой-то немец открыл способ добывать из навоза слирт…

И хотя в более неправдоподобные вещи поверили, в последнем открытии многие усомнились — с химией самогонки у нас все хорошо знакомы.

Вероятно, сейчас каким-нибудь открытием легче удивить ученого, чем человека неграмотного. Как мне кажется, все мы понемногу теряем первобытную способность удивляться.

Разговор перешел на самую больную после налогов тему — на суды: едва ли не каждого из них по нескольку раз таскали «до Сонду покою» — то за потраву на поповском сенокосе, то за лес…

— Почему-то судят все по законам божьим, панским, государственным, только не по-человеческим…

15 августа

Сегодня миром взялись за вывозку навоза. Даже из Бадзень приехал наш свояк Мартин. Целый день мы с ним вместе набрасывали навоз на телеги. Рассказал он мне про своего знакомого искусника столяра, который из дерева умеет делать разные игрушки для детей: мельницы, молотилки, кадушечки, свистки, сундучки с замысловатыми крышками, тайничками, сошки, бороны, грабельки, тележки… В прошлом году вырезал было огромную тарелку со всеми плодами, растущими в наших местах. Тарелку эту откупил у него мядельский войт пан Галка и послал, говорили, на какую-то выставку как экспонат «польского народного искусства».

Прибегала Тэкля. У ее дальних родственников умер ребеночек. Тэкля была на похоронах. Когда вернулись с кладбища, сестричка умершей стала утешать мать: «Не плачь… Зоське на том свете будет весело: я ей в гробик положила свою самую лучшую ляльку…» А когда увидела, что мать еще пуще залилась слезами, и сама расплакалась.

Ночи становятся холоднее. Даже окна начали запотевать. За порогом — осень. В саду ветер отрясает переспелые ранеты. До полуночи сижу у костра на сенокосе, где пасутся кони.

16 августа

Утром растрясал навоз, потом оббивал рожь на семена, а вечером распиливали с отцом на дрова вывороченную последней грозой старую, с дятловыми и шершневыми гнездами елку; она лежала, перегораживая дорогу на Барсуки. Дед копает новые ямы под яблони.

В свободную минуту и я ему помогаю. Работа тяжелая и кропотливая, потому что земля у нас — камень да глина. Попадается такая твердая, что и лопата ее не берет.

— Кто знает, а дождуся я с этих прищепов яблок? — будто у самого себя спрашивает дед.

Вчера в одной из таких ям его чуть не придавил громадный валун, под который дед делал подкоп, чтобы глубже осадить его в землю —очень уж он мешал во время пахоты и боронования. Едва поспел старый выскочить из ямы. Часто в эти ямы, как в ловушку, попадают полевые мыши, ящерицы. Осенью, пока сажают деревья, ветер успевает занести их листьями, а иногда до самых краев они наполняются дождевой водой.

17 августа

Ходил в Мядель — на почту и в гмину. Возвращался поздно ночью. Казалось, все время чувствую, как скрипит за плечами на звездной дороге Большой Воз — этот цыганский фаэтон. В темени Липовского бора ноги цеплялись за корни сосен, за усталость и сон. Чтобы не будить домашних, в хату влез через окно, оно было только прикрыто.

Записал дорожную сценку:

— День добрый, панок, сколько будет до Мяделя?

— А до Мяделя, миленький, пять верст, а для того лайдака, что проехал и не поздоровкался со мной,— двадцать пять верст будет…

19 августа

Интересно, сколько наших белорусских книг переведено на иностранные языки? Наверно, очень мало. Потому что и для переводов, как сказал Кнут Гамсун, выбирают страны, а не литературы.

Наконец получил № 75 «Сигналов», где напечатаны и мои стихи, переведенные Вайнтраубом и Яворским. Номер открывается прекрасным стихотворением Я. Пущи «К поэтам Европы».

С интересом прочел статьи Дремы, Ширмы, Путрамента и особенно В. Гротта «Ни шагу назад» — это лишком мало»…

Война надвигается с запада, как гроза. Гитлер готовится напасть на Советский Союз, а перед этим спешит обеспечить свои позиции в Европе. На очереди — удар по Польше. В своей статье Гротт распутывает змеиный клубок фашистской политики и стратегии. Тревожная и смелая статья. Но не слишком ли поздно прозвучал этот предостерегающий голос?

Все письма, что я получаю от своих друзей, полны невеселых предчувствий: мы вступаем в полосу важных событий.

А в моей Пильковщине — тишина. Все заняты в поле — самый разгар сева ржи. Дни стоят погожие. В Неверовском загорелось болото, синяя полоса дыма низко стелется по земле. Некоторые побаиваются, что огонь может добраться до сараев и стогов сена.

На ночлеге начал писать стихотворение «Тень».

Та тень всегда бредет за мной,

В пальтишко кутаясь безмолвно.

Мне холодно. Осенний рой

Листвы несут речные волны.

А за перилами моста —

Огней вечерних переливы,

За мною, где б я ни пристал,

Та тень влачится молчаливо…

20 августа

В. Скуза прислал ежемесячник «Хлопски свят» и «Чарнэ на бялым» со стихотворением В. Броневского «Штык да зброи». Hanibal ante portas. Война уже стучится в ворота. Об этом начинают говорить даже политические слепцы. Только на нашем Парнасе все еще продолжаются никому не нужные скучные споры, далекие от надвигающихся событий. Каждый критик предлагает «свои», затасканные всеми газетами темы, забывая, что в настоящей литературе не может быть повторений. «Впервые в белорусской литературе» должно перестать быть индульгенцией и пропуском на Парнас. Повторение уже открытого в искусстве у нас возможно только благодаря неосведомленности, неподготовленности наших читателей, среди которых многие еще и расписываются-то крестиками. Все это относится в первую очередь ко мне. Смешно было бы думать, что я знаю все свои недостатки. Поэзия без визы будущего — бескрылая птица. Есть у Антэ Цетинео в стихотворении «Без тебя» строки о любимой, их можно было бы сказать и о поэзии:

Приди!

Без тебя я — море без ветра.

Радость без крика, жизнь без смерти.

Прочел Я. Ивашкевича «Лето в Наане». Комедия, но полна драматизма. Некоторые критики упрекают автора, что он испортил эту вещь эротикой, грязью повседневной жизни… Все это глупости! Ивашкевич не боится диссонансов, явлений болезненных и «неприличных». Не обходят он их и в этом своем произведении, написанном, как все, что выходит из-под его пера, мастерски.

Многие, наверно, не раз повторяли первую строку «Пана Тадеуша» Мицкевича: «Литва, отчизна моя». Но только сегодня я задумался над более глубоким, я бы сказал, политическим смыслом этих слов. Он не мог так обратиться к Польше, которую он никогда не видел,— это было бы несуразностью. Польша существовала для него только как страна языка. Хоть и все другое было с ней неразрывно связано.

Но эту тему оставляю на будущее. Может, когда-нибудь напишу, как иные ученые мужи, ни о чем — целый трактат.

22 августа

Был на шароварочных работах. Окапывали канавами Мядельский тракт. Работал вместе со слободчанами, пильковщанами, магдулянами… Участок мне достался легкий — песок. За день выкопал две нормы. Домой возвращался через Шиковичи и Озерцы. Почему-то вспомнилась мне дорога из Пагирей на полустанок Яцуки. Может, оттого, что и лес был похож на тот, и сегодня, как и тогда, в сонных поселках меня долго провожали заливистым лаем собаки, и сегодня, как и тогда, я старался отодвинуть наступающий для меня новый день. В Верхах мигал огонь костра. Неужели дядька Фаддей все еще пасет лошадей?.. Над болотом сверкнула, падая, звезда. От излучины реки тянулся туман.

25 августа

Суды начали давать еще бо́льшие сроки наказания всем подозреваемым в прокоммунистической деятельности. Так, Янковской апелляционный суд к десяти годам прибавил еще два.

Теперь для каждого очевидно, что не своим временем распоряжаются паны.

Все газеты открыто пишут о приближении войны. Проводится мобилизация. На польско-немецкой границе давно уже льётся кровь, происходят стычки.

В последнем своем письме Н. пишет, что люди чужие нам часто ошибаются в оценке наших произведений. А мне кажется — наоборот. Со стороны видней. Н. уговаривает меня больше заниматься историей, прошлым, постараться высвободиться из плена социальных проблем, политических…

Снова засиделся до поздней ночи, пока не стала гаснуть лампа: В. прислал мне Бруно Ясенского. Читаю его «Якуба Шелю». Я впервые познакомился с белорусским переводом этой поэмы. В оригинале (как и каждое выдающееся произведение) она звучит гораздо сильнее.

Хотел послушать по радио последние новости, но ветер, видимо, оборвал мою самодельную антенну,— в наушниках только шум и писк, а потом и совсем замолчал мой детектор.

27 августа

«Курьер виленский» перепечатал с комментариями А. Микульки статью Ст. Бруча из «Вядомостей литерацких» о моем литературном вечере в Варшаве. И у того и у другого есть много интересных замечаний. Особенно удивила меня дальновидность Бруча: «Не знаю, Танк ли напишет белорусскую третью часть «Дзядов», но я уверен, что он прокладывает к ней дорогу»…

Из статьи Микульки узнал, что мои стихи перевел Ю. Лобадовский. Ничего я прежде не слышал об этих переводах и не знаю даже, где они печатались.

Послал письмо Яворскому, он намеревается перевести моего «Кастуся Калиновского». Это, кажется, будет второй перевод после скузовского. Правда, Скуза пока что перевел только вторую часть поэмы.

28 августа

Почему-то стало традицией говорить и писать об ответственности писателей перед историей. Писатели — за редким исключением — всегда восхваляли мир, а мир из века в век заливался кровью. Видно, об ответственности этой нужно напоминать кому-то другому.

Опять знакомлюсь по полученной от моих варшавских друзей литературе с новыми направлениями. А для меня, человека теоретически неподготовленного, дело это не такое простое. Ведь некоторые из современных направлений в искусстве появились на очень короткое время и, оставив в прихожей музея свою визитную карточку, канули в Лету. Думаю, что даже не каждый специалист, историк сможет вспомнить потом, как выглядел покойник, во что был одет, и что говорил. А кроме того, я, очевидно, по своему легкомыслию не способен долго задерживаться на идеях и предметах, которые кажутся мне скучными. В одном я убежден — не литературные школы и направления рождают писателей, не литературные школы и направления создают выдающиеся произведения. Повивальной бабкой как была, так и останется жизнь.

Снова до полуночи сидел за нудным делом — писал письма. С. обиделся, что я не ответил на последнюю его открытку из Варшавы. Не понимает он, что мы — белорусы— не слишком любим пользоваться перепиской, так как живем во времена, когда редкие письма доходят до адресатов. Да и его святой патрон — Адам не очень-то любил тратить время на переписку. Вот и дядя Рыгор пишет, что письмо композитора Кошица, которое с неделю тому назад я ему переслал, он еще не получил. Боюсь, что где-нибудь может затеряться это очень интересное письмо. Кошиц в нем писал про наши народные песни (он сейчас работает над их инструментовкой), писал про мой сборник «Под мачтой».

29 августа

Радуюсь тому, что вечера становятся все более длинными и у меня с каждым днем прибавляется больше свободного времени. Читаю Толстого, Конрада, Броневского, Шемплинскую, Галендера, Гамсуна, Диккенса, Бенду.

В Варшаве, Вильно и Львове аресты. Несколько писателей и журналистов отправлены в Березу Картузскую. Нужно быть готовым к самому худшему. Чувствую, что за каждым моим шагом следит полиция и разные ее прислужники; вся моя корреспонденция проходит через двойную, тройную цензуру — начиная от солтыса и мядельской полиции и кончая чиновниками воеводства и следователями. Нельзя писать даже про погоду — могут заподозрить, что и это шифр.

30 августа

За окном темень, хоть глаз выколи. Пока добрался до двери, сбросил с сундука какую-то крышку и пустую севалку деда, с которой он каждый год, надев новую рубаху, натощак, с солнцем выходит на извечную свою работу сеятеля.

Пройдя из конца в конец все поле, он, как что-то самое святое, передает севалку моему отцу: самому ему трудно уже ходить по свежей пахоте. В последние годы и я начал помогать им сеять.

— Может, лучиной посветить? — спрашивает мама. Снопик света сквозь раскрытые двери быстро разгоняет мрак. Я беру уздечку, сермягу и иду к болоту, где, если прислушаешься, можно издалека услышать, как, храпя и чвохкая спутанными ногами, пасутся лошади. Думал, не раскладывая костра, полежать под стогом, но от реки потянуло холодком, и я у старой вывороти вынужден был разложить огонь. Дерево, видно, было смолистым, потому что вскоре пламя, словно лесовой, начало прыгать, дразнить меня, корча гримасы, показывая то черные, то желтые, то красные языки, словно хотело вызвать меня на разговор. О чем оно хотело узнать? Я долго смотрел на огонь, пока он, устав, не пропал в горячей золе и меня не одолел сон.

Не знаю, сколько времени я спал. Разбудило меня лошадиное ржание и лязг колес в Великом бору. Это, наверно, наш сосед Езуп возвращался откуда-то домой. Занятный он человек. Даже в будний день он, случается, облетит все хутора, чтобы узнать, что слышно на свете. Раньше всех выбирается на ярмарку и позже всех возвращается. А если уж что продает — торгуется, как последний скряга. И очень любит ездить самой короткой дорогой, напрямки. Даже весной, когда никто уже не отваживается переправляться по ломкому льду Багорина в Мядель, он ездит, пока не провалится. Тогда уж рыбаки помогают ему выбраться из купели.

2 сентября

Вчера началась война. Началась она далеко от моей Пильковщины, но никто не знает, куда докатится ее пламя. Пришли ребята из Слободы, спрашивают, как им относиться к мобилизации, идти в армию или прятаться. Что им ответить? Мне кажется, эта война должна перерасти в войну против фашизма, и не только немецкого. И, конечно, мы будем в ней участвовать. Польское радио передает, что сбито шестнадцать немецких самолетов, что на Вестерплатте все атаки фашистов отбиты. Сколько сейчас там гибнет наших! Потому что из Восточных Кресов преимущественно посылали служить на западную границу, на восточной редко кого из наших держат…

3 сентября

У нас тут — словно ничего трагического и не произошло в мире, жизнь как шла, так и идет своей извечной дорогой. Утром отец бороновал рожь. Перед обедом я завел коней на отаву и, проходя через Жуко́ву, нарезал полную корзину подосиновиков и боровиков. Боровики, правда, старые, нетоварные. Молодые поснимали слободчане. Они приходят по грибы, когда еще и день не занимается. Чуть ли не ощупью их ищут.

Все уже начали копать картошку, в этом году она уродилась и на нашем подзоле.

Еще не решил, ехать мне в Вильно или оставаться дома. Сватковский полицейский Желязный уже дважды проезжал на велосипеде мимо нас. Что-то вынюхивает. Слышал, некоторые из пильковщан и магдулян, получив призывные повестки из волости, подались в лес прятаться. Все эти дни стоит ясная и теплая погода. Даже искупался в сажалке, в которой обычно замачиваем пеньку. Сажалку прошлым летом я углубил. Сейчас она полна рыжей болотной воды, затянутой зеленой рябизной водорослей.

4 сентября

Пришли с картошки. Руки пахнут землей и дымом от костра. Над столом на обрывке проволоки висит закопченная лампа. Ее свет падает на лицо деда, сидящего в углу, под образами. Дед со своей седой окладистой бородой больше похож на бога, чем засиженный мухами Саваоф. Мама застилает стол скатертью, сестра Милка раскладывает ложки. У каждого своя ложка. У деда деревянная, у нас самодельные, отлитые еще из военного алюминиевого лома нашим соседом-кузнецом. От истового и частого выскребывания горшков и мисок они поистерлись, стали щербатыми, однобокими. Такими ложками надо уметь есть, чтобы не разлить еду на скатерть и чтоб что-то да попало в рот. Отец всякий раз, садясь за стол, вспоминает, что надо купить новые, и всякий раз, приехав на ярмарку, жалеет денег на такую не слишком необходимую в хозяйстве вещь. «Было бы что есть, и старые еще послужат»,— говорил он. Видно, уж новые ложки, если доживем, будем отливать из нового военного лома…

А по деревням плачут матери, чьи дети в армии.

Засиделись за столом, пока не выгорел весь керосин в лампе. Я хотел было долить, но отец сказал:

— Не надо… В темноте не так докучают мухи.

А от мух и правда нет спасения. Никакими мухоловками и мухоморами их не изничтожить.

Ночью, наладив свой своенравный детектор, прослушал сообщение о бомбардировках Варшавы, Демблина, Торуна, Кракова. Под натиском немецких войск польские части вынуждены отступать на силезском участке фронта.

7 сентября

Утром солтыс принес приказ: с каждого хозяйства сдать для армии по нескольку мешков. Зачем эти мешки? Для укреплений? А вечером новый приказ: свезти в Кобыльник овес для кавалерии.

— Видно, неважнецкие дела у нашего мацарства,— скалит зубы Захарка,— если с первых дней войны стало оно собирать с мужиков мешки да оброк.

Вытащил же, черт, откуда-то это слово — «мацарство»!

Вчера, рассказывали, полиция устроила облаву на дезертиров, но поймать никого не поймала. Какой дурак будет сидеть дома! Пока тепло, в любом стогу можно переночевать.

8 сентября

Вместе с другими пильковщанами ездил в Кобыльник сдавать овес. Давно уже не был в Кобыльнике. После пожара, когда выгорели все прилегающие к базару улицы, городок отстроился и похорошел. Домой возвращался через Купу. На этот раз налюбовался досыта и ночными, и рассветными пейзажами Нарочи. В Скеме, как всегда, напоили коней. Нигде так охотно не пьют кони, как из этой болотной речушки. Какая-то в ней особенная вода. На триданавском кладбище, где еще перед первой мировой войной мой отец с дядей Тихоном искали клад, кого-то хоронили. Мы проезжали, когда вкапывали громадный сосновый крест. Среди старых зеленых сосен и почерневших надмогильных плит — белый, с широко расставленными руками — он напоминал какое-то нелепое чудище, с которым еще не свыклась окружающая природа. Домой вернулся под вечер. Над Великим бором долго пламенели облака, словно подожженные далеким пожаром. Из Мохнатки доносился плач: кого-то провожали на войну.

— Кого там могут провожать? — остановившись на крыльце с ведром воды, старалась угадать мама.

Сегодня сидели за вечерним столом молча. Никто даже не поинтересовался, как я сдал овес, с кем ездил, кого видел. Видно, каждый думал о той беде, что все ближе и ближе подступала к нашему дому.

Дед, я уверен, тревожился, что снова, как и в прошлую войну, все сбереженное, нажитое тяжелым трудом может пойти прахом, что земля снова порастет травой и кустарником, а все мы рассеемся по неведомым фронтовым дорогам.

Дядя Фаддей, наверно, жалел, что, столько лет проскитавшись по свету, в такое неспокойное время вернулся домой.

Отец, лучше всех других знавший, чем пахнет война, сидел хмурый и растерянный. Только к концу ужина стал советоваться с дедом, что делать завтра: копать картошку или кончать бороновать рожь в Древосеке.

— Надо было б подковать Лысого, а то совсем сбил копыта. Не на чем будет и в Мядель поехать по соль или спички. А ты, Домка, почему не вечеряешь?

— Успею! — отвечает мама и начинает шептать свои молитвы.

Молитвы у нее нескончаемые. Она молится за каждого из нас, молится за живых и за мертвых, за хату и землю, за всех людей на свете. Такой молитвы я нигде не слышал, как молитва моей мамы…

9 сентября

Мы — певцы народа небольшого, о котором в мире мало кто и слышал, и в то же время мы — певцы народа великого и такого богатого, что он даже не знает всех своих сокровищ, всех своих детей…

…Какой-то сегодня глухой день: ни газет, ни писем, ни известий от друзей — никак не могу наладить свой детекторный приемник. За что бы ни взялся — все, кажется, делаю не то, что нужно. Начал переводить интересное стихотворение Вайнтрауба:

Далонь, эатопленая ў люстры,

Пад мяккім дотыкам адчула

Жывую гіпсавую маску,

Колі яе са дна ўзняла,

Дык вызваліла цемру.

Захованую у чалавеку,

Які схіліўся над самім сабой…

За последние ночи прочел: Г. Маляпарта «Легенда Ленина», Слонимского «Сборник произведений», 3. Ундсет «Алаф — сын Андуна».

12 сентября

Прочел очень глупую повесть Стасько. Тут им зачитывается вся гминная интеллигенция. Кстати, никто, кажется, не задумался еще, почему подобные книги часто пользуются необыкновенной популярностью у читателей.

Ездил в Кривичи за лекарством для мамы, ее снова допекает ревматизм.

Лошадь, притомившаяся после пахоты, медленно тащилась широким и пыльным, изрытым колдобинами Сватковским большаком. Какими высокими выросли когда-то посаженные тут нами, школьниками, березы! Заслушавшись их шумом, я и не заметил, как проехал Озерцы и углубился в бор, не заметил и тучи, вскоре накрывшей густой сеткой дождя и меня, и сосны, и седые курганы. Мне пришлось остановить лошадь и под густым зонтом сосны переждать, пока утихнет дождь. В голову лезли разные фантастические образы, навеянные безмолвием этих курганов, в которых спит далекое прошлое, история нашей земли. Помню, когда учился в Сватках, мы ходили раскапывать эти курганы. В одном нашли кости, заржавевшую секиру, меч, в другом — красивые янтарные бусинки. Сейчас многие курганы распаханы, только в сосняке, перед Городищем, несколько десятков их еще доживает свой век. Среди сосен неожиданно появилась старенькая бабка с лукошком боровиков и так же неожиданно исчезла в гомоне и мраке можжевельника.

Дождь начал затихать, пошел мелкий. Может, эту весть лесным жителям и стал неутомимо выстукивать дятел на придорожной сосне?

В Кривичах возле ресторана встретились местные «политики»:

— Пане, немцы при встрече с нашими «лосями» [41] не знают, куда и бежать…

— А вы слышали? Англичане высадились в Гдыне.

— Наши совсем разбомбили Берлин…

— После затопления «Атении» и Америка не будет молчать…

— Не с теми швабы задрались… Наши в Пруссии...

— Французы прорвали и взяли линию Зигфрида…

Я только позавчера услышал, что Франция и Англия объявили немцам войну. Неужели правда, англичане успели уже высадиться в Гдыне? Ночью прослушал выступление президента города Варшавы Старжинского. Невеселыми были его заключительные слова: «Варшава… будет сражаться…»

14 сентября

Нашел в черновиках старое свое стихотворение «Каждый день тут ищут мою песню», написанное еще в 1930 году. Сперва хотел сжечь его, а потом решил переписать и спрятать, как это делают археологи, наткнувшись при раскопках на какую-нибудь старую ржавую мотыгу или каменный топор.

Снова в наши хутора наведывались полицейские. Один заехал к нам, будто бы напиться воды. Я вынес к колодцу старый медный, сделанный еще из гильзы снаряда ковшик.

Представитель власти поинтересовался, не собираюсь ли я куда выехать.

— А куда и зачем ехать в такое время? — ответил я.

Колеса велосипеда и сапоги полицейского были в грязи. Явно шатался зачем-то по нашим пружанским тропкам,— только там еще не просохли колдобины.

Вечером под яблонями собрал несколько корзинок опада и высыпал в сарае на сено. С запахом травы смешался аромат мундеров, титовок, антоновок. Сквозь открытые ворота на хмельной этот запах роем летят осы. Только звон стоит на сеновале.

Снова удалось выудить из разговоров деда несколько присказок:

«Долг не ревет, а спать не дает»;

«Умирать собирайся, а жито сей»;

«Доверие босяком ходит».

Целый день, как занозу, ношу в себе начало и конец стихотворения:

Хоронят солдат в Судетах,

Гробы тяжелы, как срубы,

А их везут на лафетах,

И плачут медные трубы.

....................................

Дабы мертвые не проклинали

Вас, что их на смерть повели,

Больше сыпьте на раны медалей,

На уста — молчаливой земли.

Записываю начало еще одного стихотворения, навеянного встречей с Балтикой:

Море! Вот когда увиделись с тобой мы,

Хоть мечтали о свидании не раз.

Мне так мало выпадало дней свободных,

А тебе далеко было плыть до нас.

Как я счастлив! Словно флаги, над тобою

Крылья чаек, зачерпнувшие волну.

Дай обнять мне эту линию прибоя,

Берега твои, и ширь, и глубину!

Наверное, теперь не узнал бы ни сожженной и разрушенной фашистами Гдыни, ни живописных береговых дюн, изрытых окопами, усеянных могилами. На волне рашинской радиостанции немцы начали передавать свои сводки. Неужели Варшава пала?

15 сентября

Давно не встречался с героями своей поэмы. Война, наверно, должна будет внести некоторые коррективы в их приключения, а может быть, придется и заново переписать всю поэму — очень медленно разворачиваются в ней события, и теперь я вижу все больше и больше недостатков в композиции. Но самое трудное — это сказать в произведении правду о нашей жизни. Без этого имеет ли какую-нибудь ценность поэзия, если она претендует на нечто большее, чем забвение?

Пришла открытка от Лю. Мои новые стихи она получила. Из дома никуда выезжать не советует. На мой довольно наивный, по-видимому, вопрос о конце войны пишет: «Думаю, что война кончится тогда, когда будет уничтожен Гитлер и весь его фашистский сброд»

Написанные ею в письме, газетные эти строчки показались мне такой глубокой правдой! Далеко не все еще отдают себе в этом отчет.

В конце Лю пишет, что будущее зависит от нас. Но какое нас ждет будущее? Я несколько раз перечитал открытку и удивился, что на небольшой полоске бумаги Лю смогла уместить столько важных для меня сведений и еще хватило места, чтобы пожурить меня за то, что с опозданием отвечаю на ее письма…

16 сентября

Радио передает противоречивые сообщения о положении на фронте. Одно ясно — польская армия разбита и отступает. Случилось то, что давно предвидели люди, хоть сколько-нибудь знакомые с экономическим положением страны и политикой санации.

Утром над Пильковщиной низко пролетели два самолета. Звук их не был похож на тот, который приходилось слышать раньше. Но какие на них были знаки —в тумане нельзя было разглядеть.

Целый день копали возле Красновки картошку. И хоть было тепло, я собрал старые, вывороченные плугом пеньки и разложил костер. Подошли слободские пастухи, чтобы просушить свои пропитанные болотной ржавчиной онучи и одежду. Рассказали, что на островах нашли чей-то самогонный аппарат. Коровы, налакавшись браги, целый день ходили пьяные.

Дует теплый южный ветер, шелестят подвешенные над амбаром крендели лозы. В хате пахнет свежим хлебом, у нас его выпекают на целый месяц. До самого вечера на лавке остывали разложенные буханки. Нужно помочь маме перенести их в кладовку…

17 сентября

Не знаю даже, с чего начинать записывать события этого дня. Разве что с восхода солнца, которое хотя и взошло точно по календарю, но это уже был календарь новой жизни, и солнце взошло по-новому.

Утром приехали на велосипедах слободские хлопцы. Среди них был и Кирилл Коробейник. Они первые услышали по радио и привезли мне эту ошеломляюще радостную весть — Красная Армия перешла границу и идет освобождать Западную Белоруссию. Интересно, что сама идея освобождения Западной Белоруссии с помощью наших восточных братьев не была новой. Но за двадцать лет оккупации она превратилась, я бы сказал, только в литературную тему. И когда заветная мечта осуществилась, мы этому удивились не меньше, чем осуществлению сказки.

Я одолжил у Глинских велосипед, и мы всей компанией двинулись в Мядель, где, по слухам, была уже Красная Армия. И действительно, в Новоселках мы увидели толпу крестьян, которая приветствовала красноармейцев и кричала «Ура!» проходящим мимо машинам и танкам. Весь этот бесконечный поток людей и никогда не виданной нами техники с шумом и грохотом победоносно плыл на запад. Мы поднялись на пригорок между новым и старым Мяделем. Кавалерийские части останавливались накоротке возле мельницы и поили из Мястры своих лошадей, а бойцы смывали с лица дорожную пыль и усталость.

Так вот она, наша свобода! Только встречаю я ее совсем неподготовленным. Вошла в хату эта гостья, а я от волнения не знаю, куда ее усадить, чем угощать, с чего начать беседу. Мне припомнился рассказ моей мамы о встрече двух солдат-односельчан, не видевшихся несколько лет. «Сидят,— говорила она,— у нас на завалинке, скребут картошку, молчат и усмехаются, поглядывая один на другого, не веря в свое счастье, что встретились на тяжких дорогах войны».

Под вечер хлопцы пошли по имениям разоружать панов. Взяли под стражу всех сватковских полицейских. Одному коменданту удалось скрыться. Полицейские Трупа и Желязный, часто делавшие у нас обыски н гонявшие нас по этапу в Поставы, встретившись со мной, перепугались. Видно, думали, что мы им устроим самосуд за их допросы в застенке, протоколы, штрафы… Но никто их не трогал. Передали, как пленных, в руки красноармейцев. А я вооружился осадницкнм браунингом. Винтовки взяли хлопцы, те, что пошли отнимать оружие у стрельцов и узлянских осадников.

22 сентября

Официально нигде еще не работаю, но и дома бываю редко. Организуются временные управления и крестьянские комитеты, милиция: целыми днями с бывшими капезебовцами наводим новый порядок на земле.

25 сентября

Нарезали наделы бывшей панской земли малоземельным мядельчанам и новоселковцам. Тут пригодились и мои кой-какие знания, полученные когда-то на мелиоративных курсах, хотя отмерять приходилось без землемерных приборов — вожжами да шагами.

Сегодня, когда был в Крестьянском комитете, подошел ко мне военный корреспондент. Назвался Быковским. Я подарил ему «Под мачтой». Интересовался моим творчеством, моей жизнью. Спрашивал, что я думаю делать, над чем собираюсь работать и т. д.

29 сентября

С ужасом обнаружил, что мне исполнилось двадцать семь лет. А у меня только несколько сборников стихов, из которых 75 процентов слабых, 20 — средних и только, наверно, 5 процентов хороших. Похвалиться нечем.

1 октября

Дома — содом. Приезжают, приходят, идут разного рода посетители, словно я советчик по всем делам. Одним говорю, к кому обратиться, другим пишу заявления, просьбы в разные советские учреждения. Среди посетителей есть и такие, что трясутся за свою землю, свои лавки, деньги — за богатство, которое они жадно собирали десятки лет и которое вдруг потеряло свою былую ценность. Противно бывает даже смотреть на вчерашних хозяев жизни. А ведь еще не так давно все вынуждены были с ними считаться. Сейчас они стараются быть незаметными, чтобы только переждать это грозное и непонятное для них время, непредвиденные ими события. Почему-то большинству подобных им все исторические перемены, все революции кажутся преходящими эпизодами, какой-то ошибкой.

Нужно ехать в Вильно. Но пока что не получаю оттуда никаких вестей.

Начал писать стихотворение — первое стихотворение на освобожденной земле, черновик которого мне уже не нужно будет прятать. Начало его мне не пришлось долго искать — оно было на устах народа: «Здравствуйте, товарищи!»

2 октября

Стараюсь как можно больше занести в свой блокнот. Заметки мои довольно хаотичны, но я надеюсь, что когда-нибудь мне удастся сложить из них свою таблицу жизненных элементов.

Передо мной очень серьезная проблема, проблема овладения новой тематикой. Возможно, все, что я писал до этих дней, мне самому вскоре покажется посланием с того света.

Сегодня в обед коршун наделал переполох в курятнике. Пока достали дедово ружье, коршун уже был над баней, и мы не успели его как следует пугануть. Нужно выследить, где его пристанище.

За ночь ветер натряс антоновок. Отец взялся клепать косы, наверно, будем вокруг гумна — уже в который раз — косить отаву. А то лошади повадились ходить туда, а потом залезают и в прясло. Только и смотри за ними.

Под вечер наши часовые обстреляли группу полицейских. Теперь паны, скрываясь, тянутся к литовской границе.

3 октября

Из газет, что пришли сегодня в Мядель, узнал, что 26 сентября в Вильно состоялось собрание интеллигенции, на котором выступали А. Луцкевич, С. Бусел, Ф. Гришкевич… Луцкевич призывал белорусскую интеллигенцию энергичной работой обеспечить расцвет культуры, науки, искусства Западной Белоруссии. Неужели никто из работников газеты не знает, что некоторые из сегодняшних трибунов, пламенно приветствующих советскую власть, всю жизнь, как могли, боролись против нее.

Состоялось собрание и в Белостоке. На нем выступили советские писатели: Лыньков, Кирсанов, Долматовский, Исбах.

В больших городах уже идут советские фильмы. Не знаю еще, когда двинусь из дому, но начинаю собираться в дорогу: складываю рукописи, сборники.

Мама развесила на частоколе вымытые, выскребленные крынки. Одни — черные, другие — обливные, рыжие, третьи — совсем желтые. Со стороны дороги кажется, будто это орава детей, свесившись через забор, высматривает, кто идет по дороге.

Под вечер начали с прясла снимать сухой горох. Я сбрасывал, а дед носил в сарай. Во время этой операции деду под рубаху забралась полевая мышь. Ну и натерпелся страху старый, пока не содрал с плеч рубаху.

7 октября

Письмо от Лю. Пишет, чтобы скорей приезжал в Вильно,— меня вызывает начальник Временного управления И. Климов. Нужно собирать манатки да ехать… Днем с Кириллом Коробейником и другими хлопцами ходили прочесывать лес, но никого не обнаружили. Постреляли из трофейного оружия и вернулись домой.

В Дуброве встретил Захарку. Рассказал он мне, как однажды поругался со сватковским попом во время исповеди, за которую ему нечем было заплатить.

— Я тебе,— пригрозил Захарка,— еще все окна повыбиваю, коли ты донесешь про мои грехи кому на земле или на небе.

И поп испугался. Без денег отпустил грехи.

10 октября

Утром в переполненном поезде, что подолгу останавливался на всех станциях и переездах, я приехал в Вильно. У Лю был для меня пригласительный билет на литературный вечер. В нем было написано:

«Уважаемый товарищ! Приглашаем Вас на литературный вечер с участием белорусских поэтов — орденоносцев Петруся Бровки и Петра Глебки.

Вечер состоится 10/Х в 5 часов вечера по местному времени в зале театра «Лютня».

Отдел культуры и просвещения Временного управления г. Вильно».

Времени до вечера еще оставалось много, и мы с Лю пошли бродить по городу. Вышли на Легионную, Погулянку, Завальную. Улицы, как никогда, были заполнены народом. Видимо, в городе было много беженцев из Центральной Польши, очутившихся в этом виленском мешке и теперь не знавших, куда податься. Многие старались перебраться в Литву, а из Литвы — на запад.

У театра «Лютня» висел огромный плакат с именами участников литературного вечера. Среди них было и мое имя. Мимо площади Ожешко, в направлении Зеленого моста, со страшным грохотом шли танки, катились на своих обручах громадные цистерны, их тащили могучие тракторы. Все смотрели на эту невиданную технику. Одни — с удивлением и восхищением, другие — растерянно: столько лет санационная пропаганда распространяла слухи, что Красная Армия вооружена старыми винтовками, фанерными танками и тому подобное… Потом пошел бесконечный поток грузовых машин, надолго перегородивший улицу Мицкевича и остановивший на ней все движение.

Вечер, как и нужно было ожидать, затянулся — много было выступающих. Кажется, это был первый такой большой интернациональный вечер в Вильно. Я выступал одним из последних. Читал фрагменты из «Нарочи» и новое стихотворение «Здравствуйте, товарищи!» После окончания вечера познакомился с Бровкой, Глебкой, Кучаром, Лебедевым. Они пригласили дядю Рыгора и нас с Любой на ужин в ресторан «Штраль». Вечер оставил хорошее впечатление. Особенно понравилась мне поэма Бровки «Про горы и степь», которую он прочел с ораторским пафосом.

Возвращаясь на Буковую улицу, мы с Лю всю дорогу говорили об этом необыкновенном вечере, о новых друзьях, о наших планах. Лю собиралась пойти работать учительницей, я — в редакцию газеты «Виленская правда», куда меня уже приглашал главный редактор Офенгейм.

Планы, планы! Завтра нам нужно быть у Климова, по вызову которого я и приехал в Вильно.

11 октября

Сегодня был в редакции газеты «Виленская правда», разместившейся в громадном здании бывшего «Курьера виленского». Редактор познакомил меня с некоторым работниками редакции. Их количество показалось мне астрономическим. До этого я работал в небольших наших газетах, где весь штат состоял из двух-трех добровольцев; они были и творческими и административным работниками и писали, и вычитывали, и рассылали свою газету. А в этом комбинате с несколькими десятками комнат можно было затеряться. Правда, на редакторском столе стояла целая батарея телефонов и даже был звонок, с его помощью редактор вызывал секретаршу и давал ей неимоверное количество различных поручений. Только тут я понял, что при таком размахе редактора и это количество людей может оказаться недостаточным.

Перелистывая подшивку «Виленской правды», я неожиданно наткнулся на свое стихотворение «Послушайте, весна идет». В нем кто-то дописал бессмысленную четвертую строфу, у меня ее не было. Неужели это сделал тот Быковский, которому я когда-то в Мяделе подарил свой сборник?

Во Временном управлении нас с Лю очень сердечно встретил Иван Фролович Климов. У Ивана Фроловича на столе лежали мои сборники стихов, говорил он со мной как с давно знакомым ему человеком. После этой встречи мы шли с Лю по Вильно — первый раз! — такие окрыленные и счастливые. Хотелось поделиться нашей радостью с друзьями, но где их сейчас найдешь! Все работают, все перебрались на другие квартиры. И все же надо попробовать отыскать Кастуся, Бурсевича, Каросаса, Путрамента и других.

Вечером пошли с Лю в кино «Гелиос». В толпе я увидел лукишкинского стражника Стшелецкого; он сразу куда-то исчез,— может, заметил меня. Кого только тут не встретишь, в этом городе!

В переполненных ресторанах сидят бывшие помещики, правительственные служащие, переодетые в штатское полицейские и военные — пьют день и ночь, словно справляют поминки по былой жизни.

13 октября

Снова был с Лю у Климова. От него узнали о передаче Вильно Литве. Климов приказал выдать мне шестьдесят злотых на переезд в Вилейку, куда он и сам со своими сотрудниками собирался перебраться дней через семь — десять.

Целый день мы готовились с Лю в дорогу. И хоть времени у нас было совсем мало, после обеда мне еще удалось обойти Закрет, побывать даже на Замковой горе, на берегу Вилии, где летом 1936 года мы с Павликом и Герасимом, забравшись на плоты, писали воззвание, начинавшееся словами: «Притыцкий должен жить…»

Признаться, жаль было расставаться с Вильно, с которым у нас связано столько воспоминаний. Но едем мы навстречу новой жизни, и она обещает быть более счастливой, более интересной и содержательной. Заходил к Казику Петрусевичу. Все наши польские друзья тоже собираются переезжать в Вилейку.

Вечером забежал попрощаться с дядей Рыгором. Он мне подарил свой новый сборник «Наши песни». С радостью я узнал, что и он этими днями со всей семьей уедет на восток. Из Вильно сейчас столько выезжает людей, что возле билетных касс и днем и ночью толпа. Вокзал переполнен, началось великое переселение. Все, что веками не проявляло признаков движения, стронулось со своего места.

15 октября

Дни, события проносятся со скоростью кинокадров. Вернулся на свою Пильковщину. Лю до переезда в Вилейку остановилась у моей сестры Веры в Сервачах. В деревне все — кому надо и не надо — строятся, пилят лес. Когда вел с Верхов лошадей, где-то за Плесами пылало зарево далекого пожара. Дед и отец стояли на крыльце и гадали, где и что могло гореть. Говорят, что в сторону Губской пущи стягиваются невыловленные полицейские и осадники, потому что у нас тут все дороги под контролем народной милиции. Видно, это паны и выгнали из пущи и графского леса стадо диких свиней. Свиньи появились в последние дни на наших околицах и роются на картофельном поле.

20 октября

От Путрамента из Докудова пришла открытка. Пишет, что сел за повесть. Что-то в последние годы тянет его на прозу. Уж не думает ли он совсем распрощаться с поэзией? Жалуется, что после Вильно очутился в какой-то сонной атмосфере. Просит сообщить ему, куда я собираюсь податься, и, если обоснуюсь на новом месте, прислать свой адрес.

После полудня подменил на арбе дядю Фаддея. У того сегодня плохое настроение. На каменистом Древосеке треснули новые оглобли. Клянет трудную эту землю на всех известных ему языках. Некоторые немецкие, испанские и особенно чешские слова, привезенные им из бесконечных странствий, привились и в нашем доме. Даже отец мой часто употребляет их в разговоре.

Пришли Сашка Аеаевич и Кирилл Коробейник. Стреляли по шапкам из трофейного, отобранного у узлянских осадников, оружия. Остаться бы нашим шапкам без единой пробоинки, если б не вмешался дядя Фаддей — он так их изрешетил, что они теперь и воронам на гнезда не годятся.

Под вечер собираемся перенести на ток сухую гречку. В этом году она не уродилась. Не взять ее было ни серпом, ни косой. Рвали, как лен.

25 октября

Спустя много лет снова очутился в старой и знакомой Вилейке. Сейчас трудно узнать бывший глухой уездный городок, славившийся своим высоченным костелом и построенной еще при царе тюрьмой.

Когда смотришь на город со стороны луга, его разноцветные одноэтажные домики и заборы напоминают белье, развешанное на веревке, натянутой над переполненным зеленоватой водой корытом Вилии.

Со станции я пошел к Бутару. Я у него когда-то квартировал, а с его сыновьями — Миколаем и Василем — вместе учился в гимназии. Думал, может быть, на какое-то время мне удастся у него остановиться. Но небольшая хатка Бутара была так набита квартирантами, что и носа не было куда сунуть. А у самого старика — беда: сыновья еще не вернулись с войны. Последние письма пришли из Варшавы. Посидели мы с ним, поговорили про самые разные свои дела. День был довольно теплый. На станции, забитой военными эшелонами, гулко перекликались паровозы. Ветер стелил по земле их тяжелый дым, гнал через сады, огороды, в сторону лесопилки, откуда доносились незатихающий визг циркулярок, гул и грохот грузовиков.

Распрощавшись с хозяином, я пошел разыскивать областной отдел народного просвещения и редакцию. Никто из встреченных по дороге вилейчан еще не знал, где они находятся, а я только догадывался, что такого рода учреждения должны быть где-то в центре города. Шел я старыми, знакомыми улицами, которые остались такими же, какими были пятнадцать — десять лет тому назад. Только кое-где над бывшими частными лавками висели новые вывески: «Обувной магазин», «Хлеб», «Книги и школьные принадлежности». Хотел было зайти в чайную перекусить, но народу там было много, и я пошел дальше. Неожиданно в старом парке встретил своих старых друзей Милянцевича и Канонюка. И они приехали сюда из Вильно. Работают в больнице, живут где-то на окраине. Дали мне свой адрес, просили, чтобы вечером зашел к ним.

В парке на небольшой полянке стояла сколоченная из досок трибуна. Видно, тут происходил какой-то митинг. На одной из скамеек кто-то спал, прикрывшись газетой. Может, и мне придется, если не найду пристанища вот так провести ночь. Дорожки парка, казалось, горели от золотого листопада.

28 октября

Завтра в Белостоке открывается Народное собрание! Жаль, что я, занятый переездом из Вильно в Пильковщину, из Пильковщины в Вилейку, не смог поехать корреспондентом или обыкновенным зрителем в Белосток. То, что сейчас там происходит, мне, как поэту Западной Белоруссии, нужно было бы видеть своими глазами, слышать своими ушами. Пережитое самим не заменят никакие, даже самые подробные отчеты, корреспонденции, реляции, рассказы друзей.

В областном отделе народного образования мне предлагают работу в отделе национальных школ, поскольку я знаю польский язык. Тут много вильчан работают инспекторами, инструкторами, методистами. Вообще, куда бы ни пришел, всюду предлагают работу, работу и работу. Признаться, даже не верится, что для всех есть paбота. Я помню, сколько лишних рук было в моей Пильковщине, на Мядельщине. А что уж говорить про наши Восточные Кресы!

29 октября

В небольшой комнате мы живем втроем: Канонюк, Милянцевич и я. На всех нас две кровати, стол, этажерка и одно кресло. Больше в этой комнате ничего не может уместиться. Сплю на столе. Такое же положение и у Любы, и у Ендриховских, и у Дембинских, и у Петрусевичей, и у Штахельских. Ничего не поделаешь. Вилейка не Вильно.

Вместе с Езосом Кекштасом целый день отбирали книги для школьных библиотек. Наверно, их свезли в пустые комнаты областного отдела народного образования со всей Вилейки. На некоторых книгах были экслибрисы, подписи их былых владельцев, печати: адвокат, доктор, комендант полиции, майор, судья… Тут даже из отходов можно было бы подобрать и себе хорошую библиотечку. Сколько разных журналов, годовых комплектов газет, брошюр! Потом, когда понадобится, их и со свечой не сыщешь. Беда только — некуда их девать. Я взял «Клима Самгина» на польском языке и несколько номеров журнала «Аркады».

30 октября

Работаю с Лю в редакции нашей областной газеты. Я — литработинком, она — машинисткой. Работы у меня не очень много, но, видно, в редакции придется сидеть целый день — править материалы, писать корреспонденции, отвечать на письма. Особенно много в наш отдел культуры поступает стихов. Приходила в редакцию Ганна Новик, с которой я наконец-то познакомился лично — переписывался я с ней давно. Она очень интересный человек. Работает сейчас в сельсовете, целый день занята. Призналась, что за стихи и взяться некогда. А жаль. Я бы послал ее учиться. Сейчас есть кому агитировать за советскую власть, хотя Ганне кажется, что без нее в Куренце власть эта не сможет укрепиться и победить. На прощание достала все же из портфеля два своих стихотворения. «Делайте с ними что хотите»,— сказала и уехала. Я прочел стихи, и правда — над ними еще работать и работать.

2 ноября

На адрес редакции пришла открытка от наших слонимских поэтов. Они интересуются, что я делаю, над чем работаю. Пишут, что уже «активно включились в строительство новой жизни». А я вот и не знаю, включился я или нет. Требуют, чтобы я им прислал адреса всех западнобелорусских поэтов и писателей. Где я их возьму? Все адреса остались в редакциях виленских журналов. Там их и нужно искать.

Из Долгинова приехал В. А. Сосенский. Рассказывал, что когда-то он был связан с «Нашей нивой». Хвалился, что вывел в люди своего соседа и земляка Змитрака Бядулю, познакомив его с сотрудниками этой газеты. И сам он писал когда-то стихи, заметки, очерки. Самобытный человек, и язык его белорусский сочный, богатый, хоть учился он только несколько лет, и то в еврейской духовной школе. Хотелось мне дольше поговорить с Сосенским, который хорошо знает многих наших писателей старшего поколения и даже некоторых моих родичей в Докшицах и Кривичах, но меня позвали к редактору, и я вынужден был с ним попрощаться.

Собираюсь поехать на строительство дороги Вилейка — Молодечно, чтобы написать очерк или стихотворение для нашей газеты. Я был уже несколько раз на многих участках народной стройки. Во время последнего рейда испортилась наша машина, и я ночевал в Красном, потом поездом, с пересадкой и разными дорожными злоключениями добирался домой. Очерк мой на материале этой поездки редактор забраковал, так как я не показал в нем безграничного энтузиазма строителей. А какой мог быть энтузиазм, если непрерывно моросил холодный дождь и на всей трассе всего несколько подвод работали на подвозке камня. Может, и новый мой очерк ждет та же участь. Никак я не могу уловить нечто неуловимое, что дает газетным очеркам других сотрудников зеленую дорогу на страницах нашей газеты, хотя и мало что остается от них в памяти.

Приходил ко мне один из начинающих поэтов.

— Расскажи,— говорит,— как писать стихи.

— Как писать,— отвечаю,— я и сам не знаю. Могу только рассказать, как писали другие или как не нужно писать…

Ушел недовольный.

Познакомился со своим соседом — Иваном Ивановичем Янушком. Он привез мне из Глубокого, где разбирал архивы дефензивы, мою фотографию, сделанную еще в мае 1933 года.

А у хозяйки — гости. Снова попойка. Патефон чуть ли не в десятый раз играет старую пластинку «Разбитое сердце».

Начали, черти, танцевать.

Пора спать. Удастся ли уснуть под эту мелодию танго о разбитом сердце?

3 ноября

Сессия Верховного Совета СССР приняла закон о включении Западной Белоруссии в состав СССР и об объединении ее с Белорусской Советской Социалистической Республикой. Это знаменательное событие уже никогда никому не вычеркнуть из нашей истории. Героическая борьба белорусского народа нашла свое окончательное и славное завершение, поэтому нельзя переоценить значение этого акта. Не верится, что за полтора месяца в жизни произошло столько изменений! Я эту дату — дату, с которой мы начали зваться людьми,—навсегда золотыми буквами внес бы во все наши календари, как самый большой праздник после Великого Октября.

Нет еще у нас произведений, которые бы показали тему воссоединения нашего народа во всем ее эпическом величии. Придется, видно, и мне моего «Силаша» переписывать. В центре событий ставить не героя-одиночку, а народ, проблему поисков правды и проблему границы, которая веками глубокой раной кровоточила на нашей земле. Граница! Несколько раз я ее пересекал в своей жизни. Еще и сегодня, мне кажется, я испытываю то волнение, с каким я смотрел на нее, когда учился в Радашковичах, или потом, когда сентябрьским утром 1932 года переходил ее у Погоста…

Цепами дождя ветер молотит по деревьям, оббивая последние листья, по лужам, покрывая их оспой холодных пупырышков, по плечам прохожих, которые, торопясь, бегом возвращаются с работы домой.

На Советской улице догнал Лю. Думали переждать самый буйный шквал дождя под навесом пожарной команды, но и тут не было от него спасения. В этом здании когда-то, еще гимназистом, я смотрел «Запорожца за Дунаем». Денег на билет не было. С утра до начала спектакля просидел за пожарной бочкой. Натерпелся я тогда страха, потому что, выбираясь из своего убежища, перевернул какое-то ведро, и все стали на меня шикать. Ну и дождь! Проводил Лю до ее квартиры. Хозяйка топила печь. Огонь то весело потрескивал, то вздыхал от порывов ветра.

4 ноября

Городской парк оккупировали цыганки. Чуть ли не каждому прохожему предлагают погадать. Откуда их столько понаехало? Возле реки горят костры, на скупой осенней отаве пасутся лошади…

У костела нагнал меня какой-то работник обкома.

— Вы товарищ Танк?

— Я.

— Скорее садитесь в машину. Ищу вас сегодня по всему городу.

В приемной секретаря обкома я встретил нескольких знакомых товарищей. Всего тут было человек двадцать. Вскоре пригласили нас к секретарю. От него мы узнали, что вся наша группа тут же выезжает на легковых машинах в Минск. Не оставалось времени ни на то, чтобы переодеться, ни на то даже, чтобы оставить дома портфель, набитый разными редакционными бумагами (в нем к тому же лежал еще мой трофейный браунинг). Я немного беспокоился, что не успел сдать эту холеру. А ну как на старой границе начнут просматривать вещи и обнаружат его?

От Вилейки до Молодечно — дорога знакомая. Не один раз измерил я ее своими ногами. Сейчас ее ремонтировали, укладывали новый булыжник, поэтому много было на ней объездов. Но ехать, да еще впервые, на легковой машине было приятно. Я любовался старым трактом, что тянулся из Молодечно до Радашковичей; ветер кружил над ним желтые листья берез. Перед Радашковичами мы сделали на несколько минут остановку. К нам подошли дети с корзинками клюквы.

— В школу ходите? — спросил я у малышей.

— Конечно ж… А почему, дядя, у вас пять колес?

Шофер начал было объяснять, но дали команду ехать, и мы тронулись в путь. В Радашковичах не останавливались. Промелькнули знакомые улицы местечка, белые стены костела, низенькие дома, кладбище. А потом снова пошли живописные взгорки. Я достал блокнот, чтобы занести в него свои впечатления, но дорога дальше была вся в ухабах, и я засунул блокнот в карман,— все равно не смог бы прочитать потом свои иероглифы. Разве только приехав на место, смогу серьезно взяться за свои записки. Перед отъездом созвонился с редактором и обещал ему написать для газеты очерк о своем путешествии в Минск и о праздновании Октябрьской годовщины. Начало вечереть. Видимо, Минск был уже совсем близко, потому что на небе все сильнее и сильнее разгоралось зарево его огней.

5 ноября

Остановились в новой гостинице «Беларусь». Жаль, что окно моего номера выходит не на улицу, а на заваленный разными ящиками и бочками двор. Ну ничего. Не через окно, думаю, я буду знакомиться с нашей столицей.

Это уже моя третья встреча с Минском. Первая состоялась в начале осени 1922 года, когда мы возвращались из беженства. Я тогда с отцом добирался до Комаровки, где жила тетя Соня, еще на конке. Помню, когда возвращались назад, чтобы втянуть в гору старый и скрипучий, переполненный людьми вагон, к конке подпрягли еще пару лошадей. Город тогда показался мне тихим, спокойным. Чем-то даже он напоминал оставленный нами Тихвинский переулок в Москве.

Вторая встреча с Минском — снова осенью 1932 года —была менее приятной: спасаясь от преследования полиции, я очутился в Минске и просидел две недели в тюрьме, пока не выяснили, кто я.

В громадной общей камере я встретился тогда с комсомольцами из Новогрудчины. Среди группы уголовников, спекулянтов, перебежчиков они обнаружили двух сыщиков дефензивы, что пытали их в околотке. Потом нас, комсомольцев, перевели в лучшую камеру, дали газеты, журналы. Но в общей камере мы так завшивели, что некогда было и читать — все время уходило на борьбу с этой нечистью. А сегодня — третья встреча с Минском, городом, который после Москвы был тем революционным центром, к которому вели все наши западнобелорусские дороги; с городом, который мы часто вспоминали в наших воззваниях и произведениях, а враги с бешеной злобой склоняли во всех обвинительных актах и приговорах суда: «ориентация на Минск», «контакты с Минском», «переписка с Минском», «слушали радиопередачи из Минска»…

Отдыхать не хотелось. Пошел один знакомиться со столицей. Как-то очень быстро вышел на главную — Советскую — улицу и пошел в сторону Свислочи. Помнил, что главную улицу где-то возле электростанции пересекает река. Слился с толпой. Наверно, тут были и люди, с которыми мне суждено будет вскоре познакомиться, а может — подружиться…

Было заметно, что Минск переполнен военными. Видимо, близость границы наложила свой суровый отпечаток на облик столицы Белоруссии. Неожиданно на одном из зданий заметил вывеску: «Дом писателя». Из дверей вышла какая-то шумная компания. Интересно, что это за люди? Я постоял с минуту на углу улицы. Не умещаясь на тротуарах, растекаясь до самых трамвайных рельсов, по ней непрерывно плыл вечерний людской поток. Начал моросить мелкий дождь. Время было возвращаться в гостиницу.

6 ноября

После завтрака пришла к нам очень симпатичная представительница областного отдела народного образования и ознакомила нас с программой нашего пребывания в Минске. Программа такая, что не знаю, удастся ли ее осуществить, столько в ней встреч, экскурсий, вечеров…

8 ноября

Как и следовало ожидать, у меня не только не было времени написать хоть что-нибудь для газеты, но и просто сделать какие бы то ни было записи. С утра до поздней ночи ездил по колхозам, заводам. За обедом встретил Анищика,— он успел побывать в Доме писателя и познакомиться с М. Лыньковым, Кузьмой Чорным. Видел Якуба Коласа, и тот подарил ему — с автографом — свой сборник. Анищик уговаривал и меня пойти с ним в Дом писателя, но я отказался — не хотелось отрываться от своей группы, да и не совсем удобно было лезть туда, куда тебя не приглашали.

Под впечатлением праздничного парада и многотысячной демонстрации минчан я начал стихотворение «На площади Ленина».

9 ноября

Вернулись из Москвы делегаты Народного собрания. Встретился с Притыцким, В. Царуком, Ф. Пестраком. Со всеми ими впервые встретился в Минске, хотя не раз перекрещивались наши дороги в Западной Белоруссии. Просидели почти всю ночь, вспоминая прожитые нелегкие годы, общих друзей и знакомых. Среди делегатов встретил и Михася Машару. Из Москвы он приехал бодрый, окрыленный. Выпили мы с ним у меня в номере бутылку шампанского. И эту ночь не пришлось отдохнуть.

11 ноября

Познакомился с Янкой Купалой, Якубом Коласом, Змитраком Бядулей, Михасем Лыньковым… Колас и мне подарил с автографом свою повесть «Трясина».

Разве только уже в Вилейке запишу впечатления от этой взволновавшей меня встречи. Снова едем куда-то выступать…

18 ноября

«Красная смена» дала большую подборку стихотворений поэтов Западной Белоруссии и фотографии Иверса, Нины Тарас и мою. Выступили на днях в Минском пединституте: Пестрак, Машара, Тарас, Гелер, Иверс, Моргентой и я. Не могу привыкнуть к беспрерывным литературным вечерам в громаднейших аудиториях и особенно к приемам, речам и тостам. Чувствую свою отсталость и нетренированность — потому что ни пить не умею, ни речей застольных говорить не умею и совсем не ориентируюсь в рангах, иерархии. А это, кажется, нужно учитывать.

В гостиницу «Беларусь» возвращаемся поздно, и я сплю так, что даже сны мне не снятся.

Что-то начинает тянуть домой. Было бы лето, завалился бы на сеновал, полный гнезд, целительного щебета ласточек, звона ос, тихого шуршания полевых мышей, и отдохнул бы от всей суеты. А сено у нас — особенно то, что из Барсуков,— какими только не пахнет травами, цветами, побегами. Просыпаешься пьяный от запахов. Смотришь и не сразу узнаешь свой чердак заваленный березовыми плашками для сохи, звеньями для колес, запасными деревянными осями, полозьями и какими-то досками, которые дед не дает пускать в расход потому, что они могут понадобиться ему на гроб. Через незабитую щель виден треугольник неба. По движению облаков угадываешь, с какой стороны дует ветер.

Звонили из редакции «Полымя». Собираются в одном из номеров напечатать подборку моих стихов. Спрашивали, кого еще из западнобелорусских поэтов я бы посоветовал им напечатать. Вообще, если мы еще немного ориентируемся в советской белорусской литературе, то наши минские товарищи до самого дня освобождения почти ничего не знали и не слышали о многих из нас.

Ни у кого не могу толком узнать: где Михась Василек? Слышал, что он был мобилизован в польскую армию. Хоть бы он не погиб где-нибудь.

19 ноября

Выступал в Вилейке на вечере интеллигенции. Аудитория довольно трудная. Среди присутствующих много было железнодорожников и польских учителей, работавших еще при санационном польском правительстве и получавших значительно большую зарплату, чем теперь. Некоторые наши агитаторы — особенно из восточных районов — не ориентируются в этих делах и удивляются, когда встречаются с подобными фактами. А тут нечему удивляться. В полуфашистской панской Польше, даже при массовой безработице, правительственные служащие, особенно в Западной Украине и Западной Белоруссии, были не только служащими, но и колонизаторами, и полонизаторами (в большинстве это выходцы из Центральной Польши) — надежной опорой санации во всех ее начинаниях.

Вернувшись домой, просмотрел журналы, их собралась целая гора. Люблю журналы читать с конца — с рецензий и критических статей. Мне кажется, что объективности оценки произведений того или другого писателя мешает канонизация некоторых высказываний, которые дозволено только цитировать, но нельзя оспаривать, даже тогда, когда они расходятся с правдой, фактами.

…Интересно, кто из моих бывших учителей живет сейчас в Вилейке? Мне очень хотелось бы повидать учительницу русского языка и литературы Можухину, латиниста Мироновича, учителя польского языка Крошевского и других.

Я еще, как ни странно, не встретил ни одного из своих одноклассников по гимназии. Нужно попытаться разыскать Люсю Волынец, Миколу Гаврилика, а они помогли бы найти и других вилейчан.

20 ноября

В редакцию заходил Путрамент. Сказал, что ему предложили работать вместе с нами в «Вилейской правде», но после Вильно областной центр показался ему такой глушью, что он вряд ли останется тут. Может, лучше ему поехать в Белосток или Львов, где, говорят, собралось много польских писателей. Обедать пошли с ним во вновь открытую возле костела столовку. Вечером условились встретиться у Дембинских.

21 ноября

Мои друзья — Милянцевич и Канонюк — собираются ехать на работу, кажется, в браславскую больницу. Итак, я этими днями могу стать единственным хозяином нашей небольшой комнатенки. С Буровым на редакционном грузовике ездил в Мядель и Пильковщину. В дороге несколько раз портилась машина. Возле деревни Березняки простояли несколько часов в лесу. Холодно. Замерзли. Только в полночь добрались до нашей хаты. Дома все уже спали. Даже не слышали, как мы въехали во двор.

В новой хате было холодно. Пошли греться в старую. Мать растопила печь, начала готовить угощение. За столом Буров сказал, что мы с Лю собираемся пожениться. Мама, стоя у печи, сразу поинтересовалась, будем ли мы венчаться в церкви или по-новому. Отец, как более передовой, обошел юридическую сторону вопроса: «Это, Домка, не самое важное… Ну что ж, если решили жить вместе, живите счастливо…»

Я был очень благодарен своему случайному свату за то, что помог мне в этом деликатном деле, и постарался поскорей перевести разговор на другую тему.

Чтобы окончательно выгнать нашу дорожную простуду, мама подала нам крынку горячего молока и миску с медом. Потом, когда все ушли спать, подошла ко мне, присела на кровать и стала расспрашивать, как мы с Лю думаем жить, не голодаем ли мы, есть ли у Лю какая подушка, потому что, наверно, уезжая из Вильно, она не успела ничего с собой взять.

— Я ей, сынок, пошлю своего тонкого льняного полотна, есть у меня для нее хорошее и суконное, вытканное в двенадцать ниток покрывало… Что бы это мне еще ей послать? А? Ты слышишь?..

22 ноября

Нет спасения от стихов. Целый день я читаю, правлю или отвергаю и пишу авторам письма. Я и не представлял себе, что у нас столько пиитов. Правда, среди них много халтурщиков. Последних интересует: сколько им заплатят за строчку, почему их редко печатают, хотя они написали целые тома стихов, почему «их пролетарской музе не дают ходу». Один из них — Габриэль Парнасский (конечно, псевдоним) из Смаргони, угрожает, что будет писать в ЦК и выше. Самое любопытное, что у каждого графомана есть свои поклонники; они, как и сам автор (а может, даже и по его просьбе), пишут в редакции, да и в другие учреждения, от имени благодарных читателей хвалебные отзывы, рецензии на эти стихи.

Забыл спросить у Путрамента, слышал ли он что-нибудь о Броневском. Неужели ему не удалось уйти из оккупированной Варшавы? Где Л. Пастернак, Шенвальд, Кручковский, Скуза и другие польские революционные писатели?

В редакционной библиотеке нашел вывезенные предусмотрительным нашим редактором Офенгеймом из Вильно годовые комплекты польских литературных журналов и газет. Среди них: «Месячник литэрацки», «Левар», «Обличче дня» и другие прогрессивные органы печати, которые я более или менее систематически читал в свое время. Но кроме них были тут и «Вядомости литэрацке», и эндекско-зсеровская газета «Проста з мосту», санационный «Пён» и другие. Всем этим в редакции никто не интересуется, хотя тут можно почерпнуть много ценных сведений. В свободное время постараюсь полистать их и пополнить свои знания о классовых ихтиозаврах.

23 ноября

В нашем небольшом деревянном трехкомнатном домике живет жена бывшего полицейского с маленькой дочкой. Сам он куда-то сбежал, а может, и наши его сослали. Почти каждый вечер у нее собирается какая-то веселая компания, до поздней ночи надрывается патефон, слышен пьяный шум. Сама хозяйка, кажется, собирается уехать к родителям в Варшаву. Распродает свое имущество, вещи мужа, мебель. Все это смахивает на поминки, хотя гости и веселятся, и только маленькая, забытая всеми больная девочка надрывается-плачет. Хоть иди и разгоняй их всех.

На улице поднялся ветер. Расшумелись старые тополя. Нужно пойти закрыть ставни. На электростанции, видно, не хватает тока, потому что свет на нашей улице то включают, то выключают. Но даже тогда, когда дают свет, лампочки горят так тускло, что читать невозможно. Следовало бы и печь затопить, а то ветер выдует из дома все тепло.

Из Пильковщины привез часть своего «архива». Начинаю наводить порядок в поэтическом хозяйстве — пересматриваю все написанное. Нахожу теперь очень мало стихов законченных. Почти все требуют правки и правки. Только на все не хватает времени.

За домом, за огородами слышен непрерывный шум проходящих поездов. У переезда, как пьяные, кричат их протяжные гудки. А в перерывах воет злой осенний ветер, обрывающий с деревьев последние листья.

24 ноября

Утром в редакцию нашей вилейской областной газеты Буров принес последний номер «Литературы и искусства» со статьей А. Кулешова «Поэзия Максима Танка». Это первая статья в советской печати о моем творчестве. Все смотрят на меня как на именинника. А я радуюсь и тревожусь одновременно, потому что все время не перестаю думать о стоящих передо мной творческих трудностях. Последние мои стихи — семантичные, однозначные, дидактические, рассчитанные на короткий век жизни и на нетребовательного читателя.

Как после поэзии бунта перейти к поэзии строительства? Мне предстоит догонять тех, кто с первых дней своей жизни сжился с новой темой, с новой действительностью. Хоть садись на одну парту с первоклассниками.

Есть один — самый легкий способ; воспевать то, что видишь и что хотел бы видеть. Но такая перспектива не для меня. Кроме того, в атмосфере идиллии мускулы могут совсем атрофироваться. Беспокоит меня и долговечность разного старья, в сравнении с которым даже Ф. Богушевич кажется более современным. Не могу еще понять: какой образец, модель рекомендует наша критика? Один — Маяковский. А еще? С каждым днем у меня увеличивается количество вопросов, и на большинство из них я пока что не нахожу удовлетворяющих меня ответов. Учусь дышать наступившей тишиной, воздухом, в котором уже отгремели грозы, хотя отголоски их иногда и приносит западный ветер. В Минск я не стремлюсь. Очень уж тесно заселен там Парнас богами. Да и дела тут у меня непочатый край.

Редактор газеты советует написать подвал в помощь молодым. Я ему сказал, что хотел бы принадлежать к числу писателей, которые больше пишут сами, а меньше говорят о том, как нужно писать.

Последние дни чертовски загружен перепиской, литературной консультацией. Работаю в отделе культуры. Работа не трудная, но отнимает много времени. Каждый день в газету нужно давать определенное количество строк.

26 ноября

Написал несколько слабых газетных стихотворений. Стою над пустым колодцем своей поэзии, из которого я, кажется, все до дна вычерпал, и не знаю, скоро ли он наполнится живой струей. А может быть — не наполнится?

Плывет река

Малиновка,

Сонливая, ленивая.

А в глубине, в речной тени

Сомы ютятся и лини,

Подводники,

Дремотники.

И лес над водами густой,

Повитый мохом, дерезой

И тишиной.

На кочках седоватых тут

Какие ягоды растут!

Кровавые и черные,

Коварные, снотворные.

Лесная птица их склюет,

Угомонится и уснет

Возле реки Малиновки.

Но я, чтоб здесь не обомшеть,

Удрал в тот мир, где можно петь,

Где можно тешиться, тужить,

С открытыми глазами жить.

27 ноября

Как быстро Вилейка меняет свой облик! Словно кто-то разбудил этот город. Вилейка строится, как не строилась за всю свою историю, каждый день перевозят сюда опустевшие осадничьи и панские особняки.

Кто-то должен был бы записывать сегодняшний день Вилейки, наиболее славные даты его настоящего и прошлого, имена бывших подпольщиков, революционеров. А то спохватимся, да будет поздно, если все уже покроется пылью забвения. В каждом городе, поселке должен быть свой летописец, чтобы ничего, что достойно внимания, не забылось. Потому что газетная хроника не может охватить всего, что происходит, а часто еще ее объектив бывает направлен только на парадную сторону жизни.

При огарке свечи (на нашей улице снова выключили свет) дочитываю на польском языке трилогию Перл Бак «Земля благословенная». Когда-то видел поставленный по этой эпопее фильм. Как и книга, он оставил глубокое впечатление. Жаль, что по переводу не могу судить о красоте языка оригинала. Человек, знающий только один язык, напоминает матроса, плавающего в водах только своего, закрытого моря.

28 ноября

Получил телеграмму от М. Лынькова. Он вызывает меня в Минск. Целый день бегал, оформлял документы (командировку, пропуск), готовился к поездке.

Все реже и реже берусь за перо, чтобы делать свои заметки. Может быть, потому, что, когда я теперь перелистываю их странички, все пережитое кажется мне очень, очень далеким и даже не вполне реальным. Сегодняшний день заполнил собой и прошлое. Сентябрь пролег границей между тем, что было и что есть, и никто из нас не хочет возвращаться назад — даже если по ту сторону и осталось что-то дорогое.

У меня же остались только мои лукишкинские дневники, номера «Решеток» и «Политзака», заполненные наивными юношескими думами-мечтами, незрелыми повестями и стихами. Может быть, и сейчас еще лежат они в вентиляционных душниках камер 10, 14, 124… Пусть лежат, пока ветер свободы, раскрывший тюремные двери, не разрушит окончательно стены ненавистных казематов.

На стене висит недавно купленный календарь; в нем, кроме даты, долготы дня, времени восхода и захода солнца, напечатано, сколько лет Великой Октябрьской революции — революции, что победно шагает по всей земле.

Примечания

1 Грипсы - тюремная переписка политзаключенных.

2 Закрет - парк в Вильно.

3 Эндеки - народные демократы - крайние националисты.

4 «Бибула» — подпольная коммунистическая литература, нелегальное издание.

5 Дзедзиц (польск.) — помещик.

6 ТБШ — Товарищество белорусской школы, прогрессивная культурно-просветительная организация.

7 Пацификация - карательные усмирительные акции полиции, армии.

8 Ужедники (польск.) - государственные служащие.

9 Дзядэк (польск.) - дедушка.

10 Матиевский - палач в Польше.

11 Кресы (польск.) - окраины.

12 Хадеки - христианские демократы.

13 На Завальной улице находились редакции газет, журналов, книжный магазин партии христианских демократов.

14 Ст. Ендриховский — один из организаторов антифашистского Народного фронта в довоенной Польше, выдающийся экономист и публицист, член Политбюро ЦК Польской объединенной рабочей партии.

15 ПАТ - польское телеграфное агенство.

16 Дюбуа - один из лидеров левого крыла Польской социалистической партии, сторонник Народного фронта. Арестован в 1940 году фашистами. Погиб в Освенциме.

17 Павьяк - тюрьма для политзаключенных в Варшаве.

18 Стояк - улей, выдолбленный из толстого дерева.

19 «Громада» — массовая легальная революционная организация трудящихся Западной Белоруссии (1925-1927 гг.).

20 Г. Дембинский - один из виднейших деятелей молодежно-коммунистического движения Польши. Был расстрелян в годы войны фашистами.

22 Адама Мицкевича и Якуба Коласа (Константина Михайловича Мицкевича).

23 Стихотворение А. Мицкевича с польского перевел П. Карабан.

24 Гмина (польск.) - низшая админмстративно-территориальная единица.

25 Макар - один из руководящих деятелей КПЗБ. Фамилия его мне до сих пор не известна.

26 «Домбровщак» - газета, издававшаяся в Испании польским батальоном, а позже бригадой Домбровского.

27 Цат Мацкевич - редактор реакционной газеты «Слово».

28 «Двойка» - военная разведка.

29 Девоционалии (лат.) — предметы религиозного культа.

30 Островский, Алехнович - белорусские националисты, сотрудничавшие с дефензивой.

31 Строка из стихотворения русского советского поэта В. Кириллова.

32 Резгини - приспособления для переноски сена.

33 Шароварочные работы - обязательная трудовая повинность на строительстве дорог.

34 Ройсты - болотные заросли.

35 Околот - солома в снопах, после первоначального ручного обмолота.

36 Поставня - сосна, к которой вертикально крепятся пчелиные ульи.

37 К этому времени Коммунистическая партия Западной Белоруссии была распущена.

38 Офяра (польск.) - жертва.

39 Стебачки - деревянные бруски для оттачивания кос.

40 «Окна» - литературный журнал, орган революционных писателей Западной Украины. Издавался во Львове.

41 «Лоси» - марка военных самолетов.