Люблю трагический финал

И зачем только она дала ему телефон! Сгоряча как-то получилось. Неумно и неосторожно. Теперь она должна по крайней мере постараться быть лаконичной.

— Нет. Ничего нового мне не известно.

— Ну что ж, тогда извините…

— Не за что.

Формальный обмен любезностями закончен.

Еще секунда, и в трубке зазвучат короткие гудки.

— Погодите…

Та запись на зеркале, застряв где-то в подсознании, давно уже не давала ей покоя… И теперь, когда Аня слышала голос этого Лагранжа, заноза дала о себе знать…

Не может быть, чтобы он не обратил внимания на исписанное губной помадой зеркало!

— «17 ч Мол». Что, по-вашему, это значит?

Наступила явная пауза. Обдумывал ответ? Или он его знал?

— Не надо исповедовать метод дедукции, чтобы сообразить, что цифра 17, записанная помадой… на зеркале… наспех… в ванной… означает: семнадцать часов. Элементарно, Ватсон.

— А может, частей?

— Ну да. Дама вылезает из ванны — в это время звонит радиотелефон, она разговаривает… о чем-то договаривается, записывает торопливо на зеркале — даже за ручкой не сходила — помадой… И пишет, скажем, семнадцатая часть… Том второй, параграф третий. «О вреде порочной жизни женщин легкого поведения для иммунной системы…»

— Ну, это я так: для контрверсии, чтобы вы были убедительнее… — смутилась Светлова.

— Затем…

— Да, что затем?!

— Раз договорились о времени, значит, надо договориться и о месте встречи.

— Ну, ясное дело: тогда бы она написала название улицы… хотя бы первые буквы… «Мол», это что за улица? Молостовых? Я тут посмотрела алфавитное оглавление улиц Москвы…

— Никакое не ясное дело… Если это какая-то популярная улица в центре Москвы, зачем это писать? Что она, не может запомнить?! Скорее всего это не улица маршала Таратуткина в двадцать седьмом микрорайоне спальной окраины. Когда люди говорят по телефону: хорошо, давай на Пятницкой… зачем это писать? Не могу поверить, что москвичка, тем более Джулька, станет тратить на это губную помаду…

— Ну ладно, пусть так… Значит, без улицы. Тогда что такое «Мол»?

— Ну, где люди могут договориться о встрече… под вечер? У кинотеатра, у магазина, у метро, у кафе…

— У ресторана.

— Так…

— Вы знаток ресторанов?

— Нет, но… — он неожиданно замялся, — тут и знатоком не надо быть: место популярное.

— Ресторан «Молоток»?

— Ваша правда, Анна.

— Я могу расправиться с вами вашими же аргументами… Если это такое популярное место, зачем на него тратить губную помаду?! Тоже ведь можно запомнить…

— Вот вы и не правы, девушка. Не учли специфики профессии. У Джульетты масса знакомых, контактов, клиентов, встреч… Это вам не целомудренная посетительница библиотеки имени Некрасова, которой назначают одно свидание в полгода…

— Ну и что же… теперь?

— Необходимо произвести обследование местности.

— Что сие означает?

— Я вас приглашаю.

«Ну вот дорасследовалась… — растерянно подумала Анна. — Хорошо хоть, что придется исследовать такую местность, а не какую-нибудь другую. То есть хороший ресторан в центре города, а не какую-нибудь помойку за границей МКАД».

Она нахмурилась.

— Что вас, собственно, смущает?

— Вот, право, не знаю… удобно ли?

— Это в интересах следствия, мадам. Не смущайтесь.

— Платим каждый за себя…

— На здоровье… Напрасно вы думаете, что бедный компьютерщик будет настаивать на ином варианте.

— Ну вот и хорошо.

Машины теснились на узкой улице, забираясь передними колесами на тротуар возле арки, ведущей в уютный двор… Мощные внедорожники, которым бы ездить по тайге…

Очевидно, это было время съезда. Да и место как нельзя более популярное.

— Постоим? — предложил Лагранж. — Не будем торопиться?

— Не будем, — согласилась Анна.

Они сделали вид, что стоят и болтают в непринужденном ожидании. Хотя Аня только и делала, что глазела по сторонам…

Эта женщина поразила воображение Анюты.

— Принцесса… — восхищенно выдохнула Анна. — Нет, не принцесса… Королевна.

Балетная осанка, гордые плечи, «держит шею», как Уланова… взгляд скользнул по окрестностям и людям, протискивающимся по тротуару сквозь строй машин, как по букашкам, тле садовой…

Меха, бриллианты…

Диссонансом, правда, выглядел жест ее кавалера — небрежный хлопок пятерней по заднице.

— Нет… — вздохнул Лагранж, — не принцесса и не королевна. Обыкновенная проститутка.

— Обыкновенная?

— Ну, пусть необыкновенная… А все равно шлюха. Красивая, дорогая… Для нас в данном случае важны не категории и не разряд квалификации работницы, а суть…

«Вот тебе и суть! — с сожалением подумала Аня. — Такая неземная красота, такая гордыня… И вот, пожалуйста…»

Это опять была пробка, и Стариков углубился в прайс-листы… Пробки стали обязательной частью жизни, и в общем, если ничего не горело, никакая особо важная назначенная встреча, — он даже их любил. В комфортабельной машине с кондиционером да водителем… да с мобильным офисом… Ну не хуже, чем в кабинете, даже лучше — начальство не войдет.

Стариков оторвал взгляд от бумаг, устало потер глаза. И в изумлении узрел через окно свою любимую светловолосую жену Анну.

То есть, конечно, не было ничего странного в том, что она оказалась в пять часов вечера на этой улице. Изумление относилось главным образом к тому, что она, стоя под аркой с надписью «Ресторан «Молоток», непринужденно болтала и вроде как кого-то дожидалась с молодым человеком приятной — что с неудовольствием отметил Петя — наружности.

Оный человек смотрел на его жену, как показалось Пете, неприлично влюбленными глазами… Аня о чем-то, смеясь, оживленно ему говорила.

Машины впереди сигналили.

Пробка у светофора рассасывалась… И когда служебный автомобиль компании тронулся с места, Стариков только успел увидеть, как его супруга под ручку со своим спутником заруливает под арку… во двор известного дорогого ресторана. «А ведь это был именно спутник», — подумал Петя. Надежды на то, что Анна, просто проходя по улице, случайно встретила знакомого и остановилась на пять минут поболтать, не оставалось.

Стариков посмотрел на часы.

Шестой час… Ленчи закончились, впереди время интимных ужинов.

С приятными спутниками, с музыкой и свечами…

Машина рванула вперед, пересекая освободившийся перекресток и бульвары.

— Приятного аппетита… — пробормотал удивленный Стариков.

— Петрович, теперь в офис? Больше никуда не заезжаем? — уточнил водитель Паша.

— В офис, в офис… — подтвердил насупленный Стариков. — Никаких переработок на сегодня… Надо успеть к домашнему семейному ужину.

Стариков с удивлением обнаружил в себе некоторую зловредность и коварство, о которых раньше даже и не подозревал. Он приедет домой, как полагается какому-нибудь госслужащему, ровно в шесть тридцать.

И интересно, что там, дома, ему расскажут?

Сущий полтергейст: дома его встретила жена.

Старикову стало стыдно за свой азарт ревнивца, желающего прищучить обманывающую супругу.

— Это была не ты? — растерянно спросил Петя.

— Не я? В каком смысле? — уточнила Аня.

— Ну там, около «Молотка»… Только что…

— Я, — только и ответила Светлова.

Все-таки за что Стариков обожал свою жену, так это за редчайшее, просто раритетное человеческое свойство — честность.

— Мы просто не попали с ним в этот ресторан — там надо, оказывается, заранее заказывать столик.

— С ним?

И Анна подробно, почти час рассказывала о том, что случилось с ней за последнее время.

— Ну вот… И в связи с этим самым «Молотком» у меня возникла версия…

— Версия?! — возмутился Стариков. — Опять версия?!

Все время, пока Аня рассказывала, он тяжко вздыхал и с трудом сдерживал свое возмущение. Наконец оно вырвалось наружу.

— Опять за старое?! Ты хоть понимаешь, во что ты ввязываешься?

— В общем, если честно, не очень…

— И это, Аня, заметно! Ты только подумай: идешь в ресторан с клиентом какой-то проститутки!

— Не какой-то, а Джули.

— Очень существенное уточнение. — Петя саркастически хмыкнул.

— Не иронизируй.

— То, что вам ставили школьные отметки в один классный журнал, как выяснилось, никак не повлияло на ее нынешний образ жизни. Это, видишь ли, Анна, в данный момент не так уж и существенно! И от того, что вы знакомы, ничего не меняется.

— Нет, меняется. Я ее знаю. Меня просила помочь ее мать. И от этого никуда не денешься. Петя, я не могу сама себя обмануть и представить, что никогда не училась с ней в одном классе.

— Вот что… не будем упражняться в искусстве спора… Просто пообещай мне, что больше никогда не увидишь этого человека… И вообще!

Аня кивнула.

Петру не надо было долго объяснять, как он волнуется за свою жену. Она и сама это хорошо понимала. В конце концов, кто ей дороже всего на свете? Разве Джуля? Нет, конечно. Ей дороже ее муж.

И Аня только кратко кивнула в ответ на просьбу своего супруга.

И не пожалела. Особенно на следующий день… Ведь это сказка, когда на носу Новый год и на пороге квартиры стоит любимый и засыпанный снегом, как Дед Мороз, муж с таинственным конвертом в руках. И эта тайна, этот сюрприз — тур в Египет. Недельный.

Снова парение и невесомость в дивных декорациях подводного тропического мира…

Дайвинг! Лучшее из всего, что есть на свете…

Вот и старая знакомая… Мурена…

Встречи с ней страшно популярны среди обитателей отеля «Шахерезада», это непременная деталь «охотничьих рассказов», существенно их украшающая…

Повезло и Ане…

Вдруг за спиной метнулась еще одна змееподобная тень… Светлова невольно вздрогнула… Окружают они ее, что ли…

Тревога оказалась ложной.

И снова парение…

Минуты, когда забываешь все…

Почему-то вместо этого Светлова вспомнила… Вдруг вспомнила другую водную толщу…

Это случилось с маленькой Анной в детстве — на нашем черноморском советском юге…

Озеро в горах — с голубовато-белой водой… Говорили, что это оттого, что в ней много серебра… Кто хотел верить — верил…

Все купались, естественно, в море… Каждый день, понятное дело, пляж. А рыжая девочка-соседка, тоже курортница, подначивала Светлову пойти вечером искупаться в этом озере… Тем более что располагалось оно не так уж и далеко.

— Водичка — во! — соблазняла рыжая «сирена». — Теплая-теплая… И серебра в ней представляешь сколько… Потом даже на коже остается…

В перспективе вынырнуть из воды покрытой слоем ценного металла — что-то в этом было…

— Как называется озеро? — спрашивает Светлова.

— Никак… — Девчонка смеется. — Озеро Никак.

Потом Светлову просветили: озеро называлось Змеиным… И в нем действительно можно было искупаться… Но делали это только смельчаки и только днем, когда змеи грелись на солнышке, свернувшись клубками на прибрежных камнях.

С наступлением сумерек змеи соскальзывали в воду… Как по команде. И тогда вода кишела змеиными извивающими тенями.

Вот такая тень, как Ане показалось, мелькнула только что за ее спиной.

Настоящие ядовитые, опасные змеи любят купаться по ночам.

Тогда Аня и понятия не имела, что змея, как обыкновенная кошка, — ночное существо… Днем спит, ночью купается…

Анна, к счастью, не поплавала в этом озере… Банальная детская причина — родители не отпустили… И до сих она не поняла: знала рыжая девочка, что она предлагала Светловой, или нет… Если знала… То вот уж поистине новаторский способ отмщения и лишения жизни — идеальное преступление. История, предшествующая коварному плану Рыжей была такова…

Они познакомились с Рыжей в тени огромного дерева, грецкого ореха, на краю неглубокого круглого колодца. Край его был выложен большими гладкими камнями, на которые взрослые обычно ставили ведра и на которых так удобно было разложить, когда играешь в дочки-матери, все приданое куклы: платья, кукольную посуду… все те драгоценные и важные сердцу тряпочки и тарелочки, без которых немыслимо детство ни одной маленькой девочки…

Круглый глаз колодца, наполненного холодной артезианской водой, поблескивал зеркальцем, когда сквозь густую крону грецкого ореха удавалось пробиться солнцу. С его дна поднималась прохлада. И посреди пышущего жаром раскаленного кавказского лета это место было самым удобным и приятным во дворе…

Розовый шелк заскрипел и лопнул… На платье куклы образовалась противная зияющая дыра… Приезжая девочка изо всех сил тянула куклу к себе…

— Отдай сейчас же! Я первая придумала эту игру!

— Но это моя кукла…

— А я придумала игру! Отдай!

Анна так боялась, что кукла сломается… Но ей не хотелось уступать! Не хотелось отдавать куклу этой противной рыжей девчонке, с которой она на свою беду согласилась поиграть… И она тоже, правда не так яростно и сильно, тянула куклу к себе…

— Или отдашь мне куклу… или я оторву ей руку! — снова прошипела рыжая курортница, выпучив белесо-серые бесцветные глаза.

Анино сердце сжалось от безысходности… Она понимала, что куклу надо отдать. Рыжей было совершенно не жаль чужую игрушку, и зла она была, как маленький черт… Но характер, характер не позволял Ане идти на уступку противнице!

Голова куклы, обрамленная светлыми локонами, запрокинулась набок… Шелк кукольного платья опять предательски натянулся…

Треск разрываемой материи был похож на короткий старческий смешок…

— К-хе…

И долгое время потом ей казалось, что глаза куклы в это мгновение внезапно расширились и какую-то долю секунды, не мигая, в упор, словно живые, смотрели на ее противницу…

Словно загипнотизированная их силой, рыжая девочка вдруг ахнула, выпустила куклу из рук и, поскользнувшись на гладком камне, опрокинулась назад…

Ночью Анна проснулась от кошмара: она наклоняется над круглым колодцем, и сквозь прозрачную воду на нее в упор смотрят выпученные белесые глаза девочки-курортницы… Рыжие волосы полощутся и змеятся под водой… И когда от ветерка по воде проходит легкая рябь, кажется, что девочка, которая хотела отнять у нее куклу, кривит губы, как будто хочет заплакать…

И она хнычет одно и то же:

— Зачем твоя кукла утопила меня?!

Разумеется, наяву рыжая девочка не утонула…

На визг и детский плач сбегаются взрослые… Мокрую и плачущую курортницу вытаскивают из воды и укутывают в полотенца. Воды в разгар жаркого лета в колодце было воробью по колено, именно поэтому детям и разрешали играть возле него… Но шок, который Анна испытала, когда Рыжая летела в колодец, наполнил кошмарами детский сон, и в нем сцена получила совсем другое продолжение. А кукла, которую каждый ребенок в детстве втайне считает живой (например, все дети верят, что игрушки, когда их никто не видит, двигаются), приобрела особую, немного зловещую силу…

В общем, коварная рыжая девочка отнюдь не утонула.

Да и сама Аня не искупалась в страшном Змеином озере.

Но что-то… какая-то чертовщина в этой истории была…

Шекспир и вслед за ним Маргарет Тэтчер считают, что в жизни бывает время приливов и отливов. Наверное, бывает и время — полоса — каких-то запредельных, чуточку паранормальных штучек.

Во всяком случае, эта детская история обогатила Аню существенным опытом: человеческое коварство не имеет границ.

Но почему именно теперь вспомнился ей тот детский сон? Много лет ее не настигало это воспоминание — и этот колодец, и как она заглядывает в его глубину. И видит там на дне…

— Брр!

— Давай руку, сосулька! — Петр протягивал ей ладонь, помогая вскарабкаться на яхту.

Да уж… Брр… Все хорошо в декабре на Красном море… И загорать приятно — сухим, разумеется, — в шезлонге, на песочке, на припеке… и плавать не холодно… Но вылезать из воды, да на ветерке. Студено!

— Ай-ай-ай… Дайте нам полотенчико, дайте нам халатик махровый, люди добрые, — запричитала Анна. — Сами мы не местные…

Добрый муж, конечно, тут же закутал обожаемые плечи в пушистое полотенце и прижал Анюту к себе:

— Теперь не холодно, кочерыжка мокрая?

— Теперь нет. — Она блаженно закрыла глаза.

«Не холодно и не страшно…» — хотела добавить она. Но не стала. Еще станет расспрашивать, что случилось да как… Да почему было страшно? А откуда она знает почему?! Что-то похожее на предчувствие.

Да нет… Нервы. Просто тень, якобы метнувшаяся за ее спиной, испугала ее… Вызвала неприятные воспоминания… Но теперь, в пушистом полотенце рядом с мужем, это происшествие уже стало понемногу забываться.

Айла родилась на том участке земной территории, где цвет кожи у населения передает всю мыслимую у хомо сапиенс гамму оттенков: от иссиня-черного до рыжего в веснушках и шоколадного, и даже молочной белизны и белокурости…

Этот африканский перекресток был связан с настоящей Черной Африкой древними торговыми путями золота через Сахару. И откуда, наверное, брало начало происхождение Айлы. Из колдовских глубин, магии, ворожбы и заклинаний, видений — сквозь огонь костра, гул барабанов, шум ветра…

Иначе как объяснить, что под стук колес поезда Краснодар — Москва, который вез студентку Кубанского университета на каникулы в столицу, в купе, слабо освещенном лиловым светом ночника, ее вдруг стали душить кольца змея Бид…

Это была древняя африканская легенда о змее, живущем в колодце… Змея Бид, как и многих других змеев в мифах многих других народов мира, умиротворяли жертвами — молодыми красивыми девушками…

Бороться с Бид было бесполезно, потому что, едва удавалось какому-нибудь богатырю срубить голову змея, высовывающуюся из колодца, вместо нее вытягивалась из темной глубины другая.

Вот этот колодец и примерещился Айле в полуосвещенном купе пассажирского поезда. Да не приснился, поскольку она вроде и не засыпала — только прикрыла глаза… А именно примерещился! Вдруг возник ясно и грозно, как видение, как высветившаяся на стене картинка «волшебного фонаря»… Однако говорят, что вот такие видения в полудреме — полугреза в полусне — и бывают по-настоящему вещими… Более правдивыми, чем то, что видишь во сне, когда спишь глубоким сном.

Да, вот так у Айлы и было: то ли спала, то ли бодрствовала — и не помнит, прикрывала действительно ли глаза, — но вдруг сквозь веки — картинка!

Айла, едва сдержав крик ужаса, присела на своей полке…

Она так ясно видела этот колодец… И так ясно чувствовала силу, увлекающую ее туда, в глубину поистине нечеловеческую… Непреодолимую… Такую, что нет смысла сопротивляться.

Только кольца удава, или питона, или змея мифического могут объять такими стальным тисками, что не вырваться, не выскользнуть, не спастись.

Впрочем, в Москве, на залитом солнцем перроне, Айла быстро забыла пригрезившийся кошмар… Каждый день ее пребывания в столице был расписан по минутам… Музеи, Третьяковская галерея, театры, парки, Бородинская панорама…

В небольшом Краснодаре училось много иностранных студентов, преимущественно темнокожих, и все они старались использовать студенческие каникулы, чтобы посмотреть другие города России, прежде всего Москву и Петербург…

В Краснодаре эти студенты не были диковинкой.

В Москве, впрочем, как оказалось, тоже…

Хотя поначалу Айла опасалась: ходили разные слухи про московских бритоголовых, которые могут запросто побить темнокожего…

Но ничего такого Айла не заметила… Наоборот.

В культурной, насыщенной до предела программе темнокожей студентки появился еще один незапланированный пункт… Да такой, что и музеям, и Бородинской панораме пришлось потесниться…

Она влюбилась.

Они познакомились за маленьким круглым столиком кафе Третьяковской галереи… И, собственно, как раз из-за самого этого столика…

Айла так проголодалась от созерцания московских достопримечательностей, что все, что она набрала «с голодухи» — салат, мясо, пирожные, — с большим трудом на этом изящном столике умещалось. Именно тот случай, когда вполне можно было сказать: стол ломился от яств.

Для его чашки кофе просто уже не оставалось места…

Конечно, он мог с этой своей чашкой поискать и другой столик.

Но… Симпатичная юная девушка… Такой забавный, откровенно детский аппетит…

В общем, его вполне можно было понять.

— Ой, извините, извините… — Айла попробовала подвинуть свои тарелки.

— Не волнуйтесь! — успокоил он. — Я уже уместился. — И усмехнулся, оглядывая многочисленные яства: — Туризм — не отдых, а тяжелая работа? Проголодались?

— Угу! — согласилась Айла, уже вовсю занятая салатом… — Есть от этих впечатлений хочется ужасно…

Слово за слово… Учеба в Краснодаре, студенческие каникулы, поездка в Москву. «А сами откуда?..» Немного об исторической родине… пару слов о детстве…

— Неужели вы настоящего царского рода? — Он смотрел на Айлу с милой иронической улыбкой, совсем, впрочем, не обидной и почти нежной.

— Ну… как вам сказать… — Айла тоже улыбнулась. — Такое предание у нас в семье. Может, конечно, это все и сказки…

Дело в том, что, по семейному преданию, предки Айлы — натурально! — вышли из недр Черной Африки… Что называется, из самых недр… То есть вели, по преданию, свой род от древнего черного царя Сунгата из долин Нигера, того самого, что, по легенде, срубал головы змею Бид… Айла не стала углубляться в детали, потому что, поежившись, вдруг вспомнила свой краткий, но такой яркий сон-видение…

Впрочем, была эта история с нигерийским царем, видно, так давно, что предки Айлы, переселившиеся — мигрировавшие древними торговыми путями через Сахару — на восток, здорово посветлели, утратили древние обычаи и давным-давно вписались в быт и жизнь торгового шумного восточного перекрестка.

За три-четыре столетия какая только кровь не перемешалась в этом клановом котле.

— От царя-то от царя… — улыбнулась смущенно девушка, — да с той поры много воды утекло… Говорят, была у нас в роду и простая цыганка…

— Откуда же у вас там цыгане? — удивился он.

— О-о, что вы… у нас без них ни один праздник не обходится. Приглашают их обязательно… Это традиция. Я не знаю, откуда они появляются. Приезжают откуда-то… Поживут, потом исчезают, потом снова возвращаются. Может, те же самые, может, другие. Их всегда целая группа: несколько девушек — танцовщицы, певицы, и мужчины — музыканты.

— Что ж… И гитары у них, как у наших? «Эх раз, еще раз…»? Или «Очи черные, очи страстные…»?

— Гитары? — Айла улыбнулась.

Улыбка вообще редко исчезала с лица этой девушки.

— Нет… Гитар у них нет… У них такой струнный инструмент, я здесь таких не видела. Аод называется. И еще набор барабанчиков глиняных.

Начинается выступление с длинной-длинной песни. Женский голос без аккомпанемента — тягучий, завораживающий, — никто слов не понимает, но не оторваться. Потом танец, сначала тоже тягучий, плавный. Только газовые платки на бедрах подрагивают. Зато потом, под конец, такой бешеный темп, что все до единого гости не выдерживают и начинают танцевать вместе с ними…

— Ну, почти как у нас. А я уж думал: это только у нас в душе вечная цыганщина.

— Ну вот… — Айла сняла с шеи шелковый разноцветный платок и, повязав его на талии, сделала движение, показывая, как покачивается платок во время танца… — Говорят, одной из моих прабабушек была вот такая танцовщица-цыганка.

— Что ж, и прадедушка не устоял? Тоже пустился с ней в пляс?

— Получается, что так… Танцевал, танцевал и женился…

— Я его, кажется, понимаю.

Он задумчиво оглядел черноволосую студентку с шелковым платком, повязанным вокруг стройной талии… девушку, ведущую род от царя и цыганки. О черном царе, правда, мало что в ней напоминало, а вот о цыганке…

Черты лица студентки Айлы уже почти не несли в себе примет негроидной расы, были они уже значительно облагорожены последующими поколениями и, в общем, довольно правильны и красивы… Волосы вились, но не сильно… И кожа Айлы была цвета молочного шоколада…

— Как шоколадка… — похвалил он… — Такой теплый и вкусный оттенок. И взгляд… такой влажный и добрый, как у олененка.

В общем, он говорил ей такие вещи, что кошмары о змее больше не мучили Айлу… А напротив…

Пытаясь уснуть вечером в малокомфортабельном дешевом номере гостиницы на одной из московских окраин, Айла даже воображала свадебную процессию — из тех, что полагалось устраивать, когда представительница их рода выходила замуж… Свадебную процессию, рассказы о которой тоже передавались как предание из поколения в поколение всем девушкам их рода… Но которая в силу разных причин, прежде всего финансовых, уже давно не устраивалась.

Самым примечательным в таком свадебном шествии, по мнению зрителей — а свадебную процессию обсуждали потом годами — были пятнадцать очень редких, угольно-черного цвета, крупных, как лошади, мулов…

Ибо черные мулы призваны отвести нечистую силу, а также сглаз… Особенно от сглаза помогали голубые кольца, развешанные на пышной сбруе мула. Тогда как висящие рядом с голубыми кольцами белые ракушки должны были принести молодоженам счастье…

Айла и не предполагала, насколько здесь, в Москве, ей не помешал бы черный мул, способный отвести нечистую силу и дурной глаз…

Светлова и не помнит, когда она еще так веселилась за новогодним столом… Начал все, разумеется, как всегда, Стариков, но в забаву вдруг неожиданно включилось даже и чопорное немецкое семейство, с которым они с Петей сидели за одним столом в ресторане отеля… Глава этого семейства был хозяином «свечного заводика», или что-то в этом роде, традиционно посещающим ради дайвинга, разумеется, зимой курорты Красного моря.

Когда розовый пушистый шарик попал в его чопорный бюргерский лоб, немец вдруг встрепенулся… И со всей тщательностью и простодушной честностью своей немецкой души пришел на подмогу Старикову, который давно уже отбивался от превосходящих сил противника — двух миловидных норвежек из-за столика справа…

Дети — отпрыски немецкого семейства — тут же были брошены на заготовку «боеприпасов». Это было важно: хороший запас шариков давал несомненные преимущества. За ними, упавшими на пол, празднующие Новый год бросались аки ястребы…

Но немецкие аккуратные дети собирали шарики значительно шустрее! Они складывали их в подолы фуфаек и подносили отбивающимся бомбардирам.

С норвежками справились быстро — их попросту погребли вместе с их коктейлями в разноцветном ворохе шариков… Но французы… Может, кто-то из их предков участвовал в Сопротивлении — и с генами передалось?! Ох уж этот боевой французский дух… Впрочем, и история у них вся такая — революции, Наполеон… В общем, справиться с ними было далеко не просто!

Аня, разумеется, тоже старалась, как могла, — никогда она не думала раньше, что это так увлекательно — попасть кому-нибудь розовым шариком в лоб…

Очевидно, в людях все-таки есть что-то такое, какие-то внутренние оковы, которые бессознательно хочется хоть ненадолго сбросить. И потом… Эта всеобщая кутерьма и счастье общего азарта, которое бывает только в детстве на снежной горке и когда дети играют в снежки…

А Петя Стариков был мастер устраивать такие штуки. Очевидно, сказывалась, выходила боком окружающим его скучная офисная жизнь, которую время от времени необходимо было компенсировать откровенным ребячеством…

Аня вспомнила, как летом в Испании — была очень душная, плюс тридцать два, каталонская ночь — Стариков придумал сталкивать всех в фонтан посредине ресторана… А это, как с шариками, — только начни. Кого-то из веселой компании столкнули, ну допустим, нечаянно, но он вылезает мокрый и жаждет отмщения… Следующий, тот, кто попался под руку, в долгу тоже не остается. Ну а остальным просто завидно. Через десять минут за столом из их компании не осталось никого — все плескались в фонтане.

Апофеозом этой забавы стал решительный поступок грустно-задумчивого и совершенно им незнакомого господина из-за соседнего столика — в костюме, в галстуке, с сотовым телефоном… Понаблюдав некоторое время за происходящим, он вдруг оставил на столе свой телефон, разбежался и с криком, адекватным российскому: «Эх, раззудись плечо!», прыгнул к ним в фонтан…

Что-то похожее на то веселое помешательство повторилось и теперь, в Египте, в отеле «Шахерезада», за новогодним ужином с разноцветными шариками…

Да. Все, что случилось со Светловой до Нового года, было закидано шариками, покрыто разноцветной пушистой массой, ворохом славных мягких пушистых планет… И возвращаться к этому не хотелось. Да и зачем?! Исчезновение бомжей (единственной ниточки, возникшей было и ведущей к Джульетте) Аня расценила как подсказку судьбы…

Стало быть, нечего лезть — означал этот намек.

Да и что она может сделать? Если и милиция ничего не смогла? И какое ей дело, собственно говоря?..

Шарики, шарики… «Ан, де, труа!» — кричат французы за соседним столом. И разноцветный залп…

Телефонный звонок избавил ее от этого славного воспоминания. Прервал погружение в промелькнувший Новый год и египетскую неделю…

— Аня, здравствуйте… Это Дубовиков. — Голос в трубке довершил это разрушение…

— Очень приятно… — автоматически поприветствовала она, ясно понимая, что ее разом сникший голос не соответствует заявленному.

Какое там приятно…

— Ну как вы там? — деловито осведомился капитан.

— Ой, хорошо! — выдохнула Аня, имея в виду шарики.

— Хорошо?! — недоуменно переспросил Олег.

Его недоумение напомнило Светловой, что капитан не встречал с ними Нового года. Он был в Москве, в своем фонде, среди обиженных, брошенных и голодных… И, занимаясь всем этим, он, разумеется, был уверен, что и у других совести не меньше… И стало быть, все Анины мысли, конечно же, должны быть о пропавшей подруге Джульетте…

И вдруг это наглое счастливое Анино «Ой, хорошо!» в ответ.

Вот строгий аскетичный капитан и удивляется — чего ж хорошего? Напоминая беспечной эгоистичной девушке: нельзя быть такой счастливой, когда все вокруг несчастны…

И Светлова усовестилась…

— То есть я хотела сказать… — промямлила Аня в трубку, — что не очень хорошо… В том смысле, что у меня ничего нового.

— А вот у меня есть новости. — Капитан решил, видно, что хватит ему обличать «аморально счастливую» Светлову, и деловито перешел к сути: — Помните, вы говорили, что вас задело сообщение о цыганке, убитой в Подмосковье?

— Помню, — неуверенно подтвердила Анна, со стыдом осознавая, что вспоминать ей об этом сейчас совершенно не хочется.

— Так вот… Мне тоже показалось странным это совпадение… Убийство цыганки и исчезновение вашей подруги!

— Ну, в общем, да… — без особого энтузиазма признала Светлова.

— Здесь очень важно то, что у Джульетты было прозвище Цыганка и… Ну, я имею в виду, соответственно, впечатление, которое она производила на людей… Стало быть, ее можно было принять за цыганку… Так ведь?

— Так. — Аня кивнула трубке, будто за ней находился «майор Вихрь».

— Я вообще тут подумал, Аня, что у вас, очевидно, есть необходимый для расследования преступлений дар — схватывать несущественные на первый взгляд, но важные детали…

— Что вы говорите!

— Да, да… Детали незначительные, но основополагающие, потому что они связывают разрозненное в общую картину… Это, скажу я вам, немаловажное достоинство для детектива…

— Благодарю… — Аня обреченно вздохнула.

Слышал бы ее муж, Петя Стариков, эти комплименты… Дар детектива… Необходимый при расследовании… Можно представить, что будет, когда Стариков узнает, во что она все-таки ввязывается.

— Так вот, я проведал тут, воспользовавшись старыми связями, кое-что… Дело в том, что следствие по делу этой цыганки завершено, поэтому мне и удалось ознакомиться с кое-какими подробностями… Вы хотите о них узнать?

Он спросил об этом так резко и неожиданно, что Аня растерялась, не сумела найти в себе сил отказаться…

Сказать «нет»?

Но что он подумает? Ведь этот вопрос, по сути, означал: «Вы уже забыли о Джульетте, вы зажили счастливо и спокойно, избавившись от неприятных воспоминаний? Вам, Аня, наплевать на свою знакомую… Вас больше не интересует, где Джульетта? Что же все-таки с ней случилось? И, может быть, на всех других людей вам тоже наплевать? Ведь то, что случилось с ней, вполне может случиться и с другими…»

— В общем, да… — неуверенно протянула Анна, вспоминая свою любимую цитату из Ирвина Шоу. — Хотелось бы об этом узнать.

— Ну, тогда заезжайте завтра с утра в фонд. Я вас посвящу в эти подробности. Уверяю, вы удивитесь.

— Непременно, — кисло пообещала Светлова.

— Непременно удивитесь? — усмехнулся в трубку капитан.

— Непременно заеду, — уточнила Анна.

Анна ничего не могла поделать… Ее втягивали, втаскивали в это дело… Сначала мать Джульетты, Елена Давыдовна, а теперь и этот человек, совершенно, по сути, незнакомый, о котором она пару месяцев назад даже и не слыхала…

А он не мог забыть о светловолосой подружке Джульетты, об этой искательнице пропажи. Не мог забыть о ней — и все тут. Правда, он никак не мог и придумать для нее мизансцену! Не мог понять, на какой образ она тянет…

Но он работал над этим… Потому что его, безусловно, тянуло к ней… Во всяком случае, ему совершенно не хотелось отпускать ее на волю, не хотелось прощаться с ней раз и навсегда… не хотелось, чтобы она исчезла окончательно из поля зрения.

Но пока у него и без Светловолосой было полно хлопот.

Полно хлопот с темнокожей рабыней…

Конечно, то, что он задумал с этой девушкой, мягко говоря, не совсем вписывалось в «норму». А кто, собственно, решает, что есть норма, а что нет? Просто у них, у обычных, у этого заурядного большинства, на все один ответ: «так заведено»… Поэтому, говорят они, вот это — норма, а вот это — уже нет…

Недавно он наткнулся в Интернете на описание любопытного эксперимента с обезьянами. Ну, один к одному — то же самое происходит и с людьми.

Сажают в клетку четырех обезьян и вешают перед ними связку спелых бананов. Когда одна из обезьян лезет за ними, всех — и ту, что хотела бананов, и всех остальных тоже — окатывают ледяной водой.

Потом, когда лезет другая обезьяна — все повторяется. Опять всех без исключения — холодной водой. И так до тех пор, пока обезьяны не поняли, чем грозит им попытка полакомиться бананами… Пока они сами не начинают пресекать хорошими тумаками попытки любой из них все-таки дотянуться до этих бананов.

Потом одну из обезьян меняют на новенькую, свеженькую, которая «не в курсе». Разумеется, она первым делом лезет за бананами — и получает от остальных хорошую взбучку. Потом меняют еще одну, «старую», из первого призыва обезьяну — на новую, которая «не в курсе». И она тоже первым делом лезет за бананами и тоже получает от обезьяньего сообщества хороших тумаков.

Но! Самое интересное: в избиении, в наказании за попытку достать бананы принимает участие и та новенькая, которая «не в курсе». Но ей уже самой досталось — и она знает теперь: тем, кто лезет за бананами, надо хорошенько наподдать.

Постепенно всех старых обезьян, которые помнят начало этой истории с бананами и ледяной водой, заменяют на новых. Ни одну из них не окатывали холодной водой за то, что кто-то из них лез за бананами.

Но ни одна из них тем не менее не делает даже намека на попытку достать бананы. Потому что, хоть бананы и висят рядом, доставать их нельзя.

А почему нельзя?

Да потому, что так заведено.

Вот и весь вам краткий курс истории человечества. Грустно и смешно.

Но он не обезьяна, которая боится тумаков сообщества и ледяной воды. Он свободен и смел, и он понимает, что ему надо…

И если он понял, что ему надо для того, чтобы душа росла и получала необходимую пищу для развития и яркие впечатления, — он этого достигнет.

Аня любовалась сиянием ботинок капитана. В вечно грязной в это время года Москве такое, без пылинки, «вечное сияние» могло диктоваться только серьезным, глубоким и постоянным чувством любви хозяина ботинок к хорошей, всегда чистой обуви…

— Видите ли, Анна, — излагал Олег Иванович, удобно устроившись в кресле, положив ногу на ногу и покачивая носком сияющего ботинка, — в ходе следствия были опрошены люди, которые постоянно, одной и той же электричкой, в одно и то же время ездили в Москву… Вы меня слушаете?

— Вся внимание! — Аня с трудом отвела зачарованный взгляд от сияющего ботинка и преданно посмотрела капитану в глаза.

— А таких людей, оказывается, довольно много. Во всяком случае, немало… Дело в том, что цыганка жила в таборе под Москвой и люди из этого табора тоже ездили в Москву — вроде как на работу…

— Интересно, какую же?

— Попрошайничать, мошенничать, гадать… И тоже ездили в одно время.

— Завидная пунктуальность.

— Да, особенно для мошенниц… Так вот, это — последняя электричка перед «окном», то есть перерывом. Удобная. Выспаться можно… С другой стороны, последний шанс попасть в Москву. Надо непременно успеть. Если пропустишь ее, в город попадаешь уже довольно поздно…

— Вы-то откуда знаете? Так подробно.

Олег Иванович, увлеченный своим повествованием, пропустил Анин вопрос мимо ушей.

— Так вот, любопытные показания дала одна бабуся.

— А она-то куда ездит? С такой пунктуальностью?

— Тоже на своего рода работу…

— Цветы, что ли, продавать?

— Не угадали… и не угадаете. Сам чуть позже расскажу.

— Хорошо, — покорно вздохнула Светлова, которую уже изрядно выводила из себя занудная последовательность капитана.

— Так вот, старушка говорит, что за девушкой пристально наблюдал парень…

— Из ряда вон выходящее событие: за девушкой наблюдал парень! — хмыкнула Светлова. — Особенно если девушка хороша собой…

— Да, именно это и следует из показаний свидетелей: исключительно хороша собой, — подтвердил капитан Анину догадку.

— Ну вот, видите…

— Так вот, наблюдал парень, — с нажимом повторил капитан, — похожий на скинхеда…

— Надо же, какая старушка… Как ориентируется в современных молодежных течениях.

— Старушка будь здоров! Мало не покажется… Кстати сказать, как на работу, она ездит каждый день на биржу… Божий одуванчик: войдет в зал, за торгами понаблюдает, одну акцию купит, одну продаст… Ни больше, ни меньше. И говорит, ни разу еще в накладе не оставалась. Мне, говорит, на молочко…

— Да уж… — восхитилась Аня. — Если бабушка сумела сориентироваться в стоимости «голубых фишек», скинхеда отличить от рэпера ей уже будет не трудно…

— Именно…

Капитан снисходительно кивнул.

— Так вот, бабушка утверждает, что это был типичный бритоголовый. И взгляд у него такой же был — идейного борца… готового на все для достижения поставленной цели.

— Это что же за взгляд такой… Как это выглядит-то? В натуре, так сказать… Как лично вы это себе представляете?

— Ну такой, очевидно… — Дубовиков изобразил нечто, собрав глаза в кучку.

— Впечатляет… — Аня вздохнула.

— Ну, так бабушка мне объяснила. Поскольку я тоже спросил. То есть у этого пассажира был взгляд человека, зациклившегося на какой-то мысли. Тяжелый…

— Может, юноши, обдумывающего житье?

— Взгляд человека с вязким мышлением. Так сказала свидетельница.

— Ну прямо психолог, а не бабушка.

— Неприятный взгляд, повторяю, тяжелый. Останавливающий на себе внимание.

— Понятно. И наблюдательная бабушка, естественно, свое внимание остановила?

— Остановила.

— Только поэтому? Потому, что тяжелый?

— Да нет… Вот почитайте, что народ волнует…

Капитан протянул Ане газету.

И Светлова принялась прилежно изучать отмеченную карандашом заметку…

«Банду скинхедов, очищающих Москву от людей, которые, по их мнению, позорят любимый город, обезвредили на днях сотрудники уголовного розыска ОВД «Кузьминки». Бритоголовые «санитары» использовали, мягко говоря, радикальные методы — они просто убивали бродяг, бедно одетых граждан, а также представителей негроидной расы.

Поймали юных садистов, что называется, за руку. 21 июня трое парней в очередной раз вышли на охоту и на Есенинском бульваре набросились на 47-летнего гражданина. Мужчина, по их мнению, своим видом портил окружающую среду. Садисты избили его до полусмерти, а также пырнули ножом, повредив печень. Тем не менее бедняга выжил и даже смог назвать приметы преступников. Сыщикам во многом помогло, что за три дня до нападения бандиты купили камуфляжную форму и для солидности постоянно щеголяли в спецодежде. В этом наряде их и задержали спустя сутки.

Заводилой в компании скинхедов оказался 19-летний г-н Кузин. Он нигде не работал, не учился и был очень озабочен тем, что на улицах Москвы много всякой «нечисти». «Даже перед иностранцами неудобно», — говорил он. Прошлым летом Кузин нашел таких же поборников «чистоты нации». Один из «тинэйджеров» учился в девятом классе, другой тунеядствовал. Ребята побрились наголо и стали выслеживать бомжей, бродяг, а также чернокожих.

21 сентября прошлого года на Зеленодольской улице изуверы до смерти забили 82-летнего гражданина, после чего облили труп машинным маслом и подожгли. 12 ноября практически на том же месте преступники зарезали 25-летнего гражданина Анголы. 19 июля, уже нынешнего года, садисты пырнули ножом 70-летнего бродягу возле железнодорожной платформы Люблино.

Сыщики считают, что на этом список жертв бритоголовых не заканчивается. Впрочем, и сами подростки не скрывают этого, наоборот, с гордостью рассказывают о произведенных «зачистках». Возможно, многие избитые скинхедами бомжи просто предпочитали не обращаться в правоохранительные органы. Поскольку лидером троицы выступал Кузин, ему будет предъявлено обвинение еще и в подстрекательстве».

— Да-а. — Аня, вздохнув, вернула газету капитану.

— Кстати, таборы на той железнодорожной ветке, где убили цыганку, всех уже достали…

— Ну, как выяснилось, особых симпатий к ним и на других железнодорожных направлениях массы не испытывают…

— Вы про дело Албоков что-нибудь слышали?

— Это… Это какое-то громкое, кажется, дело?

— Да.

— Братья, кажется?

— Именно. Три брата-цыгана, попытавшихся попасть в Книгу рекордов Гиннесса. За неделю они ухитрились совершить девятнадцать разбойных нападений, грабежей и убийств. Всего за одну неделю сентября. И происходило все это на подмосковных станциях… Понимаете?! Как раз по этой дороге…

— Сколько же они за свои рекорды получили?

— Одобряю — смотрите в корень! Отвечаю: немного. Самый большой срок — старшему брату — пятнадцать лет.

— Так… И кто-то недовольный мягкостью судебного наказания…

— Вот именно.

— А что?.. Возможно.

«Фигня какая-то… — думала Аня, засыпая… — Ну похожа Джуля на цыганку… Но чтобы принять ее за цыганку из табора, побирушку, мошенницу, уличную бродяжку или гадалку, шныряющую по электричкам… Чтоб до такой степени перепутать, чтоб даже и убить из-за призрачного сходства? Это Джуле надо было настоящий маскарад устроить — долго не мыться. И школу актерского мастерства пройти… Да еще как минимум оказаться в этой самой электричке… А что ей там было делать… Сугубо городской человек. Дачи терпеть не могла. На природе скучала. Да и дача у них по другой дороге…»

— Светлова, ты татушку не хочешь сделать?

— Татушку?.. — Аня ошеломленно пыталась осмыслить предложение.

Жизнь непредсказуема: совершенно не знаешь, что можно услышать, сняв телефонную трубку…

Правда, Лысый, товарищ дошкольных дворовых игр, и сам был непредсказуем, принадлежа к тому особенно распространившемуся в последнее время типу Аниных «всегда неожиданных» соотечественников — с такими причудливыми поворотами судьбы! — которых раньше, еще лет десять назад, когда все у всех было довольно одинаково, и представить было невозможно.

Во-первых, Лысый, несмотря на закрепившуюся кличку, совсем не был лысым. А был довольно густоволосым юношей двадцати с лишним лет. Кличка же осталась с той поры, когда в силу разных, в основном идейных соображений он брился наголо.

Говорили, что где-то в Германии у Лысого была семья: жена-немка и ребенок.

Сам же Лысый находился то там, с семьей, то здесь. Колесил между государствами, непонятно чем занимаясь и зарабатывая… Впрочем, Анна не была милиционером, чтобы сильно об этом задумываться.

Нынешний же приезд на родину оказался неожиданным даже для неожиданного Лысого… За время его последней отлучки произошли глобальные изменения.

— Представляешь, Светлова, родители продали квартиру и куда-то свинтили! Уехали… Не могу найти.

— Ужас.

— Вот именно. Представляешь, приехал — и ночевать даже негде.

— Так тебя что же, пустить ночевать? — поинтересовалась Светлова.

— Да нет… Я уже устроился. Но дело такое… Бабки нужны.

— Неоригинально, но… Так тебе что — денег?

— Да нет, зачем… Я сам заработаю. Мне клиенты нужны. Татушку, говорю, хочешь?

— Ах вот что…

И тут Аня вспомнила, что давним ремеслом Лысого были татуировки.

— И сколько?

— Пятьдесят.

— Долларов?

— Ну а чего же еще?! Самые последние модные рисунки…

— Извини, Лысый, я не хочу.

— Если находишь клиента — тебе бесплатно.

— Все равно не хочу.

— Ну а знакомых пошукаешь? Может, мужу надо?

Аня хмыкнула. Правда Старикову, что ли, предложить? «Петя, не хочешь ли поперек, через всю богатырскую грудь, скромную надпись: «Не забуду мать родную!» — всего за пятьдесят баксов?»

— Светлова, — Лысый между тем пел, как сирена, — а хочешь, я тебе такую татушку сотворю, которая не на всю жизнь, а постепенно сходит?

— Точно?

— Ну, вот те. Клянусь.

— Маленькую… изящную?

— Ну! Дракончика.

Аня замялась…

Маленького изящного модного дракончика в районе плеча… Нет, лучше — пятки… На пруду в Кратове — не очень… А где-нибудь на Средиземноморье… И при том, что скоро дракончик исчезнет. Всего-то на один пляжный сезон…

Все-таки в жизни надо попробовать как можно больше разного… Потому что жизнь одна… А самое-то главное… Сколько под это дело, под этого дракончика, можно душевных откровенных разговоров провести с Лысым…

Ведь Лысый-то — на самом деле бритый. И не просто бритый, а, как справедливо замечено, — по идейным соображениям. Потому что в действительности Лысый-Бритый не кто иной, как — о, влияние юности! — видный, популярный в определенных кругах скин.

— Ладно… идет. Согласна на дракончика. Маленького.

Дракончик получился славный… Лысый пообещал, что он исчезнет через два месяца.

Но…

— Понимаешь, Светлова, я — пас… — объяснил ей Лысый-Бритый. — Ничего про эту цыганку не знаю. Старый стал… В страну вернулся недавно. Плохо ориентируюсь в современной ситуации. Если что и было у наших — я не в курсе… Сейчас малолетки подросли… Правда, такие бойкие… Даже развеяли миф о непобедимости американских пехотинцев…

— ?

— А так… Правда, когда они этого негра в районе Горбушки поколотили, они не знали, что это американский морской пехотинец. В общем, дам я тебе один телефончик… Там точно — в курсе.

— Вас какое направление нашей работы интересует?

— То есть?

— Ну, я имею в виду…

— Ах, это… — Аня спохватилась. — Поняла. Меня интересуют цыгане.

Представитель подрастающего поколения был похож на мальчика-отличника — в маленьких круглых очечках, с правильной аккуратной речью.

— Понимаете, Анна Владимировна, все аргументы наших противников сводятся к одному: ваши взгляды ужасны, потому что ужасны. «Ах», «ох» и снова «ах»… «Какой ужас, какой ужас…» И ничего по существу. А почему они, собственно, ужасны, наши взгляды? Вот, например Албоки эти…

Философ развернул газету с заголовком «Цыганское отродье».

— Подобные Албоки производятся на свет с заданной программой: не работать, а разбойничать… А что же, мы должны пассивно ждать, пока они вырастут, наберутся сил, напьются и кого-то из наших?!.

Скинхеды — это ветер… Когда в одной точке слишком нагрелось, а в другой холодно, поднимается ветер… С этим никто еще ничего не мог сделать. Нельзя остановить или запретить ветер. Он регулирует температуру в природе. А скины регулируют соотношение сил между этническими группами в огромном городе.

Умные, образованные люди потратили много времени, обосновывая расовые теории… Наши противники утверждают: эти теории опровергнуты. Хотелось бы знать: каким образом?! Чем они опровергнуты?! Тем, что вот эти Албоки безнаказанно размножатся? Вы не согласны?

— Ну, как вам сказать… — Аня смущенно потупилась: в ее планы не входило разрушать доверительность беседы бурными возражениями. — Меня лично немного смущает практика… По-моему, если эти теории и опровергнуты, то исключительно практикой.

— То есть?

— Ну, в теории эти идеи, особенно для постоянно раздраженного городского человека, замученного призывами быть добрым и милосердным и плохо защищенного от Албоков, выглядят эффектно… Зло вообще часто выглядит умнее доброты. Но практика… Каждый раз, когда эти эффектные теории имеют возможность беспрепятственно воплотиться, получается какой-то тупик… Зло, такое поначалу вроде бы умное, заканчивается отчего-то тупиком. Грандиозным тупиком. Например, таким, как у Гитлера…

В общем, они еще потолковали в том же роде. При этом Светлова упорно старалась от теории перейти к обсуждению именно практических акций конкретных скинов.

Отличник был искренним. И когда он сказал, что к скинам смерть девушки-цыганки отношения не имеет — не наш почерк! — Светлова ему поверила. Поверила еще и потому, что Отличник в качестве одного из главных идеологов движения явно был «в курсе» — владел информацией.

— Я не криминалист, конечно… — Философ наморщил умный высокий детский лобик. — Но уж скорее это маньяк… А мы не маньяки. Мы действуем осмысленно.

На прощанье Отличник протянул Ане книжку:

— Ознакомьтесь… Наверняка вы не читали. А это любопытно.

Аня раскрыла ее вечером… И не могла оторваться. Такого имени она раньше не слышала… Поль де Сен-Виктор в переводе с французского Максимилиана Волошина.

«Жил-был некогда цыганский король», — говорит капрал Трим дяде Тоби в «Тристраме» Шенди. И это все; начатая история прерывается и так и остается неоконченной. История цыган вся в этом сказочном вступлении: жил был народ, называвшийся цыганами, богемцами, цынгарами, ромами, gipsies’ами, gitanos’aми и т. д. Историки больших дорог знают не больше капрала Трима. Долгое время происхождение этого необычайного племени оставалось так же загадочно, как истоки Нила, с берегов которого они пришли, судя по их собственным утверждениям. По санскритским словам, встречающимся в их языке, составленном из всех наречий Земли, наука узнала об их таинственном происхождении. Таковы раковины, привозимые из Бомбея и Цейлона: если приблизить к ним ухо, то услышишь отголосок Индийского океана. Каким образом неподвижная Индия породила это кочующее племя? Как случилось, что оно не вынесло из своей родной страны, кишащей богами, ни одного идола, ни одного фетиша, ни одного обряда? Вопросы остаются без ответа. Вопрошаемый сфинкс не дает разгадки. Он смотрит на вас с коварной и грустной улыбкой; он бормочет вместо ответа: «Египетские дела».

Можно понять изумление христианской Европы, когда в XV веке во всех концах ее земли вдруг появились эти необычайные орды, казалось, упавшие с другой планеты. Летописцы осеняют себя крестом, описывая этот сброд черных людей, гримасничающих детей и диких сивилл. Они шли маленькими шайками, большими отрядами в сопровождении охотничьих собак, с графами в лохмотьях и с герцогами в отрепьях впереди, верхом на апокалиптических одрах, и ютились у городских ворот под грязными палатками или в повозках, которые точно сохранились после поражения Синнехариба. Здесь они рассказывали, что осуждены папой блуждать по свету в наказание за отступничество. Там — что Бог сам обрек их на странствия в наказание за то, что они отказали в гостеприимстве святому семейству во время бегства в Египет. Восточное лукавство мистифицировало готическую доверчивость. Средневековье поверило этим скоморохам, загримированным кающимися и пилигримами; оно выдавало им буллы, проходные свидетельства, подорожные, жаловало им всякие странные и наивные привилегии. Между тем втершаяся раса втихомолку наводнила Европу. Эта восточная проказа захватывала целиком весь христианский мир. Только что это была лишь одна черная точка в Валахских степях — вскоре всю Европу испещрили их подозрительные и грязные становья.

Легче описать пути облаков или саранчи, чем проследить следы их нашествия. Таинственность, присущая этому странному народу, обволакивает его вечные странствия. Ветер стирает следы их ног. Там, где было сто, их уже тысяча. Они плодятся с невероятной быстротой, как насекомые. Испания проснулась однажды, покрытая этими гнидами, как «Вшивый» ее Мурильо. Они отправили целую армию в Англию, и она переплыла через море, невидимая, как те колонии крыс, которых привозит в своих трюмах корабль, пришедший из-за тысяч морских миль. Прежде чем он поднял якорь, страна уже заполонена ими. Пассажиры ничего не видели и ничего не слышали, кроме глухого шороха на дне трюма.

Такими они были, такими они и остаются. Ни одна из черт их первоначального типа не стерлась, и на просеках Шотландии, и под кактусами Андалузии вы найдете тех же самых смуглых людей с горбатыми носами, с желтыми белками, с волосами жесткими, как конский хвост, которые пугали старых летописцев. Калло подпишет «с подлинным верно» под пышными лохмотьями, в которые они драпируются; он узнает их комические кибитки, нагруженные кастрюльками и цимбалами, мишурой и живностью, мегерами и красивыми девушками, с важностью сопровождаемые смешно выряженными бродягами и детьми с горшками на голове. Это все один и тот же народ (блуждающий без очага и пристанища, без законов, без религии, рассеянный по всем тропинкам мира, по которым они ведут свои черные караваны), всюду тождественный самому себе. Он сохранил свою мечтательную леность, себялюбивую независимость, неведение добра и зла, упорный мятеж против законов работы и принуждения.

Безнравственный и поэтический, как природа, он требует от тех цивилизаций, между которыми проходит, лишь права убежища в их обширном храме. Другим — города, охраняемые полицией, крепкие дома, зиждительный очаг, прикрепляющая к земле нива, безопасное существование, умственные труды. Цыганам — густые леса, каменистые сиерры, своды разрушенных мостов, шатры, каждое утро сворачивающиеся вокруг страннического посоха, отвратительный котелок, в котором варятся, за неимением другой добычи, еж и крот. Им распущенность и случайности инстинктивной жизни, повинующейся лишь побуждениям плоти и влияниям луны.

Их кражи напоминают хищения диких зверей. Они крадут изо дня в день без всякой мысли о будущем и о запасах. Они завладели правом волка над табунами, правом коршуна над птичьим двором, правом змеи над скотом, который они отравляют ядами, вынесенными из джунглей, чтобы на следующий день идти выпрашивать трупы. Из всех видов работы цыган занимается только пародиями: водит медведей, стрижет мулов, предсказывает судьбу; и этой игрушечной монетой оплачивает свое пропитание. Он находит то же удовольствие в хитростях и наведении барышничества.

День ярмарки для него то же, что ночь шабаша для колдуна. В руках этого фокусника Россинант становится мощным, как Буцефал. Скелет, разбитый на все четыре ноги, который еще накануне едва волочит копыта, с заволокой на шее, превращается в горячего скакуна, дымящегося и бьющего копытом. Соблазненный gorgio раскошеливается, чтобы купить его; он вскакивает на него, дает ему шпоры… И во время галопа апокрифический зверь вдруг начинает иссыхать у него между ногами; его живот тает, как снег на солнце; его поддельная грива остается в руке ошеломленного деревенщины.

Иногда еще цыган становится кузнецом; но с наковальней он обращается виртуозно. Шум мехов напоминает ему ветер, дующий между деревьев, стук молотков радует ухо; его подвижный ум танцует и пляшет вместе с искрами. «Они сыплются розовые, рдяные, как сотни прекрасных девушек, и в то же мгновение угасают, описав красивый круг». Так поется в цыганской песне.

Вот его ремесла; что же касается до искусств, то он знает только одно — музыку. Это текучее искусство, в котором мысль растворяется, — истинная стихия его души. Цыган разговаривает только посредством своей скрипки, но и здесь он отстаивает свою независимость. Цыганская музыка — это звучная fantasia: никаких правил, никакой дисциплины. Ритмы прыгают, ноты льются, мелодия, едва возникнув, разбегается зигзагами в лабиринтах фиоритуры; рыдание разрешается взрывом хохота, анданте, замирающее, влачившееся по струнам, превращается в галоп бешеной стретты. Это штрихи, которые уносят душу, арабески феерического богатства, фразы, которые плачут, точно голоса женщин жалуются между золотистых дощечек заколдованного инструмента, переходы внезапного энтузиазма, то подымающего воображение до самого неба, то кидающего в преисподнюю земли. Я помню, как слушал Marche de Rakocy в исполнении виртуоза, воспитанного в их школе. Напев, подхваченный с молниеносным блеском, терялся в неразличимых шорохах… Только что это было «ура» эскадрона, несущегося в атаку с обнаженными саблями… Сейчас это точно военная песня армии насекомых.

Великая поэзия цыганства — это цыганка. Когда она красива, ее красота становится наваждением. Ее цвет лица, осмуглевший на солнце, таит прелесть тех плодов, которые влекут их отведать; а кошачьи глаза, в которых нет ни одного луча нежности, околдовывают каким-то магическим ясновиденьем. В ее стоптанных туфлях скрываются ноги, достойные опираться на пьедестал; она поражает своими волосами, густыми и крепкими, за какие некогда привязывали пленниц к колеснице победителя. Мишура идет к этой девушке случая и вымысла; живая ложь, она гармонирует со всеми неправдами туалета и украшений. Ее гибкое тело удивительно вяжется с полосатыми и яркими тканями. Стекляшки, бусы, амулеты, искусственные жемчуга, красные ягоды, турецкие монеты — вот та чешуя, которой отливает эта змея. Дурной вкус подобает идолам.

«Если у тебя родится дочь, — говорит одна из священных книг Индии, — дай ей имя звучное, обильное гласными, сладкое для уст мужчины». Цыганки не забыли этого наставления старых браминов. Они зовутся — Морелла, Кларибель, Прециоза, Меридиана, Агриффина, Орланда: именами цветов и звезд. В таборе они играют роль зеркала в охоте на жаворонков. Соблазнить чужестранца, прельстить покупателя, ослепить gorgio, выманить своими неотступными глазами перстни с его пальцев и монеты из его кошелька — такова их задача, и они выполняют ее с хладнокровием сирен.

Одну из немалых тайн цыганского табора представляет целомудрие его женщин посреди огней и пряностей адского кокетства. Дон Жуан развернул имена всех рас в своем международном списке; вы найдете там даже написанные справа налево китайскою тушью. Но читайте внимательно: вы не найдете ни одного цыганского имени. Последняя из gipsies, которой предложат в любовники лорда Англии, подымется с негодованием креолки, обвиненной в том, что она отдалась негру.

Говорят, что каирские альме меркнут рядом с московскими цыганками. Они увлекают молодежь знатных семей и разоряют их вотчины подобно нашествию иноплеменников. Мода и страсть требуют их присутствия на кутежах. Они пляшут там танцы Иродиады, такие танцы, что кажется, будто они укушены в пятку ядовитым насекомым. Воздух загорается от кружения их платьев, их безумные глаза, их сладострастные жесты обещают пламенные наслаждения. Трепет любви пробегает по зале, головы кружатся, сердца порываются, золото и драгоценности пригоршнями летят к их ногам… они же остаются холодными, как саламандры, танцующие в глубине костра.

Раздув это огромное пламя, они ускользают, и кто последует за ними, увидит, что они бегут далеко в поле к ночному табору или спешат к черномазому скомороху, храпящему в конюшне на навозе. Есть злость в истерике их пляски: можно подумать, что эти жестокие плясуньи забавляются, дразня страсти и истязая желания. Их любимый костюм кажется эмблемой этой свирепой игры. Это юбки с нашитыми кусками красной материи, вырезанной в форме сердец: сердец раненных, сердец пронзенных, сердец пойманных, как бабочки на лету танца, сожженных в пламени этих глаз, бесплодных и ослепительных, и наколотых на сверкающую юбку, их соблазнившую, булавками «порчи», сердца врагов, выставленные напоказ, как головы гяуров на зубцах сераля, — коллекция убитых сердец, выставленная жестокой красавицей, украшающей себя ими, как пантера пятнами свою шкуру!

Эта верность мужчинам своего племени является не столько добродетелью, сколько инстинктом крови. Их охраняет презрение, а не стыдливость. Эти самые женщины, которых не сможет соблазнить золотой дождь, продадут за одну гинею честь молодой девушки. Только среди цыган можно встретить своден-девственниц. Эти горностаи превосходно умеют расхваливать грязь и заводить в тину.

Красота цыганок вспыхивает и проносится, как метеор. Они быстро стареют, и безобразие пожирает их. Все в них — крайности, нет середины между Пери и чудовищем. Встретивший на дороге одну из этих старух-уродин останавливается, точно окамененный взглядом Медузы. Солнце их сжигает, дождь покрывает ржавчиной, ветер губит, годы искажают и сгибают пополам. Их лицо представляет одно нагромождение морщин, которые резко обозначаются при свете голубого неба. Одни глаза сохраняют звездный блеск, пророческие зарницы заступают место чувственного пламени.

Из своего свободного царства крылатого танца они спускаются в таинственную империю мрака. Они только переменяют трон. Сколько неверующих поверило оракулам, исходящим из этих замогильных уст! Сколько сердец было вскрыто этими зрачками, горящими как угли и читающими во мраке! Сколько людей, пришедших с улыбкой на устах, вышли из их пещеры задумчивыми, как Макбет после появления ведьмы.

Люди сумели разобрать египетские иероглифы и ниневийские клинообразные надписи, никто еще не разгадал загадку этого племени, живого и существующего. Обязанность ли философа, или натуралиста разобрать его душу, по-видимому, лишенную всех способностей мышления и морального чувства. Народ без традиций, состоящий из индивидуальностей, лишенных памяти! Какое чудо сохранило слиток этих столь подвижных молекул? У него нет истории; придя к нам в сказочном облаке, он привык жить в нем и так сгустил все тени, что сам не мог бы отличить теперь реальностей от своих вымыслов. Никаких воспоминаний о первобытной истории, никакой тоски по родной земле. Можно подумать, что в первый же день своего исхода он перешел вплавь реку Забвения.

У него нет бога. Его религия подобна религии журавлей, которые вьют гнезда сообразно времени года, не отличая карниза готического собора от балкона пагоды. Католик в Испании, протестант в Англии, магометанин в Азии, он переходит из Церкви в Мечеть, от обрезания к крещению с невозмутимой беззаботностью. Народ в Валахии говорит, что «цыганская церковь была построена из сала и собаки ее съели». В их атеизме нет ничего кощунственного, они не отрицают, они не утверждают — только их непостоянный дух ускользает от стеснений догматов, как их подвижное тело — от оседлого существования. Этот признак расы наблюдался и был засвидетельствован во все эпохи. Таллеман де Рео рассказывает, что королева Анна Австрийская поместила в монастырь для обращения молодую танцовщицу по имени Лианса, которая забавляла двор Людовика XIII. «Она едва не довела всех до неистовства, — говорит он, — потому что начинала танцевать, как только речь заходила о молитве».

Каким образом цыган мог бы подняться до идеи божества, когда у него едва ли есть сознание собственной личности? Он так же мало знает о себе, как птица о естественной истории, каждая ночь стирает для него события предшествующего дня, каждое утро он пробуждается к существованию, как бабочка, вылетающая из своей куколки. Расспросите его о минувшей жизни, он путается — бормочет и рассказывает вам отрывки своих снов… Борроу передает слова старого гитано, которые проливают странный свет на то, что совершается в этих темных головах. «Помню, — сказал ему его проводник Антонио, — что, будучи еще ребенком, я начал однажды бить осла. Мой отец тотчас же схватил меня за руку и стал мне выговаривать: «Не бей этого животного, потому что в нем живет душа твоей сестры». — «Разве ты можешь этому поверить, Антонио?» — воскликнул Борроу. На что цыган ответил: «Да, иногда, но иногда и не верю. Есть люди, которые ни во что не верят, даже в то, что они сами существуют! Я знал одного старого Калоре, очень старого, ему было за сто лет, который всегда повторял, что все вещи, которые мы видим, — одна ложь и что не существует ни мужчин, ни женщин, ни лошадей, ни мулов, ничего из того, что кажется нашим глазам существующим».

Не в этом ли ключ загадки? Не являются ли эти слова нравственным паролем кочевого племени? Они объясняют его наивную извращенность, звериные нравы, беззаботность о завтрашнем дне и почему оно проходит равнодушно через города и леса, не различая одни от других. Цыган не живет, он грезит, он проходит с чувством собственного небытия между призраков и всех вещей, он проходит по миру, как светящийся призрак по полотну — без планов и без глубины. Поэтому все действия ему кажутся безответственными и ненужными, как движения тени, лишенной сущности. Зло стирается, добро исчезает, он не больше, чем сомнамбула, заблудившаяся в огромной и насмешливой фантасмагории. Umbra — говорит одна римская гробница. Nihi — отвечает ей соседняя могила. Прошлое, настоящее и будущее цыган заключено в этих двух словах.

Как бы там ни было, их остерегаются, но без ненависти, этих детей Рока, этих праздных королей уединения, этого племени, скорее вредного, чем злого! Они украшают восточными группами пейзажи Европы. Муза часто посещает их становья, каждый раз она уводит оттуда в поэзию или в музыку бессмертные типы: Эсмеральду, Миньону, Фенеллу, Прециозу. Их караваны проносятся посреди трудолюбивых цивилизаций.

Бог весть какой химерический стяг безделья… Часто воображение, утомленное стеснениями общественной жизни, расправляет крылья мечты, чтобы скитаться за их шатрами. В тот день, когда они исчезнут, мир потеряет, правда, не добродетель, но одну частицу своей души».

«В чем мальчик-отличник прав, — думала Светлова, дочитав Сен-Виктора, — так это в том, что возражения ему, мальчику, должны быть действительно не такими беспомощными. Неизвестно, правда ли, что расовые теории создавали умные люди… Но вот возражают им действительно все без разбора, в том числе и дураки».

Итак… Версия со скинхедами сдохла.

Каникулы стремительно приближались к концу. И обратный билет почти жег Айле руки. Она думала уже, что они и расстанутся так — просто как добрые знакомые. И вдруг…

В предпоследний вечер их встречи, когда они бродили вдвоем по городу, он сказал:

— Айла, милая… Я нетороплив по природе… и не люблю в важных вещах поспешности… Если бы вам не надо было через два дня уезжать, я бы не был так смел… Но… В общем, я хочу пригласить вас к себе и познакомить со своими родителями.

У студентки упало сердце. От счастья, конечно. От счастья.

— Знаете, мы живем с родителями за городом. Тихо, большой дом… никакой суеты.

Он обвел рукой гудящую набережную, по которой они с Айлой прогуливались…

— Там у нас сад… Ну, огород, естественно… Есть даже маленькая банька…

— Что такое маленькая банька? — удивилась девушка.

— Ну баня… где парятся.

— О, баня! — Айла мечтательно возвела глаза к небу. — У нас дома — это просто культовое мероприятие! Как все было принято века назад — почти ничего не изменилось…

— Что вы говорите! — Он наигранно поддержал ее воодушевление.

— Да, да… Старинная традиция! Я не очень понимаю, что есть «маленькая банька»… Даже в самом простом хамаме как минимум несколько залов…

— Хамаме? — переспросил он.

— Ну да… Так у нас называют бани… В хорошем хамаме сначала входишь в просторный зал… Где непременно льется дневной свет сквозь отверстие в потолке… В центре — большой мраморный бассейн, по углам фонтаны… А вдоль стен тянутся мягкие диваны… Здесь тебя заворачивают в шерстяные простыни, а голову повязывают полотенцем…

— Рассказывайте, рассказывайте, — поддержал он свою прелестную собеседницу.

— Дальше надо пройти шесть комнат, в каждой из которых льется сверху, сквозь купол, свет… Первая комната прохладная, вторая теплее… В третьей температура уже, ну, градусов сто двадцать. Здесь уже нужно задержаться… Ох, что я все говорю! — спохватилась девушка. — Вам, наверное, скучно?

— Ну что вы! Напротив! Повторяю: рассказывайте. Что может быть лучше — во время прогулки — приятной беседы?

— Ну вот… — И Айла, успокоившись, продолжала рассказывать дальше: — Здесь начинаются процедуры… сначала мыльной пеной моют волосы… растирают с ног до головы намыленной фланелью. Потом опять щеткой и мылом. Потом берут пальмовое волокно. Ну, его у нас особым способом изготавливают: сначала размачивают в воде, потом сушат на солнце, растягивают… Это пальмовое волокно — своего рода мочалка, но оно очень жесткое… просто кожу спускает…

После каждой процедуры окатывают водой… И уже думаешь, ну может, хватит?

Он рассмеялся.

— И тогда посыпают лицо специальным белым порошком и опять ведут из одной комнаты в другую… И все они — одна жарче другой… В самой жаркой, где градусов сто пятьдесят, надо пробыть минут двадцать.

— Надо же!

— Но тут дают ледяной шербет и на голову холодное полотенце… Ступни растирают пористым камнем… Белый порошок понемногу сходит сам.

— Все? — лишь чуточку нетерпеливо спросил он.

— Потом в обратный путь… через все комнаты, с десятиминутной остановкой в каждой… Снова намыливают и обмывают водой, и вода становится все прохладнее… Самое жуткое испытание уготовано в холодной комнате: здесь обрушивается поток совсем ледяной воды…

— Ледяной воды? — Он снова рассмеялся. — Что-то знакомое…

— Теперь возвращаешься в зал, заворачиваешься в простыни и ложишься на диван… Вокруг все усыпано лепестками роз, курятся благовония, тебе подносят обжигающий горький кофе… Потом подходит массажистка и начинает мять тебя, как тесто… И, конечно же, в конце концов ты засыпаешь… Просыпаешься: кругом женщины танцуют, веселятся, едят сладости…

— Просто рай…

— Да… В хамаме можно все… Можно покрасить волосы хной, а можно хной нарисовать на ступнях, например, маленькие звездочки…

— Неужели угадал? — Он задумчиво смотрел на девушку. — Как все это, однако, любопытно… И действительно на наши «маленькие баньки» это не слишком похоже. И потом, знаете, у нас-то, как правило, неожиданности другого рода: например, называют раем, а подобно аду…

Появление дракончика требовало объяснений, а Старикову Аня не могла врать.

— Значит, ты все-таки этим занимаешься? — осуждающе вздохнул Петр.

— Но я же больше не видела того человека!

— Это уловка. Получается: не так — так иначе, не мытьем, так катаньем.

Аня грустно молчала.

— Пойми… — наконец сказала она. — Я не могу. Когда я думаю, что Джуля где-то есть… А я ничего не предпринимаю… В общем, я чувствую себя бессовестной… Вот я не пошла тогда в этот «Молоток». А ведь это очень важная деталь. Может, даже ключ ко всей этой истории.

— Ты что же, Аня, надеешься, что она там сидит и ждет тебя? Или тот, кто… — Петя запнулся, — причастен к ее исчезновению, тебя там дожидается?

— Знаешь, в каждом хорошем ресторане есть клиенты, которые посещают его постоянно. Иногда годами, иногда каждый день…

— Ну ладно… — снова вздохнул Стариков. — Ладно. Приглашаю… Я не то, что этот твой… клиент. Столик заказать в состоянии.

Кирилл Дорман схватил удачу за хвост. Это бывает — иногда! — когда люди не изучают конъюнктуру, не рассчитывают, где повыгоднее применить свои способности, куда «вложиться», а делают то, что очень хочется. То есть то, что всегда хотелось, но не было возможности.

Все его знакомые в один голос говорили: «Кирюшка, ты сошел с ума! Какое высокое искусство?! Какая опера?! Ты посмотри вокруг…»

А посмотреть было на что… Страна, истосковавшаяся по пороку в условиях вечных запретов и ханжеской морали, подтверждая Иммануила Канта: «Чем выше мораль, тем ниже нравственность», ринулась потреблять самую низкопробную масс-культуру…

Впрочем, страна, конечно, всегда ее потребляла, но раньше она была своя, доморощенная, а эта — заокеанская, импортируемая… В начале девяностых порнуха, за которую прежде судили хозяев злачных подпольных видеосалонов, шла по первым каналам в самое рейтинговое время… В то самое, в которое раньше говорили о том, что экономика должна быть экономной и что советский человек не может быть рабом вещей.

Потом «рабы вещей» добрались до запретных и недоступных прежде шмоток… Ну, а вслед за тем накинулись на чтиво и прочие издержки свободы…

И никто (во всяком случае, не многие) еще не подозревал, что обжираловка скоро кончится… Что пресыщение всей этой мутью наступит очень скоро…

Подозревал это сам Дорман или не подозревал? Ну, возможно, если бы у него было время поразмышлять на эту тему, он сказал бы себе, что рано или поздно люди, вышедшие из низов и накопившие деньги, пересмотрев и перепробовав все, что можно и нельзя, начнут вместо вульгарных рыночных вещей покупать в бутиках Версаче и других художников моды… Потом станут завсегдатаями Сотбиса…

И от концертов попсы перейдут неизбежно и в музыке к высокому искусству!

И, в общем, получалось, что рано или поздно толстым кошелькам от Кирилла Дормана никуда не деться.

Поскольку опера всегда была, есть и будет приметой, знаком… обозначающим вкусы и привычки, традиции людей определенного круга.

А уж так получается, кто бы что ни говорил и кто бы откуда ни вышел; но появились деньги — и человек стремится стать частью этого круга, и уж если не сам, то хотя бы его дети войдут в него.

Обо всем этом Кирилл Дорман мог бы подумать, будь у него больше времени…

Но ему было некогда. Со всеми нерастраченными, накопившимися под спудом запретов силами он бросился делать то, что раньше не мог… О чем и мечтать-то не решался — свой новый оперный театр…

Еще давали шальные деньги… Еще действовали на чиновников слова о том, что «культура в упадке, и если сейчас не… то тогда все… конец».

Фильм «Красотка» посмотрели к тому времени все…

Пыльный бархат, толстые певицы с партбилетами, обеспечивающими им заглавные партии, достали всех, кто что-нибудь чувствовал и понимал…

Нет, ничего похожего на обычные московские театры… никаких культпоходов для школьников-вандалов, жующих чипсы. Никаких зрительниц из числа женщин-командированных в намертво пришпиленных к голове пыльных вязаных шапках… никаких жителей спальных районов, выбравшихся в центр за культурой и отпускающих реплики с наивной тупостью, как дети на новогоднем представлении… «Ой, гляди, Зин, а она его счас обманет…» Никаких бесцеремонных злых старушек-контролеров с шипящими голосами…

Нет, здесь, у Дормана, в его новом театре, театре «Делос», — все будет по-другому.

Это будет увлекательно, занятно… Это будет не скучно.

Это будет совершенно новый театр, новый от начала до конца, с предупредительными молодыми мужчинами-стюардами, с шампанским, кондиционированным воздухом, красивыми, стройными певицами, хорошими голосами…

Кирилл Бенедиктович начал с кантаты Баха… И своими вмиг ставшими знаменитыми «кофейными вечерами», с настоящим свежесваренным кофе и свечами, покорил Москву…

Время шло, а «Кирюшка» не прогорал, к удивлению своих приятелей и приятельниц, доброхотов и доброжелателей… Хотя сколько уж народу разорилось из тех, кто ставил на низкий вкус…

Нет… Нуворишам льстило, что они идут в оперу.

А что?! Это оказалось — вот так сюрприз! — и вправду здорово… По крайней мере, стало понятно: почему это народ так раньше-то, в старину, — все «в оперу, да в оперу»! Ложи бронировали, «сладостным времяпрепровождением» именовали… и прочее.

В общем, богачи, желавшие «приобщиться» к элитарному искусству, постепенно вошли во вкус, стали ценителями и преданными поклонниками оперы Дормана… Дипломаты и иные иностранцы, которым надоел постоянный пункт культурной московской программы в виде «Лебединого озера» в Большом и для которых опера всегда, без перерывов на несколько десятилетий, была нормальной частью досуга, в театре у Дормана, понятное дело, тоже не переводились, а составляли обычно минимум половину зала…

Дорман не прогорал. К удивлению самого Дормана. Поскольку еще несколько лет назад даже сам Кирилл Бенедиктович Дорман сказал бы, что скорее всего «это» случится поздно, чем рано… Постепенно, когда-нибудь…

Нет, он и сам, конечно, не знал тогда, начиная, как быстро, как рано придут к нему и его театру успех и процветание…

Более того: в нынешнюю осень опера стала самым модным, самым стильным и продвинутым способом времяпрепровождения в городе…

А театр «Делос» — местом, куда билеты следовало доставать загодя.

Именно в оперу «Делос» и торопился преимущественно народ, подруливавший к этой известной всей Москве арке… А вовсе не в ресторан «Молоток», что находился в непосредственной близости, тут же, рядом, и привлекал гораздо меньше посетителей… И куда, собственно, и направлялись Аня и Стариков.

В прошлый раз Светлову с «клиентом» не пустили в этот ресторан… Но теперь они с Петей заказали столик заранее. И вот…

— Что-нибудь простое и легкое… например, рыбу… — попросила Анна.

— Да, рыбу… — поддержал Петя.

— И не слишком, пожалуйста, если можно, в смысле соусов и специй…

— Можно, у нас все можно, — кивнул официант. — Вы, наверное, приверженцы английской кухни? Явно не французской…

— А есть разница?

— Ну как же… Разница, в общем, принципиальная. Французская — это сложные соусы, много продуктов в самых необычных сочетаниях… Так, что в итоге не догадаешься, что же туда было положено изначально… Как я понял, вы этого как раз не желаете?

— Не желаем, — подтвердила Аня.

— А английская кухня — это простота… Главный критерий — должен чувствоваться вкус натурального изначального продукта.

— Вот! Именно это мы и хотим почувствовать…

— Почувствуете… — пообещал официант. — Пальчики оближете. Простое рыбное блюдо, «самое простое»…

И он стал рассказывать, да так, что через полминуты у Ани и Старикова слюнки потекли.

Ибо «самой простой рыбой» оказался отнюдь не минтай — рыба-воспоминание о рыбных четвергах, то бишь «рыбных днях», которые были во всех учреждениях общепита в эпоху заката империи Советов.

Простое рыбное блюдо, «самое простое» рыбное блюдо, — представляло собой длинные ломтики отборной осетрины и лосося, переплетенные, как корзинка…

— Плюс соль и перец… Все очень просто… никаких изысков, никакой многоголосицы в смысле специй…

— Это хорошо… Правильно, не надо многоголосицы, — похвалила Аня, которая тут же почувствовала, что она, конечно же, приверженец английской кухни, а не французской.

— Если вы все-таки хотите уйти от этой предельной простоты и что-то вкусить, попробовать посложнее, я бы предложил плюс к этой простоте соус.

— Какой?

— Пожалуй, икорный.

— То есть?

— Это сливки, коньяк, икра красная… все перемешивается, пассируется и…

— А я бы именно так и хотел! — Петя сглотнул от разыгравшегося аппетита. — Сливки, коньяк — и пусть пассируется…

— А я нет… — Аня явно не хотела изменять английской кухне. И сочетание сливок и икры отчего-то показалось ей рискованным.

— Хотя…

— Вот именно! — Официант попытался сыграть на ее сомнениях. — Скорее всего это говорит ваш консерватизм. Пользуетесь же вы сливочным маслом, когда делаете бутерброд с икрой?

— Пожалуй… Но… — Аня оставалась несгибаемой. — И все-таки: без соуса!

— Мало того, что ты за английскую кухню, так еще и самое консервативное ее крыло… — заметил Петя. — Отрадно, что ты представляешь кухню, а не парламент…

— Ну, хорошо, — подытожил официант. — Желание клиента — закон. Поверх этой плетенки — два ломтика лимона. Заворачиваем в фольгу и запекаем…

Пока на кухне колдовали над «простым» рыбным блюдом, Аня исподтишка оглядывала зал…

Эта женщина кого-то ей напомнила. Чем-то зацепила… Поэтому Анна бессознательно опять искала ее глазами.

И вдруг Светлова чуть не поперхнулась минералкой.

«Ну, конечно… Это…»

Анна-то искала «кого-то». Кто мог бы назначить здесь встречу Джульетте. Ту самую встречу, о которой осталась на зеркале запись губной помадой… Может быть, кого-то из знакомых Джульетты, кого Аня не могла вспомнить. Какого-то сутенера, в конце концов. Бандита. Мужчину, во всяком случае… А это…

Это была сама Джульетта.

Оклик «Джуля!» замер у Ани на губах.

Светлова с трудом справилась с импульсивным движением — броситься из-за стола к ожившей Джульке.

Роскошные темные волосы змеятся по стройной спине… Та же манера откидывать плечи, запрокидывать голову во время смеха, открывать сумочку и подносить платок к губам… класть ногу на ногу…

Аня ошеломленно разглядывала воскресшую подругу… обнаружившуюся пропажу…

Она смотрела на нее так пристально, что поняла: через несколько мгновений Джуля оглянется… Невозможно не почувствовать такой пристальный взгляд!

И что тогда?

Если человек скрывается и при этом здоров и невредим, весел и чревоугодничает в дорогих ресторанах… То вряд ли этот человек обрадуется, встретив старых знакомых, школьных подруг…

А может быть даже, такая встреча со знакомой окажется для Джульетты опасной?

Аня хотела заставить себя отвести взгляд от столь неожиданно отыскавшейся Джульетты…

И в это время женщина оглянулась. Это была не Джульетта. Очень похожа… Но другое лицо.

Разве может быть так похожа у разных людей манера смеяться, защелкивать сумочку, пожимать плечами? Похожи могут быть нос, рот… Но манера есть или походка?! Это индивидуально, как рисунок на кончиках пальцев…

Аня вспомнила, как однажды на даче «тонкий наблюдатель и знаток человеческой натуры», дядя Иван, кивнул как-то мимоходом на ковыляющего мимо песочницы двухлетнего соседского ребенка: «А походка… ну точно как у отца…»

И вправду, Аня поразилась тогда точности наблюдения. Двухлетний человек только научился ходить, а походка, манера наклонять голову и плечи вперед — упрямо, как теленок, будто бодаясь, — были как у его отца. Врожденные.

— Вы, наверное, всех здесь знаете? — спросила Анна официанта.

— В каком смысле?

— Ну, я имею в виду завсегдатаев…

— Мои знания человеческой природы основываются всего лишь на том, как кто расплачивается по счету…

— Интересно, как расплачивается во-он та красивая дама?

— Такие дамы сами не расплачиваются. — Официант хмыкнул.

— Да? — с любопытством протянула Анна, подталкивая юношу к откровенности.

— Но это и все, что я о ней знаю! — спохватился тот. — И потом, извините, у нас не обсуждают клиентов. Вам бы тоже не понравилось, начни кто-нибудь здесь о вас выпытывать.

— Да-да, конечно… — поспешно согласилась Светлова, живо представив, как вся эта разодетая на десятки тысяч долларов публика начнет живо интересоваться ее скромной персоной… Ситуация из фантастического романа!

По тому, как официант даже не глянул в сторону дамы, о которой Аня расспрашивала, Светлова поняла: он знает оную — и неплохо! Но люди, работающие в таких местах, не склонны к откровенности.

В таких случаях в детективных фильмах портье, горничной, официанту или бармену, владеющему информацией, суют в карман сколько-то долларов. Но Аня как-то очень ясно понимала, что «сколько-то долларов», сколько принято совать в этих местах, у нее нет…

Вкусная рыба (действительно очень вкусная!) была съедена и запита холодным белым вином. Брюнетка хохотала, не давая Светловой покоя…

— Извини, я тебя ненадолго покину… — Аня поднялась из-за стола.

И Светлова задумчиво, как и полагается человеку после вкусного ужина, направилась в сторону дамской комнаты.

Но по дороге неожиданно даже для самой себя — наитие! — зарулила в неприметный боковой коридор, ведущий в сторону кухни… Ее небольшой опыт работы в подобном месте позволял ей немного ориентироваться в расположении служебных помещений ресторана и в здешних нравах…

На ловца и зверь бежит… Ее знакомый юноша-официант в это время, балансируя подносом, выруливал с кухни — как раз Светловой навстречу. Но, видно, на повороте, торопясь, заложил слишком крутой вираж… Обычная накладка в неспокойной жизни официанта…

Круглый поднос накренился, и нечто, напоминающее отбивную с гарниром, плавно съехало с тарелки на пол…

— Епересете… — Парень, в сердцах, не замечая Светловой, выругался.

Мягкий телячий край, фаршированный утиной печенкой! Плюс артишоки, фаршированные жареными лисичками! Да, это, конечно, была не отбивная. Слишком просто для такого заведения… Название тянуло долларов на пятьдесят…

Светлова внутренне посочувствовала растяпе.

Но в это время… Боже, какой компромат! И какой роскошный повод для шантажа.

Парень наклонился и довольно элегантно, неуловимым движением фокусника, задвинул то, что оказалось на полу, обратно на тарелку.

— Оливку забыли! — ласково подсказала Светлова.

— Э-э… — Официант не был готов к тому, что у него, оказывается, пока он занимался манипуляциями на манер фокусника Акопяна, оказались благодарные зрители… Этот человек явно не стремился к популярности.

— Ничего, дело житейское… — посочувствовала Анна.

Парень сделал вид, что смутился.

— Не поваляешь — не поешь?

Официант согласно хмыкнул.

— И потом, они ведь все равно все схавают?!

— Это да…

— Но не хотелось бы, чтобы хозяин или, не дай бог, тот бычара, который это съест, узнали…

— Ой-ёй-ёй…

— Мне кажется, если вы знаете немного… ну, о той даме… собственно, как вы и предупредили… То это можно изложить очень быстро!

— Да.

— Да — можно? Или да — быстро?

— И то и другое…

— Женщина, о которой я вас спрашивала, странно напоминает одну мою знакомую…

— Я действительно немного о ней знаю. Впрочем, может быть, это как раз то, что вас интересует…

— Так что именно?

— Говорят, она сделала пластическую операцию.

Аня замерла.

«Ах вот в чем дело…»

Анна автоматически поправила, подравняла на блюде повалявшийся на полу гарнир.

— Спасибо… — поблагодарил официант.

— И будьте аккуратнее, не валяйте больше эти оливки по полу. Им по второму разу уже этого не выдержать…

— Я, пожалуй, пойду… — Парень, балансируя подносом — уже более удачно, чем прежде! — заспешил к столу, за которым выделял желудочный сок проголодавшийся и заждавшийся клиент.

Аня ошеломленно глядела ему вслед.

«Зачем? Зачем Джульетта это сделала? Она от кого-то скрывается?»

И можно ли так натурально притворяться? Настолько естественно разыгрывать из себя другого человека?! Эта женщина даже на секунду не смутилась, когда обернулась и встретилась глазами со Светловой. Ничто, даже на мгновение, не выдало в ней настоящую Джулю!

Аня вдруг вспомнила одну свою знакомую, которая как-то рассказала Светловой о себе такую историю… «В доме родителей меня звали Мила, а фамилия в девичестве была Смирнова. Вышла замуж — стала Рыбина. На новой работе и в семье мужа все меня теперь зовут Люда. Ну так вот: Мила Смирнова и Люда Рыбина — это как будто два разных человека!»

Аня, которая знала свою приятельницу с детства, поразилась тогда точности этого наблюдения. Миле-Люде даже не надо было особенно объяснять, в чем эта разница заключалась.

Мила была покладиста, кротка. Полновата и чуть медлительна — точно как мелодия этого имени. Люда Рыбина — жестковата, энергична, крайне деловита… И худощавая.

Иногда в ней пробивалась, впрочем, прежняя Мила со своей неуместной кротостью, и тогда Люда щелкала Милу по носу, чтобы та не вылезала. Поскольку при нынешней жизни лучше быть Людой.

Наутро Аня решила ей позвонить. Почему-то ей казалось, что именно Мила-Люда ее и поймет.

Знакомая работала на Шаболовке, гримершей на старом телецентре…

— А ты знаешь… — Мила-Люда сделала многозначительную паузу, что-то обдумывая, — я, кажется, могу для тебя кое-что сделать… Я-то сама не настолько все-таки раздваиваюсь, чтобы понять психологию человека, сделавшего пластическую операцию. Но как раз завтра, с утра, мы записываем человека, журналиста с одесского телевидения, который, возможно, сможет тебе помочь… Ток-шоу «Сделай шаг!». Может, видела? Ну, в общем, этот тип его сделал. Этот шаг.

— Да?

— И кстати… Он сказал, что приедет на телецентр пораньше — у него поезд рано прибывает в Москву, и все равно деваться некуда. Если подсуетишься, можешь его отловить. Паспорт не забудь — я тебе закажу пропуск.

В выгороженном закутке с декорациями ток-шоу «Сделай шаг!» еще никого не было… Кроме этого человека, «сделавшего шаг».

Он зевал в ожидании съемок и рад был поговорить с симпатичной девушкой, хотя бы ради того, чтобы не заснуть.

— Вы насчет операции?

Аня кивнула.

— Хотите рискнуть?

— Ну, в общем, да…

— Зачем вам-то? — удивился человек.

Аня пожала плечами, чтобы не вдаваться в подробности…

— Впрочем, дело хозяйское… Хотя, знаете, вообще я бы никому не посоветовал… Особенно женщинам… Конечно, может, где-нибудь и могут сделать это покачественнее, чем у нас. Не знаю, не уверен… Но то, что прошел я! Все, елы-палы, со временем расползается, как китайский ширпотреб после дождя. Походишь новенький немного, а потом, после первой стирки, начинается… И вообще, знаете, я однажды разбил фамильную салатницу. Завернул осколки: выбрасывать жалко… Валялась лет десять… один осколок вообще потерялся. Так вот, нашелся специалист: реставрировал! Даже отлил недостающий кусок, расписал красками… Посмотришь, как новая: ни трещинки, ни зазубринки…. Ну в точности как новая. Только одно «но».

— Какое?

— Есть из нее нельзя.

— Салат нельзя?

— И салат в том числе. На нее можно смотреть. А вот салат, тем более со сметаной, в ней делать нельзя.

— А внутри вы изменились?

— Совершенно точно: изменение внешности меняет и характер. Я, например, стал менее рисковым. А вообще внутреннее состояние человека, изменившего внешность, — это действительно занимательно… Штука любопытная.

— Да?

— Понимаете, э-э…

— Аня, — подсказала Светлова.

— Очень приятно. Так вот… Аня. Раньше, когда я входил в комнату, люди делали инстинктивное движение, словно отшатывались. Я думал, что это мне неприятно. А теперь мне этого жаль. Потому что… Словом, я понимаю теперь: я производил впечатление… Меня невозможно было не заметить!

— Да? А каким вы были? Вы… — Аня замялась, — были очень… некрасивым?

— Какая деликатная девушка… — Человек рассмеялся. — Признаюсь как на духу… Удовлетворю девичье любопытство: я был… ужасающе страшным! Нет-нет, все-таки не совсем Квазимодо… И вообще, это не было уродством в полном смысле слова: никаких шрамов, ничего кривого-косого, асимметричного и тому подобного… Но была некоторая агрессивность облика: черные густые брови плюс несколько крючковатый нос. В общем, нечто, что у обывателя ассоциируется с опасностью и злодейством. Этакий боцман Сильвер, который отворяет дверь в портовую таверну, и посетители невольно, неожиданно даже для самих себя, вздрагивают и затихают.

— Ну и как теперь?

— Я жалею. Скорее потерял, чем приобрел. Во-первых, для ведущего криминальной рубрики — а я веду на одесском телевидении именно такую рубрику — это… — он сделал плавный жест, очерчивая свою физиономию, — это благообразие ни к чему… Облик злодея из таверны был более уместен. И вообще… я явно изменился. Возможно, дело именно в том, что, когда я вхожу комнату, никто теперь, ну совершенно никто не отшатывается. Больше того: иногда и головы не поворачивают в мою сторону.

— Это обидно?

— Возможно…

— Но так… спокойней?

— Да, да, конечно… Но вы правы: пожалуй, обидно. Я стал как все.

— Вы могли бы, если бы захотели, вести себя так, как раньше? Побыть немного прежним?

— Пожалуй, нет…

— А зачем вообще делают эти операции?

— По-разному… В криминальном мире это вообще дело обычное. Некоторые товарищи, например, жен своих, любовниц заставляют делать пластические операции… Знаете, понравится какая-нибудь красавица на картинке — и «хочу, чтобы ты такой же стала!». Кроят, подгоняют женщину, как одежду, под свой вкус или блажь… На скольких таких несчастных дам я в клинике насмотрелся! Плачут, боятся, не хотят на операцию идти…

— Но идут?

— Да от такого мужа и возлюбленного куда денешься?! На дне моря сыщет…

Вот!

Аня спускалась по эскалатору на «Шаболовской».

Джуля связалась с бандитом… Теперь она его собственность! Операцию заставил сделать…

Именно так, как сказал этот журналист: а куда денешься?!

А возможно, Джульетта теперь и сама рада забыть свою прежнюю жизнь. Что у нее там было: тиранка-мать и профессия проститутки…

И всякое напоминание об этой прежней жизни в виде школьной подруги, приготовившейся к расспросам, Джульетте ни к чему.

И играть, актерствовать Джуле не надо. Как объяснил этот журналист: человек, изменивший внешность, действительно становится другим.

Но хочет того Джульетта или нет, а Светлова с ней поговорить обязана. В конце-то концов: мучить так несчастную Елену Давыдовну…

Может, кстати говоря, это Джулькино исчезновение — вообще месть Елене Давыдовне?! Но даже нелюбовь к отравившим жизнь родителям все-таки должна иметь какие-то цивилизованные пределы.

А сама Аня сколько пережила, пока Джульетту искала!

Аня подстерегла ее у «Молотка».

Красавица — эта бывшая Джульетта, — как и уверял официант, была действительно завсегдатаем этого ресторана.

— Джуля!

Женщина вздрогнула.

— Джулька… — начала Анна свой заготовленный заранее проникновенный монолог.

— Вы, кажется, меня за кого-то принимаете?

— Джулька, я могу тебе чем-то помочь?

— Мне помочь? — Женщина рассмеялась.

Она окинула надменным взором Анины джинсы и дутую курку:

— Вы бы себе, милая, помогли. Не помешает.

— Джульетта!

— Вы точно меня ни с кем не перепутали?!

— Джуля…

— Да вы, кажется, меня преследуете?!

Уже и охранник заступил Светловой дорогу. Еще немного — и отшвырнет, как котенка.

— Понимаете… — Аня срочно сменила тактику. — У меня пропала подруга… Ну, если это обстоятельство, конечно, вас может хоть как-то тронуть.

Красавица вдруг тяжело вздохнула.

Она оглянулась на непроницаемое — ничего не вижу, ничего не слышу! — лицо охранника. С безмятежным выражением глухонемого он стоял в шаге от них.

Что-то тем не менее подсказывало обеим, что страж не так глух, как может показаться.

— Пропустите ее! — неожиданно приказала женщина. — Ну что ж… Могу понять. Обознались! Я и сама иногда не понимаю, кто я на самом деле… И за кого мне себя принимать.

Аня сделала шаг к машине.

— Садитесь, — неожиданно приказала дама.

— Я?!

— Вы ведь от меня не отвяжетесь?

— Нет, — честно призналась Аня.

— Ну, тогда садитесь… Не на скамеечке же в сквере мне с вами разговаривать.

Они сидели в комнате, красивой и безжизненной, как музей… На стульях с очень узкими и очень высокими спинками…

Очевидно, дизайнер предполагал, ослепленный финансовыми возможностями заказчика, что над этими высокими, почти как у трона, спинками должны покачиваться страусовые перья или возвышаться бриллиантовая диадема… Сидели за диковинным прозрачным столом со столешницей из толстого дорогого узорчатого стекла.

Анины коленки, обтянутые джинсами, и башмаки выглядели сквозь это стекло довольно нелепо. Как будто их поместили в музейную витрину, как диковинную бабочку. Впрочем, будь она даже в платье из парчи… Подобный дизайн словно изначально предполагал созерцание собственных коленок… Занятие довольно странное… А что еще остается человеку, неловко уставившемуся «в пол»?

А что еще оставалось Анне, как не смотреть в пол…

То, что рассказывала ей новая знакомая, Алена, было даже не разговором по душам — почти исповедью…

— Вы приняли меня за свою подругу, потому что узнали, что я сделала операцию?

Аня кивнула.

— Да. У меня чужое лицо. И я живу с чужим мне человеком…

Анина собеседница судорожными движениями, будто слепая, вдруг ощупала собственное лицо, словно ей поменяли его и она не узнавала себя…

— Я иногда думаю: а что у меня осталось своего? И я это или не я?

— Ну, конечно, вы! — неловко попробовала успокоить ее Аня.

— Любимый продавленный диван и возможность валяться на нем сколько хочешь и без всякого дела и мыслей — как недостижимое счастье! У меня дома был когда-то такой диван! Свой собственный…

Длинный нос… Ведь у меня был когда-то «несовершенный», несколько длинноватый нос. Если хорошенько припомнить… Так вот… Я обожаю свой прежний длинный, несуразный нос… А теперь на кого я похожа? Химическая очистка кожи. Ни одного, даже самого крошечного, прыщика… Как будто не человек. Два часа в спортзале. Ежедневно. Диеты, диеты, диеты…

Он хочет, чтобы я была похожа на куклу. Он был в детстве влюблен в куклу. И теперь, когда он все может, он ее получил. Живую.

— Он — это…

— Макс. Мой «друг».

— Понятно…

— А как вам эти виллы, которые мы проезжали? Чудесные окрестности… Обычно в таких находят какую-нибудь красавицу-модель… Как подружку Солоника в Салониках… Этакую Светлану Котову, по кусочкам разрубленную и разбросанную по живописной местности…

— Ну это уж слишком… — вздрогнула Светлова.

— Вы вот сказали, Аня, что ищете человека… пропала подруга… И спросили… Может ли это меня как-то тронуть? «Ну, если это обстоятельство, конечно, вас может хоть как-то тронуть…» — сказали вы.

— Извините…

— Знаешь, Аня, — Алена, очевидно, незаметно для самой себя, доверительно перешла на «ты», — в этой Лэндовке, в этом поселке коттеджном для «новых русских», — у всех все есть. Все, что только можно вообразить…

— Ну, разумеется…

— А вот каток, смешно сказать, только у нас. Ну, летом — это корт. А зимой Максу пришла идея — приказал залить каток… Разумеется, на нем никто никогда не катался. Ни Макс, ни тем более я.

…И вот, представь, вечер — как у Ганса Христиана Андерсена. Снег идет слепыми мягкими большими хлопьями… И огромный пустой освещенный каток в окне… Ярко так освещенный, разноцветно, как «Метрополь» или Кремль… А в доме куча обкуренных, ничего не соображающих людей… Я стою одиноко у окна… Отчего-то очень трезвая и очень несчастная…

«Может, это связано?» — подумала Аня.

— Вдруг стук в дверь. На пороге человек. С коньками под мышкой…

Понимаешь, тоже как в сказке… Ждешь, ждешь, ждешь принца… И вдруг стук в дверь…

— А это был бедный замерзший свинопас? Как у Ганса Христиана Андерсена?

— Ну, не совсем свинопас… Они с Максом шапочно были знакомы по каким-то делам. И вообще — он сосед. Как и полагается в сказке — на самом деле немножко миллионер. Но у него нет катка. Бедный миллионер…

— Бедный-бедный…

— А ему, как в детстве, вдруг жутко захотелось покататься. На коньках. Он вообще, заметим, спортивно-правильно-здоровый… Решил по-соседски заглянуть и попроситься на каток.

— Пустили?

— Разумеется. Я пустила… Макс вообще был в отключке. Он даже не понял — кто, что и зачем пришел, и чего хочет… Гости тоже с трудом врубились: им ведь было очень не до катка… Ха-ха. Обкурились и думали, глюки: пришел человек с коньками…

Это был странный вечер. Я стою у окна в этом чужом мне доме, битком набитом сумасшедшими, постылыми мне людьми… И смотрю на освещенный каток, по которому упорно кружит одинокий человек. И…

Алена замолчала.

— И?

— И понимаю, что я его люблю.

Аня неловко молчала.

— Вы спрашивали, может ли меня что-то там тронуть? Так вот… Ну, собственно, я поэтому и согласилась на этот разговор с вами.

— Что-то случилось?

— Он исчез два месяца назад. Его похитили прямо из аэропорта. Потом, спустя какое-то время, не сразу, родным пришло требование. Якобы от неких людей из Германии. Триста тысяч долларов.

Потом эти люди, когда им необходимую сумму привезли, сказали, что вообще-то они лично ни сном ни духом… И ничего, собственно, не просили… Деньги, правда, взяли да так и не возвращают.

— И?

— Его нет. Он исчез. Некоторые говорят, что он сам все разыграл, чтобы исчезнуть. Из нашего неспокойного мира… На какой-нибудь тихий остров.

— Ну, может же быть и такое, — неуверенно заметила Светлова.

— Аня… — Алена повернулась к ней, и глаза были полны слез. — Если в своих поисках вы случайно что-то узнаете…

— Но…

— Вы понимаете, почему я — еще! — согласилась с вами говорить? Может, потому, что вы так глупо спросили: «Вам помочь?» Вот смех-то… «Вам помочь, мадам?» Чем бы вы могли мне помочь… Это звучало так глупо. И так трогательно… И я разоралась на вас, чтобы не расплакаться… Аня, умоляю… Если в своих поисках вы случайно что-то узнаете… или ненароком наткнетесь на какую-то информацию… Если вам самой нужна какая-то помощь… Если я могу вам помочь…

Аня смущенно опустила глаза. Помощь ей, конечно, не помешала бы, но…

Скверно, когда понимаешь, что человек несчастен, глубоко несчастен, а ты ничем, ну совершенно ничем не способен помочь…

Только очень несчастный человек и только с горя может предположить, потеряв разум от отчаяния, что нити, следы, ведущие к бедной учительнице пения и к «немножко миллионеру», могут пересекаться… Такие люди не встречаются даже мертвыми.

Врет Алена или нет? И Алена она или не Алена? Если Джулька — почему не хочет признаться?! Как играет! Какая актриса пропадает…

«Нет. Не врет…»

Аня проснулась как от толчка — и с этим ответом.

А Джули нет.

Джульетты уже нет в живых. И, по всей видимости, давно.

Просто что-то от мистики… Бес Аню попутал с этой Аленой Севаго. Словно Джулина бесприютная душа прилепилась к этой Алене Севаго, потерявшей свою…

Есть такая мистическая теория про вытеснение души… Когда теряешь себя — тогда теряешь свою душу, ее место может занять не нашедший покоя призрак из Зазеркалья… Дух, задержавшийся между тем светом и этим… Ну, в силу некоторых обстоятельств — задержавшийся…

Наверное, Джулька задержалась.

Не похоронили ее, не отпели. Вот вам и обстоятельства…

Металась она, металась не нашедшим покоя призраком в этом Зазеркалье и вселилась в итоге в эту Алену, потерявшую свою душу…

Потому так похожи.

Ну, сказано же, теория мистическая… Не будьте слишком строги.

Впрочем, металась или не металась Джуля в этом Зазеркалье, но Светлова должна найти Джульетту. Хотя бы мертвой. Придать земле, отпеть в церкви. Это долг.

Последними, кто видел Джулю и видел уже мертвой, были пропавшие бомжи…

И если их самих ей не найти, то…

По крайней мере, чтобы исполнить свой долг перед Джулей, Анна обязана не обрывать этот след, эту нить, а найти теперь, ну, хотя бы тех, кто последним видел исчезнувших Федорыча и Вьюна.

— Такие не берем!

Невидимая в окошке обменного пункта девушка-кассир отодвинула стодолларовую купюру, поданную ей Светловой, назад.

— Какие такие? — стараясь сохранить спокойствие, поинтересовалась Светлова.

Эта постоянная манера работников обменных пунктов нарушать запрет Центробанка и отказывать в приеме купюр с дефектами доставала ее как рядового гражданина и держателя валюты изрядно. А страсть изучать малейшие потертости и оборванные уголки, как будто речь шла не о долларах, а девичьей чести, крайне распространенная на просторах отчизны, казалась ей просто патологической.

— Ну, смотрите сами!

— А вы уж и объяснить не можете?

— А вы сами не видите?!

— Ну, может, хватит! — возмутилась Светлова. — Я не вижу. А вы, если видите, скажите! Она что, фальшивая?

— Нет, не фальшивая.

— А какая тогда?

— Ну, с дефектами…

— Что, рваная?

— Да смотрите же… — настырно повторила «обменница», явно не стремясь называть вещи своими именами.

Аня принялась раздраженно рассматривать отвергнутую купюру.

Стодолларовая бумажка, которую намедни вручил ей капитан Дубовиков, и впрямь не блистала свежестью, что в державе, где царил безусловный культ доллара и любовь к новеньким, свеженьким, только-только с печатного станка купюрам, было, конечно же, настоящим грехом. И, кстати, подтверждало Анины догадки о том, что доллары у нас — это нечто большее, чем деньги. Деньгами «зеленые» становились там, «за бугром». Там их непочтительно мнут, комкают, накалывают на гвоздь, оставляют на столике рядом с чашкой расплеснувшегося кофе…

А здесь они лежат в чулках и дают блаженное ощущение хоть какого-то спокойствия и стабильности и потому должны быть непорочно чистыми и сияющими, как их папа — Золотой телец.

Толковать на эту тему с девушкой-кассиром не имело смысла…

Анина купюра действительно была покрыта некими темными пятнами, при ближайшем рассмотрении, прямо скажем, подозрительного вида…

— Ну и что?! — пробурчала Светлова. — Кофе.

— Прям, кофе… Как же!

Девушка-кассир даже — о, чудо! — высунула в окошко голову, рассматривая Светлову… Явила неожиданно из тьмы свой лик… И Светлова поняла, что вызывает у «обменницы» немереный интерес… Чем еще можно было объяснить столь беспрецедентное телодвижение?!

— Знаем мы этот кофе… — ехидно заметила «обменница».

— Не кофе? — растерянно переспросила Аня. И едва удержалась, чтобы не задать глупый вопрос: «А что же?» Ответ, которым наградили бы ее из окошка, был ясен как божий день: «А то же!»

Это у них, «за бугром», на уютных террасах кафе купюры заливают черным кофе… А у нас «зеленые» если чем и поливают, то, увы, красным… Отнюдь не вином. Потом это красное становится бурым. Застывая такими вот пятнами.

Чувствуя себя так, будто она обобрала убитого, и провожаемая подозрительным взором девушки-кассира, Аня уже довольно спешно ретировалась из тесного помещения обменного пункта.

Однако, капитан! Ну и в положение он ее поставил…

Накануне в фонд «Помощь в поиске пропавших» пришли сразу две семьи — женщины с детьми… У них никто не пропал, но сами они пропадали — это точно. Оборванные, голодные!

Дубовиков достал деньги из президентского фонда и протянул Ане.

— Вы не могли бы купить им самое необходимое? Вещи для детей прежде всего. Решите сами, что им нужно. Поговорите. На руки деньги ни в коем случае им не давайте!

Случаи, когда люди тут же пропивали выданные им на детскую одежду деньги, были в фонде делом нередким. Капитан даже говорил, что, по его наблюдениям за такого рода личностями, это самый точный тест… Человек, сохранивший шанс на то, чтобы выкарабкаться из пропасти, получив деньги, стремглав — бегом! — бежит тратить их на детскую одежду. Одна мама даже при этом, говорят, причитала: «Ой, скорей, скорей, а то пропью!» А те, кто находится уже по ту сторону добра и зла, могут с маленького ребенка в мороз снять пальто — и пропить.

В фонде всегда были какие-то наличные деньги на экстренные нужды…

Что делать, например, если, надоумленный каким-то доброхотом — молва впереди летит! — является разутый-раздетый человек, да еще с детьми?! Не отправишь же его в приемную министерства, которое обязано заниматься социальной поддержкой… Пока он до этой приемной доберется — дети застудятся насмерть.

Светлова взяла у капитана деньги, не глядя, сунула в сумку и отправилась в «Детский мир», предварительно решив заглянуть в обменный пункт…

И — на тебе! Заглянула.

Убравшись с позором из эксчейнджа, Аня устроилась в ближайшем кафе и для приличия, чтобы спокойно посидеть и подумать, заказала кофе… Хотя сейчас, разумеется, ей в горло ничего не полезло… Устроившись, она принялась изучать купюру, осторожно держа банкноту за уголки.

Вот так дела! Откуда у капитана деньги, простите-извините, залитые кровью?! По носу стукнули, когда купюры пересчитывал?!

Или…

Тот, кто убил цыганку — а капитан ненавидит цыган! — должен был быть забрызган ее кровью с ног до головы… Даже длинный непромокаемый плащ, как у Джека-потрошителя, не от всего может уберечь! И деньги, кстати сказать, многое объясняют!

Почему бы еще юная цыганочка отправилась за незнакомцем по лесной опасной тропиночке, удаляясь от подмосковной станции?!

Деньги! Цыганка польстилась на деньги. И, конечно же, красавица их получила. Да только воспользоваться не смогла.

А убийца сделал дело и — не пропадать же добру! — забрал деньги назад. Возможно, вытащил их из холодеющей, так сказать, руки. Недаром в протоколе отмечено, что ладонь жертвы была сжата, застывшие пальцы — скрючены… Как будто они что-то сжимали перед смертью…

Итак, убийца забрал деньги и, уверенный в своей безнаказанности, даже решил ими воспользоваться. А он так уверен в своей безнаказанности, потому и больно хорош его имидж… Маска-прикрытие практически безупречна: благотворительность, милосердие, фонд помощи. Не подкопаешься… Да под такой вывеской что хочешь, то и вытворяй! Кто посмеет бросить камень? Замарать подозрениями?

Получается — ну, кроме циничной Светловой, разумеется, — никто не решится заподозрить милосердного капитана…