Люблю трагический финал

— Мне кровью расписаться?! Или можно только соусом?

— Верю.

— Спасибо хоть на том. — Парень обиженно хмыкнул. — У нас, знаете, вообще-то не обсчитывают… С такими клиентами, как в «Молотке», это опасно для здоровья.

Попрощавшись с «самым честным официантом в мире», Светлова покинула «Молоток».

Все-таки бандиты немало сделали для исправления нравов, работая с массами… Как быстро, откуда ни возьмись, появились в нашей жизни предупредительные, избавившиеся резко от совковой наглости и переставшие воспитывать постояльцев горничные в гостиницах (непонятно им теперь, на кого нарвешься!); вежливые администраторы всех мастей, прекратившие руководить вращением земли; аккуратные водители на дорогах, честные официанты!

Мельком поразмышляв на эту забавную, но, в общем, не слишком веселую тему, Аня вернулась к «своим баранам».

Каждая известная ей зацепка была кончиком нити — и все эти нити другим своим концом сходились в какой-то точке. Ане казалось, что это ресторан «Молоток»…

Уж раз погибшая Джульетта сама написала это название на зеркале…

Оказалось, это не так.

Сходиться где-то эти нити, конечно, сходились. Но явно не здесь.

Почему же некое внутреннее чувство, именуемое интуицией, упорно тянуло Светлову, как ни старалась она стать приверженцем и апологетом сухого логического рассуждения и анализа, сюда и словно невидимой стрелкой указывало это направление?

Ведь здесь Джульетта даже никогда не была.

Хотя и написала на зеркале «17 Мол».

Просто она сюда не дошла?

Или некое внутреннее чувство, именуемое интуицией, — ну что ты с ними поделаешь?! — упорно Светлову обманывало…

Аня вышла из ресторана «Молоток» и остановилась в раздумьях под аркой.

Перед ней висел репертуар. Репертуар оперного театра «Делос».

«Кармен».

«Травиата».

«Аида».

«Иоланта».

«Пиковая дама».

Некоторое время она стояла перед щитом, задумчиво разглядывая его, а потом потихонечку побрела домой…

— Ну, как Гетеборг? — Аня радостно обняла вернувшегося мужа.

— Спроси что-нибудь полегче… — Петя саркастически хмыкнул. — Я его видел?!

— Но, Петя!..

— Клянусь! С восьми до восьми! Тренинг, деловое общение… Если тебе оплачивают пребывание в отеле, поверь, времени ни на что другое не останется… Ну, правда, ближе к ночи перманентная пирушка — из кабачка в кабачок — с участниками делового общения. Но ведь Гетеборг-то уже в это время — тю-тю, спит… А потом и мы — баю-бай в отель…

— Отель хороший?

— Если компания что-нибудь делает, то это не может не быть на самом высоком уровне. Если продает машину, то это машина, если дарит галстук, то это галстук, если бронируют отель, то это отель… Не то что у некоторых…

И Петя пустился в обычные рассуждения о шведском качестве и семнадцати видах отечественного тоссола, из которых условно пригодны только два. Обратите внимание: условно! То есть все-таки, по большому счету, непригодны.

Что касается шведского качества, то Аню не нужно было убеждать. Она уже знала, что шведские носки не рвутся. Странно, конечно, необъяснимо… Но не рвутся, и все тут.

— А почем номер в отеле?

— Сто.

— А как назывался?

— «Опера».

— Как?

— Я же сказал — «Опера».

— Там что, рядом оперный театр?

— Аня… Я же сказал: ничего не видел, ничего не знаю…

— Ну да, да. Ничего никому не скажу!

— Но правда, — взмолился Петр, — я даже не понял, есть ли вообще в Гетеборге опера.

Очевидно, интуитивно и бессознательно человек начинает отмечать нужные ему детали и информацию даже прежде, чем отдаст себе ясный отчет в том, что они действительно нужны…

Утренние ведущие «Радио-Максимум», борясь с зевотой, предложили слушателям рассказать в прямом эфире, чем их «достает» вторая половина. За что они, слушатели, бывают злы на мужа или жену?

Аня задумалась. А чем ее раздражает Стариков?

И с интересом путем пристальных размышлений обнаружила: ничем!

То есть ей даже не на что пожаловаться в прямом эфире просыпающимся Москве и Петербургу.

Между тем утро разгоралось, и конкурс уверенно выигрывала жена, муж которой пел по утрам на кухне.

— Понимаете, у нас маленькая кухня, шесть метров, обычный панельный дом, стандартная крошечная квартира, а он…

— Что, просто настоящим оперным голосом, с утра — арию?

— Да, готовит яичницу в трусах на кухне и…

Что может сравниться с Матильдой моей.

Сверкающей искрами черных очей?..

Ведущие радостно — не по долгу службы — и искренне ржали.

И над мужем, любителем пения и яичницы, и над Матильдой, у которой из черных очей — прикинь?! — натурально сыплются искры.

Аня провела мыльной губкой по тефлоновому идеальному дну сковородки, смывая масло от блинчиков… Стариков терпеть не мог омлетов и яичниц.

И тоже замурлыкала: «Она только глянет…» Кстати, откуда это? Кстати говоря…

Ах да… Из «Иоланты»… Это Роберто, герцог Бургундский, кажется, которого совершенно не волнует дочь короля Рене, поет. По всей видимости, герцог был любителем темпераментных — искры из очей — зрелых брюнеток, а не анемичных неискушенных в делах любви королевских дочек…

Аня вдруг застыла с губкой в руках — пена «Санлайт» капала в раковину.

Удивительно, насколько застрявший с детства в голове штамп может наполниться жизненным содержанием. Она так ясно видела и эту брюнетку Матильду, и эту дочку.

Аня вспомнила о «Делосе»… Как она разглядывала репертуар этого театра…

«Иоланта» там, кстати сказать, идет… Что еще там есть? Еще «Кармен», самая первая и знаменитая их постановка, театр-то молодой.

Самая первая… «Кармен». Цыганка Кармен.

Кажется, еще «Аида» идет…

Светлова выключила радио, зато включила телевизор.

И вот тебе раз! Опять… Словно специально в уши лезет.

— Но ведь сейчас, насколько я понимаю, в опере большое стремление к реализму, к правде жизни, всяким модным веяниям, граничащим с…

На засветившемся экране возник знаменитый оперный певец и расспрашивающий его журналист.

Аня убиралась и мимоходом слушала бубнящий телевизор… Это было что-то вроде передачи «В мире искусства». Интервью с этим самым великим певцом.

— Да-да, — отвечал певец, — я сам пел в таких спектаклях, в Королевской опере. Пел «Тоску». И был одет в военную форму образца 1942 года… Было очень смешно, когда я на первой репетиции «Тоски» в Лондоне, прохаживаясь за кулисами, наткнулся на совершенно голую девушку…

— Вам правда было смешно?

— Очень… Эта девушка, тоже хохоча, бежала со сцены. Оказывается, по сценарию, в начале второго акта «Тоски» полицмейстер занимается с ней на сцене любовью…

«Так… — Аня сжала ладонями виски. — Оборванные фразы бывают лучше закругленных! Они наталкивают на неожиданные мысли…»

Как он сказал? «Стремление к реализму, граничащее…» С чем?! Почему не сказал: с чем граничащее?

С чем граничит оно, это стремление к реализму, в конце-то концов?

Ведь если на сцене Королевской оперы возможна почти настоящая любовь и настоящая голая девушка, то на этой сцене… — Аня посмотрела за окно на улицу, — возможна почти настоящая смерть? Или совсем настоящая?!»

— Но вы знаете, — продолжал знаменитый оперный певец в телевизоре, — сторонники реалистического направления, которые начали утверждать жизненную правду в опере, появились не сегодня. Давно. Не стоит считать это исключительно модным сиюминутным веянием…

«А поподробнее?» — пробормотала Светлова, потому что интервьюер в телевизоре сидел, аки пень, кажется, совсем забыв о своем собеседнике и думая о чем-то своем, «о девичьем».

— Их, этих приверженцев гиперреализма, называют веристами… — откликнулся на просьбу телезрительницы Светловой оперный певец. — «Vera» — это «правда» по-итальянски. У них, знаете ли, есть совершенно блистательные оперы… Например, «Паяцы» Леонкавалло…

«И это как, захватывает?» — продолжала свой диалог на дистанции Аня.

— И, уверяю вас, эта новая форма оперы привлекает людей. Я вообще верю, что не сегодня-завтра появится человек, который найдет новую форму выражения… Опера, знаете ли, не элитарное, а живое и простое, как жизнь, радостное искусство…

Аня вдруг стала лихорадочно собираться. И через десять минут была уже на улице. Очень быстро — рекорд для Книги Гиннесса — добралась до «Молотка».

В общем, через полчаса Анна уже стояла снова в раздумьях под аркой, ведущей в «Молоток».

Перед ней снова висел репертуар. Репертуар оперного театра «Делос».

«Кармен».

«Травиата».

«Аида».

«Иоланта».

«Театральный грим», — сказала тогда Мила Смирнова.

«Постановочная работа», — сказал следователь-пофигист.

Галя Вик была слепой девушкой…

Виолетта Валери была куртизанкой. Кармен — цыганкой… Аида… Впрочем… ну не мог он объять необъятное — охватить сразу весь репертуар..

Хотя… Аида была темнокожей…

Пропавшая студентка? Та темнокожая иностранка…

Анна вспомнила, что капитан говорил о «свежих случаях»: среди числящихся пропавшими — темнокожая девушка.

Аида?

Постановочная смерть, продуманные штрихи, детали… Грим театральный, цветы…

А что, если и вправду опера — «живое и простое, как жизнь, искусство»?

Во всяком случае, этот человек воспринимал, очевидно, его именно так: слишком серьезно, слишком как жизнь.

Как там было сказано: «Не сегодня-завтра появится человек, который найдет новую форму выражения»…

Неужто уже появился?

— А, да-да… «Мобил-моторс»! Проходите, устраивайтесь… — Кирилл Бенедиктович Дорман гостеприимно обвел рукой почти пустой зал, приглашая Аню пройти.

У Дормана был «Крайслер», новехонький, с иголочки, купленный только-только и с хорошей скидкой…

И вот так Аня попала к нему на репетицию: то есть не благодаря своим достоинствам и неотразимости, а благодаря Пете.

— Моя жена большая поклонница оперного искусства, и ей, в общем, ей очень интересно заглянуть, так сказать, за кулисы, на творческую, так сказать, кухню… Узнать, как рождается искусство, и все такое… — вечно торопящийся Стариков, не совсем понимая, зачем это Ане нужно, торопливо изложил ее просьбу Дорману.

Еще никто, получая такую скидку на «Крайслер», не отказывал Пете, и Кирилл Бенедиктович не стал исключением.

Радушно передал Ане приглашение и забыл… А теперь вот услышал про «Мобил-моторс» и вспомнил…

И теперь Светлова, замерев, как мышка, сидела в полутемном зале и наблюдала…

На сцене, хотя это была всего лишь репетиция, «в замке короля Рене», стояли цветы. Роскошный букет красных и белых пионов. Лохматых, тяжелых, в высокой вазе, таких свежих и живых, что Ане казалось: даже из амфитеатра она видит капельки воды на их лепестках.

Еще совсем недавно Светловой это понравилось бы. (Люди вообще, по ее мнению, делились на две категории: тех, кто мог украсить свой дом искусственными цветами, и тех, кто не мог, несмотря ни на что… Даже если становилось страшно модным.)

Но сейчас в зрительном зале «Делоса» эта достоверность, даже всего лишь в виде свежего живого букета, показалась Ане страшноватой.

Вообще же такие штрихи, как оказалось, были фирменным стилем Дормана. Даже на репетиции, по его требованию, цветы должны были быть, что называется, «с грядки» — из оранжереи. Никакого запыленного мертвого реквизита. Ибо все создает атмосферу: и влага на лепестках, и пыль на восковых несъедобных фруктах.

Конечно же, он был тысячу раз прав! Несмотря на свое отвращение, Аня отдавала ему должное. Это яркое живое пятно на сцене непостижимым образом организовывало все пространство вокруг себя, притягивая взгляд и давая, как камертон, определенный настрой.

Яркие и чувственные, пионы придавали особый шарм мертвой условности оперного искусства и завораживали неофита, коим Аня и являлась.

Ей пришлось поерзать, когда Дорман, вежливо осклабившись, осведомился:

— Что вы у нас смотрели?

— Все! — находчиво ответила Светлова, не побывавшая ни на одном спектакле. И замерла, в ужасе от своей находчивости и в ожидании дальнейших расспросов.

К Аниному счастью, для Дормана этот вопрос был всего лишь формой вежливости. Он тут же забыл и о нем, и о светловолосой жене менеджера «Мобил-моторс», «большой поклоннице оперного искусства».

Другой точкой гиперреализма на сцене была больничная железная кровать. Совершенно натуральная, абсолютно сиротского вида, как будто только что из пионерского лагеря или детдома. Где только удалось завреквизитом такой антиквариат разыскать. Это оставалось загадкой… Кровать предназначалась для болезненной дочери короля Рене, известной в народе как Иоланта… Вокруг кровати суетились люди в белых халатах… Халаты тоже были очень натуральными, совершенно больничными… Вообще цель была достигнута — от всего увиденного неприятно несло настоящей совковой больницей.

Кровать, халаты — все символизировало болезнь Иоланты, ее слепоту, что называется, «предоперационный период».

А намеренно совковый вид (казалось, на простынях можно разглядеть наляпанные лиловые штампы «Горздрав. Больница номер 57») разрушал романтическую литературность драмы Герца. «Дочь короля Рене», которой, уж если бы она, довелись, попала в больницу, больше подошел бы госпиталь мальтийских рыцарей с серебряными блюдами и шелковым больничным, ежедневно сменяемым бельем.

Но нет… В этом и состоял новаторский замысел Кирилла Бенедиктовича. Освежить замыленный взгляд зрителя, привыкшего к канону, содрать пленку многократно виденного. Шокировать деталями. Тогда и все остальное будет восприниматься исключительно свежо.

Свежо было, это точно… Можно сказать, что Аня оказалась наилучшим из возможных зрителей Дормана. Наилучшим, но отнюдь не благодарным… Ее эта дормановская достоверность проняла до холодного пота. Ведь она знала о другой Иоланте… Гале Вик.

Знала, что безумному автору той постановки понадобилась настоящая достоверная кровь и чудовищное изуверство.

Аня во все глаза смотрела на Дормана, репетирующего с певицей… А ведь Кирилл Бенедиктович — фанатик, настоящий фанатик… Своего дела. А ради своего дела фанатик готов на все.

Почти на ватных ногах Аня потихоньку двинулась к выходу из зрительного зала, больше всего на свете боясь, что Дорман окликнет ее вопросом: «Вам понравилось?»

Что она скажет, если слова застревают в горле…

Анна уже прикоснулась к краю лиловой портьеры… И в этот момент Дорман действительно окликнул ее:

— Вам понравилось?

— Нет слов, — почти прошептала она.

Лгать Светловой не пришлось. А шепот режиссер вполне мог отнести на счет ее восхищения…

Но как Дорман мог быть связан с Галей Вик?

Этот преуспевающий светский лев, звезда бомонда, модный московский человек, которому были рады и банкиры, и дорогие кокотки, и политики. Как он мог быть связан с несчастной, бедной, никогда не покидавшей своего дома, «своего замка» девушкой?

— Ты случайно не знаешь, где у Дормана дача? — поинтересовалась Аня у Старикова, поблагодарив совершенно искренне за «поход в театр».

— Понятия не имею. — Петя пожал плечами. — Хотя…

— Да? — насторожилась Аня.

— Знаешь, он, кажется, заметил насчет «Крайслера»: «Машинка прелесть, я до своей Фанеровки вмиг домчался»…

— Что еще за Фанеровка? — нахмурилась Аня. — Ты ничего не путаешь? Такого и населенного пункта, кажется, нет…

— Знаешь, ты совершенно права! — Петя хлопнул себя по лбу. — Это у меня, как в «Лошадиной фамилии» — Овсов… Запомнил: что-то, что хорошо горит, — вот и получилось Фанеровка… А на самом деле…

— Может, Гореловка?

— Ну да! Умница ты моя… — Петя поцеловал жену в лоб. — Так он и сказал: «До своей Гореловки».

«Делос» кипел от слухов и перешептываний.

Секретарша Дормана застрелилась у себя на даче. Неожиданно для всех. Впрочем, разве стреляются «ожиданно»?! Но все-таки такая молодая, благополучная… Очень молодая девушка. Говорили, что… незадолго до этого она пыталась шантажировать Дормана…

Но Кирилл Бенедиктович только высмеял ее и посоветовал больше не затрагивать такие темы… То, что эта Цвигун ему говорила, было, по слухам, похоже на бред. Будто бы Вика подслушала, как Дорман ходил по своему кабинету и признавался сам себе в каких-то жутких постановках-преступлениях.

Кирилл Бенедиктович над глупой девушкой только посмеялся. А она вот…

Взяла и застрелилась.

Больше всего сотрудникам «Делоса» было жаль Викиного поклонника… С ним, единственным человеком из всех работавших в театре, Вика имела доверительные отношения. Такая это, признаться — хотя покойников и не обсуждают! — была холодная, надменная, без подружек и друзей девушка. А парень этот еще удивительно умел подражать чужим голосам — мог скопировать даже Дормана, да так, что не отличишь. Кстати, говорят, Цвигун своего шефа уверяла, что человек, расхаживавший за матовой стеклянной стеной кабинета, человек, которого она видела, говорил его, Дормана, голосом. И говорят, что Дорман вызывал его после смерти Вики к себе… Хотел выгнать.

Сам же Кирилл Бенедиктович ходил по театру мрачнее тучи… И мрачно жаловался самому близкому окружению, что с некоторых пор его любимый «Делос» стал местом странных происшествий…

— Аня! — Стариков задумчиво смотрел на жену. — Дорман получил «Золотую маску».

— И что?

— Он приглашает нас на вечеринку, отметить творческую удачу.

— Ему так понравились скидки в «Мобил-моторс»?

— Не думаю, — Петя и не думал улыбаться. — Мне кажется, ему понравилось что-то другое.

— Уж не я ли?

— Ну не я же… — наконец сменив праведный гнев ревнивца на милость, ухмыльнулся Стариков. — Конечно, у богемы это принято. Но к Дорману это, по слухам, никак не относится.

— Вот как! Редкий, редкий, удивительный человек.

— Сказано, что «можно» надеть вечернее платье.

— Понятно, вежливая форма приказа: должно надеть вечернее платье!

Аня слыхала, что в Москве уже появились дамы, которые «почувствовали разницу» между вечерним платьем и бальным. Но она к ним не относилась.

Она изрядно помучилась с выбором… То есть выбор был бы не так сложен, если бы можно было перейти на порядок астрономических цифр, тех, что как номера телефонов…

Но Светловой не хотелось шиковать. Она честно признавалась себе, что этот визит — дань ее детективному хобби. А такие астрономические затраты на хобби ее не устраивали. Сама же VIP-тусовка ее не интересовала. Она насмотрелась, налюбовалась на этих людей, подрабатывая официанткой в модном ресторане, когда училась в университете. И теперь, когда с ними предстояло встретиться в другом качестве, они не казались ей ни приятнее, ни милее.

Истинное лицо человека то, которое видит его прислуга…

Но пойти было просто необходимо. То есть Анне вдруг пришло в голову, что Дормана можно просто спросить…

Так она и сделает….

Что там делают дамы, когда их жизнь шарахает по полной программе и изо всех сил? Короче говоря, когда у них большие неприятности?! Говорят, тогда они идут покупать шляпки.

Анна как лунатик ходила по московским магазинам, примеряла, выбирала. Потом потихоньку вошла во вкус — тревога, постоянно жившая в ней с тех пор, как исчезла Джульетта, немного притупилась, чуть стихла.

К тому же проблема собственного гардероба — что ни говорите, одна из важнейших — стояла перед Светловой всерьез… Тут нельзя было никак торопиться — дров наломаешь. Но то, что видела Анна, плохо укладывалось в понятия «стиль и облик». А в том, что эти понятия непременно должны присутствовать, Светлова не сомневалась.

Наконец она выбрала себе платье «а-ля Одри Хепберн», в стиле ретро «шестидесятые», туфли из мягчайшей тонкой кожи, сумочку. От всех этих очень дорогих вещей исходило столько обаяния, изящества… Долго выбирала духи. Наконец выбрала — со свежим, ярким и нежным ароматом.

Когда она расплатилась, выяснилось, что семейному бюджету нанесен существеннейший урон. Анна, правда, немного забылась, делая все эти покупки. Почувствовала себя просто счастливой женщиной, которая просто хочет нарядиться получше. Но все равно это было неправдой, самообманом. Потому что выходило: все, что бы ни делала Анна в последнее время, — она все равно делала ради того, чтобы подобраться к разгадке исчезновения Джульетты.

Где-то на самом донышке души, конечно, оставалась маленькая слабая надежда, что она ошибается насчет Дормана… Что он ни при чем, поскольку то, что она предполагала, было ужасно. Но надежда эта и вправду была маленькой и слабенькой.

Петр просто замер, когда Анна, примерив обновки, явилась его очам.

— Светлова, да тебя надо в журнал мод! — прокомментировал Стариков, обретя наконец дар речи. — Ну-ка, ну-ка, покажись народу…

Анна прошлась перед «народом».

— Да ты красотка, Светлова! Какой там журнал! Ты ведь и деньги так сможешь зарабатывать, пожалуй… Валяй сразу на подиум, в агентство манекенщиц «Ред старз». Чего ты будешь такую красоту у плиты заедать…

И вот этот вечер настал…

Закончив макияж, Анна внимательно оглядела себя в зеркале. Кажется, она немного изменилась за последнее время: вроде взрослее стали глаза.

Она поправила черное вечернее платье с открытыми плечами, взяла сумочку, накинула шубу. Таки высокооплачиваемая работа Пети позволила ей приодеться — ничего не скажешь!

Раздался сигнал домофона.

— Это я… Анна, ты готова?

Обещавший заехать за ней Стариков был, как всегда, точен и уже ждал с машиной внизу.

— Может, я поднимусь?

— Не стоит.

— Боишься за прическу? — уточнил Стариков.

— Ничего я не боюсь. Просто отлично осведомлена о твоем немыслимом нахальстве. Уж не обижайся. Если девушка не хочет неприятностей, не стоит создавать для них предпосылки…

— Это я-то неприятность?!

— Ну, уж извини… В общем, жди внизу. Я не собираюсь тут отбиваться от тебя подсвечником.

— А, пожалуй, ты права, проницательная моя! — нисколько не обижаясь, засмеялся он. — Сама виновата, очень ты у меня красивая. Хотя подсвечник… это чересчур.

Небольшой зал ресторана был полон… Столики заняты все до единого.

Когда чета Стариковых пожаловала, VIP-тусовка была в разгаре…

Правда, оказалось, что это был несколько иной VIР, чем Анна себе представляла…

— Да-да, исключительно талантливый… Демонстрирует художественные качества, ни с чем не сравнимые…

— Нет, согласитесь, это все-таки самая популярная опера Верди…

— Ажиотаж, это точно!

— Непредсказуемое решение… И это, обратите внимание, обозначается уже с первых тактов…

— Я-то обратил… А вы обратили внимание, что Альфред делает в медленной части оркестрового вступления?

— Да! А в быстрой, канканообразной?

— Ничего не скажешь — эффект для тех, кто знает классику, поразительный…

— И, заметьте, все развивается очень динамично, вполне по театральным, так сказать, законам…

— Да я всегда говорил: пора снять налет этой двухвековой рутины… Больше свежести!

— Да и так уж свежо… — Одна из собеседниц передернула оголенными плечами.

— Я имею в виду, милая, не кондиционер…

— A-а… Я тоже.

— Знаете, не хочу судить в целом, я ведь слышал только один состав…

— Согласитесь, актерски они очень милы!

— Да, но…

— Но до классического бельканто им далеко. Ох, далеко, скажу я вам…

— Это мелочи… Все это мелочи перед его искусством.

— Да, соглашусь… Все-таки он поразительно чувствует сцену!

— Да, и такие труднейшие вокальные ансамбли…

— Поразительно, друг мой, — поразительно точны!

Аня с любопытством вслушивалась в разговоры и обрывки фраз, доносившихся с разных сторон. Это был новый для нее мир…

— Есть такие масштабные постановки, что просто с ума можно сойти — в хорошем смысле слова… — неслось справа.

«Это хорошо, что в хорошем… — пробормотала себе под нос Анна. — Это обнадеживает».

— У нас сейчас в стране мода на блатное, а в опере все сделано ради любви… — слышалось слева.

— Барро все это знал — о вертикальном, горизонтальном резонаторе, о том, какая горизонталь какую подачу дыхания требует… Он все это знал, но говорил, что школа есть одна — правильно петь!

— Да, да, милый мой… В нашем искусстве совершенства не существует! Ни один еще не достиг совершенства! Один выдающийся баритон сказал по этому поводу гениальные слова: «Для того, чтобы хорошо петь, нужно две жизни. Одна, чтобы учиться, а вторая — петь».

Анна смотрела на окружающих ее людей во все глаза, почти не стесняясь быть невежливой.

На нее тоже обращали внимание. Видимо, хлопоты с платьем себя оправдали.

Подошел, например, Дорман.

Кирилл Бенедиктович разглядывал Аню, приятно улыбаясь.

Такая расслабленная мужская улыбка для детектива, приготовившегося «колоть» допрашиваемого, — просто подарок судьбы. Надо отдать должное, Аня отметила про себя это обстоятельство, то есть свое хладнокровное коварство, все-таки с некоторыми угрызениями совести. Ну, что делать, с волками жить — по-волчьи выть…

— У нас скоро премьера… — любезно начал увертюру к ухаживанию Кирилл Бенедиктович.

Это был сильный ход… Попасть в «Делос» на премьеру — это было, что и говорить, ого-го!

— Да ведь я, если честно… — с видом простодушной дурочки прервала его Аня, — совершенно не музыкальный человек… Вот одна моя близкая подруга… так она даже консерваторию закончила!

— Что вы говорите!

Дорман, которому трудно было вспомнить кого-нибудь из своих многочисленных родственников в пяти предыдущих поколениях, которые бы этого не сделали, с трудом скрыл усмешку.

— Да! — гордо подтвердила Аня. — Знаете, ее очень смешно зовут.

— Вот как? Я, собственно, уже приготовился смеяться…

— Ее зовут Джульетта.

— Джульетта? — Лицо Дормана на миг стало отстраненным. — Странно… Как куртизанку в «Сказках Гофмана»… Любопытное совпадение…

— Почему любопытное?

— Да я как раз задумываюсь о постановке «Сказок Гофмана».

— Правда? — уточнила Аня, не очень понимая, о чем идет речь.

— Правда. И удивительно! Вот только сейчас… Право же… Любопытнейшее совпадение: только сегодня пришло в голову. Понимаете, там три женщины… три ипостаси…

— Три… чего?

Он замолчал. Причем как-то напрочь. Взгляд его уже явно не занимали Анины обнаженные плечи. Что же он тогда видел? Сцену с куртизанкой?

— Нет, представляете, зовут Джульетта, а фамилия Федорова… — весело и увлеченно продолжала гнуть свое Светлова.

— Представляю… — Дорман вдруг равнодушно и невежливо отвернулся от Ани.

Очевидно, он относился к тому редкому сорту мужчин, которые теряли интерес к женщине, если замечали, что ее внешние данные существенно опережают умственные способности.

— Так вот, Джульетта Федорова…

Аня ухватилась за его рукав, опасаясь, что его сейчас кто-нибудь подхватит и уведет.

Она напирала на сочетание звуков — Джуль-етта Фе-дорова, — не очень уже представляя, что ей говорить дальше.

— Ну, да, да. — Дорман будто проснулся от этого натиска. — Я слышу! Джульетта Федорова. Дочка Елены Давыдовны, давнишней приятельницы моей мамы… Я что-то давно уже Джулю не видел, к сожалению. Она куда-то запропала… Хотела встретиться со мной, осенью это было, кажется… И исчезла… Даже больше не позвонила. Господи, как же время летит, просто ничего не успеваешь… полгода — как один день.

— И? — уже не стесняясь своего напора, нажала на собеседника Аня.

— Что «и»? Да вот тут, рядом. В «Молотке» мы и договорились увидеться… Мне тут удобно… все деловые ленчи тут назначаю — никуда уезжать не надо. Контингент там, правда, особый. Но ничего, мы уживаемся. Бегать по Москве в поисках ресторана, где их нет? Увольте… У меня времени нет для такой трудноразрешимой задачи! Что делать, такая жизнь, все рядом, как в природе: хищники, объекты охоты. А на водопой все идут вместе… Водяное перемирие. В нашем случае перемирие на обед… О чем это я? — Дорман, очевидно, незаметно для себя втянулся в какую-то давнюю незаконченную полемику — где лучше обедать. Возможно, он уже забыл, что Светлова не его секретарь…

— Джуля, — напомнила Анна.

— Ах, да… И поесть в этом «Молотке» успеваешь, и дела какие-то попутно решить… Но Джуля отчего-то не пришла. Впрочем, я же говорю, это было уже давно. Извините…

И Дорман, увлеченный прочь каким-то блистательно одетым господином, позабыв о Светловой, исчез в кипении «светской жизни».

Аня ошеломленно смотрела Дорману вслед.

Что это означало?!

Полную непричастность? Взял, да сам все и выложил, рассказал, ничего не скрывая…

Или полную уверенность в своей безнаказанности?

Как он смотрел на Светлову, когда это говорил! «Да, вот тут рядом, в «Молотке». Смотрел прямо в глаза.

Что сие означает? «Ни сном ни духом»? Или: «И что ты теперь со мной сделаешь? Да, мы такие… А вам слабо?»

Ей хотелось догнать его, вернуть… Но Кирилла Бенедиктовича уже отсекла от Ани стайка беседующих меломанов.

— Знаете, там всякие технические хитрости. Они называются «фурберио». Это по-итальянски. Я его спрашиваю, что такое итальянская школа, он смеется: «Мы сами не знаем: есть школа неаполитанская, генуэзская, миланская, болонская. И все поют по-разному…»

— Вы про дуэт Амнерис и Аиды? Да, как Образцова не побоялась… Ведь та молодая… тридцать пять лет… голос из нее так и прет!

Афоня, принимая деньги от Чудика, предусмотрительно списал из паспорта его адрес — место прописки.

Так, очевидно, на всякий случай…

Скатертный переулок.

Престижный Центр.

Два вечера Дубовиков исправно дежурил по означенному адресу. К сожалению, не «от и до». За то время, что капитан «пас», из квартиры выходила только пожилая дама… правда, «не хилая»… Оба раза в разных шубах…

Что это были не кролики, Дуб, слабо разбирающийся в ценных мехах, все же мог поклясться. На третий день, когда Дубовиков порядком продрог и держался на своем посту только благодаря уверенности: хозяева должны вот-вот появиться, — окна ни разу за весь вечер, как стемнело, не зажигались, в пустынном, как и весь «тихий Центр» в это время, переулке появились двое.

Уже знакомая Дубовикову дама и с ней спутник.

Капитан хотел шмыгнуть в тень, но побоялся быть подозрительным и насторожить его.

Подъезды в этой части города были по большей части на замках, к тому же он мог попросту не рассмотреть этого самого спутника.

И Дуб просто сделал вид, что прикуривает. Остановился и тщетно щелкает на ветру зажигалкой…

Наконец пара поравнялась с ним. В это время зажигалка наконец зажглась, и огонь коснулся капитанской сигаретки…

Это было ошибкой капитана.

Ему вообще казалось, что огонь был с ним в дружественных отношениях. Вот и теперь огонь был на его стороне — помог ему, сыграв на руку. И предав его врага.

К тому же… С тех пор, как все это с ним началось, он стал очень внимательным.

И он узнал лицо мужчины, чье лицо осветил огонек зажигалки. На мгновение всего лишь, правда, осветил, но этого оказалось достаточно.

Мужчина и без того казался странным — в это время в их переулке почти не бывало случайных прохожих.

Конечно, можно было подумать: занесло случайного человека. Заблудился — остановился прикурить… Мало ли что еще!

Но он видел этого человека раньше. И видел его вместе с «золотоволосой дочерью Рейна». Видел, правда, всего лишь однажды, но теперь сразу узнал. Может быть, потому, что все, что происходило с Золотоволосой, было теперь для него чрезвычайно важно.

Все они, те, кого он выбирал для своих спектаклей, были для него как родные… Именно так настоящий режиссер, как говорят, должен относиться к своим актерам…

В общем, ему было совершенно понятно, что знакомый Золотоволосой не мог появиться рядом с его домом случайно!

К тому же его давно волновало: не оставил ли охранник из «Алины» каких-то зацепок, следов, ведущих напрямую к нему… Это вполне могло быть именно так.

Он проводил тетушку до дверей и сразу вернулся. «Сцена с Пиковой дамой» сейчас могла подождать.

Он взял у тетушки ключи от ее машины, вышел из подъезда, ведущего во двор, к гаражам.

В общем, он не любил машины… Был очень плохим водителем, рассеянным, нерешительным, неумелым…

Он любил быть погруженным в себя, а автомобиль требовал постоянного внимания, сконцентрированности…

Но сейчас другого выхода не было…

Когда он выехал в переулок, одинокий любитель покурить был еще там… Естественно! Ждал, проверял: останется ли он в доме или выйдет, погаснет ли свет в окнах и когда… Сомнений, что его «пасут», больше не оставалось.

И он нажал на газ.

Мужчина успел оглянуться, но не успел отпрыгнуть… Резкий удар.

Да, да, сильный, резкий удар на большой скорости, удар, после которого не остается надежд и мозги разлетаются по асфальту…

Не притормозив, он скрылся в переулке…

Покрутился по путанице соседних, выехал с противоположной стороны к гаражам… Поставил машину на место.

И спокойно вышел опять, уже пешком, на своих двоих, в переулок.

Там уже царила суматоха… Очевидно, кто-то увидел из окна, что машина сбила прохожего… Или что посреди проезжей части неподвижно лежит человек… К тому же такие вещи не происходят в тишине… Удар, крик, кто-то, конечно, проснулся, выглянул… А может быть, кто-то, припозднившись, возвращался домой и наткнулся на лежащего на снегу мертвого человека.

Он внимательно проследил, стоя в небольшой толпе среди выползших из подъездов зевак, как неподвижное тело «курильщика», приятеля Золотоволосой, загружают в реанимобиль…

Да уж… курить вредно. Это отец твердил ему с самого детства.

Вот уж поистине: не было бы счастья, да несчастье помогло. Одним ударом отшибло, а другим, выходит, вернуло…

Так бывает: одно потрясение память отшибает, а другое возвращает… Лежа на больничной койке, слушая, как шуршит, царапая стекло, ветка липы за окном, и попивая абрикосовый компотик, капитан вдруг совершенно ясно вспомнил свою последнюю встречу с Колей Афониным. И объяснение, как он получил сто долларов, пришло неожиданно, очень ясно и как бы само собой.

Возможно, это произошло вследствие тишины, медитации и пережитого потрясения. Олег Иванович вдруг вспомнил, от кого он получил эту банкноту.

От Коли Афонина!

В их последнюю встречу приятель выглядел замороченным.

— Ну, ты чего? — участливо спросил Дубовиков.

— А-а… — Афоня махнул рукой. — Одни проблемы! Жена скоро родит. И получается, впереди опять одни проблемы — и уже лет на двадцать вперед. А то и на всю оставшуюся жизнь!

— Ну, не грусти… Может, и поскорее разделаешься! Сейчас дети знаешь какие вундеркинды! От горшка два вершка, а уже папе помогает, карманные — на мороженое или на пиво! — выдает.

— Нет, — решительно возразил Афоня, — больше двадцати лет — может быть, а меньше нет.

— Ну-ну… Смотри, как ты все высчитал!

— Высчитал, — вздохнул Афоня.

— Да ты не очень-то себя нагружай тяжелыми мыслями. Всего ведь не предусмотришь.

— Это точно.

— Как твоя работа? — задал вопрос Дубовиков, чтобы отвлечь друга от грустных мыслей. Вообще обычно капитан старательно избегал разговоров о Колиной «работе». Тема была скользкой… Уж лучше вовсе ничего не знать и не спрашивать, во всяком случае, не вникать в подробности. Как это обычно и бывает, когда речь идет о чем-то, на что нельзя повлиять. А то, того гляди… Вдруг узнаешь что-то такое, отчего и здороваться с человеком следует перестать. Время такое: в детали лучше не влезать.

В общем, все это впрямую относилось к нынешнему Колиному занятию.

— А-а, — Афоня опять махнул рукой, — дерьмо полное, но деньги платят нормальные. Больше я нигде не заработаю. А ведь ты понимаешь.

— Ну, да-да…

Дубовиков постарался скорее закруглить разговор на скользкую тему. К тому же продолжение было известно. Сказка про белого бычка: жена должна родить… будут дети, на ближайшие двадцать лет проблемы, и — деньги, деньги, деньги…

— Да, кстати! Помнишь, я у тебя перехватывал? — вдруг хлопнул себя по лбу Афоня.

— Чего это?

— Ну, триста долларов? Пару месяцев назад?

— А, это…

— Так давай верну, пока завелись. Сейчас как раз такой случай.

— Давай, давай. Уж не откажусь, — обрадовался Дубовиков, который вечно раздавал деньги друзьям и редко мог вспомнить, кому, когда и сколько. И очень бывал рад, когда обнаруживал — правда, это случалось нечасто, — что люди этим обстоятельством не пользуются.

Коля достал из портмоне пачку. Отсчитал три бумажки и протянул их Дубовикову.

А капитан их взял и сунул в карман куртки.

Эта сцена и восстановилась сейчас в больнице, под абрикосовый-то компотик, в его памяти — яснее ясного. Так все и было. А потом он положил эти деньги в письменный стол своего кабинета. На текущие расходы.

Когда в помещение заваливается толпа причитающих горемык и ты вынужден отправлять их восвояси, то единственный способ сохранить при этом человеческое лицо — пособить им — хоть временно! — с одеждой и едой.

Кто знает, когда человек протягивает руку за помощью, может, именно этот момент и есть переломный в его жизни? Помоги ему в эту минуту, и он, возможно, после этого начнет подниматься. А отправь равнодушно на улицу — и загнется! Конечно, один шанс из ста, что будет именно так. Но даже ради этого одного стоит попытаться помочь.

— Да вы просто Щорс какой-то!

Аня поставила на больничную тумбочку пакет апельсинового сока.

— Какой еще Щорс… — нахмурился капитан. Дубовиков был недоволен Аниным визитом. И без того глупое положение… А тут еще ходят всякие со своим милосердием…

— Ну как же, Олег Иванович… Песня такая, вы-то должны знать, как человек военный и в годах…

— В каких еще годах…

— Ну, постарше меня, я хочу сказать. Немного, правда… — сжалилась все-таки Светлова. — Неужто в пионерском детстве не пели? «Голова обвязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется…»

— Ну, хватит, хватит! Распелась… — сморщился капитан.

Голова у него действительно была повязана, и ирония Светловой явно была Олегу Ивановичу в данный момент глубоко противна. А он уж понадеялся на милосердие! Как же, дождешься от этих, от нынешних… выбравших пепси…

— А вы-то откуда знаете? — все-таки не удержавшись, поинтересовался капитан.

— Что?

— Ну, песню… Слова откуда знаете? «Тари-ра-ра-рара…» — пропел он неожиданно сам для себя. — «Шел отряд по бережку, шел издалека…»

— А, это… По бережку-то? Да группа какая-то исполняет. «Ногу свело», кажется… Хит сезона.

— Ну вот и у меня хит… — Дубовиков осторожно дотронулся до больной головы.

— Больно? — участливо поинтересовалась Светлова.

— Приятно! — буркнул, вконец разозлившись, капитан. — Что за манера тащиться в больницу, чтобы задавать вопросы, на которые заранее известны ответы.

— Тише, тише… — Притворившись испуганной, зажмурилась Светлова. — Не злитесь, пожалуйста. Это у вас реакция…

— Какая еще реакция?

— На ощущение собственной глупости, — ухмыльнулась Светлова.

В общем, она издевалась, потому что была довольна. Голова у Дубовикова действительно повязана, но выглядел он неплохо. В том смысле, что много лучше, чем Аня могла подумать. А подумала она, когда ей сказали, что капитан в реанимации, то самое… самое плохое.

Так что, по сравнению с тем вариантом — капитан мертв! — Дубовиков выглядел совсем неплохо. То есть он все-таки был жив.

— Олег Иванович… — начала она вкрадчиво.

— Ну чего еще придумали?

— Может, мы устроим тридцатиминутку искренности?

— Почему тридцатиминутку?

— А вы решили после этого сотрясения мозга всю жизнь говорить только правду?

— Нет, но…

— Потом меня просто выгонят, — объяснила Аня, посмотрев на часы. — Прием в больнице заканчивается. Так вот… Я лично клянусь рассказать все, что знаю.

— Ладно, — вздохнул капитан. — Валяйте! Только вы первая, я должен подготовиться.

— Нет, вы.

— Ну, ладно, ладно… Спорить с вами невозможно.

— Вот и хорошо.

Когда капитан закончил свой нелегкий рассказ, Светлова проникновенно положила ему свою легкую узкую ладонь на мужественное плечо:

— Олег Иванович, милый… Можно я теперь вас буду называть сокращенно и ласково? — Аня сделала паузу.

— Это как же?

— Товарищ Дуб.

— Ну, ладно, ладно, издевайтесь! А я потом подумаю, как вас буду называть! Потом, когда вас послушаю… — мстительно пообещал явно идущий на поправку Дубовиков.

— А что же все-таки эта была за банкнота? Ну, та, что у меня не приняли в обменнике?

— Я думаю, дело было так… Преступник дал взятку Коле Афонину, чтобы тот молчал. Чтобы Коля «забыл» о нем. Иначе как объяснишь то, что случилось?! И среди этих денег оказалась, вполне возможно, одна из тех купюр, которой он, скажем, приманивал цыганку. Потом Коля вернул мне долг. И так эта злополучная банкнота попала в фонд. В ящик моего письменного стола. А оттуда — к вам. Во всяком случае, это одна из вполне правдоподобных версий, объясняющая то, что случилось.

— Неужели ваш друг мог взять деньги от такого человека?

— Получается, что мог. В чем только не может себя убедить человек! Во всем при желании человек может убедить себя!

— Ну, в общем, да. Знаете, один великий писатель сказал своей возлюбленной по вполне, впрочем, прозаическому поводу: «Дорогая, я тебе сейчас все объясню!» А ему в ответ: «Не стоит, дорогой… Ты так умен, что сможешь объяснить все, что угодно!»

— Это кому так ответили? — насторожился капитан.

— Вольтеру.

— Какому? Тому самому?

— Тому самому.

— А-а…

Капитан вздохнул, явно сочувствуя великому философу-просветителю.

— Да, ловко она его отбрила, эта «дорогая».

— И что мне теперь с этими проклятыми ста долларами делать? — уточнила Светлова, прерывая капитанские вздохи.

— Чего-чего… Беречь. Хранить вечно. Во всяком случае, до завершения дела. Это ведь вещдок. Ни мало ни много.

— А вы думаете, это дело когда-нибудь завершится? — с большим сомнением в голосе спросила Аня.

— Все дела когда-нибудь завершаются, — вздохнул капитан.

— Видно, пребывание в больнице и разговоры о Вольтере настроили вас на философский лад. И речь явно не о делах уголовных, — позволила себе усомниться Светлова. — Ибо в таком случае это утверждение было бы большим преувеличением…

— Это да, — согласился капитан. — Это я так, вообще. Так сказать, в широком смысле. О делах земных толкую. И о телах бренных…

— Понятно.

«Ветер северо-восточный, снежинки маленькие, злые, колючие… Такая весна похолодней зимы!»

Наглядевшись в окно на свой любимый Скатертный переулок, Антонина Викторовна с удовольствием снова распаковала приготовленный для ломбарда мех. Каждую весну она непременно сдавала на специальное хранение — в холод — свои шубки, горжетки, палантины… Мех любит холод! Попробуй оставь его на лето в душных жарких шкафах, и к осени он поникнет, станет скучным… А тут! Антонина Викторовна с удовольствием уткнулась лицом в серебристый мех палантина… Хорош! Как кошка у Сеттон-Томпсона, которую специально держали в клетке на холоде.

И удивительное дело: мех еще хранил запах давних — давнишних, уже и флакон-то опустевший выкинула — духов. Что значит дорогие! Все, что дорого, — живет годами: мех, духи… Конечно, нынче у нее уже на такие духи духу не хватит… Ха-ха, каламбур! Не хватит духу выбросить такие деньги на духи, то есть на каприз. Нынче она уже не та… Стара, бедна. Но все-таки кое-что еще… Кое-что осталось.

Она довольно улыбнулась, ей всегда было грустно расставаться с ними — весна получается холодная, еще поношу! — развесила меховые вещи в шкафу. Рано, рано еще относить мех на хранение — зима не закончилась…

С удовольствием оглядела ровный ряд «плечиков»… Да уж: Гринпис упал бы в обморок! Ну что делать, пусть простят ее нынешние «зеленые» и всякие прочие «защитники животных»: зима — это запах духов, шоколада, шорох театральной программки… И это непременно меховая шубка, которую предупредительный, привыкший к чаевым гардеробщик накидывает на плечи после спектакля… И тогда совсем не страшно отворять тяжелую массивную с бронзовой ручкою дверь и выходить из шумного жаркого театра на заснеженную улицу. Напротив, хорошо… Хорошо идти заснеженным переулком, смотреть, как медленно падает снег в светлых кругах фонарей, чувствовать после душного сидения в зрительном зале прохладу снежинок на лице… И эта тридцатиминутная прогулка до дома после спектакля — тихим Центром — полноправное продолжение театрального вечера, его необходимая составная часть… В театр ходят, а не ездят.

Так же, как лето — это пляжный зонтик, варенье, зима — это театр, шубка, запах духов и морозного воздуха… Сезон не закончился.

Налюбовавшись содержимым шкафа, Антонина Викторовна плотно прикрыла орехового дерева дверцы, повернула дважды крошечный ключик и, оставив его, как обычно, в замке, отправилась заваривать себе чай.

Старость для мудрого человека — это время наслаждаться подробностями… Мелочами, нюансами. В молодости бежишь, летишь, мчишься сломя голову. И столько пропускаешь! Столько пропускаешь красивого, замечательного, достойного внимания. Антонина Викторовна вздохнула, наблюдая, как, тяжелея и кружась, опускаются медленно на фарфоровое дно зеленые листочки чая «Санта-Барбара», который она так любила покупать, питая необоримую слабость к одноименному сериалу.

Потом она расстелила так же со вкусом, не спеша, как заваривала чай, белоснежную салфетку на ломберном с гнутыми ножками столике возле окна… Поставила на нее роскошную английскую чашку с двумя скрещенными голубыми мечами на донышке… На две трети наполнила ее свежим чаем. Полюбовалась… И села раскладывать карты…

В карты Антонина Викторовна не играла, но она обожала пасьянсы. И старинный ломберный столик подходил для этого занятия как нельзя лучше…

Подходил, как платья, которые когда-то шила Антонине Викторовне ее давно уже умершая портниха. Раньше умели это делать — вещи, которые удобны. Вещи «под тебя», которые сидели, как влитые, подходили точка в точку… Вот как этот столик: села за него — и до полуночи хоть не вставай…

За окном падал снег, вечерело. Голубоватый свет сумерек ложился на глянцевую поверхность карт.

«Ах, что за чепуха…» — Антонина Викторовна раскинула колоду снова.

Опять! Пиковый валет — молодой человек в бархатной шапочке — выскакивал то и дело непонятным образом и мешал ей все хорошие карты, омрачая приятное будущее, которое прочила ей судьба посредством глянцевой колоды.

Задетая за живое и увлекшись противоборством с судьбой, Антонина Викторовна раскидывала колоду вновь и вновь. Уже сердясь и заходясь в азарте. Хотя знала, что делать этого никак нельзя. Если выпадает знак — не надо стараться перехитрить, переиграть. Не надо ни в коем случае повторять, пытаясь добиться иного, благоприятного, расклада. Уж как выходит, так и выходит.

Но рассердившемуся азартному человеку все нипочем — куда девается обычная мудрость!.. Она раскладывала и раскладывала карты — вновь, и вновь, и вновь. А наглый валет все выскакивал и выскакивал, как черт из табакерки… Лез и лез назойливо и напористо в ее будущее!

И тогда Антонина Викторовна взялась за настоящее гаданье. Распечатала новую, неиграную колоду… Чтобы все по-настоящему. И уже в настоящих глубоких сумерках, напрягая зрение, позабыв включить свет — так не терпелось ей узнать свою судьбу, — разложила карты.

Любовь, встреча, дорога, казенный дом…

И смерть.

Пиковый валет, знаменующий в этом гаданье именно сие печальное событие, выпал ей снова. Выпал неотвратимо, не оставляя надежд и возможности иного толкования, варианта, интерпретации. В сумерках ей даже показалось, что кончики губ у юноши в бархатной шапочке дрогнули, будто тронутые мерзкой ухмылкой.

Она зажгла свечи… Нет, валет, конечно, не улыбался. Она, разумеется, не сошла с ума и не страдает галлюцинациями… Но карта лежала перед ней на истертом сукне ломберного столика. Лежала! И что-то подсказывало старой женщине, что с этим уже ничего нельзя поделать.

В дверь позвонили.

И Антонина Викторовна, шаркая, пошла ее открывать, не очень удивляясь позднему визиту.

— Это ты?..

— Извините, я так поздно…

— Ну, что делать… Как всегда!

— Еще раз извините.

— Понимаю, что делать. Работа такая, искусство… Любовь к искусству требует подвижничества.

— Я решил сегодня остаться у вас, можно?

— Ну, о чем ты спрашиваешь, мой дорогой? Разумеется…

— Спасибо.

— Как сегодня в театре?

— Как всегда.

— Я, знаешь, что-то соскучилась по театру. Хочу на спектакль…

— Какой, если не секрет?

— Ну, почему же… Знаешь, отчего-то на «Аиду». Понимаешь, мой дорогой…

И Антонина Викторовна приготовилась к длинному рассуждению о творчестве Верди.

— Понимаю, понимаю… — прервал он ее. — Во всем, что касается «Аиды», понимаю, как никто другой…

Он усмехнулся.

— В любой вечер, когда вам захочется и когда она будет идти.

— Спасибо, мой дорогой…

Антонина Викторовна вдруг подумала, что ее племянник до удивительности похож своими красивыми точеными чертами лица на карточного валета… Слава богу, только чертами лица. Антонина Викторовна отчего-то вздрогнула, вспомнив о картах.

Да, да, очень похож… Изящный овал, очерк губ…

— Кстати, а на «Пиковую даму» вы не хотите? «Тройка, семерка, туз».

— Пока нет…

— Тройка, семерка, туз… — повторил он словно в оцепенении. — «Не ты ли тот третий, кто, страстно любя, придет, чтобы узнать от нее три карты, три карты, три карты?»

— Не входи в роль, — предупредила Антонина Викторовна, она даже вздрогнула от его голоса, обратив внимание, что ей отчего-то снова стало крайне неприятно упоминание о картах. — Ты все-таки всегда был слишком артистичным и увлекающимся…

— «Я пришел вас умолять о милости одной. Вы можете составить счастье целой жизни, и оно вам ничего не будет стоить…»

Он бормотал, как будто не слыша свою собеседницу.

— По-твоему, я так похожа на графиню, на «осьмидесятилетнюю каргу»? — Антонина Викторовна тоже начала цитировать «Пиковую даму».

— Ну что вы…

— Или уже, может, даже не на графиню, а на призрак графини? — принужденно рассмеялась Антонина Викторовна, дотрагиваясь до своих бледных ввалившихся старушечьих щек.

— Ну как вы могли такое подумать?!

— Впрочем, хватит о пиковых дамах… — сухо заметила Антонина Викторовна.

Но ее собеседник словно уже не мог остановиться:

— «Груды золота лежат. И мне одному, одному принадлежат…»

Он очень искусно изобразил безумное бормотание сошедшего с ума Германа из «Пиковой дамы».

— О чем ты, милый друг?

Антонина Викторовна неожиданно покраснела, и притом довольно заметно, несмотря на свою обычную старческую бледность.

— Кстати, если ты о коллекции, которую оставил мне твой отец, — старая женщина, очевидно, приняла эти слова Германа из «Пиковой дамы» как-то слишком на свой счет, — то не волнуйся: с ней ничего не случится. Вот помру — и она твоя. Твой папа просто… Ну, что-то… Ну, как бы тебе это объяснить… Не то чтобы сомневался… А что-то смущало его в тебе в последнее время, перед его смертью… Он, видимо, хотел, чтобы ты еще повзрослел… Вот и решил: пусть коллекция пока побудет у твоей старой тетушки, то бишь у меня. Тем более, всем понятно, что я все равно на этом свете долго не заживусь… А ты за это недолгое время все-таки еще наберешься ума, и тогда…

— Да и тогда… «Вот катафалк, вот гроб… И в гробе том старуха без движенья, без дыханья…»

— Не очень остроумно… — вдруг обиделась Антонина Викторовна. — Я понимаю, ты просто не можешь без оперных цитат… Но в данном случае, мой милый друг, ты все-таки переборщил…

— Петя, вы с Дорманом контракт составляли? — Аня позвонила мужу на работу.

— А то…

— Ты не можешь сказать его адрес?

— Зачем?

— Ну… — уклончиво протянула Аня.

— Господи, опять за свое! — обреченно вздохнул Стариков. — Подожди минутку.

— Терпеливо жду.

На самом деле большего нетерпения представить было трудно.

Неужели этот таинственный спутник, провожавший пожилую даму в Скатертном переулке? Этот чуть не отправивший на тот свет капитана господин и есть…

Неужели?

— Ты слушаешь?

— Да.

— Тебе индекс нужен?

— Нет, нисколько…

Письма она писать ему, конечно, не собиралась.

— Тогда записывай…

— Готова!

— Сейчас, погоди еще минутку: у меня другой телефон звонит.

— Ну, Петя! — взмолилась Светлова.

Было слышно, как Стариков говорит по мобильному.

«Зачем, зачем людям столько телефонов?!» — несправедливо злопыхала Светлова.

Наконец в трубке снова раздался драгоценный голос мужа:

— Слушаешь?

— А ты как думаешь?! — рассердилась Аня.

— Так вот… — Петя сделал наглую, длинную, издевательскую паузу. — Москва, Скатертный…

— Спасибо, друг! — Аня, не дослушав, положила трубку. Схватила рекламный проспект «Делоса» и помчалась с ним в больницу.

Светлова достала из сумки глянцевый рекламный проспект с улыбающимся лицом Дормана.

— Это он?

Капитан задумался.

— Похож.

Он поморщился, осторожно ощупывая свою сотрясенную столкновением с автомобилем голову. И опять стал внимательно разглядывать улыбающееся лицо.

Наконец покачал головой:

— Нет.

— Нет?!

— Точно нет.

Нет! Это твердое «нет», уверенное «нет», сказанное Дубовиковым, не оставляло сомнений.

Может, все-таки ошибается? Куда там… Ведь товарищ Дуб — бывший милиционер, у него профессиональный взгляд на лица. Столько пришлось держать в голове словесных портретов, всевозможных нуждающихся в поимке морд. И сличать, сличать, сличать…

Поэтому, когда Дубовиков смотрит пристально Ане в лицо, она сама чувствует себя, как на опознании. Можно не сомневаться: вряд ли он при этом любуется… В общем, его будущей девушке не позавидуешь.

Итак, с Дорманом он не ошибся — все-таки нет. Аня еще раз с сожалением взглянула на улыбающееся с афишки интеллигентное лицо режиссера…

Все-таки гадкий он, этот сыскной азарт! Приличный человек оказался не преступником, а она расстроена.

Хотя, если честно, она и раньше в глубине души сомневалась…

С одной стороны, очень многое совпадает… Репертуар театра и репертуар убийств.

То, что Дорман знал Джульетту и даже собирался с ней встретиться, — запись на зеркале…

И то, что живет он в Скатертном…

Хотя, как выяснилось теперь, номер дома у него другой.

Но основное несовпадение было в главном. Таких людей, как Дорман, их дело забирает целиком. Им маму родную поцеловать некогда, не то что убийства планировать.

Говорят, любви нужна праздность. Но ненависти, которая, так или иначе, всегда есть основа преступления, она, праздность, тоже нужна.

А такие, как Дорман, все время на виду, их день расписан даже не по часам, а по минутам. И они со всеми своими потрохами в руках собственного секретаря: «Кирилл Бенедиктович, через пять минут у вас встреча, через полчаса интервью… вечером вы…», и так далее… Для них проблема, как побыть в одиночестве… Ибо они всем нужны и их буквально рвут на части.

А тому, другому, нужно было много времени, много… И полное отсутствие чужих любопытных глаз. И вообще, для вынашивания столь чудовищных идей необходимо замкнутое пространство одиночества… По меньшей мере, трудно обдумывать такие штуки, оживленно общаясь в шумной компании.

Теперь, когда всем ее подозрениям пришел конец, ей хотелось поговорить с Дорманом. И Аня решила в ближайшее время наведаться в гости.

Вот только не сейчас…

Аня взглянула на часы и ахнула: через тридцать минут заедет Стариков, поест, схватит чемодан — и в аэропорт.

У Кирилла Дормана было ощущение, что в «Делосе» происходит какая-то чертовщина… И еще было ощущение, что это самое, то, что происходило в театре, началось, когда Джуля Федорова попросила его взять на работу своего знакомого молодого человека.

Они, Дорман и Джуля, даже решили тогда встретиться в «Молотке» и обсудить это… Ну, не то чтобы так уж важно было это обсуждать — не бог весть какие события! — а просто Кирилл Бенедиктович никогда не отказывался от возможности пообедать с красивой, эффектной девушкой.

Но Джуля куда-то запропастилась.

К сожалению, Дорман был, как всегда, так загружен, что толком не обратил на это обстоятельство никакого внимания…

А несколько позже ее приятель явился к Дорману сам. Сослался на Джульетту.

Впрочем, посетитель мог бы обойтись и без этого… Оказалось, что они почти знакомы. Только Дорман сначала никак не мог вспомнить — и ведь не самая, прямо скажем, распространенная в России! — его фамилию… Такая, что трудно забыть…

Потом посетитель представился, и Дорман сразу все вспомнил.

Кажется, он учился на вокальном отделении. Они не были с Дорманом в одном потоке. Кирилл был на три класса старше. Но он его помнил. Что-то там было с ним, с этим парнем, какая-то лав стори. Что-то драматическое, из тех историй, что любят распространять завзятые сплетники, рассказывая с придыханием. Отчего-то он ушел, не закончив школы. Но что именно там случилось с ним, сейчас Дорман вспомнить не мог.

— Прошу принять меня в театр. Петь не смогу, но… готов на любую работу…

— Даже стюардом?

— Даже!..

С большим удивлением разглядывал он тогда этого просителя.

— Зачем вам эта работа? — поинтересовался Дорман.

Театр был его детищем, его делом, его любовью… Его предприятием, в конце концов, — созданным с нуля, тщательно вылепленным, любовно продуманным, и Дорман любил входить в каждую мелочь, в каждую деталь этого предприятия.

Тем более что он не считал эти мелочи мелочами. Напротив, был уверен, что благодаря именно им и возникает атмосфера театра, складывается его имидж… И уж, конечно, подбор персонала, да еще на решающей стадии — «да, мы вас берем!» — Дорман не доверял никому, даже когда речь шла о такой не самой, прямо скажем, важной вакансии.

В «Делосе» могли позволить себе выбирать. Люди к ним на работу стремились: и из-за высокой оплаты, и, кстати, из-за этой самой атмосферы и престижного имиджа. «Я служу в «Делосе» — это звучало…

Но чтобы стремиться до такой степени!

— Зачем вам это? — с удивлением повторил Дорман. — Вы не похожи на нуждающегося в деньгах.

— Тоскую по театру.

Дорман пожал плечами. Ну что ж… Пожалуй, это убедительно. Кто его знает, лиши его самого, Дормана, возможности каждый день вдыхать этот театральный воздух, может быть, и он был бы готов на все.

Почти как у Белинского: «Любите ли вы театр так же страстно, как люблю его я?»

В общем, в театральной среде известны были такие чудаки и чудачки, готовые чуть ли не мыть унитазы театральных звезд, лишь бы эти унитазы имели отношение к кулисам.

К тому же он подходил.

Конечно, в «Делосе» обычно выбирали на эту работу людей несколько моложе, совсем юношей, студентов. Чтобы те и сами чувствовали себя на этой службе удобно. Что можно позволить себе в двадцать, кажется запоздалым, неуместным и неловким в тридцать. Но, в общем, это уже были тонкости и придирки… А так он подходил: импозантен, представителен. По-мужски хорош. Это все было кстати.

— Ну, хорошо… — все еще раздумывая, протянул Кирилл. — Вы в принципе… Вы нам подходите.

Проситель перевел дух. Да, это был явно слышимый вздох облегчения.

— Ладно, — решительно сказал Дорман. — Берем. Мы вас берем. Выходите со следующей недели на работу. Вам все объяснят.

Потом Дорман разговаривал с ним еще только однажды. После глупой и совершенно трагической истории с Викой Цвигун. Дорман вызвал его тогда к себе…

— Нет, нет… Не провожай… Меня, как всегда, отвезут.

Петя обнял жену.

— Ну все!

Аня грустно чмокнула мужа в плечо.

— Не грусти! — посоветовал он жене.

Петя тоже грустил, разумеется, уезжая… И хотя совершенно искренне — но в силу своей жуткой занятости грустил поспешно, на ходу, заглядывая в органайзер и уже обдумывая какие-то очередные, из плана на день, дела.

— Ты хоть не забыла, что у нас сегодня билеты на «Аиду»? — напомнил он жене, захлопывая книжку.

— Ох, а ты?!

— А я, как видишь… опять мимо искусства! Но ты иди… Иди непременно. В этот «Делос» попасть… В общем, все говорят, что это круто.

Так оно все и было… Ведь в «Делос» и вправду было не попасть. Протекцией Дормана лишний раз пользоваться не хотелось, и они взяли билеты, как все, много загодя… И забыли. А тут еще Петина срочная командировка.

Петя уехал. Что само по себе было очень грустно, даже без отягчающих… Тьфу ты, ну и выражениями пополнился ее словарь в связи с этими новыми криминальными увлечениями.

То есть Анна хотела сказать, что, когда Петя уезжает, всегда грустно, не будь у нее при этом даже и всяких других разочарований…

Дело в том, что Аня, несмотря на всю свою решительность и самостоятельность, теперь до смерти не любила оставаться дома одна, без Старикова. Это снова возвращало ее в то состояние потерянности и одиночества, которое она пережила после гибели родителей и которое ушло и забылось, когда в ее жизни появился Петя.

Однако то, что Анна не любила, как известно, жалующихся на жизнь и сама никогда ни на что не жаловалась, а все свои проблемы старалась решить сама, без посторонней помощи, еще ни о чем не говорило. И нисколько не было подтверждением ее неуязвимости.

Жалобы в жизни человека занимают, вообще-то говоря, свое немаловажное и если не слишком почетное — «Вечно ноет и жалуется на жизнь!» — то, во всяком случае, законное место. В жалобе чувства находят словесное оформление… Если попросту — выговариваются. А тому, кто выговорился, конечно же, легче, чем тому, кто все держит в себе.

Аня очень хорошо понимала, что «Анна никогда ни на что не жалуется» — в равной степени и комплимент человеческой стойкости, и диагноз. Поскольку постоянное подавление собственных чувств довольно опасно… Не случайно не стесняющиеся жаловаться часто живут дольше своих стойких партнеров, а любители поплакаться в жилетку — дольше обладателей жилеток.

Вместе с Петей у Светловой в жизни появилась возможность жаловаться, появилась «жилетка».

И вот сейчас она, эта замечательная «жилетка», уехала…

Грустно.

Да и вообще, когда вместе живут любящие люди, у них, очевидно, образуется нечто вроде единого биополя, и, когда они ссорятся или расстаются, поле разрушается. Рвется, как что-то живое. И от этого так больно.

Первый признак отчуждения — не больно провожать…

Кроме того, налицо у Светловой полное фиаско в смысле расследования.

Да, пожалуй, это был тупик.

Анина идея насчет мотива этих убийств, «похожих на искусство», оказалась пшиком.

И даже с капитаном посоветоваться нельзя: у товарища Дуба в больнице неприемный день.

И Аня нехотя стала собираться в театр.

Мало того, что там рядом будет пустое кресло, предназначенное Пете.

И вообще… Идти в «Делос» сейчас все равно что сыпать соль на раны. Напоминание о поражении.

А как все складывалось — хочется тавтологии: складно… Светловой казалось, что она поняла не просто мотив, что она поняла его душу — темную, чудовищную. Поняла, как он думает…

И от этого сразу многое стало объяснимо. Например, то, что цыганка была красива… Это отметил даже сухой, не искушенный в стиле милицейский протокол. Как было сказать про длинные широкие летящие юбки, желтую косынку, про то, что это — высокая гибкая смуглая девушка. Не придумав ничего лучше, человек, составлявший протокол, так и написал «красивая». Что на что похоже, то то и есть.

И этот нож, похожий на кинжал, который казался таким странным. Народ-то больше — по автоматическому оружию…

Но ему-то нужен бы именно кинжал! Он продумывал детали. Именно кинжал, именно косынка… Дразнящая, смуглая, дерзкая… упала на зеленую траву.

Аня, задумавшись, прошла переулком и, дивясь преображению Центра даже в таких укромных уголках Москвы — она давно здесь уже не бывала! — свернула на улицу, где расположился «Делос».

Она пришла рано. Съела в буфете от скуки пирожок с грибами, обошла все закутки. Из маленького фойе окна выходили во внутренний двор. Как раз на ресторан «Молоток». Оттуда доносились вкусные, дразнящие запахи. Английская кухня! Аня разом вспомнила Алену Севаго, смешного официанта… свои версии…

Да уж… напридумывала Светлова… ничего не скажешь.

Уже звенел звонок…

Судя по тому, как плотоядно он смотрел на морщинистую шею пожилой женщины в ожерелье (так — одно из двух! — глядят охваченные страстью: либо любви, либо убийства), это была его дама…

Пиковая дама! Чуть покрепче стиснуть шею, просто как следует встряхнуть — много ли старушке, согласно классике, надо? Если ей столько лет, что она еще с графом Сен-Жерменом флиртовала…

Светлова, закрывшись программкой, почти вжалась в кресло, в попытке остаться незаметной…

Мечтала она только об одном, чтобы в зрительном зале театра «Делос» поскорее погас свет…

А он шел по залу, любезно придерживая за локоть пожилую даму. Он помогал зрительнице найти ее место… Это была его работа. Он был стюардом. Так же, как все эти осанистые молодые люди в бабочках и смокингах, вежливые, предупредительные, вышколенные…

В «Делосе» не было привычных старушек у входа в зал. Зрителей принимали красивые стюарды… Приглашение в программке — выпить у стюардов шампанского в антракте… Это относилось и к нему…

Светловой, оказывается, просто надо было прийти сюда раньше… ха-ха!.. и заказать у стюарда шампанского.

И все. И она бы давно получила ответы на все свои вопросы.

Как все просто.

При мысли о пропавшей темнокожей студентке у Светловой перехватило дыхание… Как там, в «Аиде», погибает темнокожая рабыня?

Кажется, Аиду замуровывают…

Видел ли он Светлову?

Кажется, нет…

Кирилл Дорман вернулся домой в отличном настроении. Ужин со спонсорами «Делоса» прошел в доверительной и способствующей взаимопониманию обстановке.

Посвистывая от удовольствия, Кирилл Бенедиктович прошел в душ, радуясь двойной удаче: вдобавок к спонсорским деньгам, в кране — о, родная столица! — была и горячая вода! Взял шампуня…

Когда у человека все о’кей, он непременно поет под душем… И даже если за дверью ванной в это время что-то происходит, собственный вокал и шум воды не дают возможности услышать и более громкие звуки, чем поворот ключа, осторожные шаги, шорохи. Да и было ли все это? В какой-то момент ему показалось, что отличный шампунь отчего-то щиплет глаза.

В горле сильно запершило, а ванная комната наполнилась пополам с водяным паром легкой дымкой…

Он хотел распахнуть дверь ванной, но она отчего-то не поддавалась. Поражаясь неожиданному бессилию своих мускулистых рук, он навалился на дверь всем телом, но вместо того, чтобы открыть ее, лишь медленно сполз вниз… Вода из душа продолжала литься. Сливное отверстие было прикрыто его тяжелой, бессильно откинувшейся головой… В благоухающей пене шампуня Кирилл Бенедиктович лежал, уткнувшись носом в дно ванны, а вода, прибывая, поднималась все выше.

В антракте его нигде не было видно.

Дормана в театре, как оказалось, тоже не было.

И Аня — теперь было не до церемоний! — поспешила к великому режиссеру домой.

Именно Кирилл Бенедиктович мог бы сейчас многое ей объяснить. И помочь!

В подъезд его дома Аня вошла с группой граждан, обремененных сумками, пакетами, и собакой — шумных, усталых, в общем озабоченных только собой, которым было явно не до Ани…

«Ну вот и хорошо, — подумала Анна. — А то по домофону… По домофону может и послать. Это просто — послать по домофону. А вот когда уже под дверью — как-то неудобно. Неудобно интеллигентному человеку творческой профессии послать девушку, которая стоит под дверью, куда подальше…»

Любопытно, но звонить в дверь Ане тоже не понадобилось. Дверь квартиры Дормана — солидная, металлическая — по непонятной причине отворилась сама собой, едва Анна притронулась к ней.

Анна постояла немного в нерешительности, прислушиваясь… Нажала все-таки кнопку звонка…

На заливистую трель квартира ответила молчанием. Анна сделала шаг и оказалась в коридоре…

— Кирилл Бенедиктович! — осторожно позвала она.

Тишина.

— Господин Дорман! — снова позвала она.

Никто не откликнулся, и она снова сделала шаг вперед… И вдруг увидела, что на полу в коридоре блестит вода…

Дверь ванной была закрыта снаружи, а вода лужей натекла из-под нее…

«Вода», — как-то слишком вяло подумала Светлова. Вода всегда, с самого детства, с колодца и Змеиного озера, наполняла ее душу тревогой. Ей вдруг стало тоскливо и страшно… так страшно, как бывало только в детстве, когда она с криком просыпалась посреди ночи… Словно сомнамбула, она коснулась приоткрытой двери ванной кончиками пальцев… дверь распахнулась настежь… Но уже за секунду до этого она точно знала, что она увидит…

Великий режиссер лежал в воде… Раскрытые глаза смотрели пусто и бессмысленно в потолок, вокруг плавали островки пены…

Светлова бросилась к утопленнику…

Ничего тяжелее мокрого Кирилла Бенедиктовича Анна в своей жизни не поднимала и не тащила.

Так… Резко нажать на грудную клетку… Поцелуй… Кто только придумал этот дурацкий способ спасения утопающих?! Жутко противно…

Да, видно, лучше ничего не изобрели.

Искусственное дыхание, то бишь «дурацкий способ», принесло первые результаты. Теперь набрать номер «Скорой помощи»…

Светлова, оставив мокрого и отплевывающегося Дормана, бросилась по квартире в поисках телефона.

Она, оказывается, успела к Дорману вовремя…

Когда через полчаса Кирилл Бенедиктович в банном халате с еще мокрой головой, но уже вполне живой, прихлебывал крепкий чай из кружки с видом брюссельского мальчика — Манекена Пис, Аня стала собираться.

— Мне пора…

— Да посидите еще, — испуганно остановил ее Дорман. — Честно говоря, я так ничего и не понял.

— Потом объясню… Если смогу.

— Но задержитесь еще немного!

— Да вы, кажется, уже вполне… Вполне здоровы и вне опасности.

— Я ваш должник! — Дорман попробовал встать… Но Светлова усадила его, как маленького, обратно в кресло.

— Это хорошо, что должник…

И Аня кратко сформулировала, какой именно помощи она ждет от великого режиссера.

Как только Дорман сделал необходимый ей звонок, Светлова бросилась к дверям.

— Я вас провожу!.. — успел прокричать ей вслед великий — всех времен и народов — режиссер.

— Не надо! Поправляйтесь, набирайтесь сил…

Про себя Аня подумала: что-то ей последнее время часто приходится говорить эту фразу…

Вот-вот появится творец, который сделает новую оперу! — предрекают одни критики.

Оперное искусство, мол, умирает, кричат другие. Что будет с оперой?

А ничего…

Опера уже четыреста лет существует, и каждые пятьдесят лет говорят, что она умирает. Но до сегодняшнего дня, как видите, жива. На Западе, кстати, вообще бум оперного искусства — невозможно попасть ни на один хороший оперный спектакль. И зритель помолодел. На спектаклях много молодежи.

Не умерла опера… Потому что всегда находились гениальные люди, которые ее реформировали.

«Нужны гениальные постановщики…» — твердят все кругом.

Но он есть!

Опера — это ведь синтез искусств. Там должно быть все.

У него — даже более, чем все… То, чего не было никогда…

И они, эти критики, все они просто не знают, что он — гениальный реформатор — уже появился…

А Дорман хотел выгнать его из театра… Лишить общения с искусством…

Вызвал его к себе в кабинет… Спрашивал, грубо, резко, что за история с Цвигун? И как он, мол, смеет подражать его, Дормана, голосу…

«Я не хочу ни в чем разбираться… — сказал Дорман. — Но две недели, положенные по трудовому законодательству, — и чтобы ноги вашей больше в театре не было…»

Да, это свойство, конечно, именно людей интеллигентных, они ни в чем не хотят разбираться, «копаться»…

Однако, если бы Дорман вдруг передумал и стал «разбираться» в том, что случилось с Викой Цвигун…

Это дормановское разбирательство стало бы для него смертельно опасно. В целях личной безопасности он просто обязан был такое гипотетическое разбирательство предотвратить.

И так кричать на него… Разумеется, Дорман не мог не поплатиться за это!

Ему очень помогли ключи от квартиры Дормана.

Бедная, предусмотрительная и хитрая Вика Цвигун — вот только финала своего, увы, она не смогла предусмотреть! — Вика со всех попадавших ей в руки в кабинете шефа «Делоса» ключей делала копии. А он, пользуясь Викиной сумочкой, делал копии — с копий…

Итак, дождавшись, когда вернувшийся домой Дорман пойдет в ванную, что вполне естественно для вернувшегося после трудового дня человека… И услышав шум воды — с лестничной площадки это слышно! — вошел незаметно в квартиру Дормана. Закрыл снаружи дверь ванной и воспользовался баллончиком с газом… Тонкий резиновый шланг, ведущий от баллончика, вставляется в щель между дверью и полом…

Вот и все.

Потому что Дорман хотел лишить его шанса.

Да, именно так он и воспринимал все свои действия за последнее время… Как шанс.

Как возможность реализовать неиспользованные потенциальные способности.

Второе рождение.

Когда кажется, что все уже в жизни предопределено на много лет вперед, до последнего дня… И взять все — и перевернуть!

Даже есть такая телепрограмма: «Сделай шаг!» Так и называется.

Как еще это называется? Начать новую жизнь? С понедельника? Он, правда, не помнит, был ли тот день понедельником…

Он не лгал этой ее светловолосой подруге… Нисколько. Так все и было. Он приехал к Джульетте с приятелем. Всего лишь визит к «женщине без комплексов». Просто деньги — и море любви. И вдруг… Первый щелчок по сердцу — эти две трогательные буковки в ее имени: «тт-а»! Джульетта… Как прикосновение палочек к барабанной коже.

И, конечно, то, что она была музыкантшей. Конечно, это тоже его поразило. Приятель сказал: чуть ли не консерваторию окончила. И усмехнулся при этом: «Ну, что ж, не смущайся — римлян ублажали флейтистки…»

И само ее имя — Джульетта! — не имеющее ничего общего с зауряднейшим человеческим потоком, струящимся по московским улицам. Оно, имя, тут же вытягивало из сознания, как платок фокусника вытягивает за собой из кармана массу всякой зацепившейся за него всячины, — другое имя… Виолетта.

Но Федорова первая его произнесла. Потом. Позже.

…Это был уже медовый период их отношений.

Как сказано в «Даме с камелиями»: «Ровно три месяца с тех пор, как они, охваченные взаимной страстью, покинули шумный Париж и поселились… в полном забвении всего окружающего».

В их случае — забвение всего окружающего заключалось в том, что Джульетта отказалась от клиентов. Она теперь принадлежала только ему. И… Ну, все в точности как в «Даме с камелиями»: «Прошлое стало бесформенным, будущее — безоблачным…»

«Тихо и счастливо летит время».

И он действительно ее любит, и для него действительно не имеет значения, каким образом она еще недавно зарабатывала деньги.

И она первая в блаженном счастливом спокойствии, полеживая на тахте, сказала тогда, глядя на букет роз, осыпающийся в вазе (лепестки попадали в круг света от настольной лампы — и цвет их был темно-багряный, глубокий, до черноты):

— Похоже, правда?

— Что похоже?

— Ну… «Она любила цветы камелии за то, что они без запаха, и богатых мужчин за то, что они без сердца».

— А… Верди.

— Да. «Травиата»…

— Похоже.

— Сержик, ты слышал, какая главная беда на закате тысячелетия? — поинтересовалась у него Джульетта. — Жизнь стала копировать искусство! Люди подражают героям кино, они копируют сочиненную, придуманную картинку. Не реальную, а созданную чьим-то воображением жизнь! Не то что раньше, когда искусство старалось отразить жизнь. Теперь жизнь отражает искусство.

— Пожалуй, — заметил он.

— Ты чувствуешь, как похоже?! — Джульетта обвела комнату взглядом. — «Полумрак спальни… Вспыхивают хрустальные грани безделушек на туалете… серебряным блеском отливает равнодушная гладь зеркала…»

— Да, да. — Он рассмеялся. — Просто удивительно!

— «В жардиньерках борются со смертью розы и выносливый вереск… Они погибают без воды. Их госпожа погибает без надежды на счастье»!

— Вот только «вереска выносливого» у нас нет… А так точно: «Травиата».

— И даже то, что у тебя такая фамилия… Не совсем, конечно, Жермон, но все-таки…

— И то, что ты…

— Да, и то, что я — куртизанка высокого пошиба.

— Извини!

— О, не извиняйтесь. И твой строгий отец, который никогда не позволит тебе любить куртизанку.

— Да-да, и «молодой человек из провинции»… Гореловка сойдет за провинцию?

— Сойдет. Там вполне, в отличие от развращенной столицы, строгие, пуританские нравы, не так ли?

— Так.

И, воображая себя Дорманом, он стал выстраивать мизансцену.

Тот диалог с Федоровой он вспомнил почти дословно, когда медовый период их романа закончился.

В тот вечер Джульетта принялась флиртовать у него на глазах, как и подобает легкомысленной женщине, отнюдь не случайно ставшей «жрицей любви».

Он пришел в ярость. Он увез ее «домой». Дома после краткой «любви» ярость прошла.

Он оглядел комнату… «Полумрак спальни… В жардиньерках борются со смертью розы и выносливый вереск… Они погибают без воды. Их госпожа погибает без надежды на счастье!»

Много раз воссоздаваемое в воображении видение (ведь он уже столько раз, воображая себя Дорманом, выстраивал эту мизансцену) стало сливаться с реальностью…

Итак… «Полумрак спальни. Рядом с кроватью столик — на нем лекарства…» Начало третьего действия.

Он знал, что шампанского она выпила почти целую бутылку.

— Сержик, ты не дашь мне воды? — Джульетта поднесла руку к пересохшим губам.

— Минералки?

— Да. И одну таблеточку, пожалуйста…

Таблетки снотворного она растворяла в воде.

— Нельзя. Нельзя смешивать со спиртным, ты же знаешь…

— От одной ничего страшного…

— Ну, как хочешь.

Он бросил таблетку в высокий бокал и стал смотреть, как пузырьки поднимаются к поверхности, на их движение.

Что-то похожее на рекламный ролик, где из кубиков льда возникают какие-то видения… Что возникало в его бокале? Возникало, что он неудачник. С которым судьба обходилась жестко и без церемоний. Она отняла у него голос. Отняла руками девушки, которая когда-то, в юности, посмеялась над его любовью.

Сейчас он жалкий, третьесортный. А мог быть как знаменитый тенор Милютин. Да, скорей всего после подростковой ломки у него прорезался бы чудесный — Жермон и Радамес — настоящий тенор… Или нет… он мог бы быть как сам Дорман, да, как знаменитый Дорман…

Если бы та тварь бездушная, та девка, не сломала что-то в его душе. Не сломала его уверенность. Его силу, необходимую для жизни и создания искусства. Ее смыло тем ледяным дождем, под которым он шел, когда та тварь выгнала его.

Потом были болезнь, жар, жестокая простуда… Ему было тогда шестнадцать лет.

Он выздоровел, он очнулся от беспамятства и жара. Но без голоса.

И вот снова… Удар от девки.

Да, Джульетта флиртовала у него на глазах, как и подобает легкомысленной женщине, отнюдь — отнюдь! — не случайно ставшей «жрицей любви».

Предрасположенность к продажности! Очевидно, врожденная. Джульетта просто не способна любить. И медовый период их романа закончился. Что остается?

Жалкая жизнь неудачника, третьесортного обывателя — в виде голой беспощадной правды, больше не окутанной прекрасным флером любовного романа.

Ах, если бы то, что «течет и изменяется», можно было остановить. «Остановись, мгновение, — ты прекрасно». Остановись — не надо никакого продолжения. Три часа назад… Когда не было еще этого мерзкого флирта на его глазах… Остановить, пока не стало поздно.

Он бросил рассеянно в бокал еще одну таблетку — и пузырьки закружились снова. Волшебное завораживающее серебристое кружение…

Еще одну — и они опять клубятся и кружатся. Еще одну… И еще…

Она выпила все быстро и жадно, залпом, не чувствуя вкуса и не слишком соображая, что делает.

Обычная проблема перепившей проститутки — сушняк. Очень банально — «и главное, сухо».

Он совершенно не хотел все это видеть. Он слыхал, что это выглядит ужасно. Они, умирающие, отравившиеся, обгаживаются, и все такое. Нет, эти натуралистические подробности только бы разбивали мизансцену, которую он уже очень хорошо представлял.

Да, и еще, он почему-то не верил до конца, что это все-таки случится…

Но это случилось.

Он вернулся на следующий день. Она уже остыла.

И тогда он стал строить мизансцену.

«Борются со смертью розы. Их госпожа умирает без надежды на счастье».

Может быть, этим бы все и ограничилось… Может быть, он сумел бы остановиться… Но как раз в это время умер отец. Судьба оказалась милостива к старому человеку. Она не захотела, чтобы он умирал несчастным — зная, что стало с сыном. И он умер в счастливом неведенье — до того! — быстро, легко, мгновенно. Когда чинил в саду насос… Наклонился с гаечным ключом — и вдруг схватился за сердце, и ткнулся головой в траву. Тщательно, как всегда, одетый, похожий на иностранного рабочего из старого кино — у таких, и когда они в мастерской, в боковом кармане чуть ли не шелковый платочек… В любимой клетчатой куртке с аккуратно подштопанными дырочками, светлой свежей рубашке. В Гореловке мало кто чинил в таком виде насосы. Гореловский стиль жизни состоит в том, что на даче нужно одеваться так, чтобы коровы в обморок падали.

То, что Сержик ощутил, вернувшись в дом, когда проводил до калитки последних гостей с поминок, оказалось неожиданным для него самого… Настолько, что даже испугало.

А наутро, когда он проснулся один в пустом большом, отныне принадлежавшем только ему доме, это новое чувство и вовсе стало неприличным. Это было почти ликование.

Это было ликование маленького мальчика, который наконец остался дома один. И никакую радость отныне не омрачала гнездящаяся в подсознании тревога: что радость эта временна, что вот скоро придет отец и станет распекать.

Ведь его отец, приходя домой, всегда находил что-то, что его сын сделал не так. Сначала сын не так укладывал игрушки, потом не так делал уроки, потом…

Теперь можно было делать все, что бы он ни захотел… А что бы хотел молодой мужчина — ну, из того, что запретил бы ему строгий папа? Устроить затянувшуюся вечеринку, играть в карты, пить, наполнить дом шумными безалаберными приятелями? Привести женщину?

Или… Просто валяться по утрам в постели? Не мыть сразу после еды посуду, а помыть потом, когда будет не лень? Покончить наконец с подрезанием клубничных «усов»?

Ни то, ни другое, ни третье.

И даже против клубники он ничего не имел.

Напротив, он переоделся аккуратно «в одежду для работы в саду». И сделал то, что сделал бы отец, если бы ему не помешала смерть. То есть подрезал клубничные разросшиеся «усы». Но все эти нормальные действия уже были только ложными признаками нормальности. Поворота назад не было.

На похоронах отца он обнаружил у себя вдруг новое физиологическое свойство, которому, правда, поначалу не придал значения.

Его больше не отвращал вид и запах тлена.

Ах, если бы он еще мог отдавать себе отчет в том, что с ним происходит. И ведь это был один из очень явных симптомов. Изменение восприятия: горькое не кажется хуже, чем сладкое, мерзкое — не гадко. Ведь помнил он своего однокашника по общежитию музыкального училища. Тот подросток не имел ничего против скользкой слизи рептилий, норовил спрятать под одеялом лягушку или змею. То, от чего «норма», большинство бессознательно морщится и кривится в отвращении, им кажется вполне нормальным.

Теперь это случилось и с ним. Тлен его не отвращал.

Впрочем, это его совсем не волновало. Джульетта была права: сначала искусство. Это первая наша реальность.

Видел ли он Светловолосую в зрительном зале?

Видел. Пусть не обольщается…

Светловолосая, конечно же, этого не поняла — ведь он слишком хорошо умеет владеть собой…

Но он ее видел.

И понял, что его постановкам приходит конец.

Жаль, что он не опередил ее. А это было так близко, так возможно…

— Вам где он прописан или где он живет? — спросила вытащенная телефонным звонком из постели заведующая отделом кадров театра «Делос».

Благодаря напутственному слову Дормана, с Аней она разговаривала крайне предупредительно, по-настоящему желая помочь.

У завкадрами, оказывается, была с собой записная книжка, которую она вообще постоянно держала при себе.

— Понимаете, у нас такая работа, что часто нужно срочно человека вызвать, разыскать — замены, подмены и прочее… Кто-то умер, кто-то заболел, кто-то сошел с ума — все ничего не значит! Ровно в семь занавес должен подняться! И мы поэтому просим, кроме официального адреса для отдела кадров, и тот, по которому можно найти.

— Мне тот, по которому можно найти, — сказала Аня. И это была чистая правда.

Адрес, который Ане дала завкадрами «Делоса», неприятно ее поразил… Московская область, поселок Гореловка, улица Новаторов, дом двенадцать…

— А какой у него адрес прописки? — на всякий случай спросила Светлова, записав адрес в Гореловке.

— Сейчас… Прописки. Понимаете, он, кажется, говорил, что под Москвой у него дом, унаследованный в собственность… А прописан он у старой родственницы. С юности еще, чтобы квартира не пропала… Ну, понимаете, приватизации раньше не было… Боялись, что она умрет и квартира пропадет, вот и прописали его…

— Понимаю, понимаю! — Аня поторопилась приостановить эти подробные объяснения.

— В общем, завидный жених — и дом, и квартира! Странно, что холост… Вообще-то он милый такой…

— Милый, милый, — автоматически повторила Аня.

— Вот и адрес: Скатертный, дом…

Записывать в данном случае не имело смысла — этот адрес Анна уже знала от Дубовикова.

Танец, который Аня исполнила под окнами больницы, мог стать прямым поводом для вызова санитаров из соседней психушки. Предварительно кинув камешек и вызвав капитана к окну, Аня старалась объяснить ему, как нужен… Кричать было бесполезно, и она изображала какие-то немыслимые ужимки и прыжки: пыталась встать на колени и прижимала руки к груди!

К счастью, капитан был догадлив.

На объяснения, как ему удалось выбраться из закрытой на ночь больницы, не было времени. Но факт оставался фактом — через пятнадцать минут Дубовиков уже садился к Анне в машину.

— Хорошо, что вы не в тапочках… больничных… — пробормотала Анна, — я так боялась, что вы выберетесь оттуда в тапочках и пижаме…

— Нет. Я и в больничном помещении нахожусь в кроссовках и тренировочном костюме «Адидас», — гордо сказал капитан.

— Вот молодец! — похвалила Аня. — Предусмотрительный вы все-таки…

И они тронулись в путь.

Название улицы Новаторов в отличие от названия поселка Гореловка ничего ей не говорило… Но когда машина свернула на эту самую улицу, поняла, что она уже здесь была.

Вот и дом двенадцать… Дом десять, тот, что они только что проехали, был домом семьи Вик.

И очевидно было теперь, что именно этот самый дом двенадцать, его желтую оштукатуренную стену, уютно просвечивающую сквозь ветви деревьев в саду, Светлова разглядывала тогда из окна Галиной комнаты. И ее дар провидения был нем при этом разглядывании, как рыба…

Зеленые ворота открылись, стоило лишь к ним прикоснуться. Медленно, со скрипом, разъехались в стороны, и они с товарищем Дубом оказались в уютном дворе. Клумба, цветы… качалка…

Дом тоже был настежь.

И дом этот был пуст. Все выглядело так, будто обитателя его внезапно похитили либо… Либо он ушел без всякого намерения возвращаться. То есть после нас хоть потоп.

И это в буквальном смысле вполне могло случиться. Капитан поскорее закрыл кран, из которого в переполненную посудой раковину вовсю текла вода…

— Ну вот, настигли! — вздохнула Аня.

Дубовиков дотронулся до кофейника.

— Теплый!

На дне пустого кофейника была гуща, и она была еще теплой.

— Интересно, здесь московский номер? — спросила Анна.

Капитан снял телефонную трубку:

— Сейчас увидим.

— Погодите! — Аня едва успела перехватить его готовую прикоснуться к кнопкам, зависшую над аппаратом руку.

Она нажал кнопку «redial».

— Это всегда полагается делать! Ну, при расследовании… — несколько смущенно добавила она.

— А, ну да, да, понимаю. При расследовании, погонях и прочее — в фильмах детективных… — хмыкнул капитан.

Аппарат послушно набрал номер, оказавшийся у него в памяти последним.

— Вызов такси! — ответил приятный женский голос.

Дубовиков и Аня переглянулись.

Именно! Конечно… Как бы еще он мог уйти, без машины?

Капитан кивнул:

— Ну да, электрички-то уже, верно, не ходят — поздновато.

— Вызов такси! — повторил тот же голос.

— Девушка! — начал капитан. — Из Гореловки, с улицы Новаторов, куда недавно был сделан заказ, не подскажете?

— Не подскажу, — лаконично ответил голос в телефоне, вмиг перестав быть приятным.

— Ну, что вы такая суровая… — приготовился препираться капитан.

— Никаких «ну»! Может, вам еще…

— Нет, мне только это!

— Да погодите вы! — Аня хмуро забрала у Дуба трубку.

И голос у нее тут же жалобно задрожал.

— Девушка, понимаете… — почти заплакала Светлова в телефонную трубку, — у меня муж сбежал, а я… я одна осталась, представляете, с двумя маленькими детьми… Это с вами мой брат разговаривал — вы на него не обижайтесь, он у нас с детства того — упал, ушибся…

— Чувствуется, — согласился голос.

— Ну спасибо… — хмуро прошипел за Аниной спиной оскорбленный капитан.

— Понимаете, муж сбежал, а я… — продолжала причитать Аня.

— Эх ты, тетеха… — вздохнул телефонный голос. — Ну ладно, лови своего засранца… Может, догонишь! Аэропорт Внуково.

— Внуково! — еще плаксивее заныла Аня. — Как же я его догоню-то?!

— Ну вот! Стоит вас только пожалеть… На голову садитесь, — вздохнул голос. — Ладно, погоди…

Стало слышно, как сжалившаяся над Аней девушка-диспетчер вызывает кого-то по радиосвязи:

«Второй, Второй! Антон Иванович, ты пассажира недавно во Внуково вез? Заказ 4-12?»

— Ну… — неожиданно ясно и громко ответил Антон Иванович.

— Вез или не вез?

— Ну…

Аня замерла: замечательное междометие «ну» в современном русском языке было столь многозначным и столь многое могло означать — буквально что угодно… А некоторым людям и вовсе заменяло почти половину словарного запаса. Судя по всему, Антон Иванович был из таковских…

— Антон Иванович, пассажир по дороге с тобой разговаривал? — продолжала наступать девушка-диспетчер.

— Ну…

— Ну что ты заладил: ну да ну!

— Ну…

— Конкретно! Что-нибудь он тебе сказал, типа: «Не опоздаем, старик?»

— Сказал.

Первое нормальное слово, произнесенное Антоном Ивановичем, аудитория встретила радостным вздохом.

— Что именно он сказал-то?

— Сказал: «Побыстрее можешь?»

— А ты ему что? — продолжала развивать успех девушка-диспетчер.

— А я ему: «У вас во сколько самолет-то?»

Нельзя было не отметить, что Антон Иванович все увереннее переходил к развернутым фразам. Это вселяло в Светлову надежду на успех, то есть на получение нужной информации.

— А он?

— А он говорит: «Да мне еще билет надо купить!»

«Так, так… как там у Высоцкого: «Семьдесят вторая!.. не сходите с алтаря…» Какая умница эта девчонка!» — подумала Аня.

— Девушка! — снова встряла она в разговор своим плачущим голосом брошенной жены.

— Да без вас догадалась! — оборвала ее диспетчер. — Ты его во сколько высадил? — поинтересовалась она у Антона Ивановича.

— Да вроде в четыре тридцать. Около того…

— Поехали! — Капитан шагнул к двери.

— С ума сошли?! Во Внуково?! — удивилась Анна.

— Именно… Может, он еще там.

Последнее, что Аня сделала, уходя из этого дома, взглянула на номер телефона, аккуратно, педантично — далеко не все это делают — записанный на аппарате.

Фантастика… Но это был тот самый номер, который причудился Светловой тогда, в самом начале этой истории. Когда она вдруг очень ясно, до деталей, вообразила комнату Джульетты… С вечерним платьем, брошенным на спинку кресла, бокалами недопитого вина… Именно этот номер 576-23-14, эти самые цифры пригрезились тогда Светловой, написанные красной помадой поперек зеркала в ванной…

Но когда оказалось, что эта самая, воображаемая, квартира реально существует, Анна увидела, что воображение подвело ее: на зеркале в ванной комнате действительно была надпись. Но это был не номер телефона. Разумеется, Анна все равно запомнила его: уж слишком крупно и ярко, красным, были выписаны эти цифры… И так внезапно и ясно возникли тогда перед глазами. Пусть на какое-то мгновение, но она сразу запомнила.

Тогда она думала, что красное — это губная помада.

Теперь было понятно, что подсказывала ей интуиция… Это была кровь.

Кровь, которой этот человек совсем не боялся.

Перед уходом капитан все-таки провел блицобыск. Быстро, но профессионально, по-милицейски. Так, чтобы не портить «картины» для тех, кто придет потом.

Они нашли в этом доме длинный плащ: затвердевший — его можно было ставить коробом, а не вешать на плечики — от впитавшейся в ткань крови… Стилет, где в каждой зазубрине тоже чернела засохшая кровь… Женские вещи.

Потом Елена Давыдовна узнает эту бархатную ленточку-резинку, которой Джуля затягивала свои волосы…

Самое страшное было в гараже. Никакого автомобиля в нем не было… А смотровая яма была необычной глубины… Дно ее терялось во тьме.

Рядом был укреплен факел, и резко пахло паленой, пропитанной чем-то горючим паклей, которой был обернут этот самодельный, какой-то средневековый… светильник.

Капитан направил на дно ямы свет своего очень сильного электрического фонаря. И Анна отпрянула, отшатнулась от края ямы…

Вот он, сбылся сон — она заглядывает в колодец и отшатывается от ужаса…

Что-то похожее на мумию… Жалкий съежившийся, почти детский силуэт, только платьем напоминающий женщину, ясно вырисовался на глубине этого подземелья.

Похоже, хозяину дома явно трудно было расставаться со своими трупами…

Удивительное дело, но, если бы ей просто пришло в голову набрать этот номер, она разобралась бы, что к чему в этой истории, значительно раньше… Логика логикой, а озарение как метод тоже, оказывается, исключать никак нельзя.

В кассе аэропорта Внуково повторилась та же история.

— Девушка, милая, у меня муж сбежал… — запричитала Аня.

— Ну и радуйся… — хмыкнула пожилая кассирша, к которой уже с большой натяжкой применимо было слово «девушка». — Небось придурок какой-нибудь… Может, оно и к лучшему.

— Придурок, придурок… — закивала согласно Аня. — А двое маленьких остались…

— Сколько?

— Чего сколько?

— Детям сколько?

— A-а… Два и четыре!

— Нарожают, потом бегают… — Кассирша вздохнула. — Фамилия!

— Кого?

— Президента России! — Женщина нахмурилась. — Мужа твоего, разумеется. Или у тебя еще кто-нибудь есть?

— Нет, нет, нет! — заволновалась Аня и пнула незаметно ногой капитана, чтобы он отодвинулся от окошка кассы подальше. А то товарищ Дуб — просто весь внимание! — чуть ли не пытался заглянуть в это самое окошко вместе с Анной.

— Фамилия мужа…

Аня назвала и замерла… Сейчас ей бросят обычное для авиакассы слово: «Паспорт!»

Но женщина только взглянула на компьютер.

— Рейс 34, Москва — Тбилиси.

История о сбежавшем муже отчего-то открывала самые каменные женские сердца, как золотой ключик заветную дверцу в стене…

Немолодая женщина вдруг так участливо взглянула на Аню, что той стало неудобно за свое вранье…

— Посадка уже закончилась, — добавила кассир.

«Пассажир Сергей Лагранж, следующий рейсом 34 по маршруту Москва — Тбилиси! Вас будут встречать в аэропорту города Тбилиси. Повторяю…»

Слова объявления, произнесенного четким дикторским голосом, вырвались из динамика, пронеслись и растаяли под гулкими сводами здания аэропорта… Для кое-кого они должны были бы стать громом среди ясного неба…

Именно такое небо и было сейчас над аэропортом Внуково, ясное до предельной, чистейшей синевы. Ни облачка… Летная, очень летная погода. Никаких задержек с вылетами нет и быть не может!

Аня и капитан притихли.

Что им даст придуманный ими ход? По сути, сейчас идет перетягивание каната… Психологическое.

Вот он услышал объявление. И…

Они знали, что пассажиров рейса 34 уже вывели на летное поле.

И Светлова с капитаном надеялись, что у него сдадут нервы.

— Он вернется. Он еще не в самолете… — пробормотал капитан.

Аня неуверенно кивнула.

— Вернется! — с воодушевлением повторил капитан. — Он понимает, что в Тбилиси его будет встречать милиция и там ему будет невозможно ускользнуть.

— Да-да, он понимает, что шансов там у него нет… Граница, таможенный контроль, досмотр… Вернется, вернется! — с несколько меньшим энтузиазмом подтвердила Аня. — А мы будем ждать.

Сквозь стеклянную стену здания аэропорта Аня и капитан видели летное поле. Издалека даже огромные «Ту-154» казались своими уменьшенными копиями. Маленькие фигурки людей, маленькие машины, бензовоз с горючим, автобусы…

Вдруг проехал служебный, милицейского вида, «ЛиАЗ», остановился невдалеке от самолета, следующего рейсом 34…

Из автобуса вылезли ребята в пятнистой форме, похожей на спецназовскую, и куда-то промаршировали.

— Вот бы нам таких на подмогу! — вздохнул капитан.

Но ребята с бритыми затылками явно шли по своим делам, понятия не имея, насколько нужна их помощь Светловой и капитану…

Самолеты взлетали в безоблачное небо… Вот так и их, тбилисский, сейчас…

Издалека они видели этот «их» самолет, на который шла посадка рейса 34. Он казался игрушечным, как в «Детском мире», люди у трапа — как оловянные солдатики…

Сейчас эти люди медленной вереницей втягивались в чрево самолета… Уже спустилась сопровождающая… Сейчас закроют дверь.

И вдруг что-то случилось… Одна игрушечная фигурка, оттолкнув стюардессу, устремилась по еще не отъехавшему трапу вниз…

Человек сбежал вниз. И вслед за этим игрушечная легковая машинка, припаркованная отчего-то недалеко от трапа, вдруг ожила.

— Там что-то происходит!

Рядом с капитаном и Аней стоял старичок с биноклем на шее — наверное, из числа отъезжающих на курорт, тех, что любят наблюдать на пляже за дельфинами и девушками в бикини.

Сейчас он заинтересованно держал бинокль возле глаз:

— Ого!

— Можно на минуточку! Всего одну! — взмолилась Аня.

— Еще чего… — пробурчал господин. — Я сам любопытный. Поэтому и езжу всегда с биноклем… Купите себе такой же — и тоже всегда будете в курсе.

— Обязательно! — синхронно пообещали Аня и капитан.

Между тем машинка, словно сбесившись, разгонялась и с разбега тыкалась в шасси самолетов… И отскакивала, как мячик… И снова, словно слепая, в ярости бросалась вновь и вновь на то, что попадалось ей на пути…

Последней целью этих безумных таранов стала машина-заправщик с надписью «Огнеопасно».

— Ну, сейчас рванет! — прокомментировал господин с биноклем.

Аня с капитаном как будто смотрели футбольный матч с самого последнего ряда высоких трибун. А голос человека с биноклем, заменявший голос комментатора, дополнял сходство.

Огненный факел взвился в небо.

На ярком солнце огонь плохо виден… И издалека он тоже казался игрушечным, похожим на пламя щелкнувшей зажигалки…

Заглушая рев турбин идущего на посадку «Ил-86», взвыли сирены «Скорой», пожарных, милицейских машин… На несколько минут фантастическая какофония звуков заполнила пространство над огромным летным полем.

— Ну и музыка! — пробормотал любопытный старик с биноклем.

В здание аэропорта испуганной вереницей уже неслись пассажиры рейса 34.

Ане было слышно, как они переговаривались:

— Какой-то сумасшедший! Сидел-сидел…

— И вдруг как вскочит ни с того ни с сего! Никто его и не трогал…

— У меня прямо сердце упало, как он к выходу побежал… Сразу поняла, что не к добру.

— Стюардессу сшиб…

— А огонь какой был! Мы ведь запросто могли уже того…

— Взлететь!

— Вот именно… Взлететь! На воздух! Но только без самолета…

Больше всех возмущался случившимся немолодой грузин — представитель грузинской авиакомпании, провожавший по долгу службы рейс…

Именно на его «Жигулях», оставленных с ключами и открытой дверью ненадолго рядом с самолетом, Лагранж и отправился в последний путь.

«Может быть, последней каплей для Лагранжа стал автобус со случайным спецназом, увиденный им из иллюминатора? — думала Аня. — Увиденный именно в тот момент, когда он, чувствуя себя в ловушке, лихорадочно придумывал, как спастись, зная, что при посадке в Тбилиси его арестуют…»

Может, и так… Впрочем, кому дано знать, что может оказаться последней каплей для человека, на чью психику давит груз столь невозможных, нечеловеческих преступлений?!

Светлову мучил еще один остававшийся без ответа вопрос: где он был, если во Внуково Антон Иванович высадил его в четыре тридцать, а уехал он из Гореловки в час ночи. Разыскать Антона Ивановича и спросить? А глупо, что не сообразили узнать: не заезжали они куда-нибудь?

Дверь так долго не открывали, что Аня решила — случилось все-таки самое страшное…

Наконец послышались слабые, шаркающие шаги.

— Да, он был у меня… Свалился на мою голову посреди ночи. Да что там… Почти под утро!

Вот так! Анна, увы, угадала.

Угадала, просто используя метод перечисления…

Безжизненное, тронутое тлением тело «Аиды»-студентки покоилось на дне темницы-ямы в гараже рядом с его домом в Гореловке.

Джульетта — в морге.

Останки Кармен — в наличии.

Галя Вик — слепая Иоланта — найдена мертвой и обезображенной.

В его «репертуаре» был пробел… Непонятно оставалось, что произошло с Пиковой дамой… И Аня, не став тратить время на поиски таксиста Антона Ивановича и дальнейшие расспросы (одна только мысль о мучительнейшем диалоге с огромным количеством «ну» приводила Светлову в трепет), прямиком устремилась в Скатертный переулок…

— С вами все в порядке?

— Слава богу, в порядке…

— Точно?

Аня с сомнением оглядела — в чем душа держится?! — старую женщину.

— Точно, точно… Можете не волноваться…

— Как же не волноваться?!

— Ну, понимаете, я хитрая… Еще в детстве этот фокус придумала… Первый раз получилось случайно — само собой и вполне естественно. А когда я поняла, какое это производит впечатление на окружающих, потом уж вовсю этим пользовалась… Как что не по мне… Конфет родители не дают или во дворе дети донимают. Я — раз! — и прикидываюсь, изображаю обморок… Даже дыхание умею останавливать — я, знаете, ведь и йогой какое-то время баловалась. Хотя сегодня притворяться, право, почти не пришлось… Он натурально, милая, хотел меня убить! Состоянием аффекта это трудно объяснить…

— Натурально… — подтвердила Аня. — Это он может.

— Вот так все это выглядит! — Антонина Викторовна вдруг закрыла глаза и свесила голову набок. Старческая бледная кожа, тонкая безжизненная шея в ярком вороте японского кимоно — старушка выглядела как размороженная курица, отчего-то упакованная в новогоднюю разноцветную бумагу для подарков.

— Правда, похоже? — с удовольствием поинтересовалась пожилая дама, хитро блеснув глазами.

— Правда.

«Да, по всей видимости, это притворство старую женщину и спасло! Он пытался ее задушить — и решил, что достиг результата».

— К тому же он торопился… — продолжала Пиковая дама, — ему нужна была, собственно говоря, не я!

— А что же он хотел? — удивилась Светлова.

— Да вот… Посмотрите!

Антонина Викторовна подвела Анну к стеклянной горке, где чернели бархатным нутром раскрытые настежь коробки с углублениями.

— Коллекция его отца… Все забрал!

— Почему Тбилиси? — резко спросила Светлова.

— Что Тбилиси?

— Почему он хотел улететь именно в Тбилиси?

Дама дотронулась до висков…

— Минутку! Припоминаю… Знаете…

— Да?

— Там, кажется, живет кто-то, кто всегда был готов купить эту драгоценную коллекцию монет целиком… Коллекционер. Настоящий.

Сережа продавал монеты время от времени по отдельности. То золотой червонец, то еще что-нибудь… Но чтобы целиком и сразу, и получить хорошие настоящие деньги, которых коллекция стоит, — тут нужен особый человек, настоящий коллекционер. Человек, который понимает ценность, давно приглядывается, мечтает, можно сказать, жаждет приобрести… Таких людей, сами понимаете, много не бывает… В Тбилиси такой человек — я знаю это еще от Сережиного отца — есть.

Очевидно, ему понадобились деньги… И не просто деньги. Много денег.

— Она что же, такая дорогая, эта коллекция?

— Да с такой суммой, думаю, можно ни о чем не беспокоиться по крайней мере несколько ближайших лет! Ну, милая, судите сами…

И Антонина Викторовна пустилась в объяснения.

Вот так. Он все понял, увидев Светлову в «Делосе», почувствовал опасность — и хотел улететь из Москвы, продать коллекцию и исчезнуть… Для того чтобы достать деньги и продать коллекцию, ему надо было попасть в Тбилиси.

Но не получилось…

— Он улетел? — осторожно спросила Светлову на прощанье старая женщина.

Аня опустила глаза.

— Нет.

Сколько же раз она, Светлова, была на краю, на грани?!

Теперь ей очевидно было, что он все продумал с поездкой по Золотому кольцу.

Опасался он Светловой? Или придумал для нее сцену?

Но именно он навел Аню на мысль о совместной поездке и был рад, когда она наивно согласилась. Специально опоздал, чтобы никто не видел, что они уезжают вместе.

Или хлопоты — страшные! — задержали? Аида…

Если бы только Анна знала тогда, что было настоящей и жуткой причиной его опоздания…

Догнал он тогда Светлову уже в монастыре… В Боголюбове. А дальше… Недаром так ее встревожил тогда запах бензина.

Это было бы и в самом деле идеальное преступление. Разлилась канистра. Он успел выскочить, а она нет… Заклинило дверцу в старом автомобиле…

«Пламя, радостное, очищающее…»! Ей явно не послышалось это тогда. Прав бомж Федорыч… Ничто так не завораживало душу Лагранжа, как вид огня.

Но вмешался случай.

Взятие завода «Шишкин лес лимитед» рэкетирами.

Мария Ивановна Терминатор. Сержант…

Подробная беседа с поправившимся после покушения Дорманом многое прояснила и в истории с его секретаршей Викой, за которой, работая в театре в скромной должности стюарда, Лагранж упорно ухаживал. Именно из-за ее близости к «звездному» Дорману… Секретарша Самого!

Цвигун настолько не воспринимала всерьез своего воздыхателя, что совсем не подумала о том, что, например, много раз доверяла ему сумочку, где хранились ключи и дубликаты, в том числе и от кабинета шефа. Снять слепок, пока девушка отлучилась на несколько минут, нетрудно… Не подумала Вика и о том, что ее преданный поклонник удивительно умел подражать голосам… И не только тому, самому известному, президентскому, который, «понимаешь».

Например, Викин поклонник очень здорово, практически без изъянов, один к одному, копировал голос самого Кирилла Бенедиктовича Дормана.

Зависть, снедавшая Лагранжа, маниакальное стремление идентифицировать себя со знаменитым режиссером, заставляла его делать и маниакальные глупости. Например, сделав дубликаты ключей из сумочки Вики Цвигун, он, поздним вечером уйдя из театра, опять возвращался в него, заходил в кабинет Дормана и, расхаживая по нему словно хозяин, воображал себя режиссером «Делоса».

По-детски «играл в Дормана»!

Так и случилось, что Вика Цвигун, вернувшаяся выключить забытую кофеварку, услышала его откровения… А умение Лагранжа подражать голосу Дормана окончательно ввело ее в заблуждение и в итоге стало причиной ее трагической гибели.

Узнав от самой Цвигун — своему поклоннику она доверяла! — что она шантажирует Дормана (а это означало, что, оправившись от такого наглого наезда, Кирилл Бенедиктович непременно начнет разбираться, что к чему: кто это разгуливает по его кабинету по ночам и несет всякую околесицу?!), Лагранж поспешил избавиться от Вики.

Тем более что он был в курсе: знал и местонахождение ее дома-убежища… Имел от этого дома — все та же доверяемая ему сумочка! — ключи…

И Лагранж гениально срежиссировал Викино самоубийство.

Почему он сам подсказал Светловой, как расшифровывается надпись на Джулином зеркале? Произнес первым название ресторана «Молоток»? Играл? Хотел подставить Дормана? Хотел увести от «Делоса»? Труднее всего заметить что-то — когда это совсем рядом. Большое видится на расстоянии…

Горящие самолеты, подземелья для рабынь, облитые бензином автомобили… Петя Стариков только и делал, что хватался за голову, слушая Анин рассказ, и тяжко вздыхал.

— То есть в любую минуту я мог лишиться своей жены?! — наконец, не выдержав, возопил он.