Любовь

Одна почти удачная идея

Биологи знают: женщины любят состоятельных, здоровых, высоких, симметрично сложенных мужчин с широкими плечами и густыми бровями; мужчины любят молодых стройных женщин с большой грудью, широким тазом и нежной кожей. В общем, вся Галлия уже покорена, за исключением одной маленькой деревушки, продолжающей оказывать сопротивление захватчикам.

Если с нашими сексуальными вкусами все так просто, то почему в действительности все обстоит так сложно? Почему мужчины, как и женщины, ищут партнеров, отнюдь не соответствующих приведенным эталонным критериям? Почему взрослые мужчины не всегда влюбляются в самых красивых женщин или — более того — женятся на дурнушках? Почему существуют мужчины, которые любят полных дам, и женщины, предпочитающие миниатюрных, изящных и нервных мужчин? Почему, собственно говоря, не все люди красивы, если этот признак создает такие несомненные эволюционные преимущества? И наконец, почему красивые и богатые не рожают больше всех детей?

Биологи уже много лет назад объяснили нам происхождение наших сексуальных вкусов и их далеко идущие последствия. Они, биологи, знают, в чем заключается их эволюционная функция. Однозначный и недвусмысленный закон природы диктует нам, кого находить красивым, к кому стремиться, с кем спариваться и к кому привязываться. Этот закон толкуют нам три биологические дисциплины: биохимия, генетика и эволюционная биология.

Это биологическое объяснение очень соблазнительно. Нами движут слепые и бездушные силы эволюции. На-конец-то мы разобрались с хаосом любви, обнаружили скрытую логику иррационального и открыли объективную причину нашего странного поведения. Вокруг этой идеи сплотились не только ученые. Целая армия раскрученных журналистов от науки регулярно выбрасывает на прилавки книги по этой теме. В титульных заголовках серьезных журналов мелькают такие словосочетания, как «код любви» или «формула любви». Журнал «Шпигель» в 2005 году подвел итог в большой статье о «влюбленной обезьяне»: «Скованный по рукам и ногам своей наследственностью, подгоняемый диктатом генов и гормонов, блуждает человек в темном мире своих влечений» (1). Тема любви давно перестала занимать свое законное место в литературных приложениях к газетам и перекочевала в научные разделы ежедневных газет и еженедельников, став полноценным научным материалом. Содержание ежедневных новых заметок поставляют эволюционная биология, наука о мозге и данные эндокринологических (гормональных) исследований. Помимо этого, существуют тысячи данных других естественнонаучных биологических исследований. Удалось ли — при таком массированном натиске — расколоть наконец код любви?

Наука, объединяющая и осмысливающая все эти данные, называется «эволюционной психологией». Она хотела бы объяснить нам, как из требований эволюционной истории возникли многочисленные грани человеческой природы и культуры. Когда очередной бестселлер рассказывает нам о том, почему мужчина не способен слушать собеседника и почему женщина не умеет парковать машину, мы имеем дело с популярным пересказом достижений эволюционной психологии. На порядок серьезнее выглядят публикации американских — как, впрочем, и немецких — журналистов от науки, где они объясняют, почему мы, охотники на мамонтов, ездим в метро и как искусно прячем под цивильными костюмами грубые оленьи шкуры. Идея заключается в том, что вожделение и любовь суть лишь функциональная биохимия на службе человеческого инстинкта размножения. И за всем этим зловеще прячется темная сторона нашего бессилия — тайное влияние генов.

Очаровательная новость. Разве это не прекрасно — отыскать адекватное объяснение или по меньшей мере подходящие рамки для всего человеческого поведения? Может быть, да, но весьма вероятно, что и нет. Одни страстно желают разобраться в рецептуре человеческой души, у других же такой подход не вызывает ничего, кроме тошноты! Правильно, ведь, если все можно объяснить методами естествознания, то где в таком случае остаются гуманитарные науки — науки о духе и культуре? Имеем ли мы право — выставив им неуды — отправить на бессрочные каникулы философию, психологию и социологию любви, или нам стоит все же попытаться переплавить накопленные ими формы в чистое золото эволюционной психологии?

Если согласиться с американским исследователем любви и половых отношений Дэвидом Бассом, то надо будет признать, что эволюционная психология «знаменует собой завершение научной революции» и формирует «основу для психологии нового тысячелетия» (2). То, что мы всегда понимали как вопросы человеческой культуры — привлекательность, ревность, сексуальность, страсть, привязанность и так далее, на деле оказалось не чем иным, как одним из случаев в совокупности случаев, характерных для животного царства. Идет ли речь о брачных играх слонорылов (мормиров) в реке Нигер или о сватовстве в немецком городке — средства описания и объяснения процессов будут одинаковыми, а там, где антропологи видят уникальные этнические особенности народов и культур, эволюционная психология во главе с Дэвидом Бассом срывает волшебный покров с «мифа бесконечного культурного разнообразия», заменяя этот миф «глобальным равенством полового и любовного поведения» (3).

Человек, придумавший термин «эволюционная психология» — в настоящее время малоизвестный широкой публике, — работает в Калифорнийской академии наук. В 1973 году, когда Майкл Т. Газелин впервые употребил этот термин в статье, опубликованной в журнале «Сай-енс», он был профессором Калифорнийского университета в Беркли. Газелин твердо придерживался мнения, что идея разъяснить всю человеческую психологию методами эволюционной биологии, изначально принадлежала Чарльзу Дарвину.

В своем втором главном сочинении «Происхождение человека» (1871) отец современной эволюционной теории объяснил биологическими факторами не только происхождение человека, но и возникновение человеческой культуры. Мораль, эстетика, религия и любовь — согласно такому взгляду — имеют естественное происхождение и ясный смысл. Современники и последователи Дарвина приняли от него эстафету и перенесли понятия новой эволюционной теории о выживании самых приспособленных в борьбе за существование на общество и политику. Началось победное шествие «социал-дарвинизма», оказавшееся наиболее успешным в Англии и Германии. От «выживания самых приспособленных» до «права сильнейшего» оставался один крошечный шажок. Как он был сделан, хорошо известно. В Первую мировую войну идеология качнулась в сторону мнимого «естественного права народов», а потом, словно этого было мало, воплотилась в расовую теорию, холокост и евгенические программы нацистов по умерщвлению людей, «недостойных жить».

Катастрофа имела некоторые последствия. Целых двадцать лет на биологическом фронте царило затишье. Биологическое объяснение человеческой культуры скрылось с глаз и уснуло в волшебном лесу. Однако в середине шестидесятых годов массы были разбужены в Англии Джулианом Хаксли, который снова ударил в барабан эволюционной биологии. В Германии и Австрии опять заговорил бывший теоретик расового превосходства и национал-социалист Конрад Лоренц. В конце шестидесятых почва созрела для нового посева. Всюду нашлись биологи, считавшие старую добрую социальную биологию почти удачной идеей. Правда, все исследования были полностью освобождены от расовой теории. Да и о политике — после происшедшего грехопадения — предпочитали скромно умалчивать. Газелин придумал термин «эволюционная психология», а эволюционный биолог Эдвард О. Уилсон — «социобиологию». В семидесятые и восьмидесятые годы пользовались термином Уилсона, но с девяностых годов утвердилось менее подозрительное и более современное понятие Газелина.

Ход мыслей социобиологов и эволюционных психологов приблизительно таков: наилучшим объяснением вклада конкурентной борьбы всех живых существ в ход эволюции является на сегодняшний день правило «выживания самых приспособленных», то есть выживают те существа, которые особенно хорошо могли и могут приспособиться к меняющимся условиям внешнего мира. Наилучшим образом приспособленные виды передают свой наследственный материал потомкам и вытесняют виды менее приспособленные.

Этот взгляд в его основных чертах едва ли можно оспорить. Таково в настоящее время доминирующее объяснение эволюции. Эволюционные психологи исходят из того, что важнейшие признаки и свойства человеческого организма обладали, вероятно, эволюционными преимуществами. Отметим, однако, что это касается не только телесных признаков. Наша психика должна быть такой, какова она есть, ибо она также обладает эволюционными преимуществами. Наша способность к восприятию, наша память, наша стратегия решения задач и наша способность к обучению, должно быть, существенно повысили наши шансы на выживание. Будь по-другому, человек был бы устроен не так или вообще бы вымер. Так как этого не произошло, человек должен утешиться и сделать вывод, что обладает наилучшими из возможных душевных качеств. Вероятно, наша психика очень тонко настроена на окружающий нас мир. Но мир, на который она настроена — и это очень существенный момент, — есть мир не нашего времени, а той эпохи, когда возник человек в своем нынешнем биологическом облике — то есть каменного века!

Современная нам эпоха с ее усовершенствованным внешним миром, напротив, имеет такую краткую историю, что не могла сыграть заметной роли в биологическом развитии нашей психики. Мозговые «модули», управляющие нашим поведением, являются, таким образом, весьма древними. Но тем не менее они нам неплохо подходят. Если, по общему мнению, мужчины и женщины по-разному ведут себя в определенных ситуациях, то социологи и психологи объясняют эту разницу обучением, влиянием культуры и социализацией. Однако на взгляд эволюционных психологов, разница в образе мышления обоих полов объясняется не чем иным, как историей нашего развития, то есть наследием наших далеких человекоподобных предков. Таким образом, основополагающие различия, касающиеся, в частности, становления сексуальности, можно понять, только разобравшись с возникшими в ходе эволюции «механизмами мышления». С биологическими полами, полагает Уильям Оллмен, дело обстоит точно так же, как с автомобилями, ибо «разницу между такси и гоночным автомобилем можно понять, только если знаешь основные элементы автомобилей обоих типов, то есть двигатель и подвеску» (4).

В том, что все мы — современные мужчины и женщины — разбираемся в автомобилях, не сомневается никто. Но насколько хорошо знаем мы наши допотопные двигатели и подвески, вынесенные из каменного века?

Зоология человека

Мальта — красивый, хотя и немного суровый остров в Средиземном море. Если вам случится побывать там и погулять среди отвесных прибрежных скал в Дингли, то, вполне возможно, вы встретите на дороге пожилого лысого господина в коричневой шляпе. Вероятно, это тот самый человек, который — как никто в XX веке — отстаивал идею о том, что все человеческое поведение обусловлено исключительно биологическими факторами.

Десмонд Джон Моррис родился в Англии в 1928 году. Он изучал зоологию в Бирмингеме и Оксфорде, но очень долго не мог решить, кем же хочет стать: зоологом или художником. В известном смысле ему стоило бы стать и тем и другим, точнее, и тем и другим понемногу. Его докторская диссертация была посвящена брачным ритуалам трехиглой колюшки — рыбки, в изобилии водящейся в пресных английских водоемах. В 30 лет он заставил шимпанзе намалевать что-то на холсте и выставил этот шедевр в Лондонском институте современного искусства. На телевидении Моррис вел передачи о поведении животных. В 1959 году он стал куратором отдела млекопитающих лондонского зоопарка. Здесь-то он и написал книгу, сделавшую его вселенской знаменитостью.

Книга «Голая обезьяна» появилась очень вовремя. На обложке первого английского издания красовался ставший уже знаменитым снимок: сфотографированные сзади три обнаженных человека — мужчина, женщина и ребенок. На обложке немецкого издания к этой троице добавили еще человекообразную обезьяну. В 1967 году иллюстрации такого рода могли попасть в категорию порнографических. А потому нет ничего удивительного в том, что «Голая обезьяна» тотчас стала культовой книгой, особенно для молодого поколения. Причину такой популярности выдавал текст на клапанах суперобложки: «Эта поистине революционная книга буквально переворачивает все наши представления. Тот, кто ее прочтет, станет по-иному смотреть на все: на соседей и друзей, на жену и детей, и на самого себя. С улыбкой посмотрит он на повседневность и на неясные прежде вещи, понимать которые научит его эта книга».

За одну ночь Моррис и его неугомонная жена Рамона стали популярны, как рок-звезды. Флиртующий с зоологией художник-сюрреалист или, если угодно, зоолог с честолюбием художника сумел продать десять миллионов экземпляров своей книги. «Голая обезьяна» стала самым крупным бестселлером всех времен и народов. Но этот жрец сексуальной революции, трезво и рассудочно ее спровоцировавший, на сем не успокоился. В 1969 году вышла книга «Людской зверинец». Человек, если верить Моррису, попался в ловушку собственной культуры, он деградировал, как животное, лишенное возможности вести себя естественно, и только мятежный порыв, революционное возвращение к истинной биологической природе, может спасти человеческую цивилизацию от полного краха.

На первый взгляд Морриса можно принять за неукротимого революционера. В «Голой обезьяне» он развеял волшебство консервативной половой морали шестидесятых. «Людским зверинцем» Моррис предвосхитил движение зеленых. Однако если присмотреться, то за декларацией о свободе и призывами к творческой самореализации прячется старая, как мир, идеология: представление о биологической предопределенности человека. Можно, конечно, с наслаждением сунуть книги Морриса в нос блюстителям церковных обычаев и апостолам буржуазной морали, но мысль о биологической предопределенности человека выглядит ничуть не более оптимистической и не более прогрессивной, чем ханжество церковников и буржуа. Напротив, Моррис говорит людям, что, по сути, они жадные, похотливые, одержимые жаждой власти, жестокие и эгоистичные существа, безраздельно подчиненные своим влечениям.

Моррис, со своим взглядом на человеческое поведение как на врожденное, во-первых, и как на реликт каменного века, во-вторых, стал гениальным рупором фундаментального биологического мировоззрения. В 1973 году Моррис возвращается в Оксфорд, чтобы заняться исследованием врожденных основ человеческого поведения. Наставником Морриса стал голландец Николас Тинберген, один из крупнейших исследователей человеческого поведения. Кстати сказать, как раз в то время «этология» переживала невиданный бум. Как раз в 1973 году Тинберген получил Нобелевскую премию — между прочим, вместе с Конрадом Лоренцем, который тогда же опубликовал итоги своих философских размышлений. Так же, как книги Морриса, «Обратная сторона зеркала» есть не что иное, как честолюбивая попытка обосновать и объяснить человеческую культуру исключительно биологическими факторами. Согласно Лоренцу, в культуре действуют те же законы, что и в биологии, и все действия человека можно объяснить инстинктами и биологически обусловленной способностью к обучению. То, что Лоренц в конечном итоге осмеливается предсказать — и, надо признать, весьма пессимистично — дальнейший ход культурной эволюции, отнюдь не повышает доверие читателя к смелым и откровенным высказываниям автора. Ибо там, где Моррис преисполнен веры в светлое будущее своей голой обезьяны, Лоренц видит закат и упадок цивилизации. Вероятно, к такому выводу подтолкнуло его бесстыдство мини-юбки.

Неоднократно выдвигались якобы вневременные и трезвые объяснения человеческой природы, но, странное дело, все эти объяснения удивительным образом не выдерживали испытания временем, даже коротким. Причину легко угадать. Для того чтобы быть в состоянии определить, каков человек «по своей природе», надо очень хорошо эту природу знать. Познание человеческой природы осложняется тем, что Лоренц, как и Моррис, относит возникновение и формирование этой природы не к настоящему, а к прошлому. Человек должен быть таким, каким он был в каменном веке, а именно: таким же в своей сексуальности и социальном общении, в склонности к творчеству, в пищевом поведении и уходе за телом, ну и, естественно, в наших верованиях. Так как нам не слишком хорошо известно, что происходило с человеком в каменном веке, то фантазиям и импровизациям на эту тему несть числа. Здесь Десмонд Моррис выступает настоящим мастером палеолитического сюрреализма.

Большой загадкой эволюционной биологии человека считают женскую грудь. В отличие от молочных желез прочих млекопитающих и даже человекообразных обезьян женская грудь зачастую отличается очень большими размерами. Для продукции молока — это было известно и Моррису — большая величина молочной железы не является необходимой и, более того, вообще не имеет к лактации никакого отношения. Смелым мазком Моррис, однако, рисует следующую картину: груди и губы женщины являются спроецированными на переднюю поверхность тела сексуальными сигналами! Подобно обезьяне, обитавший в девственных лесах предок человека прежде всего реагировал на сексуальные сигналы сзади. «Мясистые полукруглые ягодицы и пара ярко-красных половых губ» самки возбуждали самца на садку с тыла. Но, переселившись в степь и саванну, человек усвоил вертикальную походку и дело — по Моррису — дошло до спаривания лицом к лицу, и возбуждающие стимулы, соответственно, переместились сзади наперед. Отсюда следует зубодробительный вывод о том, что груди и губы женщины — это дубликат ягодиц и половых губ. Совокупление лицом к лицу, возникшее как следствие такого ложного сигнала — согласно Моррису — духовно сблизило мужчину и женщину. Они взглянули в глаза друг другу, и это способствовало закреплению брачных пар, а в дальнейшем привело к моногамии (5).

Эта занимательная история из жизни людей каменного века является, естественно, пустой бессмыслицей. Для того, чтобы возыметь сильнейшее сомнение в этой смелой и неопровержимой гипотезе о зоологии человека, не надо даже спрашивать, зачем в таком случае мужчине потребовались полные губы. Можно начать с того, что самки гиббона, единственной — со всеми ее пятнадцатью видами — моногамной человекообразной обезьяны, обладают весьма изящной молочной железой. Напротив, бонобо, которые совокупляются в самых разнообразных позах, в том числе и в «миссионерской», отличаются сильнейшей склонностью к полигамии и никогда не образуют устойчивых пар. Кстати, у самок бонобо «грудь» тоже очень маленькая.

Теория грудей Морриса может, таким образом, служить лишь забавным примечанием к ранней истории эволюционной психологии. Но в этой области и в наше время продолжают происходить не менее веселые события. Незнание реалий доисторических времен часто снимает всякие границы с необузданной творческой фантазии специалистов по эволюционной биологии. Например, американский научный обозреватель Уильям Оллмен, вволю натешившись над теорией Морриса, тут же выкладывает на стол свою собственную фантазию: «Большая грудь возникла, вероятно, как часть женской стратегии по завлечению полового партнера. Увеличенная в размерах грудь является признаком беременности, то есть сигналом того, что женщина не готова к совокуплению; партнеру не остается ничего другого, как пуститься на поиски следующей самки, а «облагодетельствованная» им женщина остается беззащитной и предоставленной самой себе. Если же грудь вообще большая, то женщина как бы все время посылает мужчинам ложный сигнал «Я беременна», хотя в действительности это не так. Таким образом, признактеряет в глазах мужчины свою информативность. Как следствие, мужчины принимают участие в «соглашении по размножению», остаются при женщинах и помогают им в воспитании потомства» (6). Каким образом «стратегия» может в ходе эволюционного развития запечатлеться в виде телесного признака, видимо, навсегда останется сокровенной тайной Оллмена, ибо «стратегия», как и «тактика» — согласно взглядам современной генетики — не наследуется и не проявляется какими-то телесными свойствами. То, что большая грудь способствует верности партнера и мотивирует его к участию в воспитании и детей, представляется весьма забавной идеей.

Еще большее любопытство вызывает удивительная страсть эволюционных психологов расставлять повсюду дорожные указатели времен каменного века и добросовестно их интерпретировать. Но позвольте сделать одно маленькое возражение: кто, собственно, сказал, что каждый телесный признак живого существа непременно должен выполнять какую-то функцию? Разве не достаточно того, что некоторые, между прочим, случайные признаки просто не вредят своему носителю и не мешают его способности к выживанию и поэтому до сих пор сохранились? В дальнейшем мы еще вернемся к этой мысли. Что же касается женской груди, то в увеличении ее размеров могло сыграть роль повышение потребления мяса в сравнении с ранними доисторическими временами. Известно, что потребление большого количества мяса стимулирует выработку и выделение гормонов. Вполне возможно также, что существует связь между увеличенным средним размером молочных желез у женщин народов, потребляющих много мяса (как, например, в США) и небольшим размером молочных желез у женщин народов, склонных к вегетарианской пище (как, например, в Южной Азии). Все это не имеет абсолютно никакого отношения к сексуальным позам, моногамии и другим эволюционно-биологическим функциям.

Тот, кто хочет объяснить природу современного человека, но при этом сводит ее к «более простым» формам, с самого начала оказывается перед четырьмя большими затруднениями. Во-первых, надо спросить, всё ли, что порождает природа (в том числе и человек) можно объяснить с точки зрения логики живого (био-логически). Биологи и естествоиспытатели ищут в природе логику. Однако логика не является свойством самой природы, но способностью человеческого мышления. Можно с таким же успехом спросить: логично ли искать логического объяснения причин, стоящих за любым природным явлением?

Вторая трудность касается точного знания об условиях существования человека в каменном веке. Всюду ли эти условия были одинаковыми? Одинаковы ли были требования, предъявляемые природой к предкам человека, жившим соответственно во влажных лесах, степях или на морском побережье?

Третий пункт — это невероятная трудность отделить поведение, определяемое природными факторами, от поведения, обусловленного факторами культурными, тем более что рассматриваемый период отделен от нашего времени десятками тысяч лет и мы не слишком много о нем знаем.

И, наконец, в-четвертых, очень трудно показать, что те признаки и особенности поведения, которые считаются врожденными, действительно, как думают эволюционные психологи, являются результатом приспособления к условиям жизни каменного века. В рамках же нашей темы мы должны ответить на вопрос: «Как все-таки обстояли дела с любовью в каменном веке?»

Любовь и плейстоцен

Эпоха, которую нам следует рассмотреть в связи с появлением человека, называется плейстоцен. Это предпоследний отрезок кайнозойской эры. Плейстоцен начался около 1,8 миллиона лет назад и закончился 11 500 лет назад. Более известное и популярное название плейстоцена — эпоха ледников, ведь в течение плейстоцена на Земле сменилось несколько ледниковых периодов.

В самом начале плейстоцена в Восточной и Западной Африке появляются два вида первобытного человека — Homo habilis и Homo rudolfensis. Согласно некоторым предположениям, обе эти ветви произошли от австралопитека, хотя степень этого родства точно не выяснена. Несколько позднее на авансцену в саваннах выступает Homo erectus, который из Африки расселился по просторам Европы и Азии. Его предположительным наследником в Европе стал известный всем неандерталец, грубое, но в целом отнюдь не глупое существо. Неандерталец вымер — при весьма загадочных обстоятельствах 30–40 тысяч лет назад. Обо всех видах Homo известно, что, развиваясь, они постепенно начали пользоваться такими орудиями труда, как ручные рубила. В какой-то момент времени люди также научились пользоваться огнем.

Промежуток между Homo erectus, вымершим в Африке около трехсот тысяч лет назад, и появлением около ста тысяч лет назад современного человека, Homo sapiens, был заполнен в 1997 году, когда в Эфиопии были обнаружены останки Homo sapiens idaltu, древнейшего из наших прямых предков. В то время на Земле жили не более нескольких десятков тысяч этих первобытных людей. Регулярно повторяющимися волнами расселялись по поверхности нашей планеты представители вида Homo sapiens. Так же, как до них Homines erecti, человек разумный, открывал все новые и новые места обитания, как правило, более прохладные, нежели его африканская родина. Эти люди были охотниками и собирателями, питавшимися растениями, плодами, семенами, кореньями, яйцами, насекомыми, рыбой и падалью. Только на последних фазах своего развития они изменили старым привычкам и начали — в регионах своего расселения — охотиться на настоящую дичь. Подобно неандертальцам, в Средней Европе человек разумный охотился на зубров, мамонтов и шерстистых носорогов.

Предполагают, что после вымирания двух этих видов Европу наконец заселили наши непосредственные предки. После отступления последнего ледника люди каменного века начали постепенно переходить к земледелию и скотоводству. Однако в других регионах другими были и правила игры. Там водились другие звери и царил иной климат. Например, многие из наших предков в течение тысячелетий оставались рыболовами или охотниками и собирателями.

Насколько разными были условия обитания первобытных людей, настолько же по-разному развивалась и их культура. Одни жили в пещерах, другие — в хижинах, третьи в землянках. Люди заселили степи и пустыни, долины и горы, побережья материков и острова. Если бытие определяет сознание, как утверждают эволюционные психологи, то требования бытия к сознанию были в те времена различными. Собирать плоды в джунглях или ловить рыбу в горных ручьях — далеко не одно и то же, я уже не говорю о преследовании мамонта по заснеженной степи. Для одних людей главным и самым опасным врагом был холод, другие, напротив, никогда не мерзли. Одним приходилось защищаться от диких зверей, а у других, наоборот, не было природных врагов. (В качестве примера можно привести орангутангов на Борнео, которые охотно спускаются с деревьев на землю, чего не могут позволить себе их сородичи с суматры, ибо на Суматре водятся тигры, а на Борнео — нет.) Некоторые первобытные люди по много лет жили водном и том же месте, а другие, напротив, кочевали на тысячи километров, преследуя стада диких животных, на которых охотились. Одни племена были склонны к людоедству, другие же погребали своих мертвецов по определенным ритуалам. Если у одних мозг специализировался на ориентации в густом лесу, то у других он приспосабливался к бескрайним горизонтам широких степей.

Короче говоря, плейстоцен — невероятно огромная и весьма неоднородная эпоха. Разнообразные виды первобытных людей жили в те времена в непрерывно изменяющихся новых условиях существования. Вероятно, как большинство обезьян, предки современного человека жили небольшими стадами или семейными группами. О правилах общежития в этих группах мы знаем очень и очень мало. Даже если верно, как утверждают Леда Космидес и Джон Туби из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре, что «в нашем современном черепе гнездится дух каменного века», то мы все равно оказываемся лицом к лицу с неразрешимой загадкой, ибо, как говорит знаменитый кенийский палеоантрополог Ричард Лики: «Жестокая реальность, с которой сталкиваются антропологи, состоит в том, что на эти вопросы, вероятно, не существует ответов. Если довольно тяжело доказать, что другой человек распоряжается своим сознанием так же, как я, и если большинство биологов опасаются даже делать попытки определить, что сознают животные, то, спрашивается, как нам нащупать рефлексивное сознание давным-давно умерших существ? В археологической традиции сознание — такая же невидимка, как и язык» (7).

С точки зрения эволюционных психологов, это весьма удручающая новость. Тем более поразительно, что это обстоятельство отнюдь не остужает их пыл и стремление объяснить наше первобытное поведение. В вопросах отношений мужчины и женщины, пола и полового поведения они, как будто это само собой разумеется, исходят из разного устройства «мыслительных органов». «В первобытные времена обе стороны в вопросах сексуальности столкнулись с неодинаковыми проблемами. Отсюда следует неодинаковое развитие мозга у мужчины и у женщины, и поэтому у обоих полов разные критерии выбора партнеров, разные реакции на неверность и разное влечение», — пишет Уильям Оллмен (8). Если это так, то мозг самцов и самок у животных должен иметь различное строение. Львица, которая с утра до ночи заботится о детенышах, должна иметь не такой мозг, как лев, который управляет стаей и очень редко обращает внимание на своих отпрысков. Но анатомы говорят нам, что заметной разницы в строении головного мозга самцов и самок нет. Так вот обстоят дела с «половым органом в мозге» — если воспользоваться терминологией Оллмена. В таком случае представляется весьма шатким утверждение о том, что наша тяга к размножению и наши «любовь и либидо» происходят из каменного века.

Правда, похоже, что с любовью эволюционные психологи имеют дело очень и очень неохотно. В книге Оллмена «Охотники на мамонтов в метрополитене» содержит даже особую главу об «эволюции любви», но о любви в ней практически нет ни слова — зато в ней говорится о сексе, так как, по мнению Оллмена, в каменном веке секс был самым важным делом: «Те, кто действовал по-иному, например, посвящал все свое время сочинению кулинарных рецептов приготовления мамонта или выпускал сексуальный пар, лазая по деревьям, не оставляли потомства» (9).

Наш эволюционный психолог, представляя себе весьма простой сексуальность наших предков, обходит десятой дорогой вопрос о любви. Но если он прав, и мы сегодня, также, как наши предки, живем по программе каменного века и носим в мозгах древние «модули», то не означает ли это, что любовь — тоже одна из таких «программ»? Существует ли в нашем мозге «модуль любви», и если да, то для какой цели?

Конечно, уверенно отвечает эволюционный психолог, «модуль любви» существует, и создан он для заботы о потомстве и обхождения с противоположным полом. Но что можно сказать об этом модуле? Во всяком случае, до сих пор не удалось найти ни одного любовного неандертальского сонета, как не обнаружены и окаменевшие любовные пары.

Вообще, есть ли в нашем распоряжении действительно содержательные свидетельства сексуальных представлений и наклонностей наших прародителей? У пары-другой толстых, топорно вырубленных из камня или грубо вылепленных из глины дам большие груди и широкие тазы. Эти скульптуры носят красивые названия, наподобие «виллендорфской Венеры», но о функции и назначении этих фигур мы можем только гадать. Художники проявляют здесь куда меньше таланта, чем в исполнении великолепных и поразительно точных фигурок животных того же времени. Представляется, что у древних скульпторов не было ни намерения, ни желания добиться хотя бы отдаленного сходства с оригиналом. Помимо того, эти скульптуры относятся к голоцену, эпохе, отстоящей от нашего времени на десять тысяч лет, то есть к эпохе, которая, согласно эволюционной психологии, не представляет никакого интереса в плане формирования биологии человека.

Основываясь на находках каменного века, мы едва ли далеко продвинемся в понимании сексуальности, брачного поведения и любовных чувств наших предков. Единственное, что остается эволюционным психологам, это обратиться к изучению современных нам культур, образ жизни представителей которых сильно напоминает образ жизни древних охотников и собирателей. Правда, сегодня несказанно трудно отыскать на Земле нетронутые «естественные народы», чтобы их исследовать. Дело в том, что условия жизни современных охотников и собирателей едва ли остались такими, какими они были десять тысяч лет назад. Колониализм конца XIX века проник во все самые отдаленные уголки земного шара, разрушил все племенные культуры, принес в них новые болезни, поработил целые народы или превратил в пустыню места их проживания. Почти все современные так называемые естественные народы в наши дни живут в резервациях, туристических «зоопарках» или влачат жалкое существование на подачках благотворительных организаций.

Несмотря на отсутствие прежней подлинности в палеоантропологическом смысле, любимые всеми охотничьи и собирательские племена тем не менее дают кое-ка-кой материал эволюционным психологам. Так, например, американская исследовательница из университета Радгерса в Нью-Брансвике (Нью-Джерси) Элен Фишер сообщает о временной моногамии в охотничьих и собирательских сообществах. У естественных народов брачные союзы существуют в течение четырех-пяти лет, именно столько, сколько необходимо для ухода за маленьким ребенком. После этого пути супругов расходятся, и они принимаются за поиски новых партнеров. Для Элен Фишер это представляется настолько убедительным, что она полагает, будто и наши предки отличались точно таким же поведением. Таким образом, человек по своей природе является существом «последовательно моногамным». То есть человеческое поведение предусматривает верность партнеру на определенное время, а неверность во время воспитания маленького ребенка считается такой же аномалией, как пожизненная моногамия. Вместо «окаянных семи лет» в действительности должны быть четыре «окаянных года»; и смотрите-ка: статистика разводов в Соединенных Штатах говорит о том, что супружеские пары чаще всего расстаются по истечении четырех лет совместной жизни. Провалиться мне на этом месте, если это не рудимент каменного века! Только совместное владение пашней и скотом пожизненно соединило мужчину и женщину и привело к взаимному «обладанию» супругами друг другом в форме брака. Так как этот процесс начался только в голоцене, он, по мнению эволюционных психологов, остался без последствий для нашего, гнездящегося в нашем мозге «любовного модуля», ибо наши застрявшие в каменном веке мозги уже тогда были неспособны к дальнейшему развитию. Нет поэтому ничего удивительного в том, что наша истинная природа имеет больше общего с человекообразными обезьянами, а не с требованием моногамии — приобретения неолитической западной культуры. Именно в человекообразной обезьяне узнаем мы истинного человека. Непонятно, правда, в какой из пяти?

Мост в туман

В ископаемых остатках невозможно обнаружить окаменевший дух наших предков. Единственные живые свидетели и современники эволюционного процесса нашего вида ничего не могут нам о нем поведать. Они отделились от нас много миллионов лет назад, и с тех пор шли по эволюции собственными путями: гиббоны, орангутанги, гориллы, шимпанзе и бонобо. Но, собственно, если их последний общий с нами предок, вместо того чтобы отправиться на поиски новой жизни в саванне, образовавшейся в результате грандиозного провала Рифтовой долины, остался в дремучих тропических лесах, то мы — по мнению биологов и эволюционных психологов — многое можем узнать, изучая человекообразных обезьян. Исследуя их понятия о семье и их склонность к взаимопомощи, мы можем сделать определенные выводы о происхождении нашей морали. «Если ты сейчас мне поможешь, то и я когда-нибудь тебе помогу». Эта мысль, как кажется, родилась в животном царстве, среди человекообразных обезьян. Нидерландский исследователь жизни приматов Франс де Вааль в бесчисленных статьях и книгах подтверждает высказанную в 1970-е годы Робертом Трайверсом мысль о «реципрокном альтруизме».

Учиться у человекообразных обезьян — это значит узнать что-то новое о происхождении нашего поведения. Здесь не возникает никаких вопросов. Но много ли расскажут нам наши мохнатые родственники о такой сложной вещи, как наша человеческая сексуальность, а тем паче о еще более сложном чувстве любви, соединяющем мужчину и женщину?

Ответ один: до ужаса мало! Половое поведение орангутангов, гиббонов, шимпанзе, бонобо и горилл не только не напоминает половое поведение человека, — поведение одних обезьян не похоже на поведение других. Всякая общность исчезает, когда дело доходит до секса. Каждая человекообразная обезьяна ведет себя по-своему. Гиббоны, например, строго моногамны, они всю жизнь живут парами в определенном, так же строго очерченном ареале обитания. Поиск подходящего партнера у гиббонов может продолжаться годами.

Остальные четыре вида человекообразных обезьян оказались невосприимчивы к таким понятиям о первобытной супружеской верности. Орангутанги в половом поведении отличаются невероятной гибкостью. В то время как самки склонны обосновываться на одном месте, самцы бродят по довольно обширной округе. Самки орангутанга живут мелкими группами, образуя их со своими детенышами. Связь между отдельными группами довольно рыхлая. Образ жизни орангутангов настолько свободен, что о нем до сих пор известно очень немного.

Напротив, в стае горилл существуют строгая иерархия и порядок. Живут эти обезьяны так называемыми гаремными семьями с единственным доминирующим самцом, который единолично оплодотворяет всех своих самок. Численность таких семейств колеблется от четырех до четырнадцати особей. Когда детеныши достигают половой зрелости, они покидают группу, как самки, так и самцы.

У шимпанзе, напротив, нравы несколько более свободные. Хотя и у этих обезьян в стаде есть доминирующий самец, в группу могут приходить и другие самцы и спариваться со многими самками. Иногда самец сам следит за тем, чтобы самка нашла себе пару. В ряде случаев самец и самка некоторое время проводят в изоляции от остального стада, прячась от него в кустах. Каких-либо строгих правил, как кажется, у шимпанзе нет. Стаи их обычно более многочисленны, чем у горилл, и состоят из 20–80 особей.

Совсем другое отношение к сексу демонстрируют бонобо. Они живут сравнительно сплоченными и более многочисленными группами, чем их сородичи. Секс является их любимым занятием. Они совокупляются ежедневно во всех мыслимых позах. В половые отношения с самками стада вступают все самцы. Независимо от ранга и положения в стаде. Судя по всему, с помощью секса бонобо снимают стресс. Во всяком случае, по сравнению с шимпанзе эти обезьяны очень миролюбивы.

С генетической точки зрения шимпанзе и бонобо удалены от нас, людей, практически одинаково. Разница в составе генетического материала составляет — согласно некоторым исследованиям — от 1,6 до 1,1 процента. Приблизительно так же отличаются между собой наследственные материалы шимпанзе и бонобо. Если верно, что на основании состава генов можно наилучшим образом проследить линию происхождения, то можно сказать, что все три вида — шимпанзе, бонобо и человек — состоят между собой приблизительно в одинаковом родстве. Но кого нам поставить себе в образец в плане полового поведения? Исследователь приматов Франс де Вааль видит человека где-то посередине между «иерархически зажатыми» шимпанзе и «иерархически свободными» бонобо. Человеку, если верить Ваалю, посчастливилось «иметь внутри себя целых двух обезьян» (10).

Намного более однозначный ответ дает, однако, Уильям Оллмен в своей уже упоминавшейся книге об охотниках на мамонтов в метро. Ему ясно, что линия происхождения человека идет от горилл через шимпанзе. В качестве доказательства он приводит «Люси», наилучшим образом сохранившийся костный скелет представителя вида Australopithecus afrarensis. Люси жила около трех миллионов лет назад в Эфиопии. Это было очень нежное создание ростом всего около 90 сантиметров, и весила Люси, вероятно, не более 30 килограммов. Мужские особи этого вида сохранились только в виде отдельных фрагментов скелета, но, понятно, что они были чуть больше. Оллмен с уверенностью утверждает, что они были больше в два раза. Такое «большое различие между самцами и самками позволяет сделать вывод о том, что Люси и ее сородичи жили приблизительно такими же социальными группами, как нынешние гориллы». Их «половая жизнь» тоже «соответствовала нормам таковой в стаде горилл» (11).

Можно ли этому верить? Скорее всего нет. Во-первых, такая большая разница между самцами и самками австралопитеков пока никем не доказана, а во-вторых, такая же большая разница в размерах тела между самцами и самками существует не только у горилл, но и у орангутангов с их совершенно иным групповым поведением. При этом, как у горилл, так и у орангутангов самцы вдвое больше и тяжелее самок. Впрочем, ни с одним из этих видов прямое родство по нисходящей генеалогической линии нас, людей, не связывает.

Но Оллмену тем не менее все ясно. Сначала мы были квази-гориллы, а потом превратились в квази-шимпанзе. Вызывает восхищение искусство, с которым Оллмен умудряется впихнуть моногамию в историю нашего человеческого племени. Чем в большей степени сглаживается разница в росте и массе между представителями противоположных полов, тем более моногамными становятся их отношения. Но это утверждение ни в коей мере не касается ни шимпанзе, ни бонобо! И мнение о том, что человек — просто в силу равенства роста и веса представителей противоположных полов — является моногамным, выведено не из природы, а из фантазий добропорядочного отца пуританского американского семейства. Моногамным по природе — это утверждал уже Фридрих Энгельс — человек был бы, если бы происходил от птиц: «И если строгая моногамия является венцом добродетели, то пальму первенства следует отдать ленточному червю, в 200–300 члениках которого содержится по одному мужскому и по одному женскому половому аппарату, а весь червь всю жизнь занимается тем, что в каждом членике совокупляется сам с собой» (12).

Попытка вывести половое и брачное поведение человека из наблюдений за человекообразными обезьянами напоминает зоологические измышления малограмотных книгочеев. Весь фокус заключается в том, чтобы найти такую человекообразную обезьяну, которая бы наилучшим образом соответствовала представлениям естествоиспытателя о человеке. Долгое время в моде были шимпанзе. Для консервативных биологов, таких, как Конрад Лоренц, именно эта обезьяна служила доказательством человеческих жестокости, коварства и властолюбия. Когда к 1980-м годам биологи исследовали жизнь бонобо, поборники sex and peace разглядели истинную природу человека в этой маленькой, похожей на хиппи обезьянке.

Разбираться в первобытном тумане нашего полового и любовного поведения, наблюдая обитателей современного тропического леса, — занятие ненадежное и неблагодарное. Весьма маловероятно, что эволюционным психологам удастся, как хотелось бы одному из них — Дэвиду Бассу, — выяснить «духовные механизмы» того, «что значит быть человеком» (13). Дело в том, что, «поскольку не существует людей без культуры, постольку мы не можем знать, какой была бы без ее влияния наша сексуальность, — пишет нидерландский исследователь приматов Франс де Вааль. — Исходная человеческая натура — это, можно сказать, Святой Грааль; его ищут уже целую вечность, но так и не могут найти» (14).

Главная беда, мешающая нам разобраться в заявленной теме — это запутанный клубок, неразделимое смешение любви и сексуальности. Например, поразительно, что из 600 страниц обзорной книги Басса «Эволюционная психология» человеческой сексуальности посвящены 180 страниц, а любви — всего две! «Любовь, — пишет Басс, — это, вероятно, самый важный показатель фактической воли к спариванию» (15).

На самом деле это очень узкое определение. Объясняет ли оно «духовные механизмы», механизмы, которые мы имеем в виду, произнося слово «любовь»? Конечно, никто не сомневается в том, что любовь часто выступает вместе с волей к спариванию. Если один человек любит другого, то, как правило, хочет близости с ним. Но можно любить и одновременно считать половую связь бесперспективной. Например, несмотря на любовь, человек может знать или догадываться, что, невзирая на взаимные чувства, партнер ему не подходит. Или человек не может вступить в половую связь, потому что уже не свободен, и ждет, когда чувство уляжется и исчезнет. Таким случаям нет числа. Поэтому следующее предложение можно рассматривать как высказывание, которое может оказаться как истинным, так и ложным: «Деятельность, которую считают основополагающей составной частью любви, сигнализирует о желании отдать партнеру сексуальные, экономические, эмоциональные и генетические ресурсы» (16).

В этом определении нет, правда, ни одного слова о том, почему вообще существует это чувство половой любви. Не обязана ли наука, желающая «объяснить духовные механизмы, определяющие, что значит быть человеком», сделать хотя бы попытку объяснить, что, собственно говоря, есть любовь? Но Басс не делает такой попытки. Его девиз: «О любви не говорят, ее принимают как данность». И это говорится вопреки тому, что чувство любви занимает в душе человека такое огромное место, какого не занимает ни одно другое чувство или представление!

Возможная причина заключается в том, что любовь между противоположными полами просто не может быть изучена специфическими методами эволюционной психологии. Если сеть предназначена для ловли рыбы, то ею не надо ловить ничего другого! Закрадывается подозрение, что человеческая половая любовь так круто замешана на эволюции культуры, что обречены на провал любые попытки изучать ее с помощью естественной истории.

Возможно, что главная часть эволюции нашего головного мозга произошла в незапамятные времена, когда еще не существовало людей. Таким образом, без отчетливого понимания эволюции человеческой культуры многие важнейшие детали остаются во мраке. Ибо, как еще в 1960-е годы XX века с пафосом писал основоположник «гуманистической» эволюционной психологии, зоолог и теоретик науки Джулиан Хаксли: «Психо-социальный процесс — другими словами, эволюционирующий человек — есть новая стадия эволюции… которая отличается от дочеловеческой биологической стадии так же радикально, как эволюция последней отличается от пребиотической, неорганической эволюции» (17).

Поскольку собственно эволюция нашего головного мозга обусловлена, бесспорно, приспособлением наших предков к физической и психической окружающей среде, то такие феномены, как ревность или выбор партнера, не являются в наши дни неизменными константами человеческого бытия, но суть культурологические переменные. Половая мораль живущих за Полярным кругом эскимосов отличается от таковой банту, живущих в джунглях Итури, точно так же, как критерии выбора партнера в неандертальских пещерах не совпадали с критериями тогдашних обитателей Калахари. Что в любви и сексе приемлемо, а что — нет, решает не только индивид, но и сообщество, в котором он живет. Это сообщество есть часть «окружающей среды», к которой всегда — и в древности, и теперь — приспосабливается отдельная личность.

Учитывая все это, не приходится удивляться тому, что мосты, брошенные эволюционными психологами в непроницаемый туман первобытной жизни, чаще всего не находят желаемой опоры. Нет ничего странного в том, что большинство психологов, пытающихся объяснить феномен человека, исходя из его биологии, не очень любят слово «культура». Действительно, культура лишь усложняет картину. Культура диффузна и расплывчата, биология отчетлива и ясна, как кристалл. Есть, однако подозрение, что, как будет показано в следующей главе, на вещи можно взглянуть и в другом ракурсе. Тогда расплывчатой и диффузной покажется биология, а культура предстанет перед нами блистающим силуэтом с вполне определенными и четкими контурами.

По мнению эволюционных психологов, в начале отношений полов друг к другу находится секс — причем всегда и только секс. Понятие любви ограничивают отношением матери к ребенку, но представителей противоположных полов связывает и удерживает друг подле друга только «воля к спариванию». Это весьма слабый цемент в сравнении с разрывающей силой нашего инстинктивного полового влечения.

Но откуда вообще берется половой инстинкт, столь многое определяющий в нашей жизни? И почему — в чем свято убеждены эволюционные психологи — этот инстинкт так по-разному проявляется у мужчин и женщин? Тот, кто хочет понять и познать человека и его половое поведение, должен — по мнению эволюционных психологов — для начала научиться читать тайнопись генов, ибо их «программа» управляет нашим поведением и диктует нам наши действия и поступки.

Так ли это? В чем заключается таинственное действие генов? Для того чтобы ответить на этот вопрос, нам придется опуститься в глубины эволюционной теории, в мир генов и их функций. Следующая глава является сугубо теоретической, в ней не будет речи о главной теме данной книги, о любви. Возможно, этим я разочаровал нетерпеливого читателя. Однако в свое оправдание должен сказать, что речь пойдет о неписаном, но непреложном законе, конституции нашего бытия. Разбор вопроса о том, как мы интерпретируем этот «договор», раскроет нам очень важные вещи о человеке и его психологии. В следующей главе я попытаюсь устранить чреватый вредными последствиями распространенный предрассудок. Тем, кому это все же кажется скучным, я предлагаю пропустить следующие 20 страниц. Остальным — добро пожаловать на следующую страницу.

Однорукий гений

Некоторые люди верят в Бога. Другие люди, однако, верят в таинственную магию генов. По мнению этих людей, гены всемогущи. Они «проект», «синька» и «строительный материал» в одном флаконе. Гены управляют всем — нашим здоровьем, нашей внешностью, нашим характером и не в последнюю очередь взаимным влечением полов и совместной жизнью мужчины и женщины.

В специальной литературе по эволюционной психологии и в популярных книжках пишущих на научные темы журналистов полно объяснений, согласно которым все наше поведение можно, в принципе, объяснить наследственной информацией. Она — тайный агент, внедренный в наше наличное бытие, и она же определяет выбор половых партнеров и любовные игры.

Открытие таинственных способностей генов было просто даром судьбы для биологии — не будь его, сейчас, наверное, не было бы и самой эволюционной психологии. Ибо, если путешествие в каменный век — предприятие шаткое и ненадежное, то гены по крайней мере очень прочная исходная точка, пользуясь которой можно, как под увеличительным стеклом, прочитать мельчайшие подробности оснований нашего поведения. И, надо сказать, эта исходная точка действительно очень важна, ведь биологи любят случайность и неопределенность не больше, чем богословы.

Когда лауреат Нобелевской премии француз Жак Моно в 1970 году в своей книге «Случайность и необходимость» объявил биологию сферой господства случайностей, он так успешно вселил в биологов неуверенность, что ему мог бы позавидовать представитель церкви. Дело в том, что биологи ищут закономерности и правила. Возможно, что возникновение жизни на Земле и развитие разнообразных растительных и животных видов и в самом деле представляет собой невообразимый хаос, но в основе его лежит не подлежащий сомнению метод.

Через шесть лет после публикации книги Моно об этом во всеуслышание объявил молодой английский зоолог Ричард Доукинс в книге «Эгоистический ген». До тех пор никто не знал о существовании этого тридцатипятилетнего доцента Оксфордского университета, но теперь он в одно мгновение превратился в биологического гуру. Доукинс являет собой тип глубоко религиозного атеиста. Как и многие религиозные люди, он одержим потребностью в порядке, смысле и всеобъемлющем объяснении. Недавно он потряс широкую публику новой книгой «Божественный бред». С поистине ветхозаветной горячностью он пытается убедить мир в том, что существует Бог — лучший и более могущественный, чем Бог христианства и ислама, а именно Бог генов. Они — гены — всемогущи, всесильны и отвечают за все. Они и только они направляют человеческое бытие от утробы матери до гробовой доски. Да будет воля их, как в животном царстве, так и в вертепе человеческом.

Конечно же, идея проследить историю эволюции с точки зрения генетики принадлежит не Ричарду Доукинсу, хотя сегодня ее неизменно связывают с этим именем. Человек, поставивший гены в центр мироздания, на несколько лет старше автора упомянутых бестселлеров, был признанным своим цехом специалистом и эксцентричным гением.

Уильям Дэвид Гамильтон родился в 1936 году в Каире. Отец его был инженер из Новой Зеландии, а мать — врачом. Детство Гамильтон провел в Англии и Шотландии. Пока в небе Великобритании бушевала воздушная война, а отец занимался производством ручных гранат, юный Уильям запоем читал книги по естествознанию и собирал бабочек. Однажды любознательный подросток обнаружил в кабинете отца взрывчатку и решил с нею поэкспериментировать. Взрыв едва не стоил ему жизни. Мать на кухне в экстренном порядке ампутировала сыну искалеченные пальцы правой руки. Выздоровление затянулось на несколько месяцев.

Потом Гамильтон изучал биологию в Кембридже. Это было волнующее время, атмосфера на факультете была буквально наэлектризована. Именно в 1953 году, когда Гамильтон поступил в Кембриджский университет, американец Джеймс Уотсон и англичанин Френсис Крик, работавшие в университете, расшифровали структуру двойной спирали и молекулярную структуру нуклеиновых кислот. До этого обоих ученых не считали светилами, а коллеги с химического факультета просто называли их «клоунами от науки». Но Уотсон и Крик знали, что делали. Элементарный процесс генетического наследования признаков получил биохимическое объяснение. Стой поры и началось победное шествие исследований генов.

Гамильтон тотчас присоединился к этому шествию. С самого начала его занимали два вопроса. Какую роль играют гены в процессе эволюции? Как с максимально возможной точностью рассчитать этот вклад математически? Дарвиновская теория эволюции отчаянно нуждалась в генетическом фундаменте. Ибо, если растительные и животные виды получают свою приспособленность к окружающей среде в готовом виде, то в основе этой приспособляемости лежит какой-то метод — метод, согласующийся с правилами передачи наследственности.

Господствовавшие до тех пор теории опирались на исследования преимуществ, получаемых отдельными, индивидуальными растениями и животными в результате появления тех или иных приспособительных признаков. Эти признаки в процессе размножения приносили пользу семействам, видам, стаям и стадам. Напротив, Гамильтон предположил, что в данном случае ученые взнуздали не ту лошадь.

Идея, касавшаяся эволюции, пришла в голову Гамильтону, когда он работал в области, весьма далекой от биологии. Докторскую диссертацию он писал в Лондонской школе экономики и политических наук. Восемь лет он потратил на то, чтобы математически рассчитать законы наследственности в приложении к эволюции и представить их «экономический» смысл. В окружении ученых-экономистов Гамильтон создал, строго говоря, не биологическую теорию, а экономическую теорию наследственности. Суть этой теории сводится к следующему: интерес гена заключается в том, чтобы сохраниться. Единственный шанс уцелеть в смертном организме — это по наследству перейти в другой организм. Чем больше генов како-го-то живого организма передается в следующее поколение, тем лучше для организма. В практике наследования и в выборе партнера имеет значение следующее: вклад гена заключается в том, чтобы как можно сильнее размножиться самому или помочь в этом своим ближайшим сородичам, ибо они как никто генетически близки данному живому существу.

В традициях того сообщества, в котором ему теперь приходилось вращаться, Гамильтон оформил свою идею в виде математических законов и подчинил ее основополагающему принципу соотношения затрат и пользы. Если Гамильтон прав, то гены по сути не что иное, как математики и экономисты: согласно теории, отношение пользы к цене нашей наследственности должно быть больше единицы, деленной на степень родства. Все ясно?

На самом деле это очень просто: если у меня двое детей, то с точки зрения моих генов это хорошо. Но существует возможность доставить моим генам немного радости, не производя на свет собственных детей. Например, можно помочь родному брату (который на 50 процентов является моей точной генетической копией) кормить, воспитывать и обучать его детей, что позволит ему завести, скажем, пятерых детей. В первом случае значение пользы равно 2, а во втором даже больше, 2,5. Решающее здесь то, что с помощью близкого родственника я смог передать потомству добрую толику моих генов. Согласно Гамильтону, этим можно объяснить непонятное на первый взгляд поведение животных и человека, которые поддерживают бессмысленные отношения с родственниками, на самом же деле здесь идет бессознательный подсчет соотношения затрат и пользы.

Докторская диссертация Гамильтона, опубликованная в 1968 году, вызвала сенсацию, но имя новоиспеченного доктора оставалось известным лишь узкому кругу специалистов. Общество в тот момент оживленно обсуждало прямо противоположную проблему, а именно влияние общества на половые роли и адаптацию человека в социуме. Экономическая биология Гамильтона подходила этой проблеме, как рыбке зонтик. Кроме того, Гамильтон был всего лишь каким-то завалящим доцентом, он хорошо писал, но не занимался преподавательской деятельностью. Для большинства он был и остался чудаковатым фанатиком, хотя известность его заметно возросла в 1980-е и 1990-е годы. Он был приглашенным профессором университетов в Гарварде и Сан-Паулу, получил звание профессора Мичиганского университета в Энн-Ар-боре, стал почетным членом Американской Академии Искусств и Наук, членом Британского Королевского Общества в Лондоне, и, наконец, удостоился звания профессора Оксфордского университета.

С возрастом страсть Гамильтона к эксцентричным теориям достигла апогея. Коллеги лишь недоуменно качали головами, когда гуру эволюционной биологии заявил, что отыскал причину всемирной эпидемии СПИД. По мнению Гамильтона, эпидемия болезни разразилась потому, что западные врачи, проводившие в Африке вакцинацию против полиомиелита, вводили людям зараженную сыворотку. Эту идею ученый почерпнул в журнальчике «Rolling Stones Magazine». Гамильтон отправился в Конго, чтобы найти доказательства для своей новой теории. В том, что специалист по эволюционной биологии проводит полевые исследования, нет ничего самого по себе странного. Но на причудливую теорию со всех сторон сыпались язвительные насмешки. Снова и снова вспоминали, что даже великие и прославленные ученые к старости начинали вести себя несколько странно. Химик Лайнус Полинг всерьез намеревался искоренить рак с помощью витамина С. Астроном Фред Хойл пришел к выводу, что грипп приходит к нам из космоса. Альфред Рассел Уоллес, совместно с Дарвином открывший принцип естественного отбора, в старости стал усердным посетителем спиритических сеансов. Вопрос, правда, заключался в том, что Гамильтон и раньше вел себя не совсем обычно. Его миссия в Конго в отличие от других чудачеств закончилась трагически. Гамильтон заразился малярией и был самолетом доставлен в Англию. 7 марта 2000 года он умер в одной из лондонских больниц в возрасте 64 лет.

До самой смерти Гамильтон имел имидж слегка взбалмошного идола. Но его идеи популяризировали лучшие стилисты и харизматические краснобаи. Для социобиологов и эволюционных психологов он — невидимая звезда и тайный герой. Величайшей заслугой Гамильтона является то, что он объяснил процесс эволюции не непосредственными интересами конкретных животных или растений и не интересами группы, стада или стаи, но сделал это исходя только из положения самих генов. Волшебным словом, придуманным Гамильтоном, стала «общая готовность». Эта общая готовность — результат успешного размножения индивида, включая его деятельность по стимуляции размножения его ближайших кровных родственников.

Если Гамильтон прав, то книгу Дарвина о происхождении видов надо переписать с точки зрения генов, о которых Дарвин, естественно, не знал. Не виды приспосабливаются к окружающей среде, а наша наследственность. Как гену, мне хотелось бы жить в как можно более здоровом организме, чтобы не умереть раньше времени. Самое сокровенное мое желание — как можно чаще и больше размножаться. Ради этого я готов беспрерывно и без устали разыскивать потенциальных половых партнеров. Меня охватывает сильная любовь и привязанность к моим ближайшим родственникам, ибо ясно, что мне отнюдь не безразлична и их наследственность. Если я буду стараться, и мои усилия увенчаются успехом, то я передам другим мою наследственность. Я значимо поучаствую в процессе эволюции, да-да, и мое упрямство даст дополнительный толчок развитию моего рода и моего наследия.

Эта теория, если она соответствует действительности, выпускает эволюционную психологию на оперативный простор, давая ей в руки ключ к пониманию всех — без изъятия и исключения — аспектов человеческого поведения. Она без труда вскрывает тугой замок на пути к нашим половым влечениям, психологическим свойствам и характерологическим особенностям. «Суждение об отборе с точки зрения гена придает новый импульс эволюционной биологии, — ликует американский эволюционный биолог Дэвид Басс, — ибо теория общей готовности оказывает сильнейшее влияние на наше понимание семейной психологии, альтруизма, взаимопомощи, организации групп и даже природы агрессии… С полным правом ее можно считать всеобъемлющей теорией эволюционной биологии» (18).

Хочется остудить этот пыл простым вопросом: собственно говоря, как именно гены все это делают? Дело в том, что ген — в этом нет никакого сомнения — не способен думать. У них нет интересов, взглядов, целей и планов. Они не могут нюхать, пробовать на вкус, чувствовать и видеть. У них, наконец, нет мозга. Откуда берется это сверхъестественное могущество генов, если, как выясняется при внимательном изучении, они вообще практически ни на что не способны? Насколько научны все вышеприведенные высказывания? Может быть, Гамильтон всего-навсего современный мистик? Проповедник божественного гена, всемогущего и всеведущего — хотя и не имеющего никаких высоких целей, за исключением стремления к вечному существованию?

Мистика гена

Человеком, как никто другой, способствовавшим триумфу теории Гамильтона, стал уже упоминавшийся мною Ричард Доукинс. Он родился в Найроби, в Кении, в 1941 году и, как Гамильтон, был дитя войны. Его отец служил в Британской армии, и только в 1949 году вернулся из Африки в Англию. Доукинс учился в Оксфорде и в 1966 году защитил докторскую диссертацию по зоологии. Когда Га-мильтон опубликовал свою теорию, Доукинс был помощником профессора в Калифорнийском университете в Беркли, главном очаге студенческих волнений в США. Кампус Беркли был неиссякаемым источником новых общественных идей и социальных утопий. Но здесь же группировались и их консервативные противники. Тем, кто утверждал, что не биология, а общество делает человека человеком, возражал Майкл Газелин, выступивший с идеей, которую он вскоре назвал «эволюционной психологией».

Студенческие волнения улеглись, а Доукинс вернулся в Оксфорд, убежденный в том, что наступил решающий перелом в биологии и психологии. Мечты о профессорской должности, естественно, развеялись как дым. В течение 25 лет он занимал скромную должность доцента в Нью-Колледже, хотя за это время успел приобрести мировую известность. Его книга «Эгоистический ген», в которой Доукинс популяризировал теорию Гамильтона, представив ее как всеобъемлющую теорию культуры, стала мировым бестселлером, за которым последовали и другие, не менее успешные книги. Ученый мир, правда, отнесся к ним скептически, так как сам Доукинс не подкреплял свои утверждения конкретными исследованиями и не утруждал себя доказательствами. С момента защиты докторской диссертации Доукинс действительно не написал ни одной научной работы. В 1995 году американский миллиардер венгерского происхождения Чарльз Шимоньи предложил Доукинсу кафедру распространения естественнонаучных знаний в Оксфордском музее естественной истории.

Во многом Доукинс был полной противоположностью своему духовному наставнику Гамильтону: обаятельный оратор, хороший стилист и увлекающий учеников учитель. Но в своих основах позиции Гамильтона и Доу-кинса совпадали. Также, как Гамильтон, Доукинс объяснял историю эволюции исходя из учения о генах. Занимательно и красноречиво он описывает организмы человека и животных как «машины для выживания генов». Организм есть не что иное, как приспособление, созданное генами для своего перехода к следующему поколению. Как говорит сам Доукинс: «Что такое эгоистичный ген?., если мы позволим себе говорить о генах как об индивидуальностях, преследующих осознанные цели — при этом мы должны тщательно позаботиться, если захотим, о том, чтобы корректно выразить нужную мысль нашим неряшливым человеческим языком, — то правомочно будет поставить следующий вопрос: Какие, собственно говоря, цели преследует каждый конкретный ген? По существу, он достигает их таким программированием организма, в котором находится, чтобы этот последний мог выжить и размножиться» (19).

В этом высказывании прочитывается недвусмысленная идея: «Ты — ничто, твои гены — все!» Далее Доукинс довольно воинственно заявляет: «Машины выживания появились как пассивные сосуды генов, являющиеся не чем иным, как стенами, ограждающими гены от химического нападения соперников…» (20).

Более 20 лет теория Доукинса о войне генов была у всех на устах. Многие биологи лишь саркастически ухмылялись по поводу радикализма и воинственных гимнов Оксфордского доцента, но идея о том, что эволюция — это поле боя войны генов, завоевала множество умов. Вслед за книгами Доукинса появилась масса литературы, в которой человека провозглашали этакой генетической бестией. В этом хоре упоенных видимой научностью и основательностью нового взгляда голосов никто не слышал вполне разумных возражений. Еще бы, наконец-то появилась возможность по-новому понять и объяснить природу человека и его культуры.

Сегодня можно только удивляться такому всеобщему воодушевлению, ибо невозможно не заметить множества слабостей теории «эгоистического гена». Она имеет весьма мало общего с реальной жизнью и сосуществованием людей и животных. Удивительно, но эта теория считает вполне допустимым то, что никак не согласуется с практикой. Если Доукинс прав, то в долгосрочной перспективе вживотном царстве и у людей должны были сохраниться только лучшие гены. Но кактогда могло случиться, что на Земле снова и снова появляются живые существа — и это очевидный факт, — которые не используют свои возможности и способности к размножению? Не дают ли мои гены осечку, если я не стремлюсь оплодотворить всех привлекательных самок, или если, наоборот, самка не стремится родить как можно больше детенышей? Добровольный отказ от спаривания и размножения наблюдается не только у человека, я уже молчу о гомосексуализме животных и человека.

Бьет мимо цели и идея Гамильтона об общей готовности с ее математическими формулами и теоретическими выкладками. Теория эта есть порождение ума одного биолога, работавшего в экономическом университете. Забота о сородичах характерна лишь для очень немногих животных видов. Червям, жукам, мокрицам, карпам, веретеницам и квакшам неведомы родственные чувства, да и о потомстве они не заботятся. Формула, согласно которой отношение пользы к затратам должно быть больше единицы, деленной на степень родства, чужда их сознанию, да и подсознанию тоже. Ради своего ближнего эти твари не пошевелят и пальцем. Гены в данном случае либо спят, либо молчат. Родственники им совершенно безразличны. Кукушата выпихивают из гнезд своих братишек и сестренок, чтобы получить больше корма, самцы крокодилов поедают своих детенышей, так как не видят в них своих сородичей, и т. д. Родственные отношения в том виде, в каком мы наблюдаем их среди слонов или человекообразных обезьян, являются скорее исключением, чем правилом. Это в полной мере относится и к людям, и к человекообразным обезьянам: как правило, нет никакой обязательной близости и любви между родственниками. Да, верно, ближе всех нам наши родные братья и сестры, но не так уж мало число таких братьев и сестер, которые перестают общаться друг с другом, став взрослыми. Что это — поломка генов? И как тогда быть с ситуацией, когда друзья оказываются нам ближе, чем самые близкие кровные родственники? Какой генетический смысл в том, что я, скажем, забочусь о ребенке моей близкой подруги? Почему я любовно ухаживаю за пасынком или падчерицей, вместо того чтобы бросаться на всех встречных плодовитых женщин?

Перелом наступил в 1990-е годы, как раз в то время, когда эволюционная психология, вдохновленная идеями Гамильтона и Доукинса, находилась в зените славы. Многие биологи, недовольные таким положением дел, усиленно искали новых объяснений. Ученым было ясно, что сложный процесс эволюции невозможно объяснить только генами, ибо они отнюдь не обладают теми волшебными свойствами, каковые им приписывались. Гены не являются ни чертежом, ни планом построения организма, а всего лишь интересным ресурсом его нормального развития.

Специалист по эволюционной биологии, Рихард Лeвонтин, один из основных критиков Доукинса, приводит для подтверждения своей правоты следующий гипотетический пример: в мешке находятся несколько миллионов пшеничных зерен. Половину их крестьянин высевает на плодородное, хорошо удобренное, орошаемое и заботливо вспаханное поле. Вторую половину зерен крестьянин высевает на скудную, неплодородную почву. Как будут развиваться пшеничные зерна? На плодородном поле растения пшеницы будут отличаться своими размерами. Это нормально, потому что, несмотря на одинаковые для всех зерен условия, генетически эти растения не идентичны. Одни из них «сами по себе» лучше, чем другие. Интересно, а как выглядят растения пшеницы на другом, плохом и скудном поле? Там точно такая же картина: одни растения мощнее и больше, чем другие. И здесь причину надо искать в генах. Если сравнить урожай на первом и на втором поле в целом, то можно заметить, что пшеница на первом поле крепче и лучше, чем на втором. На первом поле разница между индивидуальными растениями на сто процентов определяется генетически, и на втором поле разница между индивидуальными растениями на сто процентов определяется генетически. Но это отнюдь не означает, что генетически определяется разница между полями номер один и номер два!

Этот пример показывает, что рост и развитие живого существа зависит не от одних только генов. Выживание и формирование организма обеспечивается на множестве уровней. Не меньше генов важны: индивид, условия среды, меняющиеся от вида к виду, а также социальная группа, членом которой является живое существо. При этом гены остаются «носителями данных», и эти носители из поколения в поколение передают свойства и признаки индивидов. Но гены не являются ни единственными пусковыми реле, ни решающим критерием процесса эволюции. Волшебство гена значительно поблекло. Не менее важна, как выяснилось, — «арена», на которой развертывается эволюция — аналог плодородного или тощего поля.

Такой ареной представляется жизненное пространство вида, а также социальная среда. В одних случаях решающее значение имеет группа, в других — родственники, а иногда это может быть группа, которая по случайности делит с другой группой одну среду обитания. Два миллиона лет назад в Южной Америке водились страшные птицы — мононикусы, похожие на страусов длинноногие хищные птицы, занимавшие верхний ярус пищевой пирамиды. Когда южноамериканский континент соединился перешейком с северо-американским, оттуда на юг проникли саблезубые тигры. В пампе они стали опасными конкурентами других хищников и начали охотиться и на мононикусов. Поверженные птицы из рода Titanis вскоре вымерли. Как мне думается, к их генам это не имело никакого отношения.

В настоящее время в эволюционной биологии господствует идея о том, что процесс эволюции проходит на множестве различных уровней — на уровне генов, на уровне клеточного обмена, на уровне взаимодействия с меняющимися условиями внешней среды. Согласно такому взгляду, гены являются несущим кузовом, но не двигателем эволюции. Успех в выживании каждого данного живого существа определяется многими факторами. Если выживанию живого существа или вида угрожают внешние природные катаклизмы, то качество наследственности, то есть генов, не имеет никакого значения. От более крупного хищника или от извержения вулкана не смогут защитить даже самые лучшие гены. Резюмируя, можно сказать: гены — это информация, необходимая для постройки организма. Это строительство происходит в процессе непрерывного обмена индивида веществом и энергией с окружающей средой. Если этот обмен протекает успешно, то животное или растение прекрасно себя чувствует, и его гены тоже успешно выживают. Не гены определяют успешное выживание живого существа, а, наоборот, успешное выживание индивида является залогом выживания генов.

Такой взгляд на природу эволюционного развития принят сегодня подавляющим большинством специалистов. Их «Ричардом Доукинсом» был умерший в 2002 году от рака Гарвардский профессор Стивен Джей Гоулд. За блистательными по форме и глубокими по содержанию книгами Гоулда чувствуется титанический труд его коллег, построивших множество моделей, призванных историю эволюционного развития на многих уровнях.

Согласно этой теории, процесс эволюции состоит не только в отборе и приспособлении, но и из ограничений. Эти препятствия на пути эволюционного развития индивида или биологического вида могут, конечно, иметь генетическую природу, но могут определяться и ограничениями, накладываемыми окружающей средой. Например, вид, запертый на маленьком островке, эволюционирует не так, как если бы он обитал на континенте. Иногда такая изоляция может быть преимуществом, но в иных случаях становится и недостатком. Всего несколько тысяч лет назад на многочисленных средиземноморских островах водились слоны величиной не более сенбернара. Так как слоны не могли покинуть пределы своего местообитания, им приходилось довольствоваться весьма скудными источниками пищи, и в процессе эволюции стали уменьшаться размеры их тела. У биологов есть даже специальный термин для таких случаев: «островная карликовость». Думается, что самки карликовых слонов не всегда засматривались на больших и сильных самцов. Будь так, слоны Крита, Мальты, Сардинии, Сицилии и Кипра вымерли бы от голода. Но малый рост считался у слоних сексуально привлекательным, и слоны успешно размножались до появления на островах человека, который и уничтожил популяцию этих карликовых животных.

Короткий экскурс в современное положение дел в эволюционной биологии показывает, что взгляды Доукинса в значительной степени устарели. Тем более удивительно поэтому, что социобиологи и эволюционные психологи до сих пор придерживаются теории «эгоистичного гена». Но при ближайшем рассмотрении это может показаться и неудивительным. Пока в поведении человека мы имеем дело со следствиями желаний, намерений и целей наших генов, мы можем очень просто объяснить это поведение биологически: то, что я принимаю за мои влечения, мои особенности, мои фантазии, на самом деле есть либо скрытая, либо явная воля моей наследственности.

При таком новом взгляде на эволюцию эволюционная психология мало чего может предложить. Как раз напротив: теория многоуровневой эволюции выбивает опору из-под эволюционной психологии. То, что раньше казалось поддающимся строгому расчету, оказывается в действительности непредсказуемым. Вероятно, это и есть главная причина того, что эволюционная психология продолжает упрямо цепляться за устаревший фундамент теории эволюции, за фундамент, который отвергают сейчас большинство ученых. Разумеется, никто и не ждет, что какие-то профессора закроют свои кафедры и повесят на дверях табличку: «Наши основания оказались ложными, мы ошибались!» Заблуждения эволюционных психологов можно даже считать плодотворными. Дело в том, что новые теории эволюции породили весьма интересный исходный пункт, опираясь на который, можно надеяться решить крупнейшую проблему эволюционной психологии — проблему человеческой культуры. Речь об этом пойдет в одной из следующих глав.

Тот, кто сегодня отстаивает современное положение вещей в эволюционной теории, не станет больше задаваться вопросом о том, как такая, лишенная ума и сознания штука, как ген, может обладать намерениями и регулировать свое половое поведение, руководствуясь такими понятиями, как надежность, эффективность и экономическая выгода. Само собой разумеется, что сам Доукинс оговаривается, что в его рассуждениях об «эгоистичном гене» это всего лишь метафорические образы. Но с этими образами Доукинс обращается не как с образами, а как с реальными фактами. Снова и снова пытается Доукинс доказать «эгоизм» генов. Мало того, его гены не только эгоисты, они еще и расчетливые торговцы, поверяющие все на свете двумя критериями: сколько это стоит и что я буду с этого иметь? В действительности все это звучит так, будто биология — отрасль экономической науки, в которой гены отличаются необычайно чутким инстинктивным нюхом.

Но может быть, в какой-то мере этот взгляд все же верен? Может быть, гены, действительно умнее иных прожженных торговцев?

Капиталистическое размножение

Вообще эволюционную биологию и экономическую науку связывает давняя, поистине нержавеющая любовь. И началась она не в 1968 году, когда Уильям Гамильтон написал в экономическом университете свою докторскую диссертацию. Огонь этой страсти вспыхнул на 120 лет раньше, в капиталистической Англии эпохи королевы Виктории, где Дарвин в то время опубликовал свою книгу «О происхождении видов». Карл Маркс, живший тогда в лондонском изгнании, немало потешался над тем, как «Дарвин нашел во всей природе современное ему английское общество» (21). При всем уважении к труду Дарвина Маркс очень верно подметил, что Дарвин для описания своей эволюционной теории широко использовал понятия из общественных и экономических наук.

Знаменитый термин «борьба за существование» (struggle for life) принадлежит британскому экономисту Томасу Роберту Мальтусу. За несколько десятилетий до Дарвина этот ученый рассмотрел перспективы демографического развития человечества и пришел к весьма неутешительным выводам. Уже очень скоро, — пророчествовал он в 1821 году, — перенаселенная Земля не сможет прокормить человечество.

Развивающийся капитализм эпохи промышленной революции и зарождавшаяся теория эволюции с ее естественным отбором наиболее приспособленных видов прекрасно дополнили друг друга. Получилось, что у обоих этих явлений одна основа, из которой оба черпали свои аргументы. Разумеется, наблюдения и теории Дарвина неверны не потому, что опирались на определенные общественные представления викторианской эпохи. Плохо было то, что выражения и образы мыслей Дарвина были неверно поняты современниками, и это положение отчасти сохраняется и до сих пор.

Идея о том, что в природе затраты и польза непрерывно взвешиваются и сравниваются, исходит от Дарвина. Однако идея о том, что всё — без исключения — можно вычислить на основании соотношения затрат и пользы, принадлежит американскому социобиологу Роберту Трайверсу из университета Рутгерса в Брансвике (штат Нью-Джерси). Трайверс имел за плечами неоконченное математическое образование и историческое образование, когда занялся изучением биологии. В 1970-е годы он становится профессором Гарвардского университета. Также, как Доукинс в Оксфорде, Трайверс в Гарварде был очарован идеей Гамильтона об общей готовности.

В отличие от своего духовного отца Трайверс был еще больше влюблен в экономический научный жаргон. От Дарвина социобиологи переняли представление отом, что конкуренция является решающей движущей силой развития всех без исключения форм жизни. Конкуренция же — и это вторая основная мысль — неизбежно приводит к «гонке вооружений» и прогрессу. Правда, если приглядеться внимательнее, то природа отнюдь не создает впечатления неуклонного прогресса. Например, динозавры являют собой пример живых существ, идеально приспособленных к окружающей среде, существ, благополучно переживших три великие эры в истории Земли. Люди, наоборот, не представляются существами, наилучшим образом приспособленными к среде своего обитания. Сомнительно, чтобы люди смогли в этом отношении превзойти динозавров. Есть к тому же немало признаков того, что интеллект отнюдь не является эволюционным преимуществом. На протяжении сотни миллионов лет интеллектуальные млекопитающие скромно существовали в тени динозавров, и только природная катастрофа позволила млекопитающим вырваться вперед. Да и сегодня млекопитающие не слишком многочисленны в сравнении, например, с жуками, которых мы, говоря по совести, считаем тупым, но весьма неплохо приспособленным к жизни отрядом насекомых. Знаменательно, что многие виды в ходе эволюции даже регрессировали, например саламандры.

Трайверс, напротив, описывает природу как постоянно расширяющуюся экономику. Каждое живое существо, вовлеченное в эту экономику, ведет себя, как умный бизнесмен или бизнесвумен. Влияние Трайверса оказалось столь сильным, что эволюционный психолог Дэвид Басс, как нечто само собой разумеющееся, оценивает половое поведение человека в экономических терминах: «Из любого курса политической экономии мы знаем, что никто из людей, обладающих ценными ресурсами, не станет тратить их, полагаясь на случай. В нашем эволюционном прошлом женщины очень сильно рисковали своими инвестициями при каждом половом акте, и поэтому эволюция благоприятствовала тем из них, кто тщательно выбирал половых партнеров. Наш и женские предки платили очень высокую цену за недостаточную разборчивость» (22).

О сомнительной истинности этого утверждения речь пойдет в следующей главе. Если верить Трайверсу и эволюционным психологам, то надо признать, что наше половое поведение имеет лишь голый экономический аспект. Коротко говоря: речь идет не о чем ином, как о доходах, извлекаемых из родительских инвестиций. С такой точки зрения все живые существа в душе — или, лучше сказать, в генах — суть капиталисты: они хотят обеспечить себе преимущества (в глазах представителей противоположного пола), освоить наличные ресурсы, вложить как можно меньше и получить при этом максимально возможную прибыль. И это, согласно теории, и есть двигатель эволюции! Эгоизм и капитализм безостановочно толкают эволюцию вперед, и только из них можно вывести верное суждение о поведении человека. «По самой своей природе» все мы рвачи и обманщики, банкиры и генные спекулянты, пайщики генов своих детей и т. д. Все наше поведение, а значит, и любовь, берет начало именно здесь, и именно такое происхождение придает нашему поведению значение и глубинный смысл. Все, что нас радует и увлекает, стимулирует и восхищает, есть не что иное, как оптический обман, за которым прячется низменная приводная пружина. Эгоизм и капитализм — вот наша истинная природа, и именно благодаря ей мы до сих пор населяем этот мир.

Вероятно, в этом месте надо коротко заметить, что из всех идей эволюционной психологии самой спорной является именно теория полов и полового поведения. Человеческую агрессию эволюционная психология объясняет намного лучше, но ее представители слишком серьезно уверовали в свою непогрешимость и попытались объяснить общественные половые стереотипы врожденными универсальными признаками, сделав эти стереотипы полем генетической битвы. Сейчас мы перейдем к разбору многочисленных доказательств, собранных эволюционными психологами за последние 30 лет в подтверждение своей правоты.

Инвестиции

Серый сорокопут — это не название очередного фильма Эдгара Уоллеса, а крепкий парень из отряда воробьиных. Эта выводковая птица обитает повсеместно в Европе, Северной Америке, а также в степях и высокогорьях Центральной Азии. С наступлением холодов сорокопуты перемещаются на юг. Серый сорокопут питается мышами и землеройками, мелкими птичками и крупными насекомыми — шмелями и жуками. В ясную погоду сорокопут хватает добычу на лету, при плохой видимости он ищет пищу, расхаживая или прыгая по земле. После еды сорокопут тщательно чистит клюв, вытирая его о ветки. На первый взгляд это самая обыкновенная птица, но для эволюционных психологов сорокопут — суперзвезда.

Серый сорокопут — это воплощение агрессивности, в которой он превосходит почти всех представителей животного царства. Он нападает на добычу, не уступающую ему размером, делает угрожающие жесты, с треском расправляет хвост и топорщит перья. Сорокопут яростно защищает свою территорию. Сорокопута боятся даже канюки и коршуны, когда их атакует этот хищный гном птичьего царства. Свою добычу сорокопут накалывает на колючки терна и боярышника или втыкает в развилки ветвей. Когда самец встречает соблазнительную самку, начинается настоящее воздушное представление. Самец стремительно взмывает вверх, а потом плавно планирует к земле. Он с гордостью показывает самке наколотую на шипы добычу, приглашает ее осмотреть и оценить запасы его кладовой. Если самцу удается убедить самку, она постепенно отказывается от своей самостоятельности и наконец полностью отдается заботам самца. Отныне она мирится с тем, что ей приходится сидеть на ветках ниже горделиво выпячивающего грудку самца. Самка хлопочет в гнезде и униженно просит своего драгоценного супруга носить ей пищу.

Нетрудно угадать причину особой расположенности эволюционных психологов к этой экономической чудо-птице. В 1980-е годы израильские зоологи открыли не слишком удивительный факт: оказалось, что выбор самкой партнера прежде всего зависит от того, насколько полны его кладовые. Чем полнее кладовая и чем лучше украшена она не только едой, но и всяческими безделушками вроде пестрых перьев и кусочками пестрой ткани, тем желаннее выглядит самец в глазах самки. Сорокопуты со скудными арсеналами проигрывают в сравнении с аккуратистами, обладающими к тому же солидными съестными припасами. Дэвид Басс и подобные ему ученые были воодушевлены этим открытием: «Самки испытывают всех самцов, и выбирают того, чья кладовая богаче» (23).

Ну, конечно, разве у человеческих самок все происходит не точно так же? Разве женщины всего мира не выбирают себе в партнеры тех мужчин, которые будут наилучшим образом о них заботиться? То, что верно для сорокопуток, годится и для самок человеческих — поведение и тех и других выковывалось в самом начале биологического развития. Бабье корыстолюбие тоже имеет свою долгую историю. В глубине души, по своей сути, женщины ничем не отличаются от сидящих у них внутри серых сорокопуток. Не важно, как мужчина выглядит, вежлив он или груб — выбран всегда будет обладатель наибольшего количества добычи и ресурсов. «Этим примером нам внушают, — пишет рассерженный философ науки Джон Дюпре, — что мужчина, добровольно предлагающий красивый загородный дом с роскошными шторами и обильным погребом, сильнее других привлекает человеческих самок» (24).

Но и здесь эволюционные психологи со своей почти блестящей идеей терпят очередное фиаско. Писать такое в учебниках — это все равно, что отдавать биологии бюрократические приказы. В 2004 году два зоолога — Петр Трояновский и Мартин Громада — опубликовали результаты своих многолетних исследований. Из них отчетливо следует, что самки сорокопутов отнюдь не стоят в очереди для того, чтобы оценить и проверить «всех самцов». Достаточно оказывается пары проб, то есть выбор основан на принципе случайности. Также не нашли исследователи подтверждения тезиса о том, что в каждом случае решающую роль играет обилие запасов. Точно известно лишь то, что забитая припасами кладовая не всегда делает интересным ее владельца. В довершение всего оба ученых открыли, что серые сорокопуты отнюдь не всегда моногамны. Самцы тайком предлагают самые жирные куски чужим самкам, пока верные супруги высиживают яйца. При случае, однако, и «замужние» самки совокупляются с чужими самцами из близлежащих ареалов.

Судя по всему, настоящие серые сорокопутки намного больше похожи на реальных женщин, нежели последние похожи на затертое клише корыстолюбивых (якобы) серых сорокопуток. Так что очень немногое остается от этой набившей оскомину и повторенной бесчисленное множество раз «истины». Мы уже не касаемся вопроса о том, почему среди миллионов животных видов эволюционные психологи выбрали в наши духовные братья именно серого сорокопута. У разных животных разные повадки, даже у птиц они не одинаковы. Например, у дневных хищных птиц добытчицами являются во время высиживания яиц более крупные самки, но из этого никто не делает выводов, касающихся человека. Наши ближайшие родичи — человекообразные обезьяны — вообще не строят кладовых. Но при необходимости эволюционные психологи почему-то всегда вытаскивают из рукава эту нелепую птичку, несмотря на то, что другие животные могут вести себя совершенно по-иному. С таким же правом, как с повадками сорокопутов, можно было бы сравнить брачное поведение людей с таковым черных вдов и богомолов. У этих видов самки после спаривания съедают партнеров. Или сравнить людей с крокодилами, у которых самец поедает собственных младенцев, или с сомами, у которых самцы защищают мальков от самок. Можно сравнить человека и с хищными прожорливыми окунями. Даже близкородственные виды могут подчас сильно отличаться друг от друга распределением половых ролей.

Да, из серого сорокопута как духовного сородича человека шубы не сошьешь. Но для эволюционных психологов дело вовсе не в птице, а в принципе. Пример с серым сорокопутом должен доказать, что именно стоит на первом месте для самок — не важно, животных или людей: на первом месте стоит выгодность вложения, выгодность инвестиции.

Идею о размножении как об «инвестиции» придумал, как уже было сказано в предыдущей главе, в 1970-е годы Роберт Трайверс. В 1980-е он уточнил ее значение для человека. Согласно этому уточнению, мужчина и женщина отличаются друг от друга абсолютно разным «риском инвестиции». Основание такого вывода ясно и понятно. В организме женщины в течение жизни созревает всего около 400 яйцеклеток. Мужчина, напротив, продуцирует сперматозоиды сотнями миллионов. Для того чтобы оплодотворить женщину, мужчине надо пожертвовать всего парой-другой сперматозоидов — и готово. Теоретически мужчина после полового акта может со спокойной совестью отправляться на поиски новых утех. У женщин все обстоит несколько более мрачно. Женщина обладает меньшими запасом «сырья» и в случае успешного оплодотворения яйцеклетки должна рассчитывать на девять месяцев беременности. На это время она выбывает из борьбы за партнеров по размножению и не может воспринять новую сперму.

Если прибегнуть к экономической терминологии Трайверса, то это положение можно сформулировать так: минимально необходимое вложение женщины превышает минимально необходимое вложение мужчины. Ставки женщины выше. Поэтому у противоположных полов совершенно разные стратегии размножения. То же самое относится и к критериям выбора половых партнеров. Если Трайверс прав, то надо полагать, что мужчина всегда, в любую минуту готов заниматься сексом. Напротив, женщина может заинтересоваться сексом только при исключительно благоприятных обстоятельствах. Женщина должна найти предпочтительного мужчину, который либо обладает превосходной наследственностью, либо гарантированно обещает заботиться о будущем потомстве. Согласно Трайверсу — мы еще вернемся к этому пункту, — совпадение обоих условий невозможно.

Наше стремление к оптимальному размножению есть «стремление к значимости», как в XVIII веке определил половое влечение французский естествоиспытатель Жорж-Луи Бюффон. То была эпоха, когда буржуазия давила на власть, стремясь завоевать себе достойное место в обществе. В XIX веке Чарльз Дарвин привнес в биологию размножения образ «борьбы за существование». Британская империя королевы Виктории находилась тогда в зените своего могущества, захватывая колонии и эксплуатируя недра всего мира. В конце XX века Роберт Трайверс говорит о «сексуальной сделке» между полами. Надо вспомнить, что сейчас наступила эпоха глобального финансового мира Новой Экономики с ее рыночными законами и вездесущим потребительским поведением. Конечно, эти параллели можно не считать намеренными, но они не являются случайными.

«Все мы, — отмечает английская писательница Жорж Элиот, — воспринимаем наши мысли в образных одеяниях, и эти образы в дальнейшем определяют нашу судьбу». Именно в таком смысле экономика правит бал в объяснениях современной эволюционной психологии. Половое поведение есть инвестиция с различной степенью риска основным капиталом. С этих позиций обретает смысл такой древний биологический феномен, как женский оргазм. Так как с мужской точки зрения для размножения совершенно не нужен женский оргазм, то должна существовать какая-то другая, экономическая причина этого избыточного с биологической точки зрения возбуждения.

Теория, которую Трайверс представил на суд специалистов в 1980-е годы, показывает женщину законченной макиавеллисткой: так как ее редко возбуждает мужчина, в наибольшей степени пригодный к воспитанию потомства, женщина в самые подходящие для оплодотворения дни ускользает из дома, чтобы отыскать своего генетического героя. С ним она ложится в постель и легко достигает — кто бы в этом сомневался — оргазма, которого не получает от любимого и верного супруга. Природа позаботилась и о том, чтобы страстный любовник стал и фактическим отцом детей: если женщина во время полового акта испытывает оргазм, то она «всасывает» больший объем спермы, чем если не испытывает оргазма. В 1990-е годы группа американских ученых подтвердила этот факт. Несколько пар согласились участвовать в эксперименте с измерением объема обратного тока спермы из влагалища. И вот вам результат: если женщина за минуту до эякуляции или в течение шестидесяти минут после нее испытывает оргазм, то из ее влагалища вытекает меньше спермы. Общий вывод эволюционной психологии ясен: природа изобрела женский оргазм для того, чтобы женщина могла «закачать» в себя как можно больше спермы генетически ценного самца. Последствия для общественной морали сокрушительны: в среднем каждый пятый или шестой ребенок в Соединенных Штатах не является фактическим потомком законного супруга.

Мы не будем интересоваться, при каких условиях проводились эти эксперименты и каково душевное состояние пар, согласившихся в них участвовать. Интереснее другое: при такой постановке опытов они ничего не говорят нам о женской неверности. Теория окончательно представляется шаткой, если присмотреться к одной важной детали. Действительно ли женщина может легко достигнуть оргазма при одноразовом сексе? И правдали, что генетически наиболее интересные, то есть самые красивые и предположительно здоровые мужчины являются самыми умелыми любовниками, способными быстро и легко довести женщину до оргазма? Так ли тесно соотносятся между собой внешние качества и сексуальные навыки? Для того чтобы ответить на эти вопросы, не надо иметь семи пядей во лбу! При ближайшем рассмотрении оказывается, что все эти утверждения скорее неверны. Эротические дарования мужчины отнюдь не пропорциональны ни его красоте, ни его здоровью, ни уровню тестостерона в его крови.

Точно так же одержимы англосаксонские ученые идеей «войны сперматозоидов». Снова и снова ищут эти исследователи указаний на то, как лучшие сперматозоиды борются со своими конкурентами. Обосновывается тактика и разрабатывается стратегия. Ученые из Манчестерского университета договариваются до того, что утверждают, будто конкурирующие сперматозоиды целенаправленно борются друг с другом и осознанно друг друга убивают: одни сперматозоиды увеличиваются в размерах и блокируют другим спермиям путь к яйцеклетке, другие вырабатывают «боевые отравляющие вещества». Несмотря на то, что борьба спермиев происходит между ними как таковыми, ученые ищут в этом доказательства того, что сперматозоиды ополчаются против спермиев других мужчин, чьи воины, возможно, вооружены хуже. Эти теории, выдаваемые за результаты добросовестных научных исследований, естественно, привлекают внимание средств массовой информации. Большинству серьезных исследователей, конечно, ясно, что в данном случае речь идет скорее о мужских подростковых фантазиях или о научной фантастике. То, что ученые из Манчестера принимают за борьбу, другие считают ошибкой в оплодотворяющей реакции, когда сперматозоид, вместо того чтобы атаковать яйцеклетку, атакует сперматозоид. Науке ничего не известно о разном «вооружении» спермиев разных индивидов; один сперматозоид выглядит практически так же, как и всякий другой.

Самым отвратительным в этих более или менее занимательных фантазиях является то, что тщатся доказать с их помощью: человеческая сексуальность с самого начала ведет беспощадную войну всех против всех. Будучи наиболее развитым биологическим существом, человек до совершенства отточил свое воинское мастерство в борьбе за существование: выработал экономические формы обмена генами и эмоциями. Теория войны, экономическая теория и эволюционная психология неразрывно связаны между собой. Война всех против всех и война полов являются запрограммированными формами поведения в нашем постоянно воюющем мире. Между полами возможен только целенаправленный утилитарный союз — в том смысле, как его понимают эгоистичные гены. Даже такой умудренный опытом эволюционный биолог, как Джаред Дайамонд — бывший орнитолог, — видит идущую в человеческом обществе природную «борьбу полов», и «эта борьба не является ни игрой ума, ни странной случайностью… Этот неумолимый факт служит причиной многих человеческих бедствий» (25).

Нам еще предстоит выяснить, является ли бедствием то, что представители противоположных полов могут иметь несовпадающие биологические интересы, или этот «неумолимый факт» просто избавляет человечество от скуки рутинного бытия. Не состоит ли тяготение, которое испытывают по отношению друг к другу мужчины и женщины в том, что Дайамонд пессимистически именует «человеческим бедствием»? И не стоит ли это напряжение в ряду причин, не имеющих ничего общего ни с размножением, ни с воспитанием потомства? В противном случае нам пришлось бы предположить, что женщины и мужчины, которые встречаются, не имея намерения размножаться, неспособны возбуждать друг друга. К этому абсурдному утверждению мы еще вернемся.

Язык, которым мы описываем это не только биологическое напряжение, позволяет при желании остроумно оперировать экономическими понятиями. Делать это можно, но не нужно. В любом случае следует остерегаться использовать язык экономики для описания биологической логики, как будто природа представляет собой предмет хозяйственно-экономических дисциплин. Говорить о социальной и половой «деловитости», о «согласовании» интересов генов, о «сделках» в любовной игре может только тот, кто понимает, что пользуется некорректными образами. Если же такого понимания нет, — а это касается практически всех именитых представителей эволюционной психологии, — то необходимо проявлять бдительность и подвергать сказанное сомнению. В мгновение ока из образов возникают факты, а из фактов — новые образы. Поэтому нет ничего удивительного в том, что то, что представляют нам как «человеческое поведение», часто кажется странным и удивительным. Из мнимых исследований не выходит ничего, кроме любительской болтовни. Тем не менее эволюционные психологи пока сохраняют несокрушимое душевное спокойствие. У них в рукаве припасен еще один козырной туз. Пусть наша первобытная наследственность покрыта непроницаемым туманом, как и теория эгоистичного гена, пусть так, но тысячи исследований, результаты опросов населения и тестирования полового поведения, изучения эротических вожделений и наших любовных преференций не могут все разом ошибаться. Или все же могут?

Чего хочет мужчина

Некоторое время недовольный своим положением Дэвид Басс был профессором кафедры социальной психологии Техасского университета в Остине. В середине 1980-х профессор, которому недавно минуло 55, пылко ринулся покорять эволюционную психологию. Дисциплина эта была еще в пеленках, и ее представители в основном ограничивались высказыванием научных спекуляций, но Дэвид Басс решил эти спекуляции доказать. Доказать, что поведение и интересы мужчин и женщин различны, причем разница эта биологическая, а не культурная или социальная.

В отличие от ученых биологов — собратьев по новому цеху — он прибегнул к эмпирическим исследованиям. Бассу были нужны цифры, статистика и факты. Проект был поистине гигантским: за много лет он опросил 10 047 человек — представителей 30 различных культур. Среди охваченных были люди самых разнообразных социальных слоев, представители разных религий и возрастных групп. Всех — и мужчин, и женщин — он спрашивал об одном: чего они желают от противоположного пола.

Результаты исследования были опубликованы в 1989 году. Это самое внушительное на сегодняшний день собрание данных о том, по каким критериям люди всего мира выбирают себе половых партнеров и с кем из них они хотели бы строить долговременные отношения. Респондентам на выбор предлагалась дюжина телесных и психических свойств. Опрашиваемых просили составить из этих свойств список в порядке возрастания значимости. Самые важные признаки надо было поместить в начале списка, менее важные — в конце. Результат полностью совпал с первоначальным предположением Басса: не важно, где давались ответы — за полярным кругом или в бедуинской палатке, — критерии выбора половых партнеров оказались везде одинаковыми. Различия наблюдались только между полами. Представители одного пола отдавали предпочтение одинаковым свойствам представителей пола противоположного. Басс ликовал: он смог доказать то, что хотел доказать. Наши критерии выбора половых партнеров суть «универсальные модули предпочтения», присутствующие в мозге, и, таким образом, являются врожденным признаком рода человеческого.

Для мужчин это означает, что их критерием выбора является хорошая «физическая форма». Мужчины хотят, чтобы женщина была идеальным целевым объектом для генов. Мужчины хотят молодых красивых женщин с полными губами, гладкой упругой кожей. Мужчины хотят, чтобы у женщин были яркие глаза, хороший мышечный тонус, приятное распределение подкожного жира, пружинистая походка и живая мимика. Кроме того, женщина должна источать энергию. Все дело в том, что эти признаки говорят о высокой плодовитости. Не важно, где живут мужчины и сколько им лет: в принципе, всем им нужно одно и то же.

Этот принцип зиждется, как уже было сказано, на допущении концепции эгоистичных генов. Как мы уже видели, это весьма упрощенное и небрежное утверждение. Нет ничего удивительного, что оно прежде всего импонирует ученым, склонным к смелым теориям и гипотезам. В 1993 году приблизительно то же самое писал в своей книге «The Fragile Male» («Хрупкий мужчина») эндокринолог Бен Гринстайн: «Главная биологическая задача мужчины — оплодотворение женщины. Его стремление впрыснуть женщине свои гены так сильно, что доминирует в его сознании над всеми другими устремлениями с момента полового созревания до самой смерти. Это стремление превосходит даже стремление убивать… Можно утверждать, что продукция и распространение спермы есть единственный смысл существования мужчины. Физическая сила мужчины и его желание убивать имеет тот же смысл — размножаться должны только самые сильные и самые лучшие особи мужского пола. Если мужчиналишается возможности распространять свои гены, то он подвергается стрессу, начинает болеть и может окончательно обессилеть или потерять контроль над собой» (26).

То, что Гринстайн пишет от имени науки, есть не что иное, как невольная карикатура на генную теорию Ричарда Доукинса и беспримерное преувеличение. Если Гринстайн прав, то каждый бездетный мужчина — кандидат в самоубийцы или потенциальный социальный психопат. Надо лишь призадуматься, не мыслят ли наши ближайшие родственники, как люди-мужчины Гринстайна. Даже у шимпанзе и бонобо самцы не запрограммированы исключительно на размножение; у них на уме множество и других дел. И если уж действительно единственный истинный вклад мужчины в дела рода человеческого состоит в как можно более частом впрыскивании спермы, то выходом для него стали бы регулярные походы в банк спермы, прямо по одной из песен Ханнеса Вадера: «Думаю, что стоит мне сделать хотя бы одну разумную вещь / например, начать носить сперму в банк / тогда я не умру, и всякое дитя, встреченное вами на улице / моя кровь, мой образ и бессмертное подобие».

С точки зрения Доукинса и Гринстайна, загадкой остается одно обстоятельство: почему находится так мало мужчин, готовых развить свой репродуктивный успех и стать донорами спермы. Роберт Трайверс дает весьма забавный ответ на этот вопрос. Он считает, что нежелание становиться донорами обусловлено тем, что в каменном веке не существовало банков спермы. Следовательно, желание жертвовать сперму не заложено в мужчинах от рождения. Странно, однако, что мужчины весьма охотно покупают в секс-шопах порнодиски, ибо в каменном веке едва ли были в ходу DVD-проигрыватели, а секс-шопов не было и в помине. Почему мужчинам нравится сексуальное возбуждающее белье, которого тоже не было в каменном веке? И в какой неандертальской пещере впервые возникла мужская слабость к нейлоновым колготкам?

Многих мужчин привела бы в ужас перспектива стать отцом бесчисленного множества детей, за которых он не сможет нести ответственность и которые, оторванные от родителя, будут обречены на жалкое существование. Едва ли у нормального человека может возникнуть такое желание. Существуют более важные вещи, чем безудержное распространение генов. Самым слабым аргументом в пользу соблюдения меры в отношении промискуитета является страх перед реакцией партнера. Уильям Оллмен признает одно-единственное возражение против массового производства детей мужчинами — обладателями лучших генов. Он считает, что причина заключается в том, что «в этом деле участвуют двое: на действия одного из партнеров влияют реакции другого партнера, который, возможно, имеет другие желания, обладает иными потребностями и ставит перед собой иные цели, и при определенных условиях реагирует не в духе “оптимальной передачи генов” на измены партнера» (27). Женатые мужчины не заводят детей с другими женщинами только потому, что либо этого не хотят их жены, либо они стеснены в материальных средствах, либо опасаются «мести конкурентов». Мысль о том, что у мужчины могут быть и другие мотивы, в голову Оллмена не приходит, ибо мужчины всегда хотят — все остальное в стройную теорию просто не укладывается.

Если мужчины всего мира хотят видеть в женщинах очень сходные половые свойства, как показано в результатах опроса Дэвида Басса, то, может быть, в таких рассуждениях и есть зерно истины. Группа ученых из канадского университета Саймона Фрейзера в начале 1990-х годов пришла, однако, к совершенно другим выводам. Ученые исследовали идеалы красоты в 62 культурах. Согласно их выводам, представленный эволюционными психологами идеал стройной женщины выглядит скорее исключением, чем правилом. В половине исследованных канадцами культур привлекательными, наоборот, считаются полные женщины. Третья часть опрошенных предпочитают статных женщин в теле, и только в 20 процентах случаев идеалом является стройная женщина, соответствующая западным стандартам.

На таком фоне возникают сомнения в нормах, которые эволюционные психологи представляют всеобщими. Эволюционные психологи рассчитали в высшей степени странную формулу распределения подкожного жира, которой хотят доказать, почему мужчинам нравится широкий таз, но не нравится широкая талия. Но действительно ли женщины с осиной талией здоровее полных женщин? И всегда ли мужчины восхищаются осиной талией? Показательно, что даже западные мужчины во времена голода, бедствий и эпидемий предпочитали полных женщин, о чем свидетельствует барочная живопись с ее полными нимфами, музами и богинями без осиных талий.

Пусть нам также объяснят, почему многие мужчины, занимаясь сексом, ищут признаки плодовитости, которые в действительности таковыми не являются — например, большую и / или красивую грудь. И зачем, собственно говоря, мужчине плодовитость, если ему нужен именно секс, и он изо всех сил старается, чтобы его партнерша не забеременела? Из всех половых актов в жизни среднестатистического мужчины лишь ничтожно малая их доля приводит к зачатию. Если поверить результатам опроса Басса, то начинаешь понимать, что стоишь не перед разгаданной загадкой, а перед новой проблемой: почему мужчины всего мира, очевидно, предпочитают одинаковых женщин, если половое влечение, стремление к брачному союзу и намерение зачать ребенка суть абсолютно разные вещи, которые к тому же чрезвычайно редко встречаются одновременно?

Все очень просто, ответит вам эволюционный психолог: все дело в том, что в каменном веке все эти три желания встречались одновременно. Проблема, правда, заключается в том, что мужчинам каменного века была абсолютно неведома их половая роль. Ни один первобытный охотник не знал, зачем нужна его сперма и какого именно ребенка он зачал. Наши волосатые предки ничего не знали и о приятном распределении подкожного жира у потенциальных партнерш. Гены, вопреки всем спекуляциям, не внушали первобытному человеку подобных размышлений. Если в голодные годы мужчины начинали предпочитать полных женщин, то это могло зависеть от многих причин, но не от нашептывания наследственного материала.

Чего хочет женщина

Дэвид Басс опрашивал и женщин тоже. Результат получился очень интересным, ибо в отличие от мужчин женщины являются более сложно устроенными созданиями. Женщинам нужны немного старшие по возрасту, состоятельные, властные, здоровые и сильные мужчины. С этим все ясно и понятно, но женщины ищут парадоксальности: мужчину, который одновременно был бы верным партнером, любимым супругом, заботливым отцом, темпераментным любовником, желанным и мужественным. Таких мужчин, однако, просто не существует в природе, с биологической точки зрения по крайней мере, такой мужчина немыслим. Женщина — существо сложное. Если ее требования принять всерьез, то ей не подойдет ни один реальный мужчина. Причина кроется в биологии женщины, а следствия таковы: женщины — «психопатки». Они должны просветить потенциального партнера, как рентгеном, чтобы заранее узнать всю его подноготную. Как говорит Дэвид Басс: «Женщине для выбора партнера необходимы психологические механизмы, позволяющие ей суммировать качества партнера и взвесить их» (28).

Дилемма, стоящая перед женщиной — отыскание подходящего партнера со здоровой наследственностью и одновременно хорошего отца — уже была описана выше. Странно здесь то, что женщина, так же, как мужчина, ищет партнера, пригодного для оптимального размножения. То, что женщина чаще занимается сексом ради получения удовольствия, а не для размножения, не совсем вписывается в предложенную схему. Как освежающе наивно пишет по этому поводу немецкий журналист Бас Каст: «В этой ситуации само собой разумеется, что для женщин все это отнюдь не разумеется само собой. Она может снизить свои затраты только в том случае, если найдет мужчину, который готов и способен вложить в своих потомков нечто большее, чем пару сперматозоидов» (29). Если это так, то для человеческих самок так же, как для наседок, собак, кобыл и самок павиана, любой флирт представляется каким-то грандиозным целым.

Человеческие самки тоже находятся в непрестанном поиске лучших человеческих самцов, хотя такое поведение было невозможно для них даже в первобытной колыбели, ибо даже у наших ближайших сородичей — человекообразных обезьян — такой поиск начисто отсутствует. Доминирующие самцы горилл, шимпанзе и орангутангов просто берут самок, не оставляя им никакого выбора. Самки бонобо тоже не отличаются разборчивостью. Для того чтобы понять типичное поведение человеческой самки, надо, видимо, углубиться в изучение более отдаленных зоологических видов. Об исключительно интересном кружке «Любителей серого сорокопута» мы уже говорили.

Другой главный свидетель человеческой природы — лягушка-гладиатор (Нуla rosenbergi). В себе и для себя это земноводное не гнездится на ветвях нашего генеалогического древа, а спокойно обитает в тине болот Центральной Америки. В этой тине самцы выкапывают маленькие ямки, где охраняют отложенные яйца. Если самец хочет завоевать самку, то он должен выдержать удар потенциальной половой партнерши. Иногда она бьет так сильно, что жених кувырком вылетает из своей ямки. Если такое случается, то самец теряет кредит доверия, ибо шанс имеют только более устойчивые самцы.

Для Дэвида Басса это так называемое «испытание ударом», под который добровольно подставляют себя борцы сумо лягушачьего царства, является достоверным признаком поведения женщины: «Мощное и массивное сложение и атлетические способности мужчин привлекают женщин» (30). Если бы это было правдой, то типажи вроде Арнольда Шварценеггера были бы секс-символами; только такие люди гарантируют сохранность отложенных яиц. Однако приведенное высказывание не всегда относится даже к поведению лягушки. Испытание ударом практикуется у них только при нехватке пищевых ресурсов. Точно так же среди женщин лишь немногие любительницы отдают предпочтения здоровякам с бычьими загривками и записным культуристам. Секс-символом, кстати, является изящный Джонни Депп, а отнюдь не губернатор Калифорнии.

Любовь женщин к гигантам — никакой не мейнстрим. Но от чего это зависит? Почему женщины в отличие от изголодавшихся лягушек-гладиаторов предпочитают не самых сильных мужчин? Здесь явно что-то не так, хотя американский биопсихолог из университета Нью-Мексико Виктор Джонстон в 2007 году открыл, что женщины находят особенно привлекательными мужские лица с при-знаками повышенного содержания тестостерона в крови. Чем гуще брови, чем уже губы и чем более квадратный подбородок, тем больше притягательность. Это и неудивительно, так как человек, который без вреда для себя переносит большие дозы ядовитого в чрезмерных количествах тестостерона, должен обладать поистине богатырским здоровьем. К сожалению для поклонников Тео Вайгеля, и это сенсационное открытие весьма далеко от реальности.

Британский психолог Линда Бутройд из Дургемского университета и ее коллега Дэвид Перретт из университета Святого Андрея в Шотландии выяснили в 2007 году нечто совершенно противоположное. Оказалось, что женщины предпочитают смешанные мужские лица — лица, отличающиеся как мужскими, так и женскими чертами. Напротив, слишком сильно выраженная мужественность лица скорее отталкивает женщин. В качестве причины авторы называют то обстоятельство, что подчеркнутая мужественность черт изобличает в их носителе склонность к неверности и неспособность заботиться о потомстве. Поэтому женщины придают такое большое значение внешности мужчины. Очень странная интерпретация, если учесть, что мужские лица предъявляли женщинам на экране компьютерного монитора, при том, что испытуемым не надо было ни выходить за этих мужчин замуж, ни рожать от них детей. Женщин спрашивали лишь о спонтанно возникающем ощущении сексуальной привлекательности показанных мужчин.

За всеми этими данными прячется сильное предубеждение. Оно заключается в следующем: женщинам нравятся мужчины с высоким уровнем тестостерона, но забота о будущем потомстве вынуждает их склоняться в пользу смешанного типажа. Но действительно ли мужчины, излучающие мужественность, склонны к неверности больше, чем красивенькие женоподобные мужчины? Выглядел ли молодой Мик Джаггер более верным мужем, чем молодой Арнольд Шварценеггер? Почему многим женщинам нравятся мужчины с полными чувственными губами, хотя такие губы считают женственным признаком? Такие губы, может быть, являются признаком способности мужчины заботиться о детях? Что привлекает женщин в красивых ухоженных руках? Какие эволюционные преимущества таятся в узкой мужской заднице?

К самым устойчивым мифам эволюционной психологии относится представление о том, что, возможно, для женщин важнейшим критерием выбора партнера является симметрия. Да, вы правильно прочитали это слово: «симметрия»! Чем симметричнее лицо и тело мужчины, тем привлекательнее он для женщин, утверждает, например, профессор биологии Рэнди Торнхилл из университета Нью-Мексико. Бывший вначале специалистом по насекомым, Торнхилл в 1980-е годы начал заниматься темой «изнасилования». Только после этого он стал папой симметрии. Симметрия — и это факт, почерпнутый из биологии насекомых, — свидетельствует о хорошем здоровье. Чем асимметричнее человек, тем, значит, сильнее он страдал от паразитов в процессе своего роста и развития. Начиная с 1990-хгодов, утверждения Торнхилла были сотни раз опровергнуты, но он упрямо продолжает навязывать их читающей публике. Высказывания Торнхилла гротескны даже с чисто биологической точки зрения. Из всех факторов, влияющих на нашу внешность — включая и симметрию, — паразиты играют наименьшую роль. В сомнительных случаях человеку стоит благодарить за слегка кривой нос собственного дедушку, а вовсе не бактерию. Если бы асимметрия в процессе роста и развития действительно была обусловлена паразитами, то в развивающихся странах число асимметричных лиц и тел было бы несравненно больше, чем в благополучных с точки зрения санитарии и гигиены странах. Но, разумеется, думать так нет никаких оснований.

Если мы хотим верно понять теорию симметрии Торнхилла, нам следует внимательно присмотреться к тому, как он опрашивал испытуемых. Молодым дамам Торнхилл демонстрировал исключительно мужские лица. Лица появлялись на компьютерном мониторе, а потом искажались. На лицах отсутствовало какое бы то ни было выражение характера, очарования или страсти. Критерий был один — есть симметрия или нет. В изображениях не было ничего, что обычно излучают реальные лица. Поразительно, но Торнхилл проводил свои исследования по раз и навсегда отработанной методике. Ни разу не было сделано попытки предъявить испытуемым живые лица, что было бы убедительнее.

Такая же притянутая за уши картина мнимого вкуса женщин вырисовывается при взгляде на перечисленные ими предпочтительные душевные и социальные качества мужчин. В своем опросе Дэвид Басс интересовался также важнейшими чертами характера потенциального избранника или избранницы. Последовательность критериев оказалась одинаковой у мужчин и женщин: на первом месте «дружелюбие», на втором — «интеллект». Никто не желает связываться со злобным и к тому же глупым партнером. У женщин, правда, главная причина такого выбора заключается в том, что дружелюбный партнер скорее всего будет готов больше вкладывать в семью, чем гнусный злодей. Не хочет ли автор сказать, что женщины, добровольно решившие остаться бездетными или перешагнувшие детородный возраст, больше склонны уживаться с мрачными и угрюмыми субъектами? Для эволюционных психологов женщина — в высшей степени ограниченный биологический вид: их интересует исключительно размножение и воспитание потомства.

Что еще важно для женщин? О циничных играх серых сорокопуток в духе Макиавелли мы уже говорили. Уильям Оллмен по этому поводу цитирует «один опрос о критериях выбора партнера, проведенный среди студенток медицинского факультета». Опрос выявил, что «эти молодые женщины, несмотря на то, что сами рассчитывают на высокий уровень жизни и финансовую независимость, в своих мечтах чаще всего видят мужчину с большим доходом и высоким социальным статусом» (31). Таким образом, за объяснение основ поведения «женщин» вчера, сегодня и завтра берется результат опроса ограниченного контингента американских студенток-медичек. Тот, кто довольствуется подобными аргументами, мог с равным успехом написать, что «в кратковременных связях целью женщины является содрать с партнера как можно больше материальных благ». Этот феномен Басс называет «извлечением ресурса»; предельный случай — проституция. Изданных исследования вытекает, что женщины, склонные к мимолетным связям, хотят таких любовников, которые демонстрируют свою щедрость при первом же свидании (32).

Можно согласиться с тем, что многие женщины предпочитают мужчин, которые с помощью денег и своего высокого положения обеспечивают им красивую жизнь. Но и мужчины в большинстве случаев ждут того же от женщин. Как правило, деньги повышают возможность самореализации личности вне зависимости от заинтересованности в воспитании потомства. То, что многие женщины из таких соображений предпочитают пожилых мужчин, также является фактом, не требующим доказательства. Однако нередко это предпочтение меняется, когда женщина перешагивает сорокапятилетний рубеж; по крайней мере так происходит в тех случаях, когда женщина вполне обоснованно рассчитывает привлечь молодого партнера. Мадонна и Деми Мур не представляют здесь исключения.

То, что «надежность» и «власть» привлекают женщин, неудивительно. Но по данным опроса Басса выше этих двух критериев женщины ценят совершенно иное мужское качество: юмор! У эволюционных психологов пока нет объяснения этого факта. Мы ничего не знаем о юморе каменного века. Не нашли пока и какой-нибудь потешной птички, блещущей веселым остроумием. Правда, при известной доле фантазии, можно и здесь прибегнуть к обычной схеме. Лично я хочу сказать, что юмор — великолепное средство от паразитов! Разве смех не укрепляет психику и иммунную систему? Определенно, веселые люди живут дольше мрачных субъектов и имеют возможность до старости распространять по миру свои драгоценные гены. Неудивительно поэтому, что человек такой смешливый биологический вид.

Стоитли продолжать дальше эту игру? Должныли мы вслед за Бассом и руководствуясь данными, полученными им в 1993 году в опросах американских студентов, поверить в то, что мужчина в своей жизни желает в среднем переспать с восемнадцатью женщинами, а женщины — всего лишь с четырьмя или пятью мужчинами? Это абсурдно низкое число, к тому же весьма загадочное, если учесть, что мужчины думают только об одном — оплодотворить своим генами как можно больше женщин. Воистину, мир полон чудес: согласно Бассу, женщины охотно заводят романы с мужчинами, занимающими высокое общественное положение, так как они могут «предложить» лучшие гены. Так ли это? Что это за гены — гены власти и богатства? Правда ли, что у людей, как у горилл, самое высокое положение занимают самые здоровые? Должны ли мы верить пуританским россказням Басса о том, что в женских изменах стремление к половому удовлетворению «не играет главной роли», и что основное — это желание длительных отношений? (33).

Промежуточный итог? Многие мужчины предъявляют к женщинам одинаковые требования, и многие женщины предъявляют одинаковые требования к мужчинам. Многочисленные исключения лишь подтверждают это правило. Мужчины в большинстве своем любят привлекательных, веселых, дружелюбных и умных женщин. Еще лучше, если у такой женщины есть деньги. Мы и раньше об этом догадывались, но Дэвид Басс доказал это научно. Дальнейшие обобщения — это опасная спекуляция. Есть мужчины и женщины, выбирающие не тех партнеров. Встречаются люди, находящие чрезвычайно привлекательным потенциального полового партнера, но не способные и не желающие с ним жить. Одни руководствуются сексуальным вожделением, а другие — трезвым расчетом. Есть люди, проявляющие особую склонность к конкретным чертам характера или физическим качествам. Есть люди, влюбляющиеся в улыбку и забывающие обо всем остальном. Есть мужчины, любящие пожилых женщин, и женщины, влюбляющиеся в молодых мужчин. Есть люди, влюбляющиеся в смертельно больных и вступающие с ними в брак. Я хочу привести слова, которым уже почти 140 лет: «Человек скрупулезно изучает характер и родословную лошадей, быков и собак, прежде чем допустить их спаривание. Когда же речь идет о его собственном браке, человек редко проявляет такую предусмотрительность, а иногда и не проявляет ее вовсе» (34). Человек, написавший это, не был философом, рядящимся в тогу биолога. Его имя — Чарльз Роберт Дарвин!

Неразумная культура

Все живущие сегодня люди обладают выкованной в ходе эволюции наследственностью. Именно эволюция сформировала их физические тела и их психику. Все это верно. Спорным, однако, представляется утверждение о том, что и поведение человека сформировалось в результате биологической эволюции. Дарвин предположил, что в этом отношении влияние эволюции было довольно слабым. Вероятно, человек — единственное животное, которое становится в некоторое отношение к самому себе и формирует для себя свой образ. Эта способность позволяет человеку отклоняться от данных природой образцов. Поскольку люди всего мира ведут себя сходным образом, постольку эволюционные психологи считают, что наше поведение обусловлено сложившейся в ходе биологической эволюции наследственностью. Но этому факту можно дать и другие объяснения. Так, например, в подавляющем большинстве современных культур моногамия является общепринятой формой связи мужчины и женщины. Повсеместно во множестве культур находим мы предписание моногамии — будь то иудаизм, христианство или буддизм; моногамия господствует в Южной и Северной Америке, в Европе и во многих регионах Азии. Но сформулированный сегодня в виде заповеди закон моногамии ни в коем случае не доказывает, что моногамия была характерна для наших первобытных предков. То, что сегодня, несмотря на полигамную предрасположенность человека, господствует моногамия, не является следствием действия некоего эволюционного «модуля» моногамии. Намного важнее здесь культурные аспекты. Иудаизм предписывал моногамию во избежание эпидемий. Римское право предписывало моногамный брак с тем, чтобы не допустить конфликтов из-за наследства. Из этих предпосылок развилась наша западная христианская мораль.

Если считать биологию глиной, то культура — это гончар, придающий глине определенную форму. Различие между материалом и формой может быть очень значительным. Если верить биологам, то смыслом существования мужчины является его генетический вклад в массовое вое-производство нашего вида. В Германии 2008 года такие взгляды, однако, не проходят. В апреле 2008 года журнал «Шпигель» провел опрос среди двух тысяч немцев и немок. Респондентам задали вопрос: «Что важнее секса?» (35). Только 40 процентов опрошенных немецких мужчин ответили: «Ничто — секс важнее всего на свете». Если бы нами безраздельно управляла биология, как полагают Гринстайны нашего мира, и если бы была справедлива Доукинсова теория «эгоистичного гена», то такой ответ был бы совершенно немыслим. Да и 22 процента немецких женщин, ответивших, что не видят в своей жизни ничего важнее секса, тоже слишком много для подтверждения этих теорий. Еще менее объяснимыми оказались ответы на вопрос: «Заключается ли смысл жизни в счастливой и гармоничной совместной жизни?» Положительно на этот вопрос ответили 63 процента опрошенных женщин. Пожалуй, маловато. Напротив, эта тема задевает за живое, как выяснилось, мужчин. Утвердительно на второй вопрос ответили 69 процентов респондентов мужского пола! Только 56 процентов опрошенных женщин видят смысл жизни в том, чтобы иметь детей. Что с ними случилось? Отказала биологическая программа? У мужчин процент утвердительных ответов равнялся 48.

Здесь отчетливо выступает на поверхность ошибочность суждений поборников эгоистичного гена: несомненно, передача наследственности немыслима без полового влечения. Влечение стоит на службе размножения. Это верно. Но при этом интересно следующее: само влечение ничего об этом не знает! У него свои собственные интересы. Наше сексуальное вожделение выступает совершенно независимо от его исходной роли в размножении. Вместо четкой линии, связывающей через половое влечение гены с зачатием, мы имеем цепь, отдельные звенья которой мало зависят друг от друга. Другими словами: если в мире существует влечение, то служит оно прежде всего самому себе. Влечение можно уподобить гонцу — гонцу, который, уйдя от хозяина, забыл о данном ему поручении — ведь в мире можно пережить так много других захватывающих приключений.

Можно согласиться с тем, что лишь условиями современной жизни можно объяснить нашу склонность слишком многое объяснять давлением генов. Не каждый из нас располагает достаточным временем и деньгами для создания семьи. Но аргумент не верен по своей сути, ибо если верно, что наши гены неумолимо вынуждают нас к размножению, то почему мы не подчиняем все наши прочие потребности этому принуждению? Как нам удается держать под замком наши эгоистичные гены? И, ради Бога, кто-нибудь знает, в каком месте нашего мозга происходит диалог между генами и разумом, диалог, результат которого так часто выходит за рамки разумного? Эволюционные психологи не знают ответа на этот вопрос, да, собственно, они его даже не ставят. По их мнению, культура обладает совещательным голосом и правом вето в вынесении решения о запрете биологических влечений. Но как эта «Война миров» будет развиваться дальше, им в голову не приходит.

Напротив, я считаю, что такой войны вообще не существует. Наши гены отнюдь не столь эгоистичны, как думают некоторые. И манипулируют они нами отнюдь не так беззастенчиво, как полагают эволюционные психологи. Наверное, наша наследственность изрядно заражена культурой. По крайней мере наше половое влечение несет на себе культурный отпечаток, едва ли менее глубокий, чем отпечаток биологический. «Чем более высокое место занимает организм на иерархической лестнице, — писал уже в конце XIX века русский философ Владимир Соловьев, — тем больше ограничено его стремление к размножению, но тем больше становится сила полового влечения» (36). Но как можно это объяснить?

Культура есть продолжение биологии. В этом пункте нет ничего противоречивого. Главный вопрос состоит в том, каким образом культура становится таким продолжением. Эволюционные психологи считают, что культура продолжает биологию биологическими же или квази-биологическими средствами; напротив, критики эволюционной психологии считают, что культура продолжает биологию иными средствами.

Основанием справедливости второго взгляда мог бы стать тот факт, что уже в течение нескольких тысячелетий продолжительность жизни человека стала больше, чем это необходимо с биологической точки зрения. Прежде всего это касается женщин. Обычно они сохраняют половую активность и после окончания детородного возраста, т. е. дольше, чем это требуется для размножения. Однако для эволюционных психологов просто не существует женщин, перешагнувших сорокапятилетний возраст, во всяком случае, они не рассматриваются как сексуально активные существа. В лучшем случае это бабушки, несущие вспомогательную функцию по воспитанию потомства. Все вертится вокруг спаривания! В анналах эволюционной психологии можно найти тонны исследований, проведенных среди студенток американских колледжей, но едва ли вы найдете там работы, посвященные женщинам старше 45. Такой опрос, кстати, был бы в высшей степени поучительным, так как следует допустить, что такой опрос привел бы к значительному изменению известного образчика половых предпочтений. Стало бы отчетливо ясно то, что бесспорно и так: секс — это нечто большее, чем воспроизведение генов. Если бы это было не так, то у женщин сексуальный интерес угасал бы тотчас по миновании детородного возраста. Вероятно, все же не совсем верно, что к половым отношениям нас вынуждают только наши гены. Ибо что вынуждает нас к сексу по окончании репродуктивного периода?

Вторая площадка, на которой эволюционные психологи терпят фиаско, это гомосексуальность. Коротко говоря, для гомосексуального влечения и однополой любви у нас нет никаких биологических объяснений. Гомосексуальность бессмысленна с биологической точки зрения, но почему, несмотря на это, она стала возможной? Мы можем спокойно пропустить те немногочисленные авантюрные теории, которые пытаются придать гомосексуальности какой-то биологический смысл. Гомосексуальность не является ни результатом перенаселения, ни феноменом, дающим шанс заняться сексом гетеросексуальным самцам низкого ранга. Во всяком случае, никто не слышал о леммингах-гомосексуалистах, появляющихся при недостатке пищи. Надо еще изобрести интеллект, который в случае нужды в мгновение ока превращал бы животных в гомосексуалистов. Фактически гомосексуализм абсолютно бесполезен для эволюции. Поэтому для большинства эволюционных психологов гомосексуальность — это не таинственная стратегия природы, а всего лишь ее дефект. Что происходит с эгоистичными генами у гомосексуалиста? Они спят или неверно включаются? Может быть, гомосексуализм — это результат наследуемой мутации? Сенсационных сообщений об открытии «гомогена» было великое множество; правда, отсутствуют указания на такие открытия и их доказательства. После каждого такого открытия публиковались данные об умопомрачительных результатах опровергающих исследований.

Нет, думается, все это каким-то образом связано с культурой: например, то, что некоторые пары не хотят иметь детей, хотя без труда могли бы их родить. Или то, что женщины продолжают заниматься сексом и после наступления менопаузы, или то, что каждый двадцатый мужчина и каждая тридцатая женщина проявляют склонность к гомосексуальности. Даже наши ближайшие сородичи во многих случаях уклоняются от исполнения своих генетических обязанностей. Чем внимательнее эволюционные психологи присматриваются к ним, тем большее разочарование испытывают, видя, как шимпанзе и бонобо беззастенчиво уклоняются от оптимального поведения, чем вынуждают означенных эволюционных психологов напрягаться в поисках объяснений. Эх, если бы мы были гориллами! Тогда все было бы очень просто, а? Самки шимпанзе готовы совокупляться в кустах не только с вожаком стада, но и с самцами более низких рангов. А уж дамы бонобо и подавно не спрашивают: «Кто тут самый сильный и с самыми лучшими генами?» Они отдаются самцам, руководствуясь симпатиями и возможностями.

То, что верно в отношении наших ближайших сородичей, никак не подходит нам, людям. Идефикс эволюционных психологов заключается в том, что мы постоянно ищем генетически наиболее приспособленных — на языке эволюционных психологов они называются самыми красивыми и здоровыми — партнеров. Объективных данных в пользу такого взгляда мало — как психологических, так и эволюционно-биологических.

Как правило, люди прежде всего ищут одного: подходящего партнера. Как у мужчин, так и у женщин не всегда партнером по размножению становится самый красивый или самый заботливый. Причины этого могут быть биографические. А также эволюционно-биологические. Биографическая причина заключается в том, что желание иметь детей зависит от ситуации, в которой в данный момент находится человек. Вероятно, самый красивый партнер, с которым мы ложимся в постель в 18 лет, сразу становится противен нашим генам, если дети помешают продолжению учебы или получению профессии. Есть множество идей, которые человек обычно хочет воплотить в жизнь, прежде чем обзавестись семьей и детьми. Есть другая причина отказа от деторождения — наличие в семье достаточного числа детей, может также случиться, что в семье не хватит денег на их воспитание, и т. д. Но и с точки зрения эволюционной биологии выведение породы лучших и красивых особей среди людей представляется бессмыслицей. Об этом говорит даже самый поверхностный взгляд на реалии жизни: красивые и богатые люди имеют детей не больше, чем невзрачные и бедные.

От чего это зависит? Почему на встрече выпускников вы вдруг обнаруживаете, что из трех школьных красавиц две остались бездетными? Почему некрасивый и совершенно неспортивный увалень из вашего класса стал главой семьи и обзавелся шестью детьми?

Фраза Дарвина о том, что человек, оставляя потомство, не следует разуму и логике, которые он применяет к разведению коров, содержит великую мудрость. Основание так считать заключается в том, что мы не можем — в долгосрочной перспективе — распоряжаться дальнейшей судьбой наших собственных генов. Я могу иметь четверых детей, но они не подарят мне ни одного внука. Напротив, единственное дитя может сделать меня многодетным дедушкой. Второе основание заключается в том, что сексуально и эмоционально привлекательные люди обычно хорошо осведомлены об этих своих достоинствах. Соответственно они становятся разборчивыми, пожалуй, даже слишком разборчивыми. Третья причина состоит в том, что сексуально привлекательные люди отнюдь не всегда являются безусловными поклонниками большой семьи. Коротко говоря, идея о том, что генетически наиболее приспособленные люди оставляют самое многочисленное потомство, является чистейшим вздором.

Как культура формирует нас?

Чарльз Дарвин очень хорошо понимал, что у него возникнут большие трудности, если он попытается перенести свою мысль о «естественном племенном отборе» на человека. Когда в 1859 году из печати вышла книга Дарвина о происхождении животных и растительных видов путем естественного отбора, многочисленные английские и прежде всего немецкие естествоиспытатели и философы поспешили приложить этот принцип к человеку. Дарвин, напротив, отнесся к такой идее весьма скептически. На целых 12 лет он отошел от научной деятельности и за это время посетил в Южной Англии множество мест, где разводили быков, собак и голубей. Особи этих домашних животных получались не в результате естественного отбора, а в результате искусственного их отбора человеком. Отсюда появилось волшебное слово: «половой отбор». В переводе на человеческий язык это означает следующее: лучшие самцы спариваются с лучшими самками. Вероятно, это в равной степени относится и к природе таких высокоразвитых семейств, как птицы и млекопитающие? Но кто является в природе зоотехником? Самки оленей предпочитают самых сильных оленей, самки павлинов (здесь Дарвин ошибался) предпочитают павлинов с самыми красивыми и длинными хвостами. Отбор высших и лучших является, таким образом, природным, естественным принципом. Этот принцип вытекает из логики выбора партнера. Окрыленный этим открытием, Дарвин поспешил представить его на суд ученой и неученой публики. Все высшие животные размножаются путем «полового отбора», и, поэтому всегда выбирают себе партнеров, представляющихся им наилучшими с генетической точки зрения. Странность такого взгляда заключается в том, что существует один-единственный вид, внутри которого начисто отсутствует такая форма половой селекции. Как на грех, этим видом оказался тот, ради которого была создана теория Дарвина: это человек.

Правда, Дарвин тогда не знал, что человек — отнюдь не единственное исключение. Большинство обезьян в размножении не придерживается правил, разработанных скотоводами для быков, да и среди птиц встречается множество исключений. Но из всех животных только у человека — так, во всяком случае, кажется — «половой отбор» целиком и полностью отдан на волю случая. Такой, с позволения сказать, отбор, невозможен с биологической точки зрения именно потому, что становится причиной стойких телесных нарушений. Там, где великие максимы эволюционной психологии подменяются нашей логикой выбора партнеров, изуродованная действительность начинает сползать в пропасть. Следствие — высокомерие и культурный пессимизм. Другими словами: если теория не соответствует действительности, то либо очень многие люди вскоре станут неизлечимо больными, либо все человечество постепенно выродится.

Если этот взгляд на вырождающееся человечество верен, то мы имеем полное право спросить: где и когда существовало нормальное состояние? Может быть, в каменном веке? И каким оно было до этого? Где прикажете искать былое нормальное состояние отбора современных слонов? Среди мастодонтов, мамонтов, среди современных африканских слонов, слонов азиатских? Или оно, это состояние, наступит только в будущем? Тот, кто объявляет каменный век эпохой нормального состояния человека, расцвета его «истинной природы», тот превращает промежуточное биологическое состояние в константу. Но эволюция не терпит констант, она признает только изменения и переменные величины. Тот, кто хочет верно понимать природу, должен понять, что она непрестанно меняется; никто не видел такой точки отсчета, как «истинная природа» человека. Утверждения, описывающие человека как исключительно биологическое существо, некорректны не потому, что они биологические, а потому что они ущербны именно с биологической точки зрения.

Есть превосходное, часто цитируемое изречение консервативного католического философа Карла Шмитта: «Тот, кто произносит слово “человечество”, лжет!» Это строгое предостережение. Шмитт имеет в виду, что нельзя легкомысленно обобщать всех людей — ни культурно, ни биологически. Конечно, верно, что в каменном веке у человека были лучше, чем у современного человека, развиты определенные участки головного мозга. Вполне вероятно и то, что с тех времен наша наследственность не претерпела значительных изменений. Но весьма легкомысленно верить, будто, зная это, можно точно определить, как развивался человек после каменного века.

Наиболее сильным возражением против такого объяснения человеческого поведения является сама биологическая природа человека. Как уже было сказано в предыдущей главе, в течение прошедших эпох уцелели не только лучшие телесные и психические признаки. Выжить могло все, что не слишком вредило человеку. В организме человека (по крайней мере современного) есть много нефункциональных признаков, не дающих человеку никаких эволюционных преимуществ. Нам не нужны ни слепая кишка, ни волосы под мышками, а мужчинам, кроме того, не нужны соски. Некоторые анатомические образования представляются избыточными, но не слишком вредными реликтами первобытных эпох; другие особенности — например, голубые глаза — являются генетическими дефектами, которые, однако, не обрекли на вымирание их носителей.

Весьма значительная часть наших органов — как выше, так и ниже пояса — определенно предназначена не для зачатия; радует, что это обстоятельство тоже нисколько не ускорило наше вымирание. Почти все наше поведение (за исключением еды, питья, сна и зачатия) и почти вся наша культура могут с биологической точки зрения рассматриваться как безвредная избыточность. И только с этих позиций, а не с точки зрения предполагаемых биологических функций поведения и культуры, можно понять природу этих последних. «Из такого кривого дерева, из какого сделан человек, невозможно изготовить ничего прямого», — посетовал как-то философ Иммануил Кант. Во всяком случае, не с помощью биологии.

Окружающая среда, созданная человеком, предъявляет мозгу иные требования, нежели среда природная. Обучение в школе — это нечто иное, чем обучение элементарной ориентации в дремучем лесу. Телевидение влияет на наш мозг иначе, нежели впечатления от прогулки на природе. Чтение книг требует других способностей, отличных от способности изготовить ручное рубило. Эти новые требования так велики и оставляют такой глубокий отпечаток, что невозможно себе представить, что они не оказали влияния на нашу наследственность. Тот факт, что этот процесс не улавливается методами современной генетики, еще не означает, что такие изменения не происходят.

Догму о неизменности наследственного материала в 1883 году ввел в науку немецкий биолог Август Вейсман, когда в своем докладе «О наследственности» заявил, что между наследственным материалом и внешней средой отсутствует обмен. Впоследствии стали, напротив, накапливаться данные о том, что наше поведение все-таки может влиять на наследственность. Волшебное слово здесь — «эпигенетика». Речь идет об исследовании тех механизмов, которые следят затем, какая наследственная информация в определенных условиях активируется у данного живого существа, а какая — нет. От этого направления можно ожидать много интересного.

Эволюция — это не математическое руководство и не тетрадь расчетов с формулами, которые природа всегда и безошибочно применяет, это не разработанный генеральным штабом план успешного наступления — это поле случайностей, бессмысленных взаимодействий и арена выступлений способностей и форм, не играющих никакой функциональной роли. Коротко говоря, природа — это не чисто убранный, приведенный в порядок дом, и она не станет таковым от использования какой-то одной, стремящейся все объяснить теории.

Пока эволюционные психологи видят движущую силу эволюции только и исключительно в генах, человеческая культура в нашем современном обществе считается чем-то вспомогательным по отношению к врожденным вожделениям. Самостоятельная культурная эволюция считалась и считается чем-то немыслимым. Или ее рассматривают как чистую копию генетической эволюции, как, допустим, в концепции «Мете», принадлежащей Доукинсу — концепции «культурного гена». Точно так же, как с помощью генов копируется, а затем передается генетическая информация, так и «тете» — культурные представления — тоже копируется, а значит, и наследуется. Такая вот идея. В реальной жизни, однако, культурные феномены распространяются не простым путем «копирования», как считает Доукинс. В культуре возникают новые идеи и их вариации, которые нельзя приравнивать к случайным биологическим «мутациям». Таким образом, в человеческом мире, так же, как и в царстве животных, происходит много нового и — и это очень отрадный факт — на первый взгляд бессмысленного.

Многие певчие птицы подражают пению других птиц, например жулан. Он копирует чужие песни не просто так, а красиво разнообразит свои трели. Очевидно, в этом нет какой-то высшей цели. То, что самки жулана теряют голову от своих самцов, поющих, как дрозды, маловероятно и не доказано. (О тайной страсти жуланих к дроздам ничего не известно, во всяком случае, пока.) Сами дрозды в последнее время начали имитировать звонки мобильных телефонов. Чем бы дитя ни тешилось… Природа, как представляется, признает не только смысл. В сексуальности человека дела обстоят точно так же.

Вся человеческая культура — это культура, рожденная из подражания и вариаций. Дети учатся вести себя, глядя на родителей, сестер, братьев и друзей, усваивают знания и правила поведения в школе. Знания подвергаются сомнению и видоизменяются. Без сомнения, это эволюция, но не генетическая, а эволюция какого-то иного уровня: культурная эволюция.

Мы видим, что эволюционная психология, выстроенная на фундаменте концепции «эгоистичного гена», представляет собой довольно интересный тупик, из которого можно извлечь полезные уроки. Мужчины и женщины воспринимают друг друга не так просто, как, по мнению эволюционных психологов, они должны это делать. Представители противоположных полов в своем поведении не всегда подчиняются половым стереотипам. Но нет ли стереотипа в этих отклонениях от стереотипа? Может быть, эволюционные психологи правы хотя бы в этом? Собственно, если даже культура формирует нас, то не делает ли она это с женщинами не так, как с мужчинами, используя в процессе разные биологические механизмы? Насколько вообще отличаются друг от друга мужчины и женщины? И что мы, собственно говоря, об этом знаем?

Веселые книги, сомнительные исследования

Аллан Пиз ходил когда-то по квартирам и продавал по дешевке резиновые губки, и было ему тогда всего десять лет. В 21 год он был сказочно богат, сделав состояние на страховании жизни. Он был назван самым успешным молодым миллионером Австралии, прославившись как человек, способный продать что угодно кому угодно. Дружбы таким образом не заведешь; возможно, что Пиз — это не настоящая его фамилия.

В один прекрасный день Аллан познакомился с молодой моделью. Барбара была такой же, как Аллан, только красивее. В 12 лет она уже была моделью, ходила по помосту, зарабатывая на «тойоту» и «кока-колу». Барбаре было немного за 20, когда она открыла собственное модельное агентство. Аллан и Барбара поженились. Здесь-то им в голову и пришла одна блестящая идея. Они будут писать книги и станут еще богаче. Книги о себе, о мужчинах и женщинах, о том, почему вместе они часто бывают несчастны, а часто — счастливы. Исходный тезис таков: мужчина и женщина не просто разные, они совсем разные.

Конечно, Аллан и Барбара не были ни психологами, ни антропологами, ни неврологами. Они — деловые люди, бизнесмены. Все, что молодые супруги находили в науке подходящего, они полировали, спрямляли, выворачивали и делали красивым. Результат: 16 книг на 50 языках, проданные в 100 странах. В мире напечатано 20 миллионов экземпляров сочинений супругов Пиз для мужчины и женщины. В процентном отношении все остальные страны по изданию этих книг опередила Германия. Пять миллионов экземпляров книг Пиза стоят на книжных полках в немецких квартирах. Пять миллионов немецких читателей знают, например, такие книги, как «Почему мужчины лгут, а женщины верят» и «Почему мужчины непослушны, а женщины не умеют парковаться».

Книги супругов Пиз забавны. Многое в них похоже на правду. Часто быть похожим на правду не значит быть правдой, но ведь миллионы людей не могут одновременно заблуждаться, не так ли? Между тем концерн Пизов уже давно перешел в следующую весовую категорию. Книги, DVD-диски, телевизионные шоу, консультации, семинары, тренинги. И всегда на переднем плане парочка лучезарно улыбающихся австралийцев, не отягощенных ни возрастом, ни академическими званиями. Блистательная пара, показывающая все как есть.

В мире сейчас есть только один человек, сумевший обойти австралийцев. Это американец, умудрившийся продать 40 миллионов экземпляров своих 16 книг. Основной тезис: мужчины и женщины разные, абсолютно разные. Самые успешные книги: «Men are from Mars, Women are from Venus» («Мужчины с Марса, женщины с Венеры»), Короче, мужчины другие, и женщины тоже.

Впрочем, и сам Джон Грей совершенно другой. Он может похвастаться солидным возрастом (57 лет) и даже дипломом. Сам себя Грей называет семейным психотерапевтом, а это нечто большее, нежели «инструктор по общению», как именуют себя супруги Пиз. Свой диплом Грей получил в Колумбийском Тихоокеанском университете, где изучал «Психологию и человеческую сексуальность». Колумбийский Тихоокеанский университет был частным учебным заведением, прославившимся легкостью обучения и известным в народе, как «мельница дипломов». В 2000 году это веселое учебное заведение было по решению властей закрыто; выпускники его ценятся невысоко. Вероятно, Джон Грей не слишком сильно отличается от прочих.

Также, как Пизы, Грей руководит процветающим учреждением — Институтом межчеловеческих отношений. Так же, как австралийцы, он ищет корень различия между полами в каменном веке. Правда, каменный век Грея пребывает в космосе — на Марсе и на Венере. С Алланом и Барбарой Пиз Джона Грея объединяет тенденция к систематизации и идеологическому упрощению западной культуры. Делают они это с помощью непритязательных милых анекдотов и легковесных замечаний теоретико-познавательного свойства, заимствованных у салонных острословов. С легкой руки Пизов и Грея миллионы людей живут с твердым убеждением в том, что мужчины — это «глуховатые, слабо видящие, но великолепно ориентирующиеся на местности охотники», а женщины — «пространственно ограниченные, обожающие сплетни собирательницы». Перед таким массовым внушением склонил бы голову и сам Зигмунд Фрейд.

В предыдущих главах мы уже рассмотрели состояние наших научных знаний о том, как обстояли дела в каменном веке. С вашего позволения, я не буду касаться результатов новейших исследований Венеры и Марса. Будем считать ссылки на жизнь наших предков всего лишь доисторической приправой к результатам наблюдений нашей современной повседневной действительностью. Если вы встретите в какой-нибудь книге слова «американские ученые установили…», то можете смело листать книгу дальше. Американские ученые уже так много всего установили, что давно пора спросить, кто именно установил, в каких условиях и каким методом.

По своему научному содержанию эти книги имеют отношение скорее к вечерним ток-шоу, нежели к университетам. При этом особенно некрасиво смотрятся навязываемые многими немецкими книжками такого рода ролевые игры: некий Клаус и какая-то Габи рассуждают об уходе за детьми и билетах в кино, а в конце этого сборника диалогов из радиопередачи для школьников помещается мораль: вы или мужчина, или женщина, третьего не дано! Я не прав? Но, во всяком случае, в последних строках составители книжки не забывают поместить пару умных советов: «В спорах не задевайте личное достоинство партнера, не бейте его ниже пояса» или «Время от времени дарите жене цветы», ибо американские ученые открыли…

Для того чтобы понять успех подобных книг, надо спросить, в чем заключается их очарование. Они забавны, просты и понятны. Их можно открыть на любой странице, и сразу становится ясно, о чем идет речь. Но на более глубоком уровне эти книги удовлетворяют две самые большие потребности нашего общества. Одна потребность, о которой я уже упоминал, это поиск точки опоры. В сравнении с культурой биология влияет на нас невероятно просто, убедительно и логично — во всяком случае, тогда, когда ее целенаправленно упрощают и неверно подают. Наша вера во всемогущество биологической науки взлетела на головокружительную высоту. Люди, манипулирующие генами, клонирующие эмбрионы и изобретающие мозговые водители ритма, могут сказать, кто мы на самом деле.

Вторая потребность — это потребность в устоявшихся штампах. Общественные движения конца шестидесятых — начала 1970-х потрясли установленный в XIX веке патриархальный, освященный церковью порядок, но не смогли представить взамен ничего убедительного. Экстремистский лозунг «Все качества врожденные!» был сменен не менее экстремистским лозунгом «Все идет от воспитания!». В результате потрясения осталась полная неясность.

В книгах Грея и Пизов мы находим остроумное, подходящее для нашего времени решение. На одной странице авторы утверждают ветхозаветные клише из времен, предшествующих эмансипации: мужчины похотливы, агрессивны, властолюбивы и мыслят одномерно. Наследующей странице авторы идут на попятную. Мужчины просто любят быть невыносимыми, и, поэтому не стоит их бояться — над ними можно лишь посмеиваться! Женщины болтливы, невнимательны, легко теряются в мыслях и незнакомых городах. Но мы можем посмеяться и над этим. Мы же знаем, что в социальном плане женщины давно положили мужчин на обе лопатки.

С повышением значимости понятия «умственный труд» женщины в течение последних 20 лет действительно стали в какой-то степени господствующим полом. На самом деле мужчина, конечно, может быть лучшим автомехаником, чем женщина, но в деле обучения и консультирования он перестал быть хозяином положения. За это ему надо простить его первобытные замашки, ибо почти все, что мужчина должен делать лучше, потеряло сегодня всякий смысл. Острый взгляд опытного охотника ныне бесцельно упирается в пустоту.

Единственный пункт, в котором женщины остаются такими же примитивными, как и 100 тысяч лет назад — это поиск лучших генов для своих детей. Дело в том, что гормоны женщины остались теми, что были прежде, и поэтому женщины, как и раньше, способны к одним вещам, но не способны к другим.

Дизайн каменного века, гормональный состав крови и различное строение головного мозга определяют мужчину и женщину, определяют окончательно и бесповоротно. По той же причине, если верить Пизам, «женщины смеются над голым мужчиной», а «мужчин привлекают голые женщины», а все «мужчины переступают с ноги на ногу, когда чистят зубы» не только в Австралии, Канаде, США и Европе, но и на берегах Амазонки, на Северном полюсе и в Казахстане. В умении делать скороспелые выводы и переносить результаты единичных наблюдений на весь остальной мир Пизам предшествовали Дэвид Басс и другие эволюционные психологи. Согласно нашим авторам, в женской измене главную роль играют материальные соображения, например возможность «носить дорогие наряды, сделать успешную карьеру, пользоваться дорогими украшениями и ездить на шикарном автомобиле за счет партнера» (37). И это вся общность человечества, обусловленная единым биогенетическим происхождением? Наблюдения, сделанные в племени мбути, живущем в лесах Итури и среди бушменов Намибии, заставляют в этом усомниться.

Отнюдь не все, что отличает некоторых мужчин от некоторых женщин в Австралии, Европе и США, обязательно сводится к наличию специфически половых «модулей» в головном мозге. Эволюционные психологи точно так же, как их сателлиты из научпопа, охотно ссылаются на результаты исследования головного мозга. Срезы мозга мужчины и женщины должны доказать, насколько велико различие в мышлении представителей противоположных полов, и если это так, то, по логике вещей, социальные интересы мужчин и женщин тоже должны быть абсолютно разными. Согласно Джону Грею, именно различиями в строении мозга можно объяснить, почему мужчина в любви движется, как резиновый жгут, «взад-вперед», а женщина ведет себя, как «волна» — то вздымаясь, то опадая. Но разве в любви не бывает наоборот? Действительно ли мужчины и женщины любят совершенно по-разному? Насколько велика в действительности биологическая разница между мозгом мужчины и мозгом женщины?

Пол и головной мозг

Летом 1995 года, впервые приехав в Нью-Йорк, я был поражен размерами и одновременно уютностью книжных магазинов «Borders, Barnes & Nobles» и, естественно, «Strand» на углу Бродвея и Двенадцатой улицы. Целыми днями, делая короткие перерывы на кофе и булочки, я толкался в научных отделах магазинов и только к вечеру выходил в светлый, шумный и хаотичный город. Во всех магазинах на самом видном месте стояла одна научная книга: Энн Мойр и Дэвид Джессел: «Brain Sex: The real difference between man and woman» («Мозговой пол: истинная разница между мужчиной и женщиной»). Как раз в то время я начал интересоваться исследованиями мозга и был немало удивлен самим названием: действительно ли исследователи мозга знают так много об отличии женского мозга от мужского, что уже могут писать об этом книги? Мое удивление еще более возросло, когда я увидел, что это второе издание. Английский оригинал вышел в свет впервые в 1989 году. Современная наука о мозге находилась тогда в зачаточном состоянии.

Волшебным словом ученых, исследовавших головной мозг в середине 1990-х годов, было труднопроизносимое словосочетание: «функциональная магнитно-резонансная томография». Незадолго до этого японец Сейджи Огава, работавший в лаборатории «Белл» телефонной компании «АТ & Т» в Маррей-Хилл (штат Нью-Джерси), изобрел сенсационную машину: ядерно-магнитный томограф. С помощью этого аппарата можно было в режиме реального времени наблюдать на экране компьютерного монитора электромагнитные свойства крови, омывающей головной мозг. Пал барьер, в который упирались рентгеновские, ультразвуковые и электроэнцефалографические методы исследования. Совершенно сказочным способом исследователь мог теперь буквально заглянуть в головной мозг своих пациентов. Может быть, теперь удастся наконец увидеть, отчего и каким образом мужчины и женщины по-разному чувствуют и мыслят?

Книга, которую я держал в руках, была написана еще до начала победного шествия ядерно-магнитных томографов. Генетик Энн Мойр и журналист Дэвид Джессел еще до Грея и Пизов утверждали: «Мужчина и женщина не просто разные, они абсолютно разные!» На их языке это звучало, правда, несколько по-иному: «Утверждать, будто мужчины и женщины одинаковы в своем поведении и способностях — это значит строить общество, основанное на биологической и научной лжи» (38). Библиография занимала две с половиной страницы. Книга рекламировалась как решающее доказательство, основанное на данных исследований головного мозга.

Но как можно было уже в 1989 году знать, как в отличие от мужского мозга чувствует и мыслит мозг женский? Насколько велика — и, главное, насколько видима — эта разница?

Первым, кто профессионально занялся этим вопросом, был французский нейроанатом Поль Брока, работавший в Париже в конце XIX века. Брока исследовал и взвешивал мозг представителей разных национальностей. Сравнивал он и мозги мужчин и женщин. К вящей своей радости, он нашел отчетливую разницу между ними. Мужской мозг в среднем на 10–15 процентов больше и тяжелее женского. Средний вес мозга взрослой женщины 1245 граммов, средний вес мозга взрослого мужчины — 1375 граммов. Это была большая разница, даже при учете больших размеров тела мужчины. Торжествующий Брока написал, что, судя по его данным, мужчина умнее женщины, ибо «существует неопровержимая связь между развитием интеллекта и объемом головного мозга». Правда, вскоре после этого Брока потерял интерес к взвешиванию мозгов, так как один из его французских коллег показал, что мозг среднего немца весит больше, чем мозг среднего француза. Такого патриот Брока доказывать не желал.

То, что в большом мозге сокрыт больший интеллект, есть бессодержательная спекуляция. В нашем мозге более ста тысяч миллиардов нервных клеток; в жизни мы пользуемся лишь ничтожной их долей. Намного важнее величины мозга паттерны активации нервных клеток и переключения связей между ними. Нет поэтому ничего удивительного в том, что, согласно данным недавних исследований, лучшую способность женщин к языкам можно объяснить большим числом клеток серого вещества в определенном участке коры головного мозга.

Но если размеры мозга не играют никакой роли в его функции, то, может быть, у женщин по-иному устроены релейные сети мозга? «Женщина мыслит правым полушарием, а мужчина — левым», — гласит избитая мудрость. Но верна ли она?

Мозг человека выглядит, как раздутый грецкий орех, а по консистенции напоминает сваренное «в мешочек» яйцо. При поверхностном осмотре обе половины головного мозга выглядят совершенно одинаково. Однако при более тщательном исследовании между ними можно выявить значительную разницу. Важные центры головного мозга располагаются либо в правом, либо в левом полушарии. Если бы представители одного пола мыслили только одной половиной своего мозга, то это были бы в лучшем случае умственно отсталые особи с пониженной жизнеспособностью. Тем не менее анатомическая разница между женским и мужским мозгом действительно существует. Речь идет, правда, о двух бороздах коры. Первая расположена между лобной и теменной долями: центральная борозда. Вторая борозда проходит между височной и теменной долями: сильвиева борозда. В левом полушарии эта борозда несколько длиннее у мужчин, причем у всех мужчин.

Спасибо, что нашлось хотя бы одно отличие, и теперь, уже в течение трех десятков лет, ученым есть о чем оживленно дискутировать. Основное удовольствие им доставляет сильвиева борозда, ибо заканчивается она у зоны Вернике, отвечающей за понимание речи. Для американского нейропсихиатра Луэнн Бризендайн — это неопровержимое доказательство того, что у женщин больше площадь центра общения (коммуникации). В своем бестселлере с подозрительным названием «Женский мозг» она пишет: «Девочки благодаря большей площади центра общения более словоохотливы, чем их братья» (39).

По этому поводу сомнения охватывают не только меня — болтливого брата двух молчаливых сестер. Дело в том, что, во-первых, зона Вернике — не единственный центр коммуникации в головном мозге, а лишь часть сложной сети. Во-вторых, длина борозды не является неким ограничивающим фактором. Нет сомнения в том, что существуют мужчины — мастера общения и блистательные синхронные переводчики, так же, впрочем, как женщины, лишенные всякого дара к языкам — как такое возможно?

Совершенно очевидно желание ученых объяснить различие в дарованиях мужчин и женщин мелкими анатомическими особенностями. То, что женщины обладают большими языковыми талантами, чем мужчины — такая же банальная истина, как и то, что мужчины обладают лучшей способностью к абстрактному мышлению. Если это так, то необходимо должны найтись основания в наших чувствах и мыслях. Неопровержимая истина, однако, заключается в том, что ни то, ни другое невозможно обосновать с помощью длины борозд.

Эту же проблему продемонстрировали опыты с пространственной ориентацией у мужчин и женщин. С помощью магнитно-резонансной томографии удалось показать, что некоторые женщины в ходе выполнения теста пользуются более длинным путем, т. е. используют при ориентации дополнительный участок мозга, который в сходной ситуации не активируется у мужчин. Но на этом основании нельзя сделать обобщающего вывода о том, что мужчина, в принципе, обладает лучшим пространственным воображением, чем женщина. В среднем действительно мужчины ориентируются в пространстве немного лучше, но и среди мужчин встречается немало бездарных в этом отношении индивидов, неспособных представить себе вращающийся в пространстве трехмерный объект.

Как же счастливы были некоторые исследователи мозга, а с ними и многие эволюционные психологи, когда 25 лет назад было (заново) открыто еще одно различие между мужчиной и женщиной: Corpus callosum, мозолистое тело, маленький, но очень важный мостик, соединяющий правое и левое полушария головного мозга. Мозолистое тело прославилось благодаря публикации статьи исследователей мозга Кристины Де-Лакост-Утамсинг и

Ральфа J1. Холлоуэя в журнале «Сайенс» в 1982 году. Правда, еще до этого Роберт Беннетт Бин, нейроанатом из балтиморского университета Джонса Гопкинса, объявил, что в мозолистом теле заключается важнейшая разница между мужчиной и женщиной. Собственно, Бин вначале хотел доказать, что у афроамериканцев связь между обоими полушариями мозга хуже, чем у белых. Будучи в гостях в Мичиганском университете — в 1905–1907 годах — он, кроме того, открыл, что мозолистое тело мужчины немного отличается от мозолистого тела женщины.

Де-Лакост-Утамсинг и Холлоуэй объявили, что 200 миллионов волокон в задней части мозолистого тела у женщин толще, чем у мужчин. Мозолистое тело не только формой напоминает старинную телефонную трубку, оно обладает и сходной функцией. Правое и левое полушария головного мозга договариваются между собой с помощью мозолистого тела. И если авторы статьи правы, то у женщин это общение происходит быстрее и более качественно. Следствия очевидны: так как у женщин чувства и мысли согласуются лучше, то женщины обладают и лучшей по сравнению с мужчинами интуицией. Лучшая способность к одновременному выполнению нескольких задач тоже обусловлена лучшим и более быстрым проведением импульсов.

С точки зрения современности, самое удивительное в исследовании Де-Лакост-Утамсинг и Холлоуэя заключается в том, что оно до сих пор воспринимается всерьез. Мало того, что эта публикация породила настоящую истерию среди исследователей мозга, она еще и вдохновила Мойр и Джессела на создание «Пола мозга». Скрытым от публики остался тот факт, что из исследованных 28 экземпляров мозга только в половине случаев данные соответствовали заявленной теории. Начиная с 1980-х годов число публикаций по поводу мозолистого тела непрерывно росло. Это была истинная научная комедия на темы зловещего мозолистого тела. Одни ученые находили у женщин утолщение волокон в задней части мозолистого тела, другие — увеличение размеров мозолистого тела вообще. Мало того, нашлись и такие исследователи, которые доказывали, что мозолистое тело больше у мужчин! Многие исследователи — и таких подавляющее большинство — вообще не нашли никакой разницы между характеристиками мозолистого тела у представителей противоположных полов.

Этот результат ни в коем случае не должен никого обескураживать. Было бы верхом наивности предполагать, что психологические отличия мужчин и женщин можно пометить в мозге, как на географической карте. Такой сложный феномен, как язык, невозможно локализовать ни в определенной борозде, ни в определенном пучке нервных волокон. То, насколько хорошо мы говорим, пишем, строим предложения, понимаем контекст, усваиваем грамматику или погружаемся в иностранный язык, есть результат процесса, локализованного во множестве мозговых центров. И если бы мы лучше понимали этот процесс, чем понимаем его сейчас, то все равно увидели бы, что наши языковые возможности зависят от врожденных способностей, впечатлений ран не го детства, успехов и неудач в усвоении родного и иностранного языка и от многого другого. Различия в анатомии головного мозга, если и играют здесь какую-то роль, то, думается, не очень важную.

Суть проблемы можно пояснить следующим примером: выявить психологические паттерны поведения в головном мозге так же сложно, как если бы любитель вздумал разобрать компьютер, чтобы уяснить себе его программу проверки орфографии, составленную из множества нулей и единиц. Растущее число книг, объясняющих различия в строении мозга мужчин и женщин, так же сомнительны, как и упомянутая попытка.

В наши дни на этом поприще особенно отличается англичанин Саймон Барон-Коэн. Наверное, это имя показалось вам знакомым, так как у него есть довольно известный кузен, Саша Барон-Коэн, комик из «Бората». Однако Саймон Барон-Коэн — не комик. Мало того, несмотря на свои эксцентричные утверждения, он и не шарлатан. Саймон является одним из ведущих британских экспертов по аутизму. Тем не менее его популярная книга «Разные с первого дня», посвященная устройству мужского и женского головного мозга, вызывает массу споров, так как, строго говоря, Саймон Барон-Коэн — не специалист по исследованию головного мозга, а профессор психологии в Колледже Святой Троицы Кембриджского университета. Данное Барон-Коэном объяснение разницы между мужчиной и женщиной отличается незамысловатой простотой. Чем больше тестостерона продуцирует плод в чреве матери, тем больше отклоняется строение мозга плода от женской исходной «нормы». При повышении уровня тестостерона выше определенного критического уровня дело может дойти до токсического эффекта и заболевания — аутизма. Аутисты — это люди, слабо или совсем не воспринимающие чувства других, это люди, живущие в своем «собственном мире». Нормальный мужчина — это, так сказать, промежуточный вариант между женщиной и аутистом.

Если Барон-Коэн прав, то надо признать, что мозг мужчины коренным образом отличается от мозга женщины. Но не все так плохо для мужчин. Женщины действительно обладают мозгом, более способным к сочувствию и сопереживанию (Е-мозг), но зато тестостерон и здоровая порция аутизма делают мозг мужчины более склонным и способным к системному мышлению (S-мозг). Барон-Коэн считает, что эта разница заметна уже у маленьких детей. Годовалые девочки охотно и подолгу вглядываются в настоящие, живые лица, мальчики же предпочитают колышущееся мобиле с фрагментарным изображением лица. Еще чуть-чуть, и можно будет подумать, что мужчины и женщины — это два разных животных вида. Что же является причиной такого различия? Может быть, гормоны? Может быть, они делают нас разными, манипулируют нами, заставляя мужчин и женщин по-разному мыслить, чувствовать, обонять и… любить?

Гормоны

Изначально на свете было три пола. Мужской пол произошел от Солнца, женский от Земли. Но самыми совершенными были явившиеся с луны шарообразные существа, состоявшие из двух половин — мужской и женской. Это был самый совершенный пол во Вселенной. У его представителей было по четыре руки и четыре ноги, а на голове помещались два смотрящих в противоположные стороны лица. Шарообразные люди были совершенны. Эти люди передвигались, стремительно перекатываясь по земле, они могли мгновенно разворачиваться, менять направление движения, они были даровитые и умелые. Не было равных им в силе и ловкости; были они и замечательными мыслителями. Однажды этим людям пришла в голову мысль проложить себе путь на небеса, чтобы напасть на богов. Для того чтобы защитить богов, в дело пришлось вмешаться самому Зевсу. «Отныне, — провозгласил отец богов, — разделю я каждого из них на две половины, чтобы они одновременно ослабли и стали более полезными для нас, так как их станет больше. Они будут держаться прямо и ходить на двух ногах, но если они и дальше будут бесчинствовать и нарушать наш покой, то я еще раз разделю их, и придется им передвигаться на одной ноге, как волчкам». Зевс поспешно разделил шарообразных людей, разрезав каждого надве половинки, как яблоко. Люди стали двуногими и разделились на мужчин и женщин, и каждый человек с тех пор, изнывая от тоски, ищет свою вторую половинку. Влечение двух половин друг к другу и называют эросом.

История эта произвела фурор в древнем мире. Около 380 года до нашей эры философ Платон в своем «Пире» вложил эту историю о шарообразных людях в уста комедиографа Аристофана. Маловероятно, что Платон сам верил в эту историю, но он тем не менее не проявлял интереса к естественнонаучным объяснениям явлений. В отличие от своего ученика Аристотеля он допускал, что истина вещей проистекает не из самих вещей, но из охватывающих их «идей». Идеи мужчин и женщин, также, как идея их взаимного влечения друг к другу, представлялись ему логически непостижимыми, и Платон нашел выход в этой мистической истории.

Сегодня платоническому мифу о шарообразных людях существует биологическое объяснение. Оно чем-то напоминает ту древнюю сказку, но есть и несколько отличий. Вначале мы видим полное подобие. Сразу после возникновения, в чреве матери, плоды — в половом отношении — неразличимы. Пусть это звучит, как старый миф, но это так: в начале все плоды имеют один пол, а именно женский. Зевс вмешивается в развитие плода только на шестой неделе беременности. В организме эмбрионов, имеющих в генном наборе, помимо X, еще и Y-хромосому, начинает образовываться определенный белок, под влиянием которого развиваются яички, а в них начинает вырабатываться половой гормон тестостерон. У эмбрионов, у которых вместо Y-хромосомы присутствует вторая Х-хромосома, такое развитие событий исключено.

Из всех химических веществ организма именно тестостерон в наибольшей степени определяет разницу между мужчиной и женщиной. Правда, и у женщин тестостерон вырабатывается в коре надпочечников, но количество его несравненно меньше, чем у мужчин. Именно мужской гормон приводит к тому, что созревают сперматозоиды, образуются половой член и мошонка, на лице и теле растут волосы, а мускулатура и скелет становятся мощнее, чем у большинства женщин. В психологическом плане высокий уровень тестостерона вызывает половое влечение и определяет доминирующее поведение.

Предпосылкой проявления всех этих признаков и свойств является наличие в головном мозге особых рецепторов. Повышение уровня тестостерона приводит к образованию в мозге мужчины нервных клеток и нервных волокон, которых нет у женщин. В опытах на макаках резус было показано, что тестостерон оказывает сильное влияние на наши эмоции, нашу память и, естественно, на нашу сексуальность. Зависимость между уровнем тестостерона, агрессивностью и доминирующим поведением представляется тем не менее весьма сложной. Например, в группе обезьян не всегда доминирует особь с самым высоким уровнем тестостерона, но если такой самец становится альфой, то уровень тестостерона в его крови повышается приблизительно в десять раз! В отношении человека можно, следовательно, предположить, что уровень тестостерона в крови предопределен не только биологически, но зависит также от жизненных обстоятельств.

Важнейшую роль в определении разницы между мужчинами и женщинами играет отдел головного мозга, называемый гипоталамусом. По размеру этот участок не превышает горошину, но его по праву можно назвать «мозгом» нашего мозга. Расположенный в промежуточном мозге гипоталамус управляет деятельностью нашей вегетативной нервной системы. Гипоталамус влияет на температуру тела, артериальное давление крови, регулирует чувство голода, потребность в сне, а также и половое поведение. Примечательно, что у мужчин лучше развито одно из ядер гипоталамуса — преоптическое медиальное ядро (nucleuspraeopticus medialis). Показательно, что именно это ядро играет важную роль в агрессивности и сексуальности, каковые на этом уровне тесно связаны между собой.

Однако не только в вегетативном центре мозга, но и в его коре с ее высшими функциями находим мы рецепторы к тестостерону. И если при изучении анатомического строения головного мозга мужчин и женщин мы практически не обнаруживаем никаких различий, то нельзя ли предполагаемое различие полов свести к деятельности таких рецепторов?

Очень трудно дать ответ на этот вопрос. Несмотря на то, что исследователи мозга в большинстве своем предполагают, что половые гормоны влияют на наши способности к мышлению, они тем не менее не могут сказать, в какой мере и как осуществляется такое влияние. Показательный пример — результаты тестов на пространственное воображение. Многие ученые склонны полагать, что немного лучшие в среднем результаты у мужчин можно приписать влиянию тестостерона. Однако канадская исследовательница Дорин Кимура из университета Джона Фрейзера в Британской Колумбии показала, что мужчины с низким уровнем тестостерона в крови ориентируются в пространстве лучше, чем мужчины с высоким содержанием тестостерона в крови. Если это так, то предположение о том, что сверхмужественные охотники на мамонтов были гениями охоты и спортивного ориентирования, теряет всякую опору. Не стоит тогда удивляться тому, что лучшие математики не всегда являют собой воплощение грубой мужественности. Еще в школе тщедушные математики разительно отличаются от крепышей из партии любителей мопедов.

Получается, что модель Саймона Барон-Коэна, согласно которой мужчины ориентируются в пространстве тем лучше, чем более они мужественны с гормональной точки зрения, построена на песке. Сомнителен также вывод о том, что особенно женственные женщины, как правило, плохо водят машину, но зато обладают мягкосердечием и повышенной сентиментальностью. Что же касается влияния на мышление женских половых гормонов — эст-радиола и прогестерона, то, как выяснилось, они не блокируют способность к пространственной ориентации и не делают женщин болтливыми и сентиментальными.

Не приходится сомневаться в факте важных гормональных различий между мужчинами и женщинами. Но при этом надо отчетливо понимать, что уровни содержания гормонов могут сильно отличаться как у разных мужчин, так и у разных женщин. По этой причине не так легко делать обобщающие утверждения о том, какими должны быть «мужчины» и «женщины». Факт, что различие в концентрации гормонов и их рецепторов в гипоталамусе является единственным различием между полами, не должен провоцировать нас на скоропалительные выводы. Это различие между уровнями гормонов в одном участке мозга не доказывает ни кардинальную разницу в мышлении, ни справедливость высказываний об особенностях поведения представителей противоположных полов. Фраза: «Скажи мне, как выглядит твой гормональный фон, и я скажу, что ты за человек», — справедлива лишь отчасти. Только что приведенный пример с макакой резус убедительно показывает, насколько сильно наш окружающий и внутренний мир влияет на выброс гормонов в кровь. Мысль же о том, что характер человека можно считывать по гормональному зеркалу, как температуру по показаниям термометра, представляется совершенно абсурдной. Высокий уровень тестостерона часто выражается в повышенной агрессивности; но так же часто повышение выработки тестостерона приводит к тенденции к саморазрушению. Когда и при каких условиях такое происходит, зависит от множества индивидуальных особенностей личности.

Мужчины и женщины отличаются составом гормонального коктейля в крови. Отличаются между собой и жизненные циклы этих гормонов. Беременность или менопауза очень сильно изменяют гормональный фон женщины; аналогов этим процессам в мужском организме нет. Нет ничего удивительного, поэтому, что половое влечение мужчины не вполне идентично половому влечению женщины. Половым влечением женщины управляет не преоптическое ядро гипоталамуса, как у мужчин, а вентромедиальное ядро.

Наши половые гормоны отличаются так же, как и важнейшие внутримозговые связи. Но! Даже в таком случае трудно утверждать, что мужчины и женщины кардинально отличаются друг от друга своим половым поведением. Многие женщины ведут себя по чисто мужским половым клише, охотно идя на одноразовые случайные связи и часто меняя половых партнеров. Есть женщины, которые не могут устоять (отнюдь не с целью обзавестись детьми) перед любым привлекательным мужчиной, несмотря на то, что счастливы в браке. И сколько мужчин, которые, вопреки всем расхожим штампам, являются верными отцами семейств, далекими от мысли изменять женам со всеми привлекательными женщинами подряд?

О причинах верности и неверности мужчин и женщин до сих пор известно очень мало. В этом, собственно, нет ничего удивительного, ибо кто же захочет искренне рассказывать дотошному ученому такие интимные подробности? Согласно проведенным в 1953 году исследованиям Кинси, 50 процентов мужчин и 26 процентов женщин в Соединенных Штатах имели внебрачные связи. Поданным проведенного в 1970 году опроса восьми тысяч женатых американцев и замужних американок выяснилось, что 40 процентов мужчин и 36 процентов женщин имели в своей жизни хотя бы одну внебрачную половую связь. Согласно докладу Хайта, опубликованному в 1987 году, доля неверных мужчин составила 75 процентов, а неверных женщин — 70 процентов. Эти цифры говорят вовсе не о биологических особенностях «человека», а, скорее, о состоянии американского общества.

Интересно здесь, кроме всего прочего, и то, что представители обоих полов, очевидно, не всегда ведут себя стереотипно. Откуда бы в противном случае брались женщины свободного поведения и сдержанные мужчины, если наша генетика и гормональный фон задают совершенно иные правила игры?

Беда всех бесчисленных букварей для Клаусов и Габи заключается в том, что они придают исключительное важное значение нашей половой химии, переоценивая ее роль в сексуальном поведении. «Все зависит от химии» — беззастенчиво утверждает один из таких популярных справочников. С таким же основанием можно утверждать, что «все зависит от физики», ибо без природных сил не было бы никакой химии. Так действительно ли все на свете — это химия? Нет никакого сомнения в том, что все наши эмоциональные переживания суть отражение химических процессов. Но где находится выключатель, и что есть свет? Наша психика едва ли знает что-то о содержании гормонов, но без них мы не можем ни влюбиться, ни вступить в длительную связь.

Не только гипоталамус и гормоны определяют наше половое поведение. Половые гормоны, жизненный опыт и избирательное отношение к представителям противоположного пола неразделимо определяют наше поведение в реальной повседневной жизни. Значительная часть того, что формирует наше половое поведение и наше самосознание, зиждется не только на биологии, но и на культурной эволюции. Если женщины предпочитают, чтобы у мужчин пахло из-под мышек дезодорантами, а не потом, если они ценят «окультуренных» мужчин с чистыми ногтями, если мужчины любят женщин на высоких каблуках, то это означает, что биологическое наследие все больше и больше окутывается культурным флером.

Гормональный фон различен у противоположных полов, и он определяет разницу между полами, но в половом поведении существуют серые пограничные зоны, размывающие четкие контуры теории. Такова природа вещей, что исследователи головного мозга не могут отыскать предполагаемые некоторыми биологами мозговые «модули», отвечающие за половые особенности в поведении. Области головного мозга и отличные друг от друга изолированные проводящие нервные пути не могут быть такими «модулями». Если они все же существуют, то представляют собой нечто в высшей степени сложное, то, что невозможно выявить ни методами нейроанатомии, ни методами нейрохимии. Даже теперь, в 2009 году, спор о «специфически половых поведенческих модулях» носит ярко выраженный религиозный характер.

Существование модулей — вопрос веры, так же, как вопрос об их формировании в воображаемом каменном веке у охотников и собирательниц. Независимо от того, узнаем мы что-либо об этом в будущем или нет, мы в любом случае обладаем собственным жизненным опытом, индивидуальными предпочтениями и лично выстраданной стратегией полового поведения. Вопрос, следовательно, заключается в следующем: кто задает правила игры и социальную роль — биология или культура?

Гендер

«Он всегда выглядел так, будто только что сошел с поезда после тридцати часового путешествия. Грязный, усталый, помятый, с шаткой походкой. Было такое впечатление, что он все время ищет стену, на которую можно было бы опереться, рот его постоянно кривился под тонкой полоской усов». Писателю Стефану Цвейгу очень не нравился этот издерганный молодой человек, но для других он был поистине культовой фигурой. Зигмунд Фрейд восхищался его «серьезным красивым лицом, на котором явственно проступала печать гениальности». Август Стриндберг хвалил его как «доблестного мужественного борца». Слова похвалы нашли и такие люди, как Карл Краус и Курт Тухольский. Адольф Гитлер называл его «приличным евреем».

Отто Вейнингер родился в Вене в 1880 году, написал одну-единственную книгу и умер в возрасте 23 лет. Но как никто другой он успел за это короткое время вызвать целую бурю, расколов общество на своих сторонников и противников. Кто он — фантазер, психопат, гений? Его сочинение «Пол и характер. Исследование начал» стало одной из самых читаемых претендующих на научность книг начала XX века. До 1933 года она выдержала 28 изданий. В 1933 году ее запретили национал-социалисты, и не потому, что им не нравилось содержание, нет, они просто подчинились строгой схеме: автор был евреем.

Вейнингер изучал философию и психологию в Венском университете, где неизменно пользовался дурной репутацией. Сокурсники не любили его. В лихорадочном темпе, не обращая внимания ни на что постороннее, он писал докторскую диссертацию «Эрос и душа. Биолого-психологическое исследование». Рукопись получилась весьма объемистой. Не видя впереди ничего, кроме упадка и гибели Запада, двадцатидвухлетний юноша попытался в неподъемном по охвату материала сочинении подвести апокалипсический итог западной цивилизации. Ключ к познанию, по злой иронии, дал ему своим «Парсифалем» Рихард Вагнер: «Совокупление есть не что иное, как расплата, цена, которую мужчина платит женщине за ее угнетение» (40).

Мужчины спят с женщинами не просто потому, что хотят этого. Они платят женщине и ее плодовитости, поддерживая тем самым непрерывность и постоянное воспроизведение жизни. Эта отвратительная сделка, по мнению Вейнингера, не может существовать долго. Она заканчивается абсолютным воздержанием мужчины. С этой рукописью молодой человек явился в дом на Берггассе, где проживал экстраординарный титулярный профессор Зигмунд Фрейд. Реакция профессора явилась чем-то средним между восхищенным удивлением и скепсисом. Вейнингер уязвлен. Он возвращается домой и пишет книгу для публикации. В июне 1903 года «Пол и характер» появляется на прилавках книжных магазинов.

Наспех сработанная книжка становится маяком и путеводной звездой. В ней автор беспощадно отливает в мировоззренческий цемент бесчисленные предрассудки, клише и обиды начала XX столетия. Трезво и хладнокровно Вейнингер делит мир на добро и зло. Добро — это дух, нравственность и разум. Короче, это мужчина. Зло — это сексуальность и плоть, короче, это женщины и евреи. Те и другие — неполноценные существа, ибо ими движут низменные инстинкты и влечения. Единственный путь к победе добра — это преодоление еврейско-женского начала началом мужским, «М». Миру нужны новые мужчины.

Но Вейнингер уже не принадлежал этому миру. Мысли и чувства истощили его, вычерпали до дна. Опустошенный, в полном моральном и физическом изнеможении, он снимает номер в доме, где умер Бетховен — на Шварцшпаниерштрассе. Утром 4 октября 1903 года портье обнаруживает в номере умирающего двадцатитрехлетнего юношу с пулей в сердце. Вейнингер, как подобает настоящему мужчине, сам выбрал конец своему мучительному жребию.

Несомненно, Вейнингер — психопат, боявшийся женщин, страшившийся собственной сексуальности, еврейский антисемите комплексом неполноценности. Но в таком случае — что нашли в нем такие рафинированные души, как Карл Краус и Курт Тухольский? Почему он вызвал восторженное изумление у Зигмунда Фрейда?

Вейнингер очаровал этих людей тем, что отважно перекинул мост между биологией и культурой. В том, что касалось его взглядов на биологически утвержденные половые роли, этот ненормальный австриец был первым эволюционным психологом. С его точки зрения, готовка и вязание были не чем иным, как «вторичными женски-ми половыми признаками». Но в известном смысле взгляд Вейнингера на половые роли отличается поразительной современностью. Ведь нет никакого сомнения в том, что существуют мужчины, обожающие готовить, и женщины, увлеченно занимающиеся физикой и математикой. Вей-нингер не верил ни в мозговые борозды, ни в мозолистое тело, ни во врожденные мозговые модули. Он верил в теорию основополагающей бисексуальности мужчины и женщины. Согласно этой теории, в каждом мужчине есть нечто женское, а в каждой женщине — нечто мужское. Короче, и мужчины, и женщины несут в себе какие-то признаки противоположного пола. Так, невзирая на четкую определенность мужского и женского начал, существует полная неопределенность относительно того, что такое человек.

Эта идея восходит к берлинскому отоларингологу Вильгельму Флису, который, правда, не очень сильно радовался успеху книги Вейнингера. Юный психологи философ сделал из частного воззрения Флиса всеобъемлющую теорию полов. Согласно ей, каждый человек является от рождения существом двуполым, и только относительное преобладание той или другой части превращает его либо в мужчину, либо в женщину. Таким образом, биология определяет только внешнее половое «устройство», но не социальную половую роль. Каждый человек, по Вейнингеру, ищет и находит себя в своем поле. То, что я — в сексуальном и эмоциональном плане — хочу получить от представителя противоположного пола, в большой степени зависит от соотношения мужского и женского начал в моей психике. Мужественные мужчины любят женственных женщин, а женоподобные мужчины — мужеподобных женщин. Всякое отношение венчается платоническим целым, таков, по Вейнингеру, закон влечения.

Идиотическое мнение Вейнингера о том, что представители обоих полов должны изо всех сил стараться искоренить в себе «Ж» — женское начало, — подпортило основную и очень ценную идею его книги, идею отделения биологического пола от социального. Согласно этой идее, мужское или женское поведение зависит от того, какую половую роль мы себе приписываем, т. е. от понятия, введенного в 1955 году в научную практику американским психологом Джоном Уильямом Мани — от нашего психологического и социального пола (по-английски, gender). Своим разделением биологической и социальной половой роли Вейнингер открыл путь идее, которую проклял как совершенно бессмысленную, — идее феминизма!

Нас к этому принуждают!..

Феминизм имеет долгую историю, и, естественно, это направление не дожидалось появления книги Вейнингера. Тем не менее этот австриец совершенно парадоксальным образом вдохновил теоретиков феминизма. История феминизма начинается самое позднее — с Великой Французской революции, провозгласившей свободу и равенство для всех людей. Все люди — это значит, включая и женщин, невзирая на то, что многие просветители и революционеры смотрели на этот вопрос иначе. Надежды на эмансипацию женщин в патриархальном обществе XIX века оживились в ходе промышленной революции. Среди сторонниц равных прав для женщин было немало социалисток. Карл Маркс пообещал, что, когда с развитием техники наступит равенство рабочих и господ, то выиграют от этого и женщины. При этом речь не шла об уравнении психологических ролей. Женщины — это женщины, а мужчины — это мужчины. Так и должно остаться навек, но уничтожению подлежало угнетение одного пола другим.

После выхода в свет книги ненависти Отто Вейнингера всеобщей темой стали рассуждения о том, что уже само приписывание людям чисто мужских или чисто женских черт вырыло пропасть между обоими полами. «Мы не рождаемся женщинами, нас к этому принуждают», — писала в 1949 году француженка Симонаде Бовуар — философ и поборница равноправия женщин — в своей книге «Другой пол». Влияние этой книги было невероятным. Роль де Бовуар в феминизме можно смело сравнить с ролью Дарвина в теории эволюции. Из беспорядочного нагромождения критики и разных идей родилась устаревшая уже на момент своего появления теория. Сомнительно, чтобы де Бовуар читала книгу Вейнингера — французский перевод вышел только в 1975 году. Но в сочинении француженки встречаются фразы, которые вполне могли принадлежать и скандально известному австрийцу. Для Вейнингера «фаллос — это вещь, которая делает женщину абсолютно несвободной». Под этой фразой без колебания подпишется любая феминистка. Правда, едва ли бы она подписалась под следующим предложением: «Женщина несвободна: она всегда подавлена своей потребностью в изнасиловании мужчиной своей личности во многих ее ипостасях» (41).

После Вейнингера и тем более после де Бовуар в мир явилось разделение биологической роли (секс) и социальной роли (гендер). Говоря словами Джона Мани: «Понятием половой роли (гендерной роли) пользуются для того, чтобы описать все те вещи, которые человек высказывает или делает с тем, чтобы указать на себя как на существо, имеющее статус мужчины или мальчика, либо женщины или девочки» (42). Но как далеко можно зайти с таким разделением биологии и статуса? Как сочетаются и в какой степени зависят друг от друга эти две половые роли?

Является ли человек свободным в выборе своего полового образа, в выборе мужской или женской роли, или с самого начала эта роль предопределена биологически? Эволюционные психологи и многие (если не все) феминистки стоят в этом вопросе на непримиримо противоположных позициях. Для первых почти все предопределено, для вторых не предопределено почти ничего.

Консерваторы убеждены: мальчики любят играть с техническими игрушками и конструкторами, а девочки предпочитают кукол и социальные игры. Мальчики — хулиганы, девочки — более нежные создания. В тестах Барон-Коэна девочки обращают внимание в первую очередь на лица, а мальчики — на обстановку. В социальных профессиях занято множество женщин, зато в технических специальностях преобладают мужчины — во всяком случае, в западных странах. Различия в одежде не так сильны, как 50 лет назад, но тем не менее редко можно встретить женщину, носящую галстук, так же, как и нарумяненного мужчину.

Если выбор профессии и моду можно легко списать на счет социального влияния, то труднее сделать то же с результатами наблюдений за детскими играми и с результатами психологических тестов. Почему становится все больше мальчиков, которые в ролевых компьютерных играх выбирают роль девочки? Почему девочки чаще и охотнее пользуются мобильными телефонами?

Весьма спорное решение проблемы тех феминисток, которые отрицают биологически предопределенную половую роль, предлагает американка Джудит Батлер в своей культовой феминистской книге «Неудобство пола». Батлер ставит под сомнение не только значимость биологического пола, но и сами понятия мужского и женского. Мужественность и женственность «в себе» вообще не существуют, но являются «конструктами» и «интерпретациями». Возможно, что мальчики действительно больше интересуются техникой, но это не делает более мужественными ни технику, ни мальчиков. В обществе нас всюду подстерегают штампы и скоропалительное развешивание ярлыков. Попытка в каждом случае выявить признаки двуполости есть бессмыслица, рожденная в фантазиях гетеросексуальных мужчин. В вопросе о том, является ли та или иная вещь «мужской» или «женской», не может быть никакой нейтральности. Оба представления выступают, правда, исключительно в виде идей и толкований. Биологический пол, который мы понимаем как мужчину и женщину, является, по мнению Батлер, всего лишь языковым и культурным «изобретением».

Идея о том, что все свойства, которые я приписываю другому, суть не что иное, как интерпретации, принадлежит французскому философу Мишелю Фуко; идея о том, что не существует «пола в себе» — французскому психоаналитику Жаку Лакану. Джудит Батлер объединяет воззрения того и другого в одной формуле: «Пол — это не то, что человек имеет, а то, что он делает». Другими словами: человек воспринимает себя неопределенно; смысл этой неопределенности толкованиями придают другие. Мужчина и женщина в повседневной жизни постоянно представляют себя, чем непрерывно устанавливают то, кем и чем они являются.

Гендерные исследования и феминизм — естественные враги эволюционной психологии. Конечно, ведь согласно теории эгоистичного гена, задача пола состоит исключительно в размножении. Все, что мы обнаруживаем в мужском и женском поведении, должно служить сексуальности и воспитанию потомства, ибо все остальное лишено какого бы то ни было биологического смысла. Следовательно, пол и социальное поведение должны строго разграничиваться. Достаточно и того, что у эволюционной психологии масса проблем с бездетными парами, гомосексуалистами, трансвеститами, транссексуалами, мужчинами, любящими женщин в менопаузе, молодыми мужчинами, подвергающимися добровольной стерилизации, и так далее. Почему люди ведут себя вопреки биологической норме? Биологическое объяснение социальной половой роли зиждется на весьма шатком основании. Несмотря на то, что, судя по всему, не права ни та, ни другая сторона, эволюционные психологи и феминистки, должно быть, считают так: «Может существовать только одно из двух!» Соответственно, и та, и другая стороны укрепляют свои позиции. Либо все «предопределено», либо «все происходит от воспитания».

Разница между Джудит Батлер, с одной стороны, и Саймоном Барон-Коэном и Дэвидом Бассом — с другой, настолько велика, что если их всех посадить за один стол, они просто не поймут друг друга, ибо будут изъясняться на разных языках. Если заговорит эволюционный психолог, то он поведет речь о гормонах, мозговых модулях и статистических доказательствах. Для Джудит Батлер эти мозговые модули всего лишь «конструкты», а статистика половых ролей — «игра словами». Она спросила бы Барон-Коэна и Басса, что, собственно, они имеют в виду, говоря о «мужском» и «женском». В ответ эволюционные психологи просто посмеются и недоуменно покачают головами: «О чем тут еще можно спрашивать?»

Для эволюционного психолога считающееся типичным половое поведение является «биологическим модулем», доставшимся нам в наследство от каменного века, а для феминистки — это «социальная конструкция» нового времени. При этом никого не интересует, что в историческом плане эти противоположные направления возникли в одно и то же время, а именно в конце 1960-х годов. Споры 1968 года потрясли казавшиеся до тех пор незыблемыми истины. Вопрос о мужчине и женщине с вопиющей очевидностью потребовал переосмысления и упорядочения. Точно так же феминистские изыскания и социобиология имеют в своей основе одно и то же заблуждение. «Анатомия — это не судьба!» — швыряют феминистки в лицо сторонникам биологического мировоззрения. О нет, природа определяет наше половое поведение, злорадно отвечают эволюционные психологи.

Легко назвать причину такого упрямого взаимонепонимания. Обе теории страдают одним и тем же философским недостатком. Ошибка грубо биологического взгляда заключается в наивном понимании «природы». Если мы утверждаем, что природа определяет наше половое поведение, то мы должны знать, что такое «природа». Но то, что мы считаем «природой», наделе всегда является плодом нашего о ней мышления. Наши представления о природе не являются ее фотографиями, а лишь человеческим ее толкованием. Природы «в себе» мы попросту не знаем. Все, что мы знаем, это картина, которую мы проецируем.

То же самое касается и таких феминисток, как Джудит Батлер: все есть толкование, результат приписывания! По сути, это, конечно, верно, но в этих рассуждениях есть один изъян. Стремление выявить в каждом биологическом утверждении личностную интерпретацию и следование неким культурным образцам в какой-то момент непременно приводит к абсурду. При таком подходе теоретически я могу объявить любое утверждение об окружающем нас мире «игрой словами» — включая, между прочим, и свои собственные утверждения! Именно так и поступили некоторые ведущие представители французской философии в 1980-е и 1980-е годы. Их «деструкция» человеческой логики, паттернов мышления и мнимых фактов стала последним писком философии. Слава богу, теперь можно сказать, что эта игра опостылела как самим философам, так и — в еще большей степени — их читателям. «Деконструктивизм» теперь уже не в моде.

Разве нельзя полагать, что мы слишком переоценили вопрос о том, что человеку по его природе вообще предопределена какая-то половая роль? Так же глупо было бы утверждать, будто в природе не существует ««чего, что с биологической точки зрения определяло нашу половую идентичность. Истина находится посередине: от природы нам дается пол, но не идентичность. Например, гомосексуалисты ведут себя не по-мужски, когда домогаются близости с другими мужчинами. То же самое касается и транссексуалов. Может, стоит объединиться в следующем пункте: пол есть нечто биологически данное (хотя и не рази навсегда). Идентичность, напротив, есть «поступок». Она рождается из привычек, чувств и самосознания. Если биологический пол дан мне от природы, то от меня зависит, каким образом я воплощу в поступке эту данность.

С этим согласятся многие феминистки. Однако для эволюционного психолога такое разделение пола и половой идентичности является смертельным ударом по теории. Не может быть такого, чтобы социальный пол был рыхло и ненадежно связан с полом биологическим. Нет ничего удивительного, что эволюционные психологи видят в происходящем в западной культуре размывании половых ролей большую проблему, если даже не культурную деградацию. Единственное, что, вероятно, несколько успокаивает эволюционных психологов, это взгляд в сторону от нашего совершенно замечательного общества. Давайте лучше присмотримся к другим культурным мирам. Везде ли с мужчинами и женщинами происходит одно и то же? И в одной ли «культуре» дело, если мы можем повсеместно наблюдать похожее или даже одинаковое половое поведение?

Самоа

Она была одним из самых известных и авторитетных ученых своего времени. Сорок ее книг были переведены на множество иностранных языков. Она стала почетным доктором 28 университетов. Она оказалась первой женщиной, показавшей миру, что созданный нами образ пола является лишь одним из возможных образов и что отношения между мужчиной и женщиной могут быть не такими, каковы они в западной цивилизации. Она доказала это в тысяче своих книг и статей. Для движения 1968 года, особенно для его участниц, эта женщина стала иконой, и тем драматичнее было ее падение.

Маргарет Мид родилась в 1901 году в Филадельфии, старшим ребенком из пяти детей, в семье, известной своими либеральными политическими взглядами. В нью-йоркском Колумбийском университете она стала любимой ученицей знаменитого профессора Франца Боаса. Этот немецкий этнограф пользовался в Нью-Йорке вполне заслуженной общемировой славой. Именно Боасу удалось доказать, что индейцы пришли в Северную Америку из Азии через Берингов пролив. В то время Боас изучал культуру индейцев, иннуитов (эскимосов) и полинезийцев. Маргарет Мид было 23 года, когда Боас отправил ее в экспедицию на остров Самоа в Тихом океане. Этот полинезийский остров был мифом западной фантазии, раем, населенным невинными дикарями, предметом сексуальных грез. Предоставленная самой себе, Мид приступила к самостоятельным исследованиям. Боас дал ей следующее задание: выяснить, протекает л и половое созревание девочек на Самоа так же, как в Соединенных Штатах? Мид стала гостем одной переехавшей на Самоа американской семьи. Занятия местным языком по часу в день помогли ей понимать женщин, которых она опрашивала. Мид выбрала 25 самоанских девушек, которых она пол года расспрашивала об их чувствах и переживаниях. Книга, которую написала Мид об этом исследовании, стала научной сенсацией. Книга называлась «Coming of Age in Samoa» («Детство и юность на Самоа»).

Вывод был таков: половое созревание на Самоа протекает совершенно не так, как в западном мире. Согласно выводам Мид, юные жительницы Самоа живут в по-истине райском согласии с собой, с мужчинами и с природой. Ролевые конфликты, подавленность и страх — постоянные спутники созревающих девочек в Соединенных Штатах 1920-х годов — были совершенно незнакомы девушкам Самоа. Было легко назвать причину: жизнь туземцев была беззаботной, потому что самоанские мужчины не угнетают женщин, а относятся к ним как к равным.

Результаты, полученные Мид, вдохновили Франца Боаса, потому что в начале XX века умы будоражил вопрос, не устративший своей актуальности до нашего времени: чем определяется половое поведение — врожденными природными свойствами (nature) или воспитанием (nurture)! Направление, называемое сегодня эволюционной психологией, было в то время представлено группой радикальных дарвинистов и социал-дарвинистов. Их противники, такие, как Боас, напротив, сочувствовали представителям молодой тогда науки, изучавшей поведение — бихевиоризма. Если ролевое поведение человека целиком и полностью является врожденным, аргументировал свои возражения Боас, то из правил поведения не может быть больших исключений. Но почему в таком случае столь отличаются друг от друга разные культуры? Выводы книги Маргарет Мид как нельзя лучше соответствовали концепции Боаса. В работе содержалось доказательство того, что культуры могут быть абсолютно различными, особенно в том, что касается ролевого поведения мужчин и женщин.

Маргарет Мид становилась звездой первой величины. Она отправилась на Новую Гвинею, чтобы и там исследовать культуру аборигенов. И снова она установила, что принятое там ролевое поведение полов отличается от такового в Соединенных Штатах. То, что многим ученым представлялось «естественным» поведением мужчины и женщины, разделилось на множество культурологических признаков. Куда бы потом ни приезжала Мид, она везде находила специфические для каждой данной культуры особенности полового поведения: на Бали и на семи островах южной части Тихого океана. Научный мир не жалел лавровых венков. Мид стала профессором всемирно известного Музея естественной истории в Нью-Йорке и президентом Американской ассоциации антропологов.

Падение случилось в 1981 году, через три года после смерти Маргарет Мид. Началом его стала книга новозеландского антрополога Дерека Фримена, признанного знатока Самоа. Фримен приехал на этот полинезийский остров через 15 лет после его посещения Мид и провел там три года — с 1940-го по 1943-й. На Самоа он работал учителем, освоил местный язык и даже был удостоен титула вождя. В 1943 году Фримен добровольно вступил в новозеландскую армию и был направлен на Борнео. На рубеже 1950-х и 1960-х годов он возвращается на Самоа, преподает в местном университете и продолжает изучать жизнь островитян. К вящему своему удивлению, он не нашел никаких доказательств в пользу утверждений Маргарет Мид. По мнению Фримена, для Самоа была характерна культура, в которой безраздельно доминировали мужчины. Сентиментальность и романтизм, пронизывавшие взгляды Мид на самоанское общество, показались ему нагромождением невежества и предубеждений. Выводы сорокалетних исследований Фримена значительно поколебали авторитет Мид в глазах научного сообщества. Начался спор, пожалуй, крупнейший за всю историю антропологии. Книга Фримена не оставила от концепций Мид камня на камне. Юная студентка не владела местными языками, легко принимала на веру то, что ей говорили, и, кроме того, она видела на Самоа только то, что хотела видеть, то, что соответствовало ее мировоззрению.

Фримен попал в яблочко. В самом начале своих исследований Мид отчетливо сформулировала желаемый результат: «Мы должны были показать, что человеческая натура исключительно гибка и приспособляема, что ритмы культуры являются принудительными в большей степени, чем ритмы физиологические… Мы должны были получить доказательства того, что биологическая основа человеческого характера может изменяться под влиянием различных общественных условий» (43). Нет ничего удивительного, что при таких предпосылках Мид нашла именно то, что искала; она просто не собиралась открывать ничего иного.

Падение авторитета Маргарет Мид стало лакомым куском для эволюционных психологов. Только пользуясь нехитрыми трюками и легковерием, можно было внушить людям, что культура отношений между мужчинами и женщинами в других частях света является абсолютно не такой, как в западном мире. На самом деле, ликовали эволюционные психологи, во всем мире мужчины и женщины играют одни и те же роли и подчиняются одним и тем же правилам.

Знаменательно, что в своей критике противники Мид оказались такими же пристрастными в ее развенчании, как и сама Мид в ее взглядах на культуру самоанцев. Естественно, во время своей первой экспедиции юная Маргарет Мид оказалась не на высоте предъявляемых к ней требований. Естественно, полученные ею в 1920-е годы результаты не выдержали проверку научными методами 1970-х и 1980-х годов. Но научные заслуги Мид не ограничиваются ее самоанскими исследованиями. Последующие ее работы были во всех отношениях более точными, обстоятельными и дифференцированными. То, что книга Мид о молоденьких самоанских девушках оказалась научным кичем, не доказывает противного — того, что все культуры мира отличаются похожим или даже одинаковым половым поведением мужчин и женщин.

Самовосприятие

Пример Мид показывает: чем стереотипнее ведут себя представители противоположных полов, тем сильнее радуются эволюционные психологи. Миллионы — если не миллиарды — ведущих себя стереотипно людей не могут все одновременно ошибаться. Если женщины всего мира ведут себя, как женщины, а мужчины ведут себя, как мужчины, то основа такого поведения необходимо должна быть биологической. Где же следует искать смысл того, что люди миллиарды раз играют одну и ту же социальную роль, как не в биологии? Почему вообще культура должна предписывать нам такую массовую роль?

На уровне обыденного мышления эти аргументы выглядят, как обычно, убедительными. Однако если мы внимательно присмотримся к тому, как возникает наше половое поведение, то почти наверняка не станем безоглядно придерживаться биологической программы. Уже в раннем детстве мы усваиваем, что мы — мальчики или девочки. Незаметно и очень рано мы идентифицируем себя с определенным полом и на близких примерах начинаем учиться половому поведению. Мы учимся у родителей. Учимся у братьев и сестер. Учимся в школе. Мало-помалу мы заучиваем нашу половую роль. Иногда мы усваиваем все или почти все, что видим в окружающей нас обстановке, в некоторых случаях нам приходится бороться за право такого поведения, и всегда мы опираемся на него в нашей повседневной жизни. Самоидентификация может возникать в результате хорошего или плохого копирования или в результате отграничения. Некоторые мальчики предпочитают перенимать половое поведение у матери, а многие девочки тянутся в этом отношении за отцом. То, как мы воспринимаем своих родителей, то, как мы к ним относимся, чеканит нашу дальнейшую половую роль сильнее, чем любая биологическая программа.

Человеком, который пытался насильственным путем внедрить это понимание в умы, был уже упомянутый Джон Мани, профессор университета Джонса Гопкинса в Балтиморе, отец понятия gender. Этому психологу было уже за сорок, когда в 1967 году он решился на весьма рискованный эксперимент. Неудачное обрезание искалечило двухлетнего ребенка. В отчаянии родители обратились к Мани, о котором слышали по телевизору. Знаменитый психолог решил вмешаться. Убежденный в том, что только общество определяет нашу половую самоидентификацию, он посоветовал родителям Дэвида Реймера воспитать сына, как девочку. Дэвид превратился в Бренду. Ему удалили яички, а из остатков полового члена сформировали влагалище. Под бдительным оком науки и средств массовой информации Бренда выросла и стала типичной девочкой. Мани торжествовал, феминистки пели ему осанну. Но потом Мани пришлось пережить свое Самоа. В конце периода полового созревания Бренда вдруг поняла, что не относится ни к какому полу. Мальчики смеялись над ней, а девочки не принимали ее как равную. Узнав о себе правду, Бренда восстала против навязанной ей половой роли. Она решила вернуть себе исходный пол, снова взяла имя Дэвид, начала принимать гормоны и подверглась новым операциям. Но счастья все равно не было. В возрасте 38 лет Дэвид Реймер покончил с собой и своей бессодержательной жизнью.

Судьба Дэвида Реймера печальна. Радость она вызвала только у эволюционных психологов, которые удовлетворенно кивали головами: не следует портить естественную половую роль. Тем не менее было бы уместно поискать и другой ответ. Совершенно очевидно, что главная проблема Бренды заключалась в том, что ее не приняли другие.

Следовательно, половые роли во многих отношениях являются относительными, ибо развиваются на виду у других людей. То, что понимание своей половой роли жителем Исламабада отличается от такого понимания жителя Берлина, обусловлено не модулями, генами и гормонами. Такое мощное воздействие культуры на половую самоидентификацию не нуждается в подкреплении религиозными рассуждениями или показательными историями. Подобные примеры можно отыскать, кстати, и в животном царстве. Немецкий исследователь мозга Геральд Хютер, профессор Геттингенского университета, именно это имеет в виду, когда пишет: «Лошадь, вскормленная и воспитанная зеброй, охотнее пристает к стаду зебр, чем к табуну лошадей. У лошади, следовательно, нет генетической программы, которая говорила бы ей: “Ты лошадь”, и, значит, релейные связи в ее мозге после рождения программируются после рождения жизненным опытом, который она приобретает в раннем развитии» (44).

Нет сомнения, что люди дольше, чем лошади, подвергаются формирующим влияниям. Наше социальное взаимодействие с родителями, родственниками, друзьями, знакомыми и так далее, подвержено бесчисленным вариациям и разнообразным переживаниям. В сравнении с этим наше мнимое половое наследие каменного века определенно не имеет большого значения, не говоря о том, что мы опять сталкиваемся с той проблемой, что уже потому плохо знаем это наследие, что так же плохо знаем наших далеких предков. Ни один из ныне живущих людей не знает, существовал ли гомосексуализм у кроманьонцев в неолитических пещерах или у Homo erectus эфиопского высокогорья.

Наша социальная половая самоидентификация не есть нечто твердо устоявшееся. Она в высшей степени изменчива и гибка. То, что в западной цивилизации женщины носят юбки и платья, а мужчины носят их очень редко, не означает, что такая мода предопределена генетически. В чем, собственно, заключается биологический смысл юбок и платьев? Кстати, почему во многих восточных обществах мужчины носят платья, а не штаны? В западном обществе косметикой пользуются прежде всего женщины — сегодня! В эпоху барокко мужчины пудрились и красились наравне с женщинами; на островах Папуа — Новая Гвинея и во многих других местах мужчины делают это до сих пор.

Холст, на котором мы рисуем наш пол, — культура, а не биология. Каждая половая роль, таким образом, есть часть нашего восприятия собственной личности, нашего самовосприятия. Наша идентичность определяется тем, что мы сами чувствуем и мыслим относительно себя. Чувствуем ли мы себя особенно мужественными или особенно женственными, зависит от представлений нашего общества о мужественности и женственности. Зависит это и от внутренней убежденности: оттого, насколько мужественными или женственными мы себя считаем. Дело в том, что люди непрерывно себя оценивают: оценивают свой ум, свой юмор, свое обаяние, свои способности и зрелость. До 1960-х годов большой редкостью были женщины — обладательницы водительских прав. Так как автомобили были исключительно мужской вотчиной, то не только мужчины, но и большинство женщин верили в то, что женский пол самой природой не приспособлен для вождения автомобилей. В Западной Европе этот взгляд почти вымер — миф о том, что у женщины отсутствует ген, позволяющий уверенно парковаться задним ходом.

В этом контексте стоит еще раз коснуться результатов бесчисленных тестов на пространственное воображение у мужчин и женщин. Эволюционным психологам совершенно ясно: мужчины справляются с этими тестами немного лучше, чем женщины. Это наследие тех времен, когда мужчины охотились на мамонтов. Оставим в стороне вопрос о том, насколько тесно связано умение ориентироваться в тундре со способностью вращать игральную кость на компьютерном экране. Ясно, во всяком случае, что участие культуры и восприятия собственной личности в развитии умения вращать этот злополучный кубик сделалось сегодня очевидным: история тестов на пространственное воображение стала историей победного шествия женского пола. В то время как в 1970-е годы мужчины еще намного лучше, чем женщины, умели срезать путь, результаты новых исследований дают иные, подчас прямо противоположные результаты. Думаю, исключено, чтобы женщины за последние три десятка лет сильно изменились в этом отношении генетически. Более вероятно, что изменились общественные ролевые шаблоны, и женщины и девочки стали увереннее, чем раньше, вращать кубики в пространстве, а уверенность в себе сильно влияет на результаты интеллектуальных тестов.

Итог? Мужчины и женщины, по сути, мало отличаются друг от друга. Наши важнейшие чувства и потребности одинаковы или по крайней мере очень схожи. Существует биологический пол, который, конечно, есть нечто большее, чем «конструкт». Но мы мало знаем об этом поле. Когда же мы хотим показать образец естественного поведения, мы неизбежно попадаем в затруднительное положение. Инстинктивное поведение лягушки-гладиатора и серого сорокопута качественно отличается от поведения человека. Людей отделяет от земноводных и птиц в высшей степени разнообразная человеческая культура.

Но если верно, что мы сами придумываем свой социальный, паспортный пол, то как тогда быть с половой любовью? Является ли любовь общественным конструктом, или она прочно зиждется на биологическом фундаменте? Для того чтобы ответить на этот вопрос, мы должны повернуться спиной к миру Маргарет Мид и Джудит Батлер и обратиться к такому забавному существу, как морской конек. Рискнем разобраться в одном биологическом вопросе, который настолько чудовищен, что может показаться смехотворным: зачем вообще нужен секс? Почему существуют мужчины и женщины? Может быть, только таким способом нам удастся хотя бы отчасти понять, что половая любовь — это не игра эгоистичных генов. Следует поставить под сомнение неоспариваемую пуританскую идею англосаксонских эволюционных психологов о том, что любовь как «целенаправленная связь» возникает из полового влечения, так как ни для секса, ни для долговременной связи во имя воспитания потомства не надо было «изобретать» любовь.

Она имеет совершенно другое происхождение.