Любовь

Любовь как самореализация

Когда бабушка и дедушка поженились, у них не было никакого выбора. О браке сговорились их отцы, работавшие на железной дороге. Марихен сосватали за Вилли, благо, что разница в возрасте всего пять лет. Это подходяще. Они прожили вместе пятьдесят лет и никогда не вели разговоров о том, подходят ли они друг другу. Они ничего не искали и ничего не выбирали сами: ни любовь, ни работу, ни местожительство, ни врача, ни веру. Они не выбирали образ жизни и группу сверстников. Им не надо было искать телефонную компанию, они не пользовались услугами психотерапевта. Церковь находилась в их же деревне, особых притязаний не было. Один раз в четыре года бабушка и дедушка ставили крестики в избирательных бюллетенях с перерывом между 1933 и 1949 годами. Они знали, что есть Германия и Австрия, самое большое путешествие в своей жизни дедушка совершил во время войны, и никто не спрашивал, хочет ли он ехать в Польшу.

Когда поженились мои родители, у них уже было право выбора. Они знали жизнь, хотя и не очень глубоко. Поженились они рано — маме было в то время двадцать два года. Это было в конце 1950-х годов. Отцу не пришлось служить в армии, так как тогда за редким исключением служить было негде из-за отсутствия армии. Зато он мог учиться и стал дизайнером. В то время в Германии это была новая и редкая профессия. Страна богатела. Наступили 1960-е годы, и Освальд Колле просветил республику. Из обязательства секс превратился в произвольный выбор. Мои родители много путешествовали, они объездили всю Западную Европу, посетили Марокко и даже слетали в Южную Корею и во Вьетнам. Они пытались жить по-другому, не так, как их родители. Они вышли из церкви, приобрели недвижимость на окраине города, пережили возрастной кризис. Они купили спутниковую антенну для приема третьей программы телевидения и сами выбрали телевизионную компанию.

Когда я оканчивал школу, в Германии появились первые видеомагнитофоны. Шел 1984 год. Телефоны были еще со шнуром и принадлежали почтовому ведомству. Страна стала еще богаче. Был переизбыток учеников, перспективы найти работу ухудшились даже для тех, кто получил образование и профессиональную подготовку. Я мог свободно выбирать место учебы, а вскоре смог выбирать и любую из десяти телевизионных программ. Я мог путешествовать куда хочу и в 1990-е годы побывал даже на востоке. Мне пришлось учиться, чтобы уметь обращаться с компьютером. Я мог сам выбирать любовь, профессию, врача, веру, образ жизни, телефонную компанию, общество, группу сверстников и психотерапевта, если бы таковой мне понадобился. Я был свободен, но первые седые волосы появились у меня довольно рано. Сила солнцезащитного крема возросла в десять раз. Климатическая катастрофа стала явью. В газетах и книгах можно прочитать, что экологический крах неминуем. По телевидению нам твердят о перенаселении, миграции и войнах за природные ресурсы, сопровождая рассказы страшными картинками. Но в нашем реальном мире мы не видим ничего подобного. Людям надо все больше и больше: они хотят максимума любви и секса, им нужно счастье и здоровье. Они хотят повышений по службе, хотят быть стройными и никогда не стареть.

Мы лишились нормальных биографий, какие проживали наши бабушки и дедушки, наши биографии стали биографиями выбора, а лучше сказать «любительскими». Мы выбираем из растущего числа возможностей и мы должны выбирать. Мы вынуждены сами себя реализовать, ибо без этой «самореализации», очевидно, у нас вообще ничего не выйдет. Но реализоваться — это значит не что иное, как выбор из наличных возможностей. Тот, у кого нет выбора, не может реализоваться. Тот, кому, напротив, приходится реализоваться, не может пренебрегать выбором. Прекрасный призыв «Будь самим собой!» таит в себе мрачную и глухую угрозу. Что будет, если мне это не удастся?

Так же и от любви мы сегодня ждем максимум возможного — для нас это большая ценность. В наших отношениях мы все больше и больше ищем социальное содержание. Но еще больше мы ищем идеальную возможность для самореализации — мы ищем ее в романтической любви.

Романтика — это идея возможности поймать изменчивый призрак влюбленности и привязать его к любви, чтобы этот призрак вечно освещал нарисованный нами самими нетленный образ. В подобном представлении нет ничего нового. Вероятно, оно существовало в похожих формах у древних греков и в эпоху Возрождения и — по меньшей мере как отвлеченная идея — в придворной культуре Средневековья. Эта идея, как уже было сказано, не держалась в обществе непрерывно, во всяком случае, наши дедушки, должно быть, редко о ней слышали. Но нет никакого сомнения в том, что сегодня именно идея романтической любви стала господствующим представлением, по крайней мере в благополучных государствах западного мира и во многих других странах. Уникальность в отличие от прошлых эпох заключается в массовом характере идеи. Чем бы ни была романтика в представлениях людей прежних эпох, она ни в коем случае не предназначалась для простого народа. Романтика никогда не была реалистическим ожиданием простых смертных. Она была художественной фантазией господствующей касты, страстью избранных.

Сегодня, напротив, романтика стала всеобщим притязанием. Во всех слоях населения, если говорят о любви, то говорят о страсти и понимании, волнении и защищенности. Добро бы такой человек лишь вздыхал, жалуясь на отсутствие того или иного из перечисленных качеств у партнера. Наше общество располагает не только беспримерным благосостоянием и таким же уникальным уровнем образования. Оно также предъявляет беспримерные притязания на право обладать счастьем по своему выбору. Ради этого оно преодолевает пространство и время, пользуясь автомобилями, поездами, самолетами, интернетом и мобильными телефонами.

Собственно, несмотря на то, что распределение богатства неравномерно и пропасть между богатыми и бедными становится все шире и глубже, невзирая на то, что при взгляде на низшие слои населения возникает впечатление «катастрофы образования», все наше общество буквально пропитано притязаниями на любовь и счастье. Это притязание предстает сегодня пока еще в разных формах. Культура «Секса в большом городе» в столицах отличается от культуры «Крестьянин ищет женщину» где-нибудь во Фрисландии или Верхнем Пфальце, но всеобщность притязаний на любовь при этом никем не оспаривается.

В этом массовом спросе погиб мятежный дух. Сегодня романтическая любовь не ниспровергает основы и не выступает против традиций. Напротив, она и есть выражение и подтверждение традиции. В XVIII и XIX веках романтическая любовь была революционной, ибо ставила страсть выше классовых привилегий. В любви все должно решаться не устройством общества, а свободным выбором чувств. По-иному обстоит дело в неоромантике движения 1968 года. Здесь речь шла не столько о классовом противостоянии, сколько о революционном вызове мелкобуржуазной морали. Сегодня такие провокации невозможны, ибо в них уже нет ничего подрывающего основы, и это добрый знак. Сегодня общество приняло притязание на душевное и телесное самоопределение в любви. То, что романтики выражали в литературе, неоромантики — в эффектных зрелищах, стало привычным элементом обыденной жизни.

Мы хотим жить в любви, в нашей собственной любви. Это жизненное проявление любви стало самоцелью. Современные отношения существуют по воле любви в куда большей мере, чем во времена предыдущих поколений — в наши дни поставлен «вселенский эксперимент», эксперимент куда более радикальный, чем тот, какой могли нарисовать в своем воображении ранние романтики во главе с Фридрихом Шлегелем.

Плоха ли самореализация?

Суждения об этой новой форме любовных отношений сильно разнятся между собой. То, что одним кажется триумфом свободы, высшей ступенью «позитивного индивидуализма», другим представляется страшным явлением. Консервативный итальянский философ Умберто Галимберти нисколько не рад. В притязании на самореализацию через любовь он видит лишь недостойную жалость к себе и злоупотребление: «Пространство, в котором “я” может проявлять себя в неограниченной полноте, превратилось в публичную арену радикального индивидуализма, где мужчины и женщины ищут в партнерах свое собственное “я”. В отношениях они меньше всего стремятся к установлению связи с другим человеком. Их больше интересует с помощью отношений развернуть и развить собственное “я”. Это своего рода самоутешение, каковое не может найти иного выражения в нашем обществе, где идентичность каждого определяется исключительно его способностью функционально утвердиться в системе. По причине таких взаимодействий любовь в наше время становится незаменимой для самореализации, но сама любовь сейчас возможна так мало, как никогда раньше. В любовных отношениях ищут не другого, а возможность самореализации за счет другого. Ты станешь средством для моего Я» (98). В качестве средства лечения этого эгоистического культа Галимберти предлагает религиозное самоочищение. С лаустеровской самоуверенностью он заявляет: «Вожделение трансцендентально» (99).

Но не только консерваторы и клерикалы обрушиваются на новую любовь индивидов, ищущих максимальной самореализации. Американский философ Гарри Франкфурт из Принстонского университета обнаруживает, например, такое же недовольство, как и Галимбер-ти. Франкфурту тоже видится любовь без эгоизма, без направленности на собственную личность, без корыстных намерений. Франкфурт дает поистине исключительное определение любви: «Любовь — это прежде всего незаинтересованная забота о существовании того, кого любишь, забота о том, что для него хорошо. Любящий желает, чтобы любимый преуспевал во всем и ни в чем не чувствовал ущерба. Любящий не должен добиваться каких-то других целей за счет любимого. Для любящего важна только и исключительно сама по себе ситуация, в которой находится любимый, независимо от того, как эта ситуация связана с другими вещами» (100).

Такая любовь, какую рисует нам Франкфурт, возможна, пожалуй, между родителями и детьми. Но уважаемый принстонский профессор и сам сомневается, что такой прототип любви годится для половой любви. Для решения проблемы Франкфурт предлагает артистический кульбит. Если его определение не годится для любви между мужчиной и женщиной, то и отношения, которые развертываются между ними под видом романтической любви, в действительности тоже не любовь: «Прежде всего отношения, которые по своей сути являются романтическими или половыми, не являются, по моему употреблению терминов, аутентичной или объясняющей парадигмой любви. Отношения такого рода, как правило, связаны с целым рядом раздражающих элементов, которые не соответствуют сущностной природе любви как свободной от личной заинтересованности заботы; эти отношения настолько запутанны, что вообще трудно понять, что при них происходит» (101).

Так проблема, конечно, решается сразу! Если кого-то раздражает то, что происходит между мужчиной и женщиной, то надо просто и без затей сказать, что это не относится к «сущностной природе любви». Однако эта «сущностная природа» есть лишь персональное убеждение мистера Франкфурта. То, что любовь фактически должна быть «тождеством отдачи и личного интереса», милая идея, очень близкая идеалу ранних романтиков. Однако в реальной любви случается пламенная страсть, которая ничего не знает о таком тождестве. Все обстоит не так, что «видимость конфликта между преследованием собственных интересов и самоотверженной отдачей рассеивается в столкновении с интересами другого, и тогда мы видим, что интересы любящего человека служат исключительно его самоотверженности» (102).

Не надо быть последователем жуткой теории эгоизма Майкла Гизелина («Поскреби альтруиста, и из царапины потечет лицемерие»), чтобы понять, что тождество отдачи и собственного интереса в теории Франкфурта не может быть ни нормой, ни длительным состоянием в любовных отношениях. В счастливые моменты такое может случаться, но не изо дня вдень и не в регулярно повторяющихся ситуациях. Реальная проблема половых любовных отношений, напротив, заключается в том, что напряжение между эгоизмом и самоотдачей невозможно устранить, его надо выдержать. Вероятно, это именно то, что придает любви свойство натянутой струны.

Большая часть разводов в современном обществе обусловлена как раз разрывом между эгоистическими интересами и самоотдачей. Вечное колебание между тем и другим вместо устойчивого слияния. Современная романтика не является больше безусловным и длительным слиянием личного и чужого интереса, скорее она — непрекращающееся приключение, волнующий поиск (нового) понимания.

Нелегко удовлетвориться таким положением. Может быть, именно по этой причине так склонны к преувеличениям критики идеи эгоистической самореализации в любви. Они пугают нас бумажным тигром, если полагают, что современный человек ищет смысл жизни исключительно в любви. Галимберти, например, пишет: «Противовесом реалий общества, в котором никто не может позволить себе роскоши быть самим собой, потому что целиком и полностью зависит от аппарата власти и руководства и воспринимает отчужденность жизни, может стать только любовь как убежище для подавленного рассудка» (103).

Ничто, правда, не соответствует слухам о том, что мы ищем смысл жизни только в любви. Неужели сегодня никому не позволено быть самим собой? Это действительно так? Было ли лучше раньше? Мог ли мой дед в большей степени, чем сегодня, быть самим собой при кайзере, при Веймарской республике или в Третьем Рейхе? Это выглядит так же нелепо, как представления ранних романтиков (и сегодняшней романтической социологии) о том, что в традиционных обществах жизнь была более упорядоченной. И что это за «аппарат власти», который предписывает людям, как им жить? Этими словами автор, вероятно, определяет сталинизм, а не жизнь в западном мире 2009 года. И последнее: кто сегодня воспринимает свою жизнь как отчужденную? Такая идея характерна для очень консервативных критиков идеологии, таких, как Эрих Фромм и Теодор В. Адорно. Этот взгляд соответствует самым твердолобым легендам современной социологии, согласно которым люди сегодня чувствуют себя отчужденными, так как это следует из левых теорий относительно устройства современного мира труда. Но кто может страдать от потерь, понесенных десятилетия, если не столетия назад? Точкой отсчета потерь и приобретений человека является его личная биография, а не далекое прошлое. Конечно, люди страдают оттого, что утраченными или оттесненными оказываются ценности, дававшие в детстве точку опоры. «Отчуждение» же должно проявляться совершенно по-другому. Нам в таком случае надо было страдать по поводу нашего отрыва от природы, вместо того чтобы радоваться центральному отоплению. Нам стоило бы проклясть современную технику и снова стать бедными крестьянами, живущими тяжким неблагодарным трудом. Такое обилие природной романтики нас просто подавит. На самом деле нам достаточно остатков природы в городских парках. Реально возвращения во времена, предшествовавшие «отчуждению», не желает почти никто.

То, что так беспомощно хочет выразить Галимберти, можно сказать иными словами. Суть заключается в том, что процесс «индивидуализации» дает человеку не только хорошее. Индивидуализация, конечно, прекрасна, так как благодаря ей мы сегодня наслаждаемся беспримерной свободой. Ни одно из прежних поколений не имело столько времени для занятий любимыми делами. Естественно, индивидуализация чревата опасностью проявлений эгоизма, себялюбия, грозит одиночеством и асоциальным поведением. Нет поэтому ничего удивительного в том, что многие социологи видят в индивидуализации сегодняшнего благополучного человека не только благоприятный шанс, но и риск для любовных отношений. То есть браки заключаются с целью самореализации, и с целью самореализации они расторгаются. Индивидуализация — их важнейший мотив и одновременно их самый опасный подводный камень. Человек ищет другого человека, чтобы быть самим собой, и расстается с этим же человеком, чтобы самим собой остаться. Этот диагноз нельзя не признать хотя бы отчасти верным. Но он и в самом деле верен лишь отчасти. Игра в ожидания и в ожидания ожиданий в современном мире очень сложна. Она станет более понятной, если мы соединим понятие индивидуализации с другим понятием: «обратная связь».

Обратная связь

Социологический тезис о безусловной индивидуализации рассматривает нашу жизнь как обусловленную двумя факторами: приобретением свободы и утратой ориентиров. Оказались оспоренными ценности, впитанные нами или нашими родителями. Религиозная вера потеряла свое значение, как и политическое мировоззрение. Как гражданин Европы или даже мира, человек везде чувствует себя отчасти дома, но нигде вполне. Мы выбираем не между идеологиями, а между производственными системами. Мы вынуждены этим жить, несмотря на то, что апостолы морали говорят об утрате ценностей — консервативных и левых. Вероятно, мы время от времени успокаиваем себя тем, что мы лучше, чем наша молодежь. Мы иногда бываем даже дисциплинированными. Мы — по крайней мере теоретически — принимаем на себя ответственность за мир и справедливость в мире.

При этом мы не чувствуем внутри никакой уверенности. Может быть, мы и не отчуждены от жизни, но довольно часто ощущаем себя беспомощными. Мы не знаем, что должны делать — за себя и за других. То же самое касается и наших любовных отношений: «То, что есть, нет, должно быть или могло быть семьей, браком, родительским долгом, сексуальностью, эротикой, любовью, не может больше выступать предпосылкой, обсуждаться, связно объясняться. Все это отныне может только варьироваться по содержанию, обособленности, нормам, морали, возможностям. Мало того, все это неодинаково у разных индивидов и в разных отношениях. Все это приходится разгадывать, со всем этим приходится как-то обращаться, это приходится отрицать и обосновывать в бесчисленном сплетении “как”, “что”, “почему” и “почему нет”» (104), — пишет социолог Ульрих Бек.

Если неправда, что мы сегодня ищем смысл жизни только в любви, то все равно очень трудно вообще его отыскать. И если бы индивидуализация была единственным, что нами сегодня движет, то отыскать смысл жизни было бы попросту невозможно. Оппонент Бека, скончавшийся в 2007 году франкфуртский социолог Карл-Отто Хондрих, с помощью ловкого приема отверг идею Бека о радикальной индивидуализации. По мнению Хондриха, нами сегодня движет индивидуализм — это само собой разумеется. Одновременно мы ищем и чего-то противоположного, ищем то, что указывало бы индивидуализму его рамки и границы. За неимением особого термина Хондрих именует это явление «обратной связью».

Представим себе современные отношения двоих. Оба партнера ищут в отношениях одного и того же: удовлетворения, поддержки и понимания. Вслед за Луманом можно сказать, что в счастье другого они хотят обрести и свое счастье. Как и в других парах, участники происходят из разных семей и уже имеют опыт и предысторию разнообразных отношений. При этом не обязательно, чтобы семьи, из которых происходят члены пары, сильно отличались друг от друга. Предыстории отношений тоже могут быть не совсем разными. Нам не надо предполагать, что один партнер родился и вырос в Сенегале, а второй — в Лейпциге. Достаточно, чтобы оба партнера происходили из семей среднего класса из какого-нибудь небольшого немецкого города типа Золингена, Билефельда, Кайзерслаутерна, Эрфурта или Оберхаузена.

В начале отношений влюбленность стирает все различия. Но по прошествии, скажем, полугода, взгляд на партнера становится более трезвым и критичным. Если люди остаются вместе, то учащаются конфликты. Мужчина бросил белье в шкаф, и женщине приходится его аккуратно складывать. Происходит полусерьезный разговор, в ходе которого выясняется, что такое положение едва ли изменится — во всяком случае, надолго. Такая разница мешает аккуратистам, но нисколько не мешает неряхам. Для аккуратиста речь идет об общем, о проблеме отношений как таковых. Для неряхи, наоборот, все будет упираться в личностные качества партнера: в его предрассудки, навязчивости и нетерпимость.

При поверхностном взгляде может показаться, что в данном случае речь идет об индивидуализации. Каждый хочет организовать совместную жизнь так, как ему нравится, и ни за что не желает уступать. Примирение происходит на основе компромисса. Например, каждый может обращаться со своим бельем, как ему нравится, но для этого у каждого должен быть свой бельевой шкаф. Это будет триумфом сторонников теории радикального индивидуализма. Каждый «соблюл свой интерес». Следствием является раздел и потребление.

Но такой придирчивый наблюдатель, как Карл-Отто Хондрих видит в этом случае нечто совсем противоположное. Уговор не спорить больше по поводу белья — не единичное решение, а общий компромисс. Этот компромисс заключается не ради одного из партнеров, а ради сохранения отношений. С момента заключения договора каждый партнер обязан его исполнять. Отношения гарантируют паре, с одной стороны, индивидуальность, а с другой — задают правила игры. Французскому социологу Жану-Клоду Кауфману проблема обращения с одеждой показалась заслуживающей отдельной книги и он написал «Грязное белье. О повседневных брачных отношениях» (1994).

Однако урок, извлеченный из примера с бельем, гораздо шире. Он не только показывает, что индивидуализация отношений идет рука об руку с «коллективизмом». Он, кроме того, показывает, что оба партнера вносят в отношения значимую основу привычек и многих само собой разумеющихся предпочтений. Эта проблема выходит далеко за рамки проблем с мятым или аккуратно сложенным бельем.

Но откуда берутся эти установления, в которых, согласно теории, современный человек чувствует шаткость, ненадежность и отчужденность своего положения? Откуда мы черпаем уверенность, с которой не только отстаиваем свои привычки, но и считаем их единственно правильными? Бегство в любовь происходит якобы из ненадежного положения. Но одно из этих положений, один из опорных пунктов — даже при потере всех мыслимых ориентиров — остается относительно устойчивым. Это наследие и бремя происхождения. Ценности, усвоенные в родительском доме ребенком, накладывают на него неизгладимый отпечаток. В пубертатном периоде человек может яростно восстать против родительских ценностей, но потом потихоньку и неотвратимо возвращается к ним. Естественно, человек не забирает из родительского дома старомодную стенку. Он покупает полку в «Икее», но эта полка — лишь новая обертка стенки.

Устойчивость всосанных с молоком матери ценностей так высока, что человек, став взрослым, едва ли способен выработать новые ценности. Знания умножаются с возрастом, ценности — нет. В конфликтах с партнером на первый план выступают старые ценности. То же самое происходит и с воспитанием детей. Почему мы, общаясь с детьми, прибегаем к тем же глупым сентенциям, которые так ненавидели у родителей? Чем старше мы становимся, тем сильнее опираемся на свои консервативные стороны; т. е. мы не торопимся принимать то, что нам незнакомо.

Самореализация заключается не только в безудержном индивидуализме, она имеет еще и немалую консервативную составляющую. Это часто недооценивают при проведении социологического анализа современного общества. Постаревший выходец из шестьдесят восьмого года не взял во взрослую жизнь свои подвиги сорокалетней давности и ведет себя теперь так же, как и его реакционер-отец, который когда-то упрямо отстаивал идеалы своей юности. Сорокалетние бывшие «Юппи» поколения «Гольф» не могут отказаться от убеждения, что жизнь — это игра цен и качества, несмотря на падения курсов валют и финансовый кризис. Если же мы при этом еще и не хотим учиться, то обратная связь приобретает для нас еще большую важность. Как может сегодня быть плохим то, что вчера было хорошим?

Консерватизм приемлет знакомое и обычное. Он приемлет то, чего не надо выбирать — наследие и привычную среду. Консерватизм — это приверженность первому выбору, сделанному в молодости. Это страховочная сетка современных творцов любви. Однако в то время как вызванные индивидуализацией проблемы любовных отношений исследованы достаточно неплохо, проблемы, обусловленные обратной связью, часто остаются в тени и недооцениваются. Но можно думать, что именно они, а не так называемая индивидуализация, являются главным виновником разлада, ибо новые идеи могут быть поставлены партнером под сомнение, а обратная связь — нет. Обратная связь — это не вполне разборчивый сопроводительный текст нашей «любовной карты», влияющий не только на выбор партнера, но и на долговременные требования и претензии к нему. И чем менее стандартно наше поведение и чувства в юности, тем сильнее в дальнейшем выступает на первый план отрицательная обратная связь.

Поиск любви

Индивидуализация и сопряженная с ней обратная связь являются полюсами нашего самосознания также и в любви. В социологии уже добрых два десятка лет ведется нелепый спор о преобладании ценности одного или другого полюса. Левые социологи очень радуются индивидуализации, набравшей силу после 1968 года; консервативные, напротив, прославляют обратную связь. То, что первые считают свободой выражения страсти и любви, вторые отвергают как угрозу браку и семье. Если взглянуть на вещи трезво, весь этот спор представляется беспредметным. Индивидуализм не является причиной растущего числа разводов, а обратная связь не способствует упрочению брачных союзов. Тот, кто как нельзя лучше индивидуально приспособлен к темпу времени со-временной жизни, может оказаться способным и на обратную связь. Тот же, кто в кризисные времена вспоминает о своем наследии, отнюдь не спасает этим свой брак. Уже не раз высказывалось предположение, что в сомнительных случаях обратная связь является более опасным ядом для традиционной модели брака. Только во времена, когда почти все представители среднего класса происходили из практически одинаковых семей, когда католики женились на католичках, а крестьянки выходили замуж за крестьян, обратная связь служила надежным связующим звеном. Сегодня обратная связь ни в коем случае не может служить гарантией прочности семейного союза. Чаще случается так, что новые ценности пары вскоре сменяются старыми семейными ценностями каждого из партнеров.

Число отдельно живущих одиноких людей в Германии сильно увеличилось за последние 30 лет. Кривая разводов стремительно взмыла вверх в 1970-е и 1980-е годы.

Начиная с 1990 года в Германии расторгается каждый третий брак, а в крупных городах — каждый второй. Стремление немцев иметь детей тоже оставляет желать лучшего. Но надо ли искать причину всего этого в наших завышенных ожиданиях? Следует ли приписывать причину стремлению утопить в шоколаде романтики нашу истинную сущность? В романтике между свечами, кухней, презервативами и девичьей светелкой?

Согласно упомянутому в 3-й главе опросу, проведенному журналом «Шпигель» в апреле 2008 года, 63 процента женщин и 69 процентов мужчин подчеркнули предложение: «Смысл жизни состоит прежде всего в счастливом и гармоничном партнерстве». Так ответили на вопрос две трети взрослого населения Германии. Несколько больше респондентов полагают, что смысл жизни заключается в том, чтобы «иметь хороших друзей» — 73 процента женщин и 66 процентов мужчин.

На таком фоне теория о бездомном индивиде, находящем убежище в сказочном замке любви, сразу теряет свой блеск. В чем же причина того, что почти треть взрослых немцев не разделяют этого стремления?

Мыслимыми представляются и другие ответы. Может быть, многие жители Германии больше не верят, что смогут найти в удачном супружестве смысл жизни. Может быть, в наши дни существует нечто, обладающее большим смыслом, нежели любовь. Может быть, мы вообще переоцениваем стремление немцев к смыслу. Ответ на это, возможно, прячется в другом вопросе, заданном тем же «Шпигелем»: «Почему вы одиноки?» Ровно треть опрошенных женщин и мужчин ответили, что они очень притязательны. Еще одна треть ответила, что одинокое существование их обусловлено «стремлением к независимости». Другими причинами были «тяжелый прошлый опыт» у женщин и «робость» у мужчин.

Одинокие люди, вообще не ищущие любви, должны, по идее, встречаться крайне редко. Фактически, однако, многие одиночки, особенно в крупных городах, не склонны вступать в любовные отношения. Страх перед осложнениями перевешивает надежду на предполагаемые преимущества. Такие притязания характерны не только в отношении любви. С 1970-х годов претензии молодых людей к любви стали выше. У состоятельных людей притязания к любви носят как идеальный, так и в немалой степени материальный характер. Деньги не только позволяют покупать товары, они также улучшают качество жизни, повышают возможности. Оборотной стороной такого подхода становится неудовлетворенность. Чем больше мой выбор, тем больше шансов на неудачу. Наш общество потребления — это не только общество говорящих «да», но и в большей степени общество говорящих «нет». Дело в том, что мою индивидуальность определяет не только то, что я выбираю, но и то, от чего я отказываюсь. Мелкие буржуа 1950-х и 1960-х годов насмехались над пролетариями и иностранцами. Современный представитель среднего класса уже одним выбором своих любимых песенок ставит себя в ограниченное отношение к миру. Вещи, которыми я себя определяю, устаревают с головокружительной быстротой. За каждым выбором стоит, подталкивая его, новый выбор. Афоризмом становится не «учиться всю жизнь», а «недовольно брюзжать всю жизнь».

Поэтому нет ничего удивительного в том, что идея романтической любви побуждает притязания расти с большей скоростью, чем это позволяют возможности. Основная причина брюзжания заключается именно в них. Рынок любви в западных странах сейчас больше, чем когда-либо в истории, но личные шансы каждого отдельного человека преуспеть на этом рынке не безграничны. Для многих людей выбор возможного партнера весьма скромен. Тот, кто обладает средней внешностью, не отличается шармом, имеет ничем не выделяющуюся профессию, едва ли может рассчитывать на любовь партнера своей мечты. Факт, что возможности привлекательных людей сегодня стали больше, чем когда-либо раньше, ничуть не улучшает положение людей, считающихся непривлекательными. Для них это не шанс, а проклятие. Рынок, конечно, открыт, многообразен и свободен. Но он не честен.

У других одиночек, ставящих стремление к независимости выше желания вступить в брак, такое отношение совпадает с периодом построения карьеры, когда она представляется важнее, чем супружеская привязанность. К сожалению, такие люди нередко упускают самое подходящее время. Большие города западного мира буквально кишат женщинами, построившими свою карьеру за счет семьи, хотя изначально они не были настроены на одиночество. Длительный период без любовных отношений приводит к утрате привычки приспосабливаться к текущей ситуации. Все побуждения должны исходить от воображаемого партнера. Однако сказочный принц, который должен поцелуем разбудить Спящую Красавицу, не имеет ни малейшего желания это делать. Собственно, этого не делают и сказочные принцессы.

В такой ситуации нет ничего удивительного в том, что начиная с 1980-х годов социологи вновь и вновь пересматривают концепции одиночества. Рождаются такие понятия, как swinging singles (колеблющиеся одиночки), или, в последнее время, quirky alones (своеобразные одиночки). Истинная романтика, по мнению американской писательницы Саши Каган, заключается не в душераздирающих отношениях, а в неудовлетворенном томлении. Томиться романтичнее, чем любить; здесь подают друг другу руки ранняя романтика с ее неудовлетворенными литературными томлениями и поздняя романтика с ее американскими сериалами. Берлинский писатель Кристиан Шульдт очень хорошо продемонстрировал счастливое существование одиночек с помощью телевизионных сериалов: «Элли Мак-Бил» и «Секс в большом городе». Финансово независимые, обуянные жаждой потребления романтичные дамы снова и снова пробуют секс без любви, но в конечном счете, как сестры Керри и компания, начинают томиться по мистеру Бигу, по сказочному принцу. Особым достижением сериалов Шульдт считает открытие одинокой женщины как звезды. Большинство одиноких женщин в финансовом отношении устроены лучше, чем их товарищи по судьбе — мужчины. Главный вывод: женщины-одиночки слишком притязательны, одинокие же мужчины слишком скучны и простоваты.

В эпоху упадка «Новой экономики», считает Шульдт, сериалы об одиночках должны будут резко утратить свою привлекательность. План жизни: богатство, похоть, томление — больше никого не убеждает. Сегодня, спустя четыре года после выхода в свет книги Шульдта, вдобавок ко всему грянул финансовый кризис. Телевизионные звезды будущего — уже не томящиеся по любви «яппи», а счастливые бедняки, сидящие на пособии и окутанные любовным туманом. Одиночки как востребованный определенным временем идеал отыграны и списаны.

Одинокие люди, конечно, будут существовать всегда. Жизненные ситуации невозможно поменять как телевизионные сериалы. Вероятность найти партнера, с которым будешь счастлив всю жизнь, уменьшилась необратимо. Временное одиночество — это нормальное ожидание для нашего времени и ближайшего будущего.

Вполне мыслимым и часто практикуемым является образ жизни, называемый «последовательной моногамией». По этому поводу не скрывает своей радости антрополог Элен Фишер, которая хотела найти исходные формы жизни наших предков в современной африканской саванне: люди живут вместе три или четыре года, потом их дети подрастают, и самое трудное остается позади. Если нет настоящих детей, то их заменяют «духовные дети» — совместные желания, идеи и утопии. Они изнашиваются, как предопределено генетикой, за тот же трех- или четырехлетний срок. Нет ничего удивительного, пишет Фишер, что мы снова возвращаемся к «последовательной моногамии».

Как мы уже видели, это представление нельзя считать не чем иным, как антропологической фантазией, ибо нет никаких указаний на то, что наши предки придерживались в семейной жизни последовательной моногамии. Более вероятны были групповые объединения, семьи, состоявшие из теток и сестер. Между прочим, можно думать, что мы приближаемся именно к такому типу семейных отношений, которые рассмотрим ниже, в главе, посвященной этому вопросу.

Количество отношений, в которые собирается вступать на протяжении жизни современный молодой человек, несравненно больше, чем в поколение его дедушек и бабушек. Будет ли это число больше, чем в поколение его родителей, сказать с определенностью нельзя ни в коем случае. Кривая, пожалуй, уже вышла на плато. Конечным результатом не обязательно станет полная утрата интереса к браку или неспособность к проживанию парами. Изучение вопроса показывает, что возраст начала половой жизни в Германии за последние 30 лет остается постоянным. Возраст этот снижается только во времена социальных катаклизмов. С 1970-х годов не растет также и число половых партнеров у молодых людей. Если даже сексуальность не является надежной исходной точкой, тем не менее у нас нет никаких оснований ожидать, что наша молодежь в большей мере способна к созданию устойчивых пар, нежели мы.

Похоже, что нам не миновать пути высоких притязаний. Требования, выставляемые нами к нашему потенциальному партнеру, наши пожелания едва ли можно чем-то ограничить. Естественно, мы уже давно знаем, что и партнер предъявит к нам весьма высокие требования — при всех тех комплексах неполноценности, которые вылезают при таком подходе. То, что именно молодое поколение предъявляет огромные требования к будущим партнерам, не обязательно связано с возросшими возможностями выбора на рынке любви. Внимание, которое мы уделяем все менее многочисленным детям, задает высокий стандарт даже при позднем поиске партнера — в зрелом возрасте. Чем больше мне уделяли внимания в детстве, тем больше будет мое желание, чтобы и партнер относился ко мне с таким же вниманием. На моей «любовной карте» запечатлены не только отдельные пункты, но и образцы поведения. Именно они задают масштаб моих будущих отношений. Капиталистический, по сути, поиск наибольшей прибыли от любви находит свое соответствие не в генах, а в психологии развития.

Без сомнения, наш образчик поиска любви имеет парадоксальную структуру. Мы ищем самого сильного из возможных чувств, но стремимся испытать его посредством другого человека. Наш эгоизм рядится в альтруистическую тогу «пары». Мы отрекаемся от себя, чтобы взамен получить еще больше. Наша индивидуальность и томление по привязанности сплетается в замысловатый узел. Обратная связь образует страховочную сетку. Если любовные отношения терпят неудачу, мы заново открываем для себя наши семейные ценности и наших старых друзей.

Все это ни в коей мере не опровергает старых истин: существует в мире «истинная» забота о другом и «истинное» сочувствие. Кто захочет назвать ложными чувства только из-за того, что к этому — как обычно, косвенно — подталкивают высшие интересы? Тот, кто находит свое счастье в счастье другого человека, тот находит и заботы в заботах другого. Быть рядом с другим человеком ради этого человека — это стремление и потребность, имеющая очень древние корни. По мнению американского исследователя одиночества Роберта Вейса из Массачусетского университета в Бостоне, недостаток сочувствия, испытываемый человеком, переносится еще хуже, чем полное отсутствие сочувствия. Кто не способен давать, тот не способен и любить. Эта истина не нова. Мы не только хотим что-то иметь в любви, мы хотим что-то и дарить. Можно ли сказать, что этот подарок — «душа»?

Религия любви

«Многие говорят сегодня о любви и семье так, как в прошедшие столетия говорили о Боге. Стремление к избавлению и нежности, попытки отыскать таинство желания в пустых текстах шлягеров — все это дышит повседневной религиозностью, надеждой на потустороннее в явлениях посюсторонних» (105). Прошло почти двадцать лет с тех пор, как социологи Ульрих Бек и его жена Элизабет зажгли настоящий фейерверк идей, рассуждений и мнений относительно современной любви в своем полемическом сочинении «Абсолютно нормальный хаос любви» (1990). Вот уже на протяжении трех десятилетий Бек оживляет немецкую социологию своими расчетливыми провокациями. Будучи профессором Мюнхенского университета и Лондонской школы экономики и политических наук, он является генератором идей и enfant terrible в одном лице. В политическом плане он менял свои позиции на левом спектре: радикализм и бескомпромиссность довольно скоро сменились склонностью к компромиссам и нерешительностью. Тезис о радикальной индивидуализации нашел в Беке не только выдающегося поборника, но стал основой и его личной жизненной программы. Стоит только какому-нибудь немецкому социологу выступить против, и Бек уже тут как тут. Его роль — роль следопыта, стремящегося восполнить дефицит смысла. Кроме всего прочего, Бек блестящий стилист.

Книга супругов Бек — чтение апокалиптическое. Люди ищут любовь, но они перестали ее выращивать. Как могла бы сказать Элли Мак-бил: «Любовь необходима, как никогда раньше, но в равной степени она невозможна. Ценность, символизирующая сила, соблазнительность и надежда на освобождение растут одновременно с ростом ее невозможности. Этот странный закон прячется за цифрами статистики разводов и повторных браков, являя собой бредовую попытку снова и снова найти в “ты” свое “я”, найти освобождение в жажде искупления, объятые которой, мужчины и женщины бросаются в объятия друг к другу» (106). Современный человек — охотник и собиратель, ищущий секса и любви. Все это теснится и «исполняется там, где согласно божественному плану прошлого должны были действовать нация, классы, политика, семья и ее регламент. Я, и еще раз Я, и Ты — как вспомогательное средство. А если не Ты, так Ты» (107).

Но, может быть, этот поиск не так уж и направлен на другого человека? Может быть, мы вообще не ищем никакого партнера, ибо в конце концов не можем и не хотим найти абсолют? В таком случае любовь сегодня превращается как будто в самоцель, так как каждый любящий в нашем обществе в той или иной мере сознает, что с любовью и партнером неизбежно связано и разочарование. Когда в конце фильма влюбленные женятся, зритель начинает скучать, действие перестает развиваться и катится под горку.

В этом смысле Бек говорит о любви, как о религии. Точнее, как о «религии после религии», о «фундаментализме после его преодоления», о «месте отправления культаличностного развития бегущего по кругу общества». Мы любим, почитаем и избираем любовь. Наше духовное и телесное томление устремлено к этому важнейшему из всех состояний. Возбуждающие метафоры шлягеров и рекламы распаляют нашу фантазию, разжигают жажду высвобождения в объятиях с другим человеком и слияния с ним в постели.

Прав ли Бек, и будет ли он прав через 20 лет? Надо ли нам считать Элли Мак-бил женщиной, ищущей Бога в безбожном мире? Надо ли считать ее святой Терезой из обувного магазина? Никто не спорит, что сегодня любовь берет на себя функции, ранее свойственные религии. В религии человек тоже может ощущать себя в неразрывной цельности. Христианский Бог приемлет всякого индивида, пока этот индивид верит в Бога. Эта внутренняя связь дает человеку точку опоры. Место, на котором стоял человек, было указано ему Богом, так и сегодня любовь является гаванью, где может стать на якорь судно, именуемое цельностью личности. Не потому ли в западном обществе религия утратила свое традиционное значение, что люди нашли это значение в любви? Или все же любовь компенсирует, как попавшаяся под руку затычка, тот пробел, который образовался в обществе с упадком религиозного благочестия?

Слияние любовных и религиозных фантазий не кажется мне ложной идеей. С точки зрения истории развития человека, эти потребности очень недалеки друг от друга. С точки зрения биологии обе потребности — в половой любви и религиозной вере — являются избыточными. То, что любовное и религиозное влечение все же существуют, является побочным продуктом нашей способности к чувствам. Оба влечения призваны заполнить пустоты, образованные вопросом о смысле жизни. Эти пустоты образовались в тот момент, когда человек впервые оказался способен задать себе этот роковой вопрос. Религиозность и половая любовь — это пазухи свода нашей эмоциональности и общественного интеллекта. Еще удивительнее их современного слияния представляется мне то, что в человеческой истории эти два феномена часто отделяли друг от друга. Вера в монотеистических традициях включала в себя и то и другое: любовь и ненависть, братство и обособленность, фимиам и костры, оливковую ветвь и меч. Успокаивает здесь то, что христианская религия в западных странах становится более мирной по мере того, как уменьшается мера ее притязаний на окончательную истину. Христианскую веру стоит сохранить ради ее милосердной социальной морали и принципа любви к ближнему.

Любовь и религия пересекаются в своих претензиях на тотальность. В обоих случаях речь идет о великом целом: цельном человеке и его личной нераздельной вселенной. Человеческий рассудок не в состоянии вполне постичь цельность собственной личности, цельность своей жизни и цельность своего мира. Цельность невозможно постичь, их можно лишь засвидетельствовать опытом. Иначе говоря, великую цельность человек должен чувствовать. По этой причине всякое представление о любви слишком мелко, как и всякие представления о Боге или смерти. Выражаясь словами немецкого литературного антрополога Вольфганга Изера, можно сказать: «Мы живем, но не знаем, что такое жить. Если мы пытаемся понять, что это значит жить, мы вынуждены изобретать смысл того, о чем не можем знать. То есть это непрерывное придумывание образов и одновременное опровержение их претензий на объяснение или истину есть единственная позиция, позволяющая разрешить дилемму» (108).

Что бы мы ни считали нашим знанием о любви, это всегда представление, у которого нет места в реальном мире, вне наших фантазий. Именно это делает любовь идеальным пространством познания и самопознания. Любовь нельзя опровергнуть, в ней можно только разочароваться. Любящие создают единство, которого не существует, и сливаются с любимым, наделе не сливаясь с ним. «Видят источники возможностей там, где другие замечают лишь соблазнительные округлости, роскошные усы или (красноречивое) молчание» (109).

Любовь — это «рай сию минуту!», и именно это превращает ее в наследницу религии нашего общества. Однако там, где сегодня по католическим догмам невозможно (или возможно только в исключительных случаях) разорвать отношения с Богом — там любовь создает отношения, которые всегда можно расторгнуть в одностороннем порядке. Если небеса наших грез превращаются в ад, нам сегодня позволительно порвать связь.

Здесь и заканчивается общность религии и любви. Пусть даже любовь может дать утешение, высказать одобрение, поддержать, внушить надежду и создать смысл — все же она ограничивается отношениями двух любящих людей. Религии, напротив, имеют общественный смысл, содержат свод правил поведения для многих, одну мораль для общества. Половая любовь как эрзац религии безнадежно асоциальна и исключительна. В лучшем случае она вовлекает в свою орбиту еще пару детей. В этом союзе не нужен третий: «Мы — против всего остального мира!» В противоядерном бункере в негостеприимном мире есть место только для двоих: главное, что есть мы и, может быть, еще наш дорогой…

«Женщина, которая говорит, что она такая же, как все, на самом деле, другая!» Эта фраза, которую Оскар Уайльд произнес в конце XIX века на пороге модерна, относится, разумеется, и к мужчинам. Но XX век отличается от прошлых времен другой фразой: «Кто теперь хочет быть, как все?»

Ирландский писатель и провозвестник самоопределения жил до наступления эпохи массовой рекламы. Но в английских салонах викторианской эпохи он обнаружил ту мистическую искру, которая определяла тогда желательный образ буржуазии, а сейчас определяет желательный образ почти всех социальных слоев западных стран (и не только западных): быть непохожими на других. Индивидуально отличаться от всех прочих кажется нам сегодня столь само собой разумеющимся, что мы не задумываемся о том, как ново это понятие и как недавно им начали пользоваться. Еще в 1930 году испанский философ Ортега-и-Гассет описал в своей книге «Восстание масс» путь превращения человека в унифицированное стадное животное: малочисленная индивидуальная элита и серая масса. Тогдашний интеллектуальный снобизм сегодня нашел для себя лучшее применение. Сегодня никто не хочет принадлежать массе. Сегодня нет средних людей. Во всех слоях населения происходит восстание против массы. И то, что было справедливо во времена Ортаги-и-Гассета, остается справедливым и сегодня: массы постоянно меняются.

Сегодня не существует больше ординарного массового человека, «который имеет наглость бороться за право посредственности всюду себя насаждать» (110). Согласно нашим сегодняшним о себе представлениям, каждый из нас индивидуален. Эта индивидуальность не изобретение философов, а придумка рекламы, и лет этой придумке никак не больше пятидесяти. Люди издавна хотели быть богатыми и красивыми, но быть индивидуальными они захотели всего несколько десятилетий назад. Личная жизнь? Да еще мой дедушка слыхом о таком не слыхивал!

Индивидуальность — волшебное слово. От имени, проставленного на кофейной чашке, до индивидуального доступа в Интернет — без пароля или особого слова никто уже не отваживается никому ничего продать. Современному сбыту индивидуальность также свойственна, как письмам обращение «Уважаемый господин». Индивидуальность — это минимум того, чем мы хотим быть и как мы хотим выглядеть в глазах других. Это стремление быть отличными от всех других делает нас всех одинаковыми.

Претензия на индивидуальность является ее злейшим врагом. В моде и многочисленных трендах мы хотим выделиться, но при этом одновременно подчиняемся всеобщей норме. В результате то, что я считаю моей особенностью, проявлением моего личного вкуса или моим стилем, воспроизводится в тысячах и миллионах копий. От других меня отличает запах моего пота, а не мои «индивидуальные» духи. Моя нагота сделает меня индивидуальностью в куда большей степени, чем любая одежда.

Таким образом претензия на индивидуальность в большей степени видимость, чем суть. То, что является решающим для многих «индивидуалистов», мало волнует продавцов индивидуальной продукции. Для потребителя важен сам факт большого и свободного выбора. Одно это превращает вещи в индивидуальные. То, что принадлежит мне, нельзя ни с чем спутать, потому что оно принадлежит мне, а не другому. Фактически, конечно, ни один человек не может полностью отличаться от всех других людей. Кто захочет по собственной воле выпадать из группы сверстников, друзей или из своей клики? Быть настолько свободными, чтобы выпасть из убежища своей социальной группы, мы не хотим. Мы не можем пренебрегать одобрением и поддержкой со стороны остальных членов группы. Юный коллекционер марок или любитель золотых аквариумных рыбок сегодня в большей степени нонконформист, чем какой-нибудь рэпер. Юноша, отвергающий какой-либо определенный стиль и предпочитающий стиль смешанный, ведет себя обычно. Взрослый, который выглядит совершенно не так, как образцовые банкиры, зубные врачи, водители автобусов, священники, дорожные рабочие или рок-звезды, воспринимается окружающими как ненормальный.

Отграничение от остальных, пусть даже мнимое, приводит к пожизненному «блеянию», тональностью которого мы отличаемся от остальных и поддерживаем свою «индивидуальность». Наша ментальность и наше финансовое состояние так тесно здесь переплетаются, что очень трудно отделить первое от второго. Мы хотим получить максимум выгоды от своей индивидуальности при минимальных на нее затратах. Здесь нас подстегивает экономика. Если бы нас действительно душила жадность, мы ни за что не стали бы покупать телевизор или компьютер, который все расхваливают. Однако нас подзадоривает иллюзия возможности экономить на покупках: мы воображаем себе сказочный парадокс и индивидуализируем себя оригинальным звонком мобильного телефона.

Американский социолог Альберт Гиршман имел в виду именно это, когда поменял местами слова американской конституции: вместо «стремления к счастью» (pursuit of happiness) он написал «счастье стремления» {happiness of pursuit). Мы стремимся не к удовлетворению, а удовлетворяемся стремлением. Жан-Поль Сартр еще 70 лет назад сформулировал кредо: человек по необходимости вынужден постоянно заново себя изобретать, но при этом он даже отдаленно не догадывается о том насильственном потреблении, которое в один прекрасный день явится с очередным изобретением. Постоянный поиск важнее, чем обретение счастья — даже долговременного. Постоянно раздуваемая неудовлетворенность является неотъемлемой чертой современного капитализма, сытые граждане — плохие потребители. Ни один путь экономического развития не обходится без разжигания потребностей и неуемного стремления к новому. Не удовлетворенность или счастье гарантируют сегодня функционирование экономической системы и финансируемой ею системы социальной, а неудовлетворенность и беспокойство.

Идентичности возникают в результате копирования. Эта мудрость родилась не из опыта чудесного современного мира товаров. Так было всегда. Дети подражают таким людям, какими хотят стать сами. Взрослые поступают точно так же. Каждый человек копирует, и дело здесь не в самом факте копирования, а в том, что именно мы копируем. В обществе, которое стимулирует безудержную страсть к новым устремлениям, мы копируем не роли или мировоззрения; решающую роль могут сыграть крошечные стилевые особенности, подсмотренные нами, которым мы хотим подражать. Мы окружены предложениями, образами, наборами «все включено» или «эксклюзивами», готовыми жизненными сценариями и заранее сформулированными настроениями. Наш отказ может касаться только какого-то конкретного продукта. Даже панки могут покупать свои вещи в магазинах. Не желающий поддаваться общему психозу самостоятельный человек идет в дорогие магазины. Но между индивидуальной поездкой в Тибет и отдыхом на массовом пляже в Доминиканской республике нет принципиальной разницы.

Любовь в этом контексте не представляет собой исключения. Напротив, она стала самым излюбленным товаром. Потребление романтики создает миллионы рабочих мест и миллиарды счастливых покупателей во всем мире. Едва ли найдется шоколадка, на которой не было бы изображено сердечко. Нет ни одних духов с изображением отвратительного мускусного быка. Благоухать надо не мускусом, а соблазнительными ароматами. Запах, провоцирующий женщин, исходит не от мужчин, а от содержимого тюбиков и спреев. Интересно, о чем думает при этом наш первобытный мозг времен каменного века? Несомненно, что, как пишет израильский социолог Ева Иллоуз, «мучительные, непрерывно усиливающиеся противоречия в восприятии любви все больше перенимают культурные формы и язык рынка» (111).

Романтика для миллионов

Как же они выглядят — эти культурные формы и язык любовного рынка? Это кинематографический язык, если верить влиятельному американскому психологу Роберту Дж. Штернбергу из университета Тафта в Бостоне. Бывший президент Американской психологической ассоциации написал много сочинений о любви. В своей книге «Love is a Story»[5] (1998) он проанализировал, насколько точно отношения партнеров или супругов следуют выбранному ими киносценарию. Тот, кто не перестает удивляться тому, что супруги, живущие как кошка с собакой, остаются вместе до гробовой доски, а почти идеальные пары разводятся из-за каких-то мелочей, найдет ответ у Штернберга: все дело в том, что для отношений существуют разные сценарии. То, что представляет опасность для пары и прочности ее союза, определяется, как фильм и сыгранная в нем роль. Тот, кто превыше всего ставит гармонию, терпит фиаско, если нарушает законы жанра истории о гармоничной паре. Тотже, кто предпочитает авантюрную жизнь, полную неожиданных приключений, не терпит скучной рутины. Нежные романы или пиратская любовь — это выбираемые по собственному усмотрению фильмы, сценариям которых надо следовать под угрозой развода.

Штернберг различает 26 образцов фильмов о любви. В истории психологии любви эта идея продолжает традицию «любовных карт» Джона Мани. Как нацарапанные в детстве карты, показывающие, на ком или на чем я стою, так любовный фильм превращает эту карту в реальную историю — в историю с жестко расписанными ролями и так же твердо установленными ожиданиями и ожиданиями ожиданий.

Подобно Мани, Штернберг считает, что этот выбор происходит весьма рано. Домашний фильм или мелодрама, решается, самое позднее, в пубертатном периоде. К мыслимым сценарным жанрам Штернберг относит не только сказки, офисные фильмы и семейные комедии. Возможны также военные и научно-фантастические фильмы. И чем больше схожи наши кинематографические вкусы, чем ближе они к нашей жизни, тем лучше мы подходим друг другу. При этом не имеет значения, какие роли мы играем в этих фильмах — главное, чтобы совпадали жанры. Чем точнее мы знаем, в какой ленте мы вместе играем, тем яснее представляем себе наши роли и наши отношения.

Штернберг оставляет без внимания вопрос о том, откуда мы знаем сценарии наших фильмов. Но нет сомнения, что для того, чтобы перенять и усвоить жанр, надо сначала стать его потребителем. Кто не знает сказок, из того выйдет плохой сказочный принц!

Истинное влияние на формирование сценариев сочетания детских переживаний и образцов, увиденных в кино и по телевизору, остается не вполне ясным. Кроме того, мы незнаем, действительно ли мы всю жизнь следуем одному и тому же заданному в ранней юности сценарию. Определяется ли выбор сценария особыми отношениями с партнером, который побуждает нас к смене манеры поведения, или этого не происходит? Не только наш собственный внутренний образ, но и наши качества и черты могут испытывать на себе влияние партнера. Влюбленный, который к тому же тесно общается с партнером, незаметно перенимает его жесты, обороты речи и выражения. В психологии рамки этого так называемого «эффекта хамелеона» описаны пока не очень четко. Но бывает и так, что партнеры не только подражают друг другу. Часто мы входим в образ или в роль, которую отводит нам партнер — будь то в хорошем или плохом смысле. Нередко трудно понять, где свой собственный внутренний образ, а где чужой.

Подход «или-или» Штернберга с его 26 сценариями любовных фильмов представляется несколько схематическим. Разве невозможен такой вариант, когда я держу в голове различные сценарии, сюжеты которых плохо увязываются друг с другом: например, сценарий семейного фильма и приключенческого фильма? Комедии и мелодрамы? Может быть, я не могу ограничиться одним фильмом, который сделал бы меня полностью счастливым?

Но главный вывод исследования Штернберга представляется вполне правдоподобным: наши представления о любви составляются под влиянием эпоса, театральных спектаклей или — в наше время — кинематографа. Вполне вероятно, что по крайней мере элементы жанров вкраплены в наши представления о самих себе и о партнерах. Эти жанры, в свою очередь, придумываются в окружающем нас мире, в частности в кино и на телевидении. Что бы мы ни воображали своим оригинальным жанром, его сценарии приходят к нам извне. Едва ли найдется человек, способный самостоятельно повторить изречения романтиков. Кто дарит любимой красные розы, опускается перед невестой на колени во время свадьбы или устраивает ужин при свечах, тот наверняка видел все это сотни, если не тысячи раз. Если же человек преподнесет возлюбленной рододендрон или вместо того чтобы встать на колени, сделает книксен, то это будет воспринято не как оригинальность, а как странное чудачество.

Интересный вопрос: сериалы вроде «Элли Мак-бил» или «Секс в большом городе» подхватывают тренды или создают их? Ответ на него еще предстоит найти, но пока ясно одно: такие фильмы по меньшей мере усиливают тренды, перерабатывают их и представляют на обозрение миллионам людей. На самом деле то, что мы считаем своим собственным романтизмом, является картиной, подсмотренной нами у родителей или друзей, или в кино и по телевидению. То, что мы считаем нормальным в сексе, не обязательно диктует нам наш внутренний голос, это сравнение с чужими образцами. При этом кинематографическая эротика не обязательно следует реальности, но скорее подчиняется условиям установки камеры. С тех пор как в 1980-е годы в голливудских фильмах стали появляться сексуальные сцены, в американском кино существует почти неизбежный шаблон демонстрации обнаженной женщины, в безумном порыве закинувшей гриву роскошных волос назад и сладострастно стонущей в потолок. Такое поведение во время полового акта скорее не очень типично для реальных женщин, но для Голливуда это единственная, хотя и непристойная, возможность постановки сексуальной сцены. Мужчина в этой сцене почти незаметен, но зато очень фотогенично смотрится скачущая на нем верхом женщина. Нельзя недооценивать влияние этих воспроизводимых в тысячах экземпляров копий.

Знание любовных фильмов и жанровых сцен делает секс и романтику просчитываемой наперед и предсказуемой. Фильмы формируют стандарты, понятные многим людям, которые их затем более или менее точно воспроизводят. Если мы испытываем чувства, то с их помощью даем названия своим эмоциям. Принужденные действовать в обществе, мы цивилизуем наши представления согласно принятым образцам. Можно продолжить фразу Ларошфуко о том, что большинство из нас никогда бы не влюбились, если бы никогда не слышали о любви: мы бы никогда не вели себя, как романтики, если бы по телевизору нам не сказали, что это такое.

Это парадоксальный феномен нашей эпохи: интимность стала открытой и общедоступной. То, что мы считаем своими самыми интимными представлениями, становится открытой романтикой в эпоху массмедийной воспроизводимости. Извращенность этой романтики достигает своего апогея, когда певицы типа Сары Коннор или телеведущие вроде Гюльчан Караханджи делают из своего любовного интима романтические сериалы «Любовь Сары и Марка» или «Свадебные грезы Гюльчан». Сцена за сценой фильмы о Барби, предназначенные для детей и инфантильных взрослых, формируют наиболее популярные любовные клише. Затасканный образец, состряпанный на телевидении, задает пример, которому следуют телевизионные персонажи в своих рекламируемых чувствах — копия, как копия копии. Тема обычно называется так: истинная романтика. Но никто не смеется.

Посредническая роль телевидения в показе интима настолько очевидна, что она, как пишет Кристиан Шульдт, «выполняет обязательства по воспитанию». Если бы видеоклипы, ток-шоу и реалити-шоу, реклама и ежедневные мыльные оперы не внедряли в народ представления о любви и образцы любовного поведения, то многие люди, вероятно, до сих пор бы не знали, что им делать в постели и в супружеской жизни. В результате вместо истинной оригинальности царит растерянность, а ожидания партнеров все меньше соответствуют друг другу.

Средства массовой информации одновременно стабилизируют и подталкивают уровень наших ожиданий, ибо оборотной стороной предварительного задания ожиданий является их невыносимое завышение. Чем больше мы узнаем о сексуальной и душевной жизни других, тем шире возможность сравнения. Вопрос только, с чем сравнивать? Соития в порнофильмах имеют такое же отношение к реальному сексу, как Дональд Дак к настоящей крякве. Представления о нормальной любовной жизни, какие мы ежедневно наблюдаем в мыльных операх, удалены от реальности не меньше. Окруженные и стиснутые со всех сторон фальшивыми образцами, мы с трудом выдерживаем свалившееся на наши плечи бремя. Любовь по версии «правильного» телевидения встречается в жизни так же редко, как медийный секс и медийная семейная жизнь.

Тот, кто ориентируется на образцы, внушаемые средствами массовой информации, рискует оказаться под невыносимым гнетом. В то время как читательницы любовных романов XVIII и XIX веков должны были терпеливо ждать исполнения в браке своих эротических мечтаний, мы можем ничего не ждать, а просто уйти. Собственно, сегодня Сара Коннор уже не crazy in love[6], а просто crazy[7]. Для развода не нужно многого, пусть даже это всего лишь нехватка денег на прокрутку совместной киноленты: рекламного пития баккарди на берегу Южного моря или совместного выкуривания утренней сигареты над панорамой черепичных крыш Парижа. Волшебство «романтической бедности» оказывается недолговечным. Достаточно с нас одной Золушки. Но, кто знает, может быть, упадок и крах нашего романтичного среднего класса создаст и здесь новые образцы для подражания: эротика в кабине экскаватора, разделенная плитка шоколада у костра из автомобильной покрышки под железнодорожным мостом или «Свадебные мечты» получателей социального пособия из Биттерфельда. Нужна лишь креативность! Вперед, супергений германского кино 2008 года Михаэль Хирте укажет нам путь в светлое будущее.

Затраханные и гиперсексуальные

В 2008 году, на сорокалетием юбилее движения 1968 года, Уши Обермайер призналась журналистам «Штерна», что она хотела общества секса и рок-н-ролла. Сегодня, сорок лет спустя, эта утопия самым беспощадным образом становится реальностью. 1968-й восьмой год действительно изменил страны Запада. Теперь здесь вездесущими стала эстетика и сексуальность. Значение, какое сегодня придают мужской и женской привлекательности, никогда прежде не было столь велико, как сегодня. Модные журналы, телевидение и реклама раздувают культ привлекательности, уникальный культ во всей культурной истории человечества. Тысячи отретушированных лиц поджидают на обложках журналов алчущих покупателей. Невозможно словами описать переворот, который этот феномен производит в наших мозгах. Если мужчина каменного века для воспитания понятия о привлекательности мог выбрать из десяти — двадцати женщин, то теперь счет пошел на миллионы.

Каждый человек хочет быть красивым. Но в отличие от прежних культур теперь это не только желание; человека теперь перманентно сравнивают с образцами по не им выбранным критериям. Желание превратилось в принуждение, в реальную международную конкуренцию реальных и вымышленных лиц за право называться самым привлекательным. Возможно, что несколько увеличилось число людей, которые с помощью моды и косметики стали выше оценивать свою привлекательность, но никогда раньше не было столько людей, считающих себя безобразными. Женщины старше сорока, находящиеся в расцвете своей женственной красоты, считаются безнадежно старыми для рекламных фотографий. Ни в одном из гламурных журналов вы не прочтете об истории любви толстого мужчины и женщины с целлюлитом. Вам покажут людей, которых вообще не существует (и это превосходно гармонирует с соответствующими историями).

Привлекательность — опаснейший яд для психики. Человеку всегда мало его привлекательности, и никогда не бывает много. Наше тело подчиняется ходу времени: человек может стать толстым или больным; любой человек стареет, а не остается вечно молодым. Рентгеновское просвечивание, которому мы беспрестанно подвергаем окружающих и которому окружающие подвергают нас, есть скрытый террор. Такое отношение к привлекательности не благоприятствует скоротечной влюбленности и исполненной сексуальности. Согласно мнению Евы Ил-лоуз, психолога из Еврейского университета в Иерусалиме, этот страх есть постоянная угроза для спонтанного большого чувства: «Популярный взгляд на любовь, который часто приводят в учебниках по социальной психологии, заключается в том, что любовь слепа, и в норме истинное лицо любимого проявляется только после того, как отступает безумная влюбленность». В действительности, однако, «утрачивается влияние модели любви как интенсивного и спонтанного чувства», потому что сексуальность и любовь расходятся во все больше степени: «Так как сексуальность не должна сублимироваться в духовный идеал любви, а “самореализация”, вероятно, зависит от исходов экспериментов с разными партнерами, то абсолютность, которую на первый взгляд опосредует переживание любви, тускнеет, превращаясь сегодня в холодный потребительский гедонизм пустого времяпрепровождения и в рационализированный поиск самого подходящего партнера. Охота за удовольствием и сбор информации о потенциальных партнерах является сегодня начальной стадией любви» (112).

Иллоуз видит три решающих признака рынка любви в эпоху массмедийной предопределенности романтики. Первое: получение сексуального удовольствия стало законной самоцелью как для женщин, так и для мужчин. Второе: для каждого романа в настоящее время существует готовый к использованию набор товаров и ритуалов проведения свободного времени. Третье: принимается общепризнанная, всем известная и, в принципе, одинаковая роль любовника или любовницы. Надо изображать заинтересованность, внимательно слушать собеседника, делать комплименты, выказывать участие, стараться быть остроумным и, по возможности, посвящать партнеру как можно больше свободного времени, отдавая его удовольствиям и увеселениям.

Кто сегодня хочет добиться максимальной выгоды от своей привлекательности, тот должен в соответствии с вышеизложенными требованиями постоянно менять свое поведение. Мы хотим добиться выигрыша — выигрыша в удовлетворении сексуального вожделения и завоевать сердечную склонность. Иногда мы хотим первого, иногда второго, но иногда и того и другого от одного и того же человека. Во что мне это обойдется? Что я буду от этого иметь? «Стоит ли это труда?» Эти вопросы определяют нашу жизнь, так почему бы им не определять и нашу любовь? Прожигай жизнь, не упуская ничего, — вот кредо средств массовой информации и дух нашего времени.

Важнейшим следствием является присутствие во всем секса — как идеи, как притязания, как фантазии, как бездны, как потребности, как стимула покупать, как томления, как средства конкуренции и так далее. Средний молодой человек к 16 годам видел в кино, по телевизору, на рекламных плакатах, на DVD и в Интернете больше голых женщин, чем люди поколения наших прадедов за всю жизнь. Пусть даже эти молодые люди сами имеют очень ограниченный жизненный опыт, они тем не менее теоретически знают почти все, или думают, что знают. Визуальный балласт их мозга очень велик. Долгосрочные последствия такого беспримерного эксперимента с отменой всех табу пока неизвестны, но уже устрашают.

Название этому новому явлению, возникшему под перекрестным огнем нарциссизма и порнографии, Интернета и любовных парадов, эксгибиционизма и виагры, уже придумали: врач и социолог, бывший руководитель закрытого, к сожалению, франкфуртского Института изучения пола Фолькмар Зигуш называет его неосексуальностью. Как никто другой в Германии, Зигуш уже 40 лет размышляет о последствиях сексуальной революции для общества. Для него «культурологическое изменение понятий о любви и извращениях», начавшееся в переломном 1968 году, не является прямым путем к большей свободе и индивидуальности. Дело в том, что сейчас немцы занимаются сексом не больше, а меньше, чем раньше. Это странный результат, и потому он требует объяснения.

По мнению Зигуша, тотальное проникновение сексуальности во все поры общественной жизни стало причиной утраты значимости секса. Если для Фуко история сексуальности была историей особенного, анархического и безграничного, то сегодня сексуальность стала обыденной, банальной и общепринятой. Вместо похоти теперь желание быть сексапильным. Если я могу пользоваться вниманием и одобрением, не подвергая себя никакому телесному риску, то упаковка вполне может заменить содержание. В качестве доказательства Зигуш ссылается на Love Parade: ищут не секса, а самовыражения. Секс из цели превратился в средство.

Следовательно, отличительными признаками современной сексуальности стали «разъединение», «рассеяние» и «разнообразие». Размножение, влечение, вожделение, интимность раньше выступали вместе. Теперь все это распалось, расчленилось и улетучилось. Для рождения детей теперь достаточно пробирки, стремление к наслаждению сменилось стремлением к «удовольствию», и ни один сексуальный партнер не выдержит того, что обещают порнографические фильмы и реклама. Бесстрастная секс-индустрия создала нас заново, но она же нас и использовала. Можно купить все, на что падает взгляд. Сенсации Фуко стали скучными высказываниями. Теперь нас потчуют милым фетишизмом, дружеской гомосексуальностью, ласковыми глупыми садомазохистскими играми. Новый пол резвится в своей общепризнанной культурной нише. То, что неограниченная свобода приводит к безответственности — не новость. Расслабление скрывает опасность скатиться к банальности. Либеральность взглядов приводит к равнодушию. Все это объясняет сегодняшнее состояние сексуальности в обществе: оно гиперсексуально и пресыщено половыми актами.

Согласно исследованию, проведенному в США в 1990-е годы, приблизительно треть опрошенных женщин письменно ответили, что в их жизни секс не играет особой роли. То же самое ответил каждый шестой из опрошенных мужчин. Нарушения оргазма и импотенция — самые распространенные на сегодняшний день заболевания. Согласно исследованию ученых Кельнского университета в Германии, проблемы с эрекцией имеют место у четырех-пяти миллионов мужчин. Какая здесь причина: физическая или психическая?

Поскольку выставленная на продажу открытая сексуальность становится все более значимой, а частная, приватная сексуальность, напротив, теряет значение, индустрия секса принялась измышлять новые трюки. Не только рынок порнографии стремится создать усиленные раздражители и привлечь зрителей чем-то поистине сногсшибательным. В химических лабораториях вовсю ищут рецепты таблеток от импотенции и спрея для возбуждения похоти. Чем лучше мы узнаем биохимию нашего мозга и тела, тем успешнее можем ими манипулировать. Вы потеряли тягу к женщинам в реальной жизни? Не беда. В ближайшем будущем мы снабдим вас средствами для возвращения потенции и возбуждения полового желания. Технически воспроизводимое влечение — это многомиллиардный рынок, и виагра — всего лишь начало. Под прицелом оказалась самая эрогенная зона человека — его мозг. Уже сегодня сделаны ключевые открытия в этой области. Альфа-меланоцитстимулирующий гормон (альфа-МСГ) не только обуздывает аппетит, но и стимулирует выработку окситоцина и допамина. Последствия действительно впечатляют. У мужчин, принимающих МСГ, происходит спонтанная эрекция. Да и женщин МСГ не оставляет холодными. Назальный спрей МСГ может стать весьма ходовым товаром, если подтвердится его эффективность.

Окситоцин, вазопрессин и фенилэтиламин, медиаторы, производящие эффекты привязанности и возбуждения, также хорошо известны в качестве слуг, помогающих мозгу: допамин отвечает за возбуждение, а серотонин за чувство удовлетворения. Выработку двух последних веществ можно без проблем стимулировать искусственно, хотя это и связано с определенным риском. Дело в том, что манипуляции с допамином и серотонином затрагивают важные сети регуляции головного мозга и вмешиваются в активность систем, продуцирующих гормоны и регулирующих их активность. Ни тот, ни другой гормон не являются половым, они просто усиливают или ослабляют общее возбуждение. Кто хочет пробудить в себе вожделение и вызвать у себя эрекцию, непроизвольно повлияет также и на другие эмоции, а также на память.

Последствия невозможно себе представить. Не разрешенное пока в Германии к применению средство VML670 было задумано как лекарство от депрессии. Особое очарование этому снадобью придает то обстоятельство, что оно одновременно улучшает настроение и усиливает влечение. Это поистине редкое сочетание свойств. Обычно действие на оба процесса является разнонаправленным. Антидепрессанты повышают содержание в мозге серотонина, «гормона удовлетворения». При этом, правда, снижается и половое влечение. Настроение улучшается, похоть улетучивается. Эта своеобразная зависимость известна, но пока непонятна. Не значит ли это, что мы должны прийти в состояние некоторого беспокойства, чтобы возбудиться в половом отношении? Не страдают ли относительным слабоумием удовлетворенные жизнью люди? Люби самого себя и радуйся следующему постельному сумасшествию?

К невозможности взвесить и оценить физическое состояние добавляется психологическое давление ожиданий. Чем большее психологическое давление мы испытываем (даже на фоне приема средств, усиливающих влечение), тем меньше шансов на успех. Мы пока не можем включать сексуальное упоение нажатием кнопки, и путь к нему становится тяжким. Ни одно возбуждающее желание средство не действует достаточно долго, и желания могут остаться неисполненными. Естественнонаучная картина человека, сводящая его к цепям биохимических реакций, находит в нашей психике свои границы. Средства, стимулирующие сексуальное возбуждение, действуют на нашу физиологию, т. е. на эмоции, но к эмоциям мы добавляем сознательно изобретенные нами чувства. Поэтому такие лекарства, как МСГ, действуют только в тех случаях, когда мы до их приема уже испытываем к партнеру любовные чувства и желаем его. Если же мы находим потенциального партнера скучным, неинтересным или даже отталкивающим — т. е. испытываем чувства, которым пока не найдены физиологические соответствия в мозге — то никакая химия не поднимет наше настроение.

Кто воздействует на обмен допамина или серотонина, тот не только влияет на состояние возбуждения или ощущение счастья, но, как известно, впадает и в зависимость. Другими словами, чем эффективнее возбуждающее влечение средство, тем больше вероятность развития пристрастия. Алкоголь и сигареты тоже влияют на наш гормональный фон. Но что такое алкогольное опьянение или кратковременный прилив сил после выкуренной сигареты против надежного и перманентного действия созданных в высоко-технологических лабораториях средств? Выключаем свет, включаем похоть! — вот он, девиз будущего. Побочные действия не исключены, но учтены. Мозг не может доставить нам никакой радости, если ему не приходится за нее платить. Головной болью после алкогольного опьянения, разбитостью после кофеина и кокаина и вялостью после длительного полового возбуждения. Чем сильнее закручивается спираль вожделения, тем более затраханными мы себя потом чувствуем — и тогда без таблеток у нас уже не выходит вообще ничего.

В таких представлениях нет ничего плодотворного и полезного. Грезы об искусственном вожделении порождают чудовищ. Тот, кто откроет глаза и очнется от тяжкого сна, увидит много неприятных издержек. Остается только надеяться, что мы не получим всего, чего так хотим.

Выход из пещеры

Культура служит жизни, способствует выживанию. Это отличие человека от животных стало явным, когда наши предки изготовили первое примитивное ручное рубило. Добывание огня, оружие, орудия труда облегчали выживание, а социальные правила, язык, ритуалы и художественные изображения укрепляли связи между людьми. Пущенная в ход техника достигла таких головокружительных высот, что перестала быть подспорьем выживания и превратилась в игрушку. Автомобили, самолеты, фотоаппараты, телефоны и компьютеры — это не машины, способствующие выживанию. Но их воздействие на обыденную жизнь человека тем не менее огромно. Они революционизировали культуру. Однако все эти машины не сделали одного — они практически не затронули содержания. Мудрости и истины, которыми люди обмениваются с помощью SMS и MSN, остались обязательными для нас с времен каменного века. Мы используем умопомрачительную футуристическую технику беспроводной связи для того, чтобы посылать друг другу пещерные пиктограммы — смайлики.

Если содержания остались прежними или весьма похожими на прежние, то техника, напротив, изменилась разительно, и это оказало громадное влияние на наше сознание. Формы технического и медийного представления кроят содержание и облекают его в самые разнообразные личины. На экранах возникают образец новой эстетики — бестелесная искусственная красота. Гладкая поверхность монитора или телевизионного экрана заняла место исчезнувших реальных человеческих тел — морщинистых, потных и волосатых. Выражаясь словами скончавшегося в 2001 году немецкого культуролога и философа Дитмара Кампера, можно сказать, что в реальности мы все чаще встречаемся с «безобразными телами», а в телевидении и в Интернете — с «бестелесными образами» (113).

Искусственная медийная красота является сегодня стерильным образом. От бритья лобка до пластической хирургии — люди без устали стремятся к нечеловеческому идеалу. Запахи, влага, волосы — все, что миллионы лет определяло и пестовало бытие человека, стало ненужными и досадными отходами, источником постоянного недовольства. Если история буржуазной культуры последних двухсот лет была историей языкового и ритуального подавления телесного, то сегодня мы становимся зрителями спектакля полного освобождения этого телесного от всякого гнета. Очнувшись от многовекового табу, мы вдруг обнаружили, что наши тела далеко не прекрасны. Чем красивее становятся тела на обложках глянцевых журналов и на экранах телевизоров, тем безобразнее кажется нам собственная телесность. Образ совершенной женщины, констатирует Кампер, — это труп.

Отчуждает ли нас техника от нас самих? Делает ли она нас пришельцами и чужаками в нашем собственном теле? И, наконец, не уничтожает ли она всякую «истинную» любовь?

Враждебность к технике — излюбленный вид спорта многих философов. «Истинные свойства» культуры противопоставляются «неистинности» техники. Для Умберто Галимберти, например, техника — наиглавнейший враг индивида, и любовь является «единственным возможным ответом на господствующую в обществе анонимность и на радикальное одиночество, принесенное в общество разрывом всяких связей в эпоху господства техники» (114).

Действительно ли это так? Насколько ограниченными должны быть контакты людей, сидящих в Интернете и занятых чатом и компьютерным флиртом, чтобы говорить о «радикальном одиночестве»? Тем не менее восемь процентов всех любовных отношений в Германии — согласно данным проведенного в 2003 году исследованию группы «Эмпид» — возникают после знакомства в Интернете. Может быть, в наши дни браки действительно, как говорил Луман, расторгаются в автомобилях, но заключаются они все чаще не на небесах, а в Интернете. Это не очень похоже на «разрыв всяких связей».

Интернет ни в коем случае не является местом одиночества в толпе. Он дает возможность завязывать невообразимо многочисленные — пусть поверхностные, но приемлемые в своей поверхностности — новые знакомства и связи. В реальной жизни очень немногие знакомства нацелены на крепкую и долговременную связь. Почему в Интернете должно быть по-другому? То, что относится к прохладному общению по интересам, можно отнести и к самому жаркому флирту. Долговременность отношений — это чаще всего утопия, а не реальность. Романтическая любовь — всего лишь одна из форм общения. Любовь утрачивает пафос безграничности. Безграничными могут быть только чувства, но не их длительность. Сегодняшнюю молодежь характеризуют два свойства: томление и понимание временности преходящих чувств.

В своей книге «Код сердца» Кристиан Шульдт проницательно анализирует и тол кует любовь по Интернету, ее новую игру с истинами и ее плетение из ожиданий и ожидания ожиданий. Для Шульдта «Интернет создает оптимальные предпосылки для полного выражения индивидуальности. Виртуальные миры сулят безграничные возможности, а прикрываясь анонимностью, можно поступать так свободно, как это невозможно ни в какой “реальности”» (115).

Значение интернета в завязывании флирта, в возникновении сексуальных связей и в установлении кратковременных и длительных любовных отношений в последние годы стремительно возросло. Доказательства приводятся в докладе «Digital Life Report 2006», опубликованном группой «TNS Infratest», проводившей исследование среди немецких пользователей Интернета в возрасте старше 14 лет. Среди всех опрошенных, кто в 2005 году завязал новые отношения, более трети сделали это по интернету! Согласно данным другого столь же исчерпывающего исследования работы сетевого портала «KissNoFrog», проведенного в октябре 2008 года, одинокие люди в возрасте 20–35 лет в поисках партнера проводят в Интернете в среднем по три с половиной часа в день. Интересно сравнить этот показатель с временем, которое человек тратит на поиск партнера в реальной жизни. Здесь получается один час в неделю. То есть в течение четырех суббот в месяц человек тратит по одному часу на то, чтобы с кем-нибудь познакомиться. Фирмы, предлагающие быстрые знакомства, действуют с куда большей эффективностью. Там, где раньше обменивались фотографиями (подчас сильно подретушированными) и текстами, теперь переговариваются с помощью вебкамер и видеозвонков. Посылка такова: теперь можно «реально» видеть и слышать другого. При этом можно избежать напрасной траты времени на партнеров, которые хотят казаться не теми, кто они есть на самом деле.

Возможности испытать себя и приблизиться к другим людям на игровом поле Интернета быстро растут. Здесь, на виртуальной сцене, все происходит быстро и в игровой манере, без неловкости и судорожного напряжения, которые сопутствуют знакомствам в реальных ситуациях. Поиск партнера по флирту или спутника жизни не только преодолевает реальное пространство, но и позволяет переступить границы, обусловленные жизненными обстоятельствами и профессиональной деятельностью. Интернет позволяет также преодолеть угрызения совести и сомнения. Тем самым Интернет становится уникальным вторым «жизненным пространством» и «любовным пространством» с очень своеобразными свойствами. Пока этими пространствами в основном пользуются молодые люди. Но решающее значение в ближайшее время эти пространства приобретут для людей старшего возраста. Для них поиск партнера — задача более трудная, чем для юношей и девушек. Шульдт замечает, что наибольшую пользу из знакомств по Интернету могут извлечь люди с особыми интересами и люди, страдающие теми или иными физическими недостатками. Матери и отцы одиночки, слабослышащие, наркоманы и ВИЧ-носители — для каждой из этих групп есть собственные порталы, где встречаются родственные души, где подобное тянется к подобному.

Критики сетевого флирта упрекают его любителей в том, что в таких отношениях отсутствует романтика и присутствует только трезвое мышление. Если бы этот упрек был справедлив, то ищущих любви в Интернете людей можно было бы уподобить генам из капиталистической эволюционной теории Ричарда Доукинса. Эти люди постоянно находились бы в поиске наиболее выгодного вложения своего капитала. По мнению Шульдта, в Интернете происходит как раз нечто противоположное, а именно возрождение классической романтики. «Именно суперсовременный Интернет хранит старую романтическую традицию. Анонимность почтовых сообщений и чата позволяет людям представлять себя в желательном свете — более красивыми и более остроумными, чем они есть на самом деле. Люди представляют себя такими, какими их должны видеть партнеры. Это заявка на преображение. Влюбленность в невидимого незнакомца может оказаться сильнее влюбленности в кавалера из плоти и крови. Эта идеализация, с одной стороны, рискованна, ибо ведет к завышенным ожиданиям. Но, с другой стороны, она глубоко романтична по своей сути и означает возвращение к прежним традиционным шаблонам любви. В сети на первом месте стоит не телесное слияние, оно приходит как венец знакомства. Если современные отношения — это по большей части постельные истории, то в Интернете по необходимости любовная игра отступает на второй план.

Таким образом, мы имеем полное право говорить о возвращении идеалов платонической любви» (116).

Если правда, что — как говорит Галимберти — современность изолирует людей, или — как утверждает Ульрих Бек — делает из них массовых отшельников, то Интернет как раз и выводит тех же людей из этого состояния. Многие социологи, однако, видят в общении по Интернету только риски, а не шансы: страх перед реальными контактами становится глубже, люди, социально детрениро-ванные, уклоняются от обучения социальным нормам. Но в целом все же можно считать, что Интернет указывает современным отшельникам путь из пещеры. В обществе, разучившемся за последние десятилетия писать, пространства флирта во всемирной паутине предоставляют уникальную возможность восстановить утраченные навыки эпистолярного жанра. Для пользователей Интернета портал знакомств стал тем же, чем была почта для ранних романтиков. Мало того, современный миннезанг поразительно похож на миннезанг средневековый. Объяснения в любви и сетевые серенады подчиняются такому же строгому кодексу приличия и непристойности, они так же претендуют на остроумие и оригинальность и даже соперничают с песнями других соискателей руки и сердца. Современные миннезингеры соревнуются не в замке Вартбург, а на портале «Му net is my castle» («Моя сеть — моя крепость»).

Но что сталось со старым добрым домом, классическим гнездом, буржуазной ячейкой, идеальным убежищем — с семьей?

Семья как воля и представление

Совет по рекламе и католический союз семьи были едины: такой наглости мы еще никогда не видели. Обе организации изготовились к бою и призвали к немедленному бойкоту. Мишенью морального эмбарго стали бензозаправочные станции компании «Джет», дочернего концерна американского нефтяного гиганта «КонокоФилипс», посмевшей покуситься на священную корову. На рекламном плакате восьмиглавое семейство — как из-под штампа: галстуки, белые воротнички, косые проборы, дебильные улыбки. Под картинкой подпись: «Правильно заправиться — сэкономить на презервативы». Ниже мелкими буквами: «Джет — остаток можете оставить себе». «Извращение!» — бушевала дама, баварский министр по делам семьи. «Жестокое издевательство», — решил председатель церкви земли Гессен-Нассау. Международное общество по правам человека тоже погрозило пальцем: «Оскорбление человеческого достоинства!» Происходило это в 2002 году. Через пару недель рекламные плакаты крамольного содержания были сняты.

Семья — это священный идеал нашего общества, еще более священный, чем был прежде. Кто выступает против семьи, тот становится на одну доску с расистами и сексистами. То, что общество Федеративной Республики Германии отнюдь не дружелюбно к детям, ничего здесь не меняет. Идея семьи — вне обсуждения. Счастливые дети и их не менее счастливые родители улыбаются не только с рекламного плаката компании «Джет». Однако лубки эти кажутся деланными. Или, быть может, они улыбаются на пари?

Для рекламы романтическая семья — такой же крепкий сюжет, как и романтическая парочка. Одиночки неохотно покупают бытовую технику. Для рекламы некоторых продуктов питания дети просто незаменимы. Прежде всего речь идет о завтраках (как будто одинокие люди не завтракают). Излюбленный сюжет: кухонный комбайн для среднего класса, изделие, предназначенное только и исключительно для семьи или для того, что имеют в виду под этим понятием. Несмотря на то, что банки более охотно дают кредиты на строительство бездетным парам, и на рекламных плакатах папа идет к врачу один с буклетом «Маленького Йонаса», сущностный образ семьи тем не менее остается неизменным. И пусть сегодня не существует никакого «семейного телевидения», потому что все смотрят что-то другое, наши дети все равно смотрят исключительно «семейную программу».

Неполные семьи, составляющие немалую долю семей в крупных городах, являются для рекламы, как и прежде, совершеннейшим табу. Разительный пример — реклама «фольксвагена Шаран»: отец забирает дочку у живущей отдельно матери. Реклама была не слишком хорошо принята целевой публикой. На следующем рекламном плакате мы уже видим мужчину, набивающего багажник «Шарана» отпускными принадлежностями. Рядом два озорных подростка, явно издевающихся над его ролью почтенного отца семейства. В это время стройная белокурая жена и три такие же белокурые дочери усаживаются в автомобиль. Отец улыбается и уезжает, оставив на месте озадаченных мальчиков. У него самая замечательная семья! Рекламный ролик имел бешеный успех, на Youtube его просматривали бессчетное число раз.

Семья расколола общество надвое. Число фанатичных поклонников семьи среди тех, кто ее не имеет, невелико. Ненавистников семьи среди тех, у кого она есть, тоже найдется весьма немного. Согласно уже цитированным мною результатам проведенного «Шпигелем» в 2008 году опроса, приблизительно половина германского населения видит счастье в том, «чтобы иметь детей». Точнее, так на вопрос о счастье ответили 56 процентов женщин и 48 процентов мужчин. Таким образом, идея семьи издавна выдерживает конъюнктуру — но только идея. Лишь треть домохозяйств Германии являются семейными. Попытка средств массовой информации повысить ценность семьи, сделанная в 1980-е годы в рамках проекта «Образ жизни», положения дел не изменила. Этой попытке был противопоставлен показ жадных до денег одиночек и алчных биржевых игроков конца 90-х годов. Поколение «гольф» заявило о себе как о поколении «бездетных». Программа «Образ жизни» оказалась в деле быстрого возрождения семьи, состоящей из папы, мамы и детей, столь же беспомощной, как и показ разорившихся биржевых маклеров.

Причину следует искать в скепсисе, который испытывает нынешняя молодежь в отношении возможности долговременной привязанности. Этот скепсис весьма велик и не поддается воздействию выдержанного в духе времени образа семьи. Мешает не сама идея семьи; повысить подходящий шанс создания семьи в каждом индивидуальном случае не могут никакие кампании по созданию имиджей. Гамбургский сексопатолог и эксперт по семейным отношениям, виднейший наряду с Зигушем германский специалист, в 2002 году выяснил, что только 60 процентов лиц в возрасте 30 лет состоят в браке. В 1960-е годы доля состоящих в браке лиц этого возраста составляла более 90 процентов. Вероятность распада брака сейчас равна 40 процентам против 13 процентов в 1960-е годы. Число детей на одну пару составляет в Германии по статистике 1,4 против прежних 2,4. Каждый год происходят два миллиона разводов, т. е. отсутствуют предпосылки для планирования семьи.

Рекламный образ семьи соответствует жизненным ощущениям и чаемому образу жизни, но он — этот образ — все в большей степени отрывается от реальности. Семья в Германии 2009 года не есть нечто само собой разумеющееся, напротив — это идеал, абстрактное представление, романтическая греза, не в последнюю очередь придуманная рекламой. В реальной жизни идеальная семья — такая же редкость, как идеальный брак. Этот факт не меняется оттого, что многие новоиспеченные семьи наравне с другими предаются коллективным семейным фантазиям, тем самым и дальше питая их. Представление о любовных, гармоничных, теплых отношениях, об уютной и защищающей от бед и невзгод общности всегда присутствует при зарождении семьи и во время беременности. Люди хотят своими руками творить то, чего нет у других.

В повседневной семейной жизни со всеми ее компромиссами и столкновениями интересов этот идеал подвергается суровым испытаниям. Супруги оказываются зажатыми между двумя полюсами. Либо они коррегируют свои идеальные представления о семье, либо продолжают твердо держаться за свои идеалы и все больше и больше отчуждаются от супруга, не желающего играть предписанную ему этим идеалом роль. Молодые семьи, расходящиеся по инициативе жены, часто распадаются не вопреки идее о семейной жизни, а как раз благодаря ей. При этом чем выше и чище идеал семьи, тем горше бывает разочарование. Однако социологи часто недооценивают тот факт, что эта же проблема касается и мужчин, которые, вступая в брак, совершенно по-иному представляли себе партнершу в роли жены и матери. Согласно популярному клише, уходящий из семьи отец — это всегда генетический эгоист, а не разочарованный семейный идеалист.

Не важно, разводятся супруги или нет, важно, что в таких случаях оба крепко держатся за идеал семьи. По этой причине в наши дни распадается много семей именно потому, что никогда в истории идеал семьи не предъявлял супругам столь высоких требований. Недостижимый идеал «семьи» разрушает реальную связь. Собственно, даже супруги, ставящие семью на грань развода изменами, невнимательностью, неумением думать и безответственностью, тоже по большей части несвободны от своих проекций относительно идеальной семьи, которую они хотели бы иметь. И чем реже встречаются хорошие семьи, тем более ценными становятся они в коллективной фантазии народа.

Самым верным признаком этой фантазии является «игра в семью» покупками всяческих семейных аксессуаров. Если раньше на заднем сиденье «жука» умещались трое детей, то теперь продавцы «комби» для среднего класса живут продажами машин, предназначенных для семей с одним ребенком. Тот, кто живет на Пренцлауэр-Берг в Берлине или в кёльнском квартале Агнесфиртель, имеет возможность ходить по старинным, вымощенным булыжником тротуарам, но ребенка он возит в снабженной механической тягой гоночной детской коляске стоимостью 400 евро. Эта изобретательская гонка не в последнюю очередь обусловлена тем, что в наше время малышей в колясках катают не только мамы, но и папы. Собственный дом непременно должен быть обставлен в соответствии с последним писком мещанского вкуса, здесь не до потребностей маленького Макса или маленькой Софии.

Семьи с детьми держатся сегодня скорее не на партнерстве, а на всеобщей идее семьи. Если для прежних поколений семья была неоспоримым долгом, то сегодня это произвольный выбор, спектакль по ностальгической пьесе и ставшая рутиной фантазия. Так называемые «таун-хаусы» (городские дома) являются в действительности рядами типовых построек в пригороде, подстегивающие буржуазную манию величия. Они стали эталоном нормального семейного жилища. Готовые дома для индивидуалистов задают меру и масштаб фантазий о совместном проживании с детьми.

Но все это нельзя назвать реальным возрождением семьи. По статистике, число долгое время живущих совместно пар не увеличивается, а уменьшается. Реальные семьи встречаются все реже, но все крепче внедряется в умы патетическая и романтическая идея семьи, воспетая рекламными плакатами и роликами, фильмами и песнями Рейнгарда Мея. Можно сказать: хорошая семья ныне встречается редко, а в ближайшем будущем, видимо, станет, вообще невозможной, и именно поэтому ее превращают в недостижимый, но манящий идеал.

Сегодня мы любим наши идеалы сильнее, чем прежде, но не готовы ради них хоть что-то делать. То, что справедливо для нашей любовной романтики, в полной мере относится и к романтике семейной. Многообразие чувств и ожиданий сделало семью зыбкой, она перестала быть чем-то само собой разумеющимся. Романтические представления, поиски смысла и надежды на счастье — плохие составляющие надежного фундамента семьи. В повседневной жизни эти представления и чувства изнашиваются и тускнеют в борьбе любви и долга, в бесчисленных препирательствах по поводу свободы и обязанностей, личного пространства и области ответственности. Наш эгоистический интерес опрокидывает страсти, ставит их с ног на голову как в любви, так и в семье. То, что Ева Иллоуз говорит о браке и любви, в равной степени относится и к семье. Она тоже «подчинена трезвому рассудку экономических действий и рационального стремления к самоудовлетворению и равноправию, т. е. не аморальному релятивизму, который якобы разрушил наши семейные ценности» (117). Но что же это такое — семейные ценности?

Семья которой никогда не было

Так называемые консервативные или буржуазные партии — оба понятия вводят избирателей в заблуждение — охотно подчеркивают ценность семьи, заявляют, что семья — это ценность, или говорят, что есть семейные ценности. Надо укреплять семьи, а именно придать им большую ценность, что означает: надо вернуться «назад», в семью. Звучит красиво, тепло и уютно: назад, в семью. Вопрос в одном: в какую семью?

В буквальном смысле «семья» означает совместное ведение домашнего хозяйства, причем не в смысле отца, матери и ребенка, а в смысле отцовского владения. К семье римляне, например, относили прислугу, рабов и скотину. Четкое определение семьи как брачного сообщества родителей и детей появляется впервые только в XVIII веке.

Но и тогда люди очень редко жили маленькими, «ядерными» семьями без многочисленных родственников. Нормальной формой семейного общежития в Европе, да и во всем мире, на протяжении тысячелетий была большая семья. В состав такой семьи входили родственники, неженатые и незамужние братья и сестры, родные и двоюродные, мамки, няньки, кормилицы, приживалки и прислуга. Крестьяне, как и городские жители, проживали большими кланами, как большинство «естественных» народов и кочевников.

Крупный буржуа и сын многочисленного семейства Фридрих Энгельс с большим недоверием относился к маленьким семьям. Он весьма решительно выступал против идеи о том, что нуклеарная семья является типичной формой естественного объединения людей. С биологической точки зрения, очень интересна его опубликованная в 1884 году работа «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Уже то обстоятельство, что маленькая семья путается в неразрешимых проблемах с родней, доказывает, что она — эта семья — без сомнения, исходно выделилась из этой родни. «В ходе жизни семьи система родства застывает и костенеет; система удерживается в силу привычки, и семья перерастает ее. С той же точностью, с какой Кювье мог по сумчатой кости, найденной в окрестностях Парижа, сказать, что это было сумчатое животное, а значит, в древности там водились эти животные, с той же точностью можем мы на основании исторических пережитков системы родства судить о давно вымерших формах состава семьи» (118).

Пусть даже палеозоологические параллели Энгельса скорее занятны, нежели научны, все же еще более занятна идея антрополога Элен Фишер о том, что место зарождения семьи, состоящей из матери, отца и ребенка, надо искать в доисторической саванне. Такое представление следует считать действительно более чем странным. Не существует никаких данных отом, что наши далекие предки жили нуклеарными семьями. Более вероятно, что они жили группами, похожими на большие семьи нынешних охотников и собирателей. Нуклеарные семьи, даже когда они появились, никогда не являлись ведущей моделью человеческого общежития. Возможно, что нуклеарная маленькая семья появилась одновременно с соответствующим семейным законодательством. До тех пор пока обычай экономически зависел от суммы вкладов отдельных мужчин, они должны были заботиться о семье сообща. Нуклеарная семья — это, напротив, асоциальная модель, которая исключает финансово зависимых родственников и свойственников. Ядерная семья не может существовать в стране, где нет пенсий, пособий за потерю кормильца и сети государственного страхования.

Нуклеарная семья как преобладающая и нормативная форма семьи появляется только в середине XIX века, да и то только в городах. Когда катехизис католической церкви, согласно установлению 1992 года, утверждает, что нуклеарная семья является «исходной ячейкой общественной жизни», то имеется в виду не историческая семья. Собственно, Мария и Иосиф официально не были женаты. Убежденные верующие католики не считают, что Иисус Христос был рожден в законном браке. Нуклеарная семья стала исходной ячейкой в результате некоторого затруднения, а именно глава семьи был уже не в состоянии самостоятельно прокормить всю свою многочисленную родню. В XIX веке в результате промышленной революции в городах возникли бесчисленные пролетарские и мелкобуржуазные семьи. Социально эти семьи были ничем не защищены и в большинстве своем, чтобы прокормиться, были вынуждены прибегать к детскому труду. Для обеспечения остававшихся без средств родственников просто не было денег. Работали не только мужчины, но и женщины. Именно здесь надо искать зародыш современной нуклеарной семьи.

Браки по любви были в XIX веке большой редкостью, и на неверность мужчин не обращали особого внимания. Брак по необходимости был экономической сделкой. Только в XX веке идея брака по любви и идея супружеской верности слились с идеей нуклеарной семьи. Своего идеологического апогея эта модель нуклеарной семьи достигла в Германии в период между 1930-ми и 1960-ми годами. Но то была идея семьи, которую ни в коем случае не захотели бы возродить даже так называемые консервативные и буржуазные партии. Женщины не имели права работать без разрешения мужей. Жены не имели права открывать в банке самостоятельные счета или подписывать официальные документы. Женщины, брошенные мужьями в связи с нарушением супружеской верности, оставались без средств к существованию. Насилие в браке со стороны мужчины не считалось предосудительным и не преследовалось по закону. За любовь к ребенку и за уход за ним в эпоху экономического чуда отвечали матери, а не отцы. Общение отца с ребенком в лучшем случае происходило по выходным дням.

Когда сегодняшние немецкие семьи заводят детей, они оказываются в другой ситуации. Государство гарантирует выплаты — от детских пособий и страховки по безработице до пенсии по старости. Супружеская неверность не считается более уголовным преступлением. Дети, как правило, уже не служат источником дохода, а являются заведенной по собственному желанию роскошью. Сеть государственного социального вспомоществования помогает клоунам от любви распространять представления и устремления к разделенной интимности также и на семью. Чем меньше становится экономического смысла существования семьи, тем выше, сильнее становится ожидание обретения в семье смысла жизни.

Таким образом ожидания, связанные с семьей, соответствуют ожиданиям, связанным с любовью. Эти притязания абсолютно новы, как и ролевые ожидания, возложенные на папу и маму. Семьи в том виде, в каком они сегодня кажутся желанными и необходимыми любящим людям, никогда до сего дня не существовали, разве только за редчайшим исключением. Те, кто заводит семью, ожидают продолжения ничем не замутненных любовных отношений, обоюдной любви к ребенку или к детям. Они ожидают волнения и радостного возбуждения, жаждут гармонии и душевного покоя, как от романтической любви. Мало того, они ожидают умеренных ожиданий партнера, безграничного понимания и равноправия. В 1950-е и 60-е годы такие притязания даже не обсуждались.

Жесткие рамки для всех этих притязаний и ожиданий носят уже не общественный, а сугубо частный характер, ибо то, что происходит в семье и как супруги живут в браке, не касается (или, скажем, почти не касается) государства. «Супружеские обязанности» сегодня перестали иметь какое-либо правовое значение. Никто по закону не наказывает агентства, предлагающие партнеров для внебрачного секса, за «сводничество». Нарушители и нарушительницы супружеской верности имеют право повторно жениться и выходить замуж. Внебрачные отцы по закону имеют почти такие же права, как разведенные законные отцы. Семья ныне цементируется изнутри, без участия окружающего мира, т. е. общества и государства.

Последствия такого хода вещей общеизвестны: нуклеарная семья из состоящих в законном браке супругов рассматривается как идеал, хотя в действительности это всего лишь один случай из многих возможных. Внебрачное сожительство конкурирует с брачным, разведенные супруги продолжают жить вместе, бывшие супруги делят жилье с детьми, однополые пары воспитывают приемных детей, женатые и неженатые пары поддерживают сепаратные отношения, «радужные семьи» однополых партнеров вместе с их детьми. «Бинуклеарные» семьи включают живущего отдельно партнера. Число одиноких мужчин и женщин, самостоятельно воспитывающих детей, никогда не было таким большим, как в наши дни.

То, что сегодня осталось сравнительно мало нетронутых нуклеарных семей, не есть результат пресловутой «смены ценностей». Возможно, свою немалую лепту в такое положение внесли работающие высококвалифицированные женщины с их идеями самореализации. Но намного важнее тот факт, что сегодня мы хотим воплотить в жизнь идеал семьи, которого никогда не существовало. Нуклеарная семья современности есть самая притязательная и претенциозная модель семьи из всех, когда-либо существовавших: самореализация и общность понятий о смысле жизни для каждого мужчины и каждой женщины. То, что такая «романтическая семья» есть не более, чем идеал, каждый день заново доказывают практически все супружеские пары. Выполнение поставленной таким образом задачи заставляет людей становиться на грань перенапряжения в точном соответствии с метким выражением Карла Валентина: «Семья — это прекрасно, но сколько от нее хлопот».

«Возврата» к семье нет, ибо очень немногие действительно желают возвращения к старому: папа работает, мама любит детей и свою кухню. Совершенно ясно, что раньше большинство родителей жили тяжелее, чем теперь, зато у них была чистая совесть. Идеал романтической семьи переворачивает этот идеал с головы на ноги: либо нуклеарная семья, либо неполная семья, сегодня наша жизнь стала легче и лучше, но — в соответствии с нашими же идеальными представлениями — теперь у нас нечистая совесть. Действительно ли мы такие совершенные отцы и матери, какими хотели бы быть? Достаточно ли времени мы уделяем своим детям? Дарим ли мы им достаточно любви? Защищаем ли их от невзгод и обид? Остаемся ли мы, несмотря на все это, любящими, страстными и внимательными супругами?

Мама и папа

То, что является нам под маской высказывания комика поневоле, содержит зерно истины: «Женщина с проснувшимся в наше время самосознанием в большой степени страдает от противоречия, суть которого заключается в том, что она, согласно своим задаткам, является не только индивидом, и даже не в первую очередь индивидом, но функциональным существом, функциональной единицей. Все усвоенное она с пользой применяет для развития как первого, так и второго свойства. В функциональной единице она укрепляет способность к деторождению, а в индивиде — способность к любви, соединяющей в себе глубочайшую преданность и внимание к себе» (119).

Человеком, который посвятил свою книгу «Полноценная супруга. Руководство для женщины и ее помощников» (1933) размышлениям о супружеской функции и любовных способностях прекрасного пола, стал нидерландский врач-гинеколог Теодоор Хендрик ван де Вельде. Слово «полноценная» значилось уже в заголовке корректуры первого издания, вышедшего двумя годами ранее, но потом название изменили на «Совершенная супруга», с прилагательным, каковое бедным замужним женщинам слишком часто приходилось оправдывать, как самокритично заметил автор.

По сравнению со многими своими современниками ван де Вельде был прогрессивным человеком. Он внимательно относился к новым требованиям, которые жизнь предъявляла к женщинам и мужчинам современного общества. Он изо всех сил старался стать консультантом по сексуальному поведению, чтобы по мере возможности укрепить брак и в тех случаях, когда обе стороны — и женщина и мужчина — хотели что-то от него иметь. Четыре книги советов — «Полноценный брак», «Антипатия в браке», «Эротика в браке», «Деторождение и его желательное влияние на брак». Все это, не считая «Полноценной супруги», ванде Вельде напечатал на пишущей машинке в течение всего шести лет. Он был сексуальным папой западного мира и Освальдом Колле Веймарской республики. К 1937 году, когда ван де Вельде погиб в авиационной катастрофе, его книги выдержали уже 40 изданий. Еще в 1928 году ван де Вельде снял фильм «Брак». Римейк был сделан в 1968 году.

Весьма современная проблема, разрешением которой занялся ван дер Вельде — задолго до разгула феминизма и развертывания движения за эмансипацию в ФРГ в 1970-е годы, — заключалась в том, что женщина вХХ веке играет в браке по меньшей мере две роли, причем обе эти роли противоречат друг другу. Необходимость быть страстной возлюбленной для мужа и нежной матерью для детей превращает женщину в слугу двух господ. Как врач, голландец предлагал чисто технический выход из этой трудной ситуации. Так он советовал тренировать мышцы влагалища для того, чтобы усилить вожделение и одновременно подготовить влагалище к родам. Естественно, ван дер Вельде не учитывал множество новых психологических ролевых и супружеских проблем и не касался их.

С 1930-х годов начало укрепляться мнение — высказанное еще ван де Вельде — о том, что современные отношения в супружеской паре суть организационная проблема. Невозможно без улыбки представить, что эту проблему можно решить чисто техническими или спортивными мерами. Из телесной техники того времени получилась современная психотехника. Любовь, романтика, свобода, степень свободы, индивидуальность и семья переплелись сегодня в такой плотный клубок, вступают между собой в такие сложные взаимодействия, что никакие уловки и трюки не помогут быстро решить все проблемы.

Трудность заключается не только в том, что первоначальная романтика отношений бледнеет и становится серостью будней. Серость повседневной жизни в небольших дозах еще ни разу не разрушила никаких отношений и не развалила ни одну семью. Как пишет по этому поводу Ева Иллоуз, без серости фона пестрота и живость отношений теряют свою прелесть: «Вопреки популярным жалобам на то, что браку угрожает ослабление эмоционального напряжения “начальной фазы” отношений, можно утверждать, что повседневность — в ее монотонности, утомительности и банальности — является символическим полюсом, на фоне которого мгновения романтической близости приобретают особое значение. Эти мгновения значимы потому, что коротки и не позволяют “вписать” себя в скучную повседневность. Переход в обычную земную обыденность ни в коем случае не означает исчезновения любви, напротив, этот переход знаменует формирование ритмичного чередования будней и романтических всплесков. Стабильность семейной жизни зависит от того, способны ли супруги поддерживать этот ритм!» (120).

Проблема заключается, правда, не только и не столько в потускнении высоких чувств, но и в немедленно появляющихся страхе и опасениях. Любовь, которая мерещится нам в наших представлениях, так высока и недостижима, что постоянно чревата разочарованиями. Такая же угроза нависает над нами и в семье, причем эта угроза имеет двоякую природу. Во-первых, как уже было сказано, реальная семейная жизнь не всегда соответствует романтическому идеалу. Когда дети достигают пубертатного возраста, семейная романтика уже дает ощутимую трещину. Между тем достигающие половой зрелости дети согласно заложенной в них программе теряют — с точки зрения родителей — весь свой романтический ореол и изо всех сил стремятся освободиться от тесной привязанности к родителям. Во-вторых, даже когда в семье только появляется младенец, карты отношений между супругами тасуются по-новому. Еще до того как малыш пролепечет «мама» или «папа», начнет ворочаться или кряхтеть, любовь супругов становится совершенно иной, нежели прежде. Бывший еще совсем недавно рыцарем и отважным искателем приключений единственный и неповторимый муж вынужден теперь выслушивать от супруги, что он неправильно держит ложку с детским питанием. Подготовиться к таким требованиям заранее не так легко, как кажется. Там, где любовные отношения должны были что-то «давать» в смысле удовлетворения сексуального вожделения, обеспечивать эмоциональную стабильность и — по крайней мере с времен Эриха Фромма — служить средством «самопознания», произошла полная смена целей и ценностей. Молодые семьи — это не просветительское общество самопознания; требующий самопознания взгляд неизменно направлен на ребенка.

С такой точки зрения, семья — это по меньшей мере бартерная сделка. Что-то в ней приобретается, но что-то и теряется. Меняется при этом все — или почти все. Тот, кто в своих фантазиях разыгрывал роль родителей, редко задумывается о том, что он потеряет на какое-то время или, возможно, навсегда. Воздействие появления ребенка на сексуальность родителей огромно. Частота половых контактов резко снижается. Во время грудного вскармливания супруги иногда вообще перестают заниматься сексом. Выброс окситоцина и вазопрессина направляет все внимание женщины на ребенка, а не на полового партнера. Если моя теория насчет уподобления родительской любви к детям пазухам свода верна, то этот процесс становится легко объяснимым с биологической точки зрения: в отношении к детям любовь возвращается к своему исходному пункту. Теперь становится ясно, что представляет собой в действительности половая любовь, оказавшаяся лишь одной из вершин равностороннего треугольника новых отношений.

Положительной стороной этих изменений является сотворение нового «мы», нового пространства самоутверждения в неизвестном ранее измерении. Семьи образуют маленькие общества внутри общества, обладающие собственными ролями, играми с истиной, ожиданиями и ожиданиями ожиданий. Если рассматривать этот процесс идеально, то можно сказать, что сильно расширяется область совместно переживаемого опыта пары. На практике, однако, это пространство во всех аспектах становится несколько уже. Семья пожирает массу времени. У членов семьи появляются новые, неведомые ранее роли; сексуально привлекательные существа превращаются в мамочек и папочек. Журнал «Фокус» в 2005 году назвал этот феномен у женщин «мамизацией»; у некоторых отцов дела обстоят не лучше. Кто не воспринимает это разочарование в гормональном опьянении и счастья как личное разочарование, должен считаться с таким разочарованием у других. Лучшая бездетная подруга незаметно отдаляется, а бездетный друг чувствует себя самым одиноким из всех волков.

Романтический кодекс перерабатывается в кодекс семейный. Возбуждение против монотонности, защищенность против ненадежности — здесь тоже есть свои собственные полюса. Семья вырабатывает свою собственную систему смыслов и значений. Чужие люди не видят в тебе того, что видят члены семьи. Это наблюдение относится как к родителям, так и к детям. Ничто не бывает прочнее образа, созданного родителями, братьями и сестрами. То, что относительно, как характер, складывает в семье случай и соотношение влияний, выковывается в абсолютный образ. Самые младшие дети, баловни, тоже со временем становятся зрелыми людьми, возможно, превосходящими своих старших братьев и сестер по уровню эмоций, социальных навыков и интеллекта, но, несмотря на это, их роль в семейных отношениях остается неизменной. Ничто с таким трудом не поддается корректировке, как семейные клише.

Семья создает новые разнообразные обязательства, а эти обязательства, в свою очередь, порождают бремя ответственности. В эпоху всеобщей индивидуализации с ее постоянной необходимостью выбора, каждая новая обязанность легко воспринимается как принуждение и чрезмерное требование. Нет поэтому ничего удивительного в том, что сегодня каждая третья женщина остается бездетной. Положение усугубляется тем, что рынок труда — по крайней мере в Федеративной Республике Германии — недостаточно приспособлен к большому количеству семей, в которых работают оба супруга. Если Ульрих Бек в 1990 году еще мог писать, что «общество отказывает индивидам, преимущественно, женщинам», то теперь это с равным успехом можно приложить и к мужчинам. Давление общественных и личностных ожиданий привело к тому, что и мужчинам теперь приходится совмещать свои профессиональные резюме с семейной биографией — как в отношении организации, так и в отношении психологической роли.

При таком положении нет ничего удивительного в том, что происходит переплетение и смешение общественных представлений и личных образов. Проводя сами собой напрашивающиеся параллели с идеальной приспособленностью одиночек к «Новой экономике», феминистка Джудит Батлер еще в 1990-е годы — сама того, видимо, не желая — вынесла семье смертный приговор. Для нее, ориентированного на полное равенство полов философа, гетеросексуальная романтика есть почти непростительное зло, ибо гетеросексуальная традиция романтической любви настраивает «женщин» и «мужчин» на действия, обусловленные заранее заданными зеркальными прототипами. Другими словами, романтика создает ролевые штампы в любви и препятствует тому, чтобы мужчины и женщины относились к себе и своей половой принадлежности, игнорируя эти штампы. С такой точки зрения, романтическая нуклеарная семья — крепчайший цемент, в котором навечно отливаются ролевые клише. Женщина, являющаяся исключительно матерью нуклеарной семьи (отцы интересуют Батлер меньше), уничижает себя и пренебрегает всеми возможностями, с помощью которых, по Батлер, человек может обрести себя: пародической игрой в ожидания, целенаправленным уклонением и вызовом культурным нормам.

Ирония этого диагноза заключается в том, что нынешние молодые матери, живущие в фешенебельных кварталах больших городов, еще крепче закрутили гайки. Материнство превращается в показательное выступление с ироническим подтекстом: «Я — мама, и это так здорово!» Здесь Батлер побивают ее же оружием, ибо в этих самых кварталах мы сегодня наблюдаем не только двусмысленную инсценировку материнства, но еще и целенаправленное уклонение от права не воспринимать себя только как мать: антифеминизм современности пожирает собственных духовных матерей. Кристиан Шульдт, например, анализирует семейную ситуацию в берлинском районе Пренцлауэр-Берг, анализирует в смысле совпадающей с духом времени демонстрацией собственного «я»: «Уже пример Берлина показывает, какую функцию, помимо чистого размножения, может выполнять деторождение. Таково бытие родителей в Пренцлауэр-Берге. Оно, это бытие, стало феноменом поп-культуры, возможностью инсценировать свою индивидуальность» (121).

Дефилирующие по подмосткам сцены жизни преуспевающие мамаши и дети, как сценические символы, создают миры самоутверждения, позволяющие уйти от «мамизации», ослабить ее или как-то уравновесить. С такой точки зрения, это не самое плохое решение, хотя участникам этого представления оно доставляет куда больше удовольствия, чем зрителям.

Естественно, сценические мамаши и папаши Пренцлауэр-Берга представляют лишь ничтожно малую долю нынешних отцов и матерей. В Хоэншенгаузене, районе, расположенном всего в десяти километрах к востоку от Пренцлауэр-Берга, картина выглядит совершенно по-иному. На примере местных крутых молодых родителей можно видеть следующее: семья и индивидуальность не обязательно противоречат друг другу. Индивидуализация отдельного человека обставлена жесткими рамками, которые не оставляют места для безграничного саморазвития. И, наоборот, семья не только приводит к созданию новых ограничений, она, кроме того, упраздняет старые. Исчезают возможности выбора, превратившиеся в его необходимость. Те, у кого не хватает свободного времени, уже не стоят перед необходимостью выбора между многими возможностями. Добровольное самоограничение, вызванное рождением детей, также представляет некоторые преимущества. С семьей — как бы она ни выглядела — одна форма смешения принуждения и свободы сменяется другой формой смешения принуждения и свободы. Свободы и принуждения стали иными, но смешение не стало от этого менее привлекательным. Это проявляется хотя бы в том, что при всех нагрузках и стрессах, связанных с воспитанием детей, едва ли кто-нибудь всерьез жалеет о том, что у него есть дети.

Эффект, лежащий в основе этой положительной оценки, стал в последние годы предметом пристального изучения. Естественно, подавляющее большинство родителей любит своих детей и не желает их потерять. Но действительно ли дети доставляют родителям столько радости и счастья, как охотно говорят сами родители? Этот вопрос решили выяснить Дэниел Канеман, нобелевский лауреат по экономике и профессор психологии Принстонского университета, и его коллега Алан Крюгер. Для работы им потребовалась система как можно более точного измерения уровня счастья. Ученые не без основания полагали, что опрашиваемые, давая ответы, часто обманывают самих себя. Человек, отвечающий на такой важный и сложный вопрос, преувеличивает свое благополучие и приукрашивает действительное положение вещей. Поэтому Канеман и Крюгер не спрашивали: «Приносят ли дети вам счастье?» Вместо этого они требовали от родителей минута за минутой реконструировать свой день. Результат получился не слишком лестный для детей. Родители — по крайней мере американские — находят пребывание в обществе детей в некоторых ситуациях таким же неприятным, как выход в магазин или уборку квартиры. Но, внося равновесие в протокол, все родители считали своим долгом подчеркнуть, что из всех факторов счастья дети — самый важный. При воспоминании забытых эпизодов дети кажутся лучше. Смысл жизни — это нечто большее, чем сумма счастливых моментов.

Слоновая семья

В крупных немецких городах нуклеарными являются лишь половина всех семей. В крупных городах Франции этот показатель еще ниже — таких семей всего 30 процентов. Все остальные семьи — это либо неполные семьи, где детей воспитывает только один родитель, приемные семьи и многочисленные так называемые «лоскутные» семьи.

Такая форма семьи отнюдь не нова. Уже в Ветхом Завете описаны такие семьи, причем они не просто могли, но и должны были быть такими. Если мужчина умирал, оставив семью, брат умершего должен был вступить в брак с его вдовой и взять на себя ответственность за ее семью. Во всех религиях мира, во всех мифах мы находим упоминания о «лоскутных» семьях. Говорим ли мы о Зевсе или Вотане, мы всюду видим многочисленные сшитые из кусочков семьи. То, что касалось богов, было справедливо и для простых смертных. В сказках братьев Гримм столько места уделяется теме семейных отношений, что даже теперь, спустя столетия, ощущаешь насущность и взрывоопасность этой темы. Гензель и Гретель, Золушка и Белоснежка — все они являются жертвами лоскутных семей, и во всех трех случаях все несчастья вызваны преждевременной смертью природной матери.

Причины образования лоскутных семей с отчимами и мачехами давно изменились по сравнению со старыми временами, но структура таких семей и их проблемы, напротив, изменились мало. С юридической точки зрения нуклеарная семья по-прежнему остается мерой всех вещей. Но отношение общества к лоскутным семьям в последние несколько десятилетий сильно поменялось в лучшую сторону. Во всяком случае, в крупных городах эта форма семейного общежития считается совершенно нормальной. Дети из лоскутных семей перестали быть изгоями и органично вошли в общепринятую ныне семейную модель.

Очень трудно исследовать преимущества и недостатки лоскутной семьи в развитии ребенка. Слишком уж разнообразны ситуации, слишком трудно сравнивать между собой разные случаи. Существуют удачные и неудачные лоскутные семьи, конфликтные и бесконфликтные. В этом отношении лоскутные семьи не отличаются от обычных нуклеарных семей. Развод родителей может нанести детям травму и/или смягчить семейную ситуацию. Новый супруг или супруга могут оказаться лучшими воспитателями, чем старые, но могут оказаться и хуже. Иногда природный отец и отчим вступают в жестокую конкуренцию, иногда — нет. Иногда пришедшие в семью дети благополучно интегрируются в нее, иногда же начинается борьба за долю участия, за права, за симпатии. Лоскутную семью как таковую нельзя выделять в особый класс семей.

Существует предположение, что дети из лоскутных семей обладают лучшими способностями к тому, что трудно дается детям из нуклеарных семей. Эта разница стала значительной, потому что за последние десятилетия нуклеарные семьи стали меньше и часто имеют только по одному ребенку. Такие способности, как умение делиться, выходить из сложных социальных ситуаций, помогать другим и посредничать в конфликтах, выражать свои чувства, смотреть вперед и учитывать интересы других, развиваются в больших и лоскутных семьях легче, чем в современных семьях, состоящих из отца, матери и ребенка. Правда, на эту тему пока не проведены соответствующие долгосрочные исследования, а значит, нет данных, обладающих достаточной предсказательной силой.

Правда, лоскутная семья имеет неоспоримое преимущество перед нуклеарной семьей в отношении романтической любви. Чем больше разводов приемлет общество и чем больше пар расходится относительно мирно, тем больше свободы становится у новообразованных пар. Порядок, согласно которому дети проводят часть выходных с родным отцом или родной матерью, дает возможность как старым, так и новым партнерам отдать дань своим романтическим интересам. Возможно, такая свобода не является основным смыслом и целью лоскутной модели, но она стала таким же побочным продуктом, как, если угодно, пазухи сводов готических соборов.

С лоскутной семьей как вариантом нормы, — а в будущем, возможно, такая семья станет основной, — в обществе изменилось очень многое. Дело не только в том, что сохраняются душевные связи и отношения между разведенными супругами, но стали снова выступать на первый план родственные отношения — прежде всего с бабушками и дедушками. Никогда еще эти отношения не ценились так высоко, во всяком случае, в последние 100 лет. Там, где раньше в отцам и матерям-одиночкам приходилось совмещать воспитание с работой, там, где лоскутным семьям приходится решать свои многочисленные проблемы и улаживать разнообразные интересы, в игру вступили бабушка и дедушка. Они вмешиваются в семейные отношения все чаще, все регулярнее, и от этого факта уже невозможно отмахнуться. Если рамки нуклеарной семьи разрываются, пишет Карл-Отто Хондрих, то какую-то часть «мы переносим в другие рамки, переносим наши отношения на других людей. Чаще всего это родители, братья, сестры, дедушки, бабушки, тетки, дяди, двоюродные братья и сестры, друзья детства и старые приятели (122). «Окостеневшее родство» Фридриха Энгельса переживает свое второе рождение.

Наблюдение, согласно которому распад нуклеарной семьи укрепляет традиционные семейные связи, прорывает границу, разделяющую враждебные лагеря консерваторов и левых. С одной стороны, «семья, состоящая из представителей нескольких поколений» — это консервативная и буржуазная модель — модель семьи, существовавшей до нуклеарной семьи. Как и прежде, традиционная семья возникает из экономической необходимости, рождается из нехватки у родителей-одиночек и семейных пар времени и денег. С другой стороны, такая потребность возникает сегодня и по совершенно иным мотивам: из переплетения личных и профессиональных биографий, из современных, по сути, столкновений интересов родных отцов и матерей. Сегодняшние большие семьи, включающие также и друзей, нередко не живут под одной крышей, являясь, так сказать, мультилокальными, благо, что средства современного транспорта вполне допускают такое положение.

Уильям Гамильтон, который — вспомним — поставил во главу угла своих теорий «совместную готовность» родственных индивидов, может радоваться. Сегодня родственники заботятся — как уже давно не заботились — об успешном размножении своих близких. Правда, из этих отношений пока не выросли регламентирующие их правила. Остается невыясненным вопрос о том, во что превратится эта современная жизненная практика в будущем. Если справедливо, как считает Хондрих, что движение идет «не от традиционных связей и принуждений к свободно выбранным связям, а в противоположном направлении» (123), и при этом, родственные семьи приобретают все большее значение и вес, то как поступите этим следующее поколение, значительная часть представителей которого происходит не из нуклеарных семей? «Происхождение» все больше становится весьма сложным и запутанным делом. Иногда связи с бабушками, дедушками и тетками очень крепки, иногда они почти полностью отсутствуют. Да и компетенция их представляется весьма зыбкой и расплывчатой. Перекинутые к корням мосты, которые Хондрих именует обратной связью, иногда с большим трудом достают до противоположного берега.

В этой ситуации я лишь могу представить себе такую семейную общность, которая похожа на слоновую семью. Слоны живут стадами, большими семейными объединениями, состоящими из матерей, теток, бабушек, двоюродных бабушек, детей и внуков. Вожаком стада является зрелая опытная самка: она руководит стадом, его передвижениями и цементирует стадо в единое целое. Эта руководящая самка поддерживает в стаде определенный кодекс поведения и «ценности». В стаде нет только одного — самцов. В возрасте 12 лет с самцами слонов происходит нечто призрачное и таинственное. С наступлением зимы их мозг подвергается массированной атаке тестостерона. Слон лишается рассудка. Концентрация полового гормона возрастает в среднем в 60 раз. Из височных желез выделяется черный секрет, кончик хобота распухает, половой член окрашивается в зеленый цвет, от самца невыносимо несет потом и мочой. Мустами (отравленными) называли персы своих боевых слонов, когда те впадали в это состояние. В таком виде слоны невыносимы для стада. С этого момента самец начинает скитаться по джунглям или саванне — либо в одиночку, либо в группе других самцов. К стаду слон приближается лишь во время очередного выброса тестостерона, вынуждающего слона к спариванию. Но ему позволено приблизиться к самке и оплодотворить ее только в отдалении от остального стада. С семьей слон никогда больше не имеет никаких отношений.

Слоны нелюди. Родство наше ограничивается тем, что и они, и мы — млекопитающие. Всего лишь два вида из пяти тысяч. Ссылка на структуру слоновой семьи не является попыткой сравнения в духе эволюционной психологии. О слонах меня заставило вспомнить постоянное повторение в течение последнего десятилетия жалобы на «безотцовское общество». Число отцов, забывших после развода о своих семьях, остается и сегодня довольно большим, хотя и не увеличивается, начиная с 1990-х годов. Есть и мужчины, живущие группами холостяков, но они прощаются с ними по окончании студенчества. Важнее здесь сравнение с новой структурой большой семьи. Наши семьи — это малые группы, объединенные тесным родством. Но чем чаще встречаются лоскутные семьи, тем разнообразнее становятся наши объединенные происхождением стада — как в генетическом, так и в социальном смысле. То, что в этих семьях главенствующую роль играют женщины, меня нисколько не удивляет.

То, что развитие пойдет именно таким путем, является, конечно, чистой спекуляцией. Вероятность этого зависит не только от психологической динамики общества, но и от экономической ситуации. Чем хуже финансовое и материальное положение, тем уже возможность выбора. Холод и голод заставляют людей теснее прижиматься друг к другу. Во времена экономического упадка съеживаются фантазии насчет самореализации. Поэтому вполне вероятно, что ренессанс традиционной модели семьи есть следствие наступившего финансового кризиса.

Мечта Спенсера

«Легко понять, что образование высших интеллектуальных способностей всегда шло рука об руку с социальным прогрессом, как причина и следствие» (124). Чем сложнее социальные связи культуры, тем умнее человек. И чем умнее человек, тем сложнее его культура. Когда экономист, журналист и философ Герберт Спенсер (1820–1903) писал эти строки, мир стоял на пороге революции. Чарльз Дарвин уже опубликовал книгу «О происхождении видов». То, что, как полагал Дарвин, он открыл в природе, Спенсер перенес на общество: принцип непрерывной безостановочной эволюции, естественного социального прогресса. От звезд, мхов и кротов до человека развитие шло к лучшим и наиболее совершенным формам — до возможно более совершенной гармонии.

Не должен ли человек познать лишь «начала», лежащие в основе этого космического развития, чтобы понять все — в том числе и все, присущее человеку? Мечта Спенсера — проанализировать человека целиком, от его биологии через психологию и социологию до его этических принципов — сегодня актуальна, как никогда ранее. Именно Спенсер — а отнюдь не Дарвин — отец социобиологии и эволюционной психологии. Мысль о том, чтобы найти общие принципы и строительный материал в биологическом подвале, на первом психологическом и втором социологическом этаже, а также под моральными стропилами, является сегодня плюсквамперфектом. От генов и гормонов до хитросплетений современного любовного томления, половых конфликтов и семейных проблем никак не удается проложить прямую и ясную дорогу. Надо обладать изрядной порцией бесхитростной и здоровой наивности и живостью воображения, чтобы пытаться свести к биологическим эволюционным принципам все знания, накопленные в бесчисленных сочинениях по психологии, социологии и философии.

Я с большим любопытством и рвением попытался возвести многоярусное здание из биологии, психологии и социологии — правда, исходя из допущения о том, что на каждом этаже я столкнусь с чем-то новым и своеобразным. Ясно, что верхние этажи не могут существовать без этажей нижних. Но на каждом следующем этаже возникают новые трудности и собственные закономерности. Наши гены подталкивают нас к размножению. Наше вожделение подталкивает нас к удовлетворению. Наши эмоции, в свою очередь, вынуждают нас к тому, чтобы трактовать их как влечение или влюбленность. Наше чувство влюбленности порождает мысли о любви. Наши мысли о любви запускают представления и пробуждают ожидания. Но из всего этого следует, что логика наших генов отличается от логики вожделения, логика вожделения — не то же самое, что логика чувств, а логика чувств не совпадает с логикой мыслей, а логика мыслей зачастую противоречит логике наших поступков.

Надо психологизировать человеческую эволюцию, чтобы фактически ее понять, а не только натурализовать психологию. «Там, где начинается психология, заканчивается монументальность», — писал в 1911 году двадцатишестилетний философ Георг Лукач в своем сочинении «душа и формы». Ибо «там, где начинается психология, нет больше деяний, и то, что требует оснований, то, что подлежит обоснованию, теряет всякую прочность и однозначность. Возможно, под развалинами можно найти какие-то остатки строения, но оползень оснований уносит и их» (125).

Лукач не думал об эволюционной психологии, когда писал эти слова, — ее тогда просто не было. Их предшественники — социал-дарвинисты — тоже не были его противниками. Лукача занимал вопрос о том, что вообще можно связно рассказать о человеке, зафиксировать письменно. Человек — нечто большее, чем сумма его поступков и дел. Внеземной наблюдатель, смотрящий на нашу повседневную жизнь через телескоп, вероятно, нашел бы нас весьма скучным биологическим видом. Мы спим, одеваемся, едим, ходим, сидим, читаем, говорим, снова раздеваемся, иногда занимаемся сексом и снова засыпаем. То, что заставляет нас все это делать, то, что делает нас тем, что мы есть, — это наши намерения, желания, пружины влечений, наши устремления, наши противоречия, наше двоедушие, наша непоследовательность, наши различия и наши бездны. Без всего этого, как можно предположить, невозможно понять ни нашу раннюю эволюцию, ни скоротечные, иррациональные, зависящие от мимолетного настроения, неустойчивые изменения нашего любовного и полового поведения, известные современному обществу.

То, что поддерживает любовь изнутри, не является законом природы. Ее поддерживает слово — понятие «любовь», понятие, без которого, как говорил Ларошфуко, люди никогда не додумались до того, чтобы влюбляться. Понятие любви и наши сегодняшние романтические представления делают из него не только образец, но и придают обоснованность, легитимность влюбленности в другого человека и желанию надолго привязать его к себе. Эта легитимность необходима и важна. Как я уже предположил в главе 6, наша потребность в половой любви — это не влечение и не эволюционная необходимость. Возможно, это пазуха свода, побочный продукт осмысления эмоций, подобный нашей религиозности. С биологической точки зрения, любовь матери к ребенку — обоснована, любовь между мужчиной и женщиной — нет. Иногда эта любовь становится препятствием на пути к оптимизации генов.

Легитимность половой любви внутри ее общественных форм и обычая позволяет нам улавливать разрыв интенсивной детско-родительской связи и совершенно «беспорядочным» образом проецировать потребность в любви на полового партнера. Это поведение имеет множество следствий. Во-первых, наш младенческий и детский опыт любви на всю жизнь остается шаблоном «беспорядочных» проекций на полового партнера, которого мы любим. Наша «любовная карта» оказывается напечатанной до того, как мы впервые в жизни поцелуемся с полюбившейся нам девочкой.

Второе следствие: не существует никакой нейрохимии половой любви, никаких романтических «модулей» головного мозга. Так как половая любовь, судя по всему, не является биологической необходимостью и вообще не имеет разумного смысла, то эволюционно наш мозг к ней не приспособлен. Биохимия телесного вожделения, биохимия душевного возбуждения и биохимия защищенности, склонности и доверия встречаются друг с другом мимолетно и то только в сенях мозга, у дверей в его святая святых. Это знание пронизывает историю западной культуры как «немое знание» вплоть до начала буржуазной эпохи. Только тогда начался «вселенский эксперимент» с желанием иметь все и во всем — была изобретена «романтика». Романтика совершенно неупорядоченным способом свела воедино аккуратно разделенные области вожделения, страсти и привязанности — создав квадратуру нашего мозгового релейного круга — и привела к биологическому и психологическому перенапряжению современности. Сексуальная стимуляция и стимуляция привязанности применяются не в качестве короткого замыкания, высекающего мгновенно гаснущие искры. Эти методы подаются как средство долговременного поддержания ожиданий партнера. Любовь, влюбленность и сексуальность. Сегодня мы мыслим все три явления связанными в единое целое, словно романтическая любовь — это необходимое правило, а не редкое исключение. Мы сейчас верим в романтическую любовь так же, как раньше верили в милостивого Бога. Мы мечтаем о том, чтобы все время направлять по этому священному пути нашу семейную карету, да так, чтобы ее колеса не соскользнули с колеи, а сама карета не рухнула в придорожную канаву.

В реальности, однако, все разлетается на куски: для любви в смысле привязанности очень важно, чтобы в жизни партнеров не происходило никаких значимых изменений; для любви в смысле притязаний на волнение и возбуждение чувств нет ничего лучше, чем разнообразие и новые требования к партнеру. Партнер, кружащийся в вихре страстных отношений, тянется к постоянству. Партнер, вовлеченный в спокойные безмятежные отношения, жаждет разнообразия. И в том, и в другом случаях говорят о любви, а не о партнерстве. Короче, отношения могут быть либо слишком щепетильными, либо слишком скучными — где-то между этими полюсами находится то, что именуют «истинной любовью». С биологической точки зрения, мы желаем слушать концерт оркестра, составленного из скрипок, электрогитар, арф и литавр одновременно. Мы хотим всплеска допамина и умиротворяющего потока серотонина. Мы хотим слушать убаюкивающую мелодию окситоцина и маршировать под барабанный бой фенилэтиламина.

Но довольно о грезах. Мы знаем из повседневного опыта, что жизнь не концерт по заявкам. Все больше и больше становится людей, которые ведут себя известным, адекватным нашему времени образом. Если притязания не соответствуют реальности, мы расплетаем наши потребности на отдельные функции, т. е. производим нейрохимическое и физиологическое разделение труда. Мы готовим дома любимые блюда, в Интернете ищем особенных половых партнеров и находим чувство защищенности и надежности у лучших друзей. Мы и сами не осознаем, как наше поведение вновь уводит нас в эпоху романтики: секс и привязанность расходятся в разные стороны. Спутница — прекрасная плоть будит желание; близкий по духу спутник питает и поддерживает привязанность.

Во всем этом нам помогают благополучие и свободное время. Эти помощники позволяют нам сегодня не расти — расти в смысле взрослеть и готовиться к жизненным испытаниям. Кто избавлен от непосредственного давления отбора со стороны грубого окружающего мира, кто не должен опасаться голода, холода, войны и бедности, тот может позволить себе вечный поиск; поиск романтического слияния, поскольку телесная близость уже не должна служить размножению.

Если верно мнение французского врача Эмиля Дево, который в 1920-х годах выяснил, что человек потому так долго способен к обучению, что его мозг формируется после рождения, то то же самое относится и к человеческой культуре. Запоздалый рост головного мозга Дево назвал неотенией. Она и подогревает нашу интеллектуальность. Опираясь на это понятие, я бы хотел ввести термин «культурная неотения», т. е. обозначить замедленное созревание человека из-за избытка благосостояния и свободного времени. Культурная неотения — это шанс (или проклятие) не созревать всю жизнь, живя в нашем современном обществе. И так же, как новорожденный ребенок выглядит совершенно беспомощным в сравнении с детенышем любой обезьяны, так беспомощны и мы в нашей культурной неотении в сравнении с инстинктивным ранним созреванием наших предков.

В настоящее время термин «кризис середины жизни» почти совершенно вышел из употребления. Основание: люди западного мира живут сегодня в условиях перманентного кризиса середины жизни. Этот кризис начинается на третьем десятке жизни и уже не заканчивается до самой смерти. Сегодня мы необычайно быстро входим в область чувств и ощущений середины жизни и надолго там задерживаемся. Питание, медицина и средства массовой информации заботятся о том, чтобы мблодые люди в западных странах как можно раньше созревали телесно. Все хотят жить как можно дольше, но не стареть. Гарантировать нам это должны уход за телом, косметология, медитация и здоровое питание. Мы хотим вечно искать, но никогда не находить. Это доставляет удовольствие, но сильно утомляет.

В рамках такой культурно-неотенической жизненной модели близка к закату и гибели романтическая идея нуклеарной семьи. Конечно, она может быть на удивление стабильной, но она тем не менее не является больше первейшим жизненным проектом. Несмотря на то, что мы в среднем стали позже обзаводиться семьей, тем не менее дети остаются с родителями дольше времени задержки нашего вступления в брак. Средняя продолжительность жизни составляет сегодня в Европе 75 лет. В 1930-е — 1940-е годы люди часто доживал и до 80, а нередко и до более почтенного возраста. В таком случае, когда дети покидают родительский дом, родители действительно находятся в середине жизни. Последствия нетрудно предсказать. Не только мужчины, но и женщины не станут лишать себя сексуальной радости, так как речь уже не идет о деторождении. Эмоциональные потребности женщины, таким образом, не соответствуют ныне их биологическому состоянию.

Способы обращения с неупорядоченным чувством

Ни одно животное, считает нидерландский этолог Франс де Вааль, «не страдает так сильно от внутренних конфликтов, как человек» (126). Что касается любовных чувств, то романтика так тотально идеализировала полное слияние с партнером, что для жизни вообще не остается ни пространства, ни воздуха. Неудивительно, что такой экстатический момент может быть лишь мгновением. Продолжающаяся всю жизнь романтика — не более, чем литературный вымысел. XIX век робко и нерешительно перенес эту мысль в реальную жизнь. И только, век XX сделал из романтики нечто непреложно ожидаемое от любовных отношений. Сегодняшние суматошные конфликты между женщиной и мужчиной — по поводу верности и неверности, индивидуализации и обратной связи, самореализации и семьи — есть следствия всеобщего помешательства на романтических отношениях. Такие игры с истинами были невозможны в прошлые столетия, ибо подобные притязания не считались легитимными.

Все это показывает, насколько уязвимы сегодня любовные отношения — уязвимы, но все же возможны. Как пишет Ева Иллоуз, только высшие и благополучные средние слои общества могут жить по правилам романтических отношений, «ибо располагают необходимыми экономическими и культурными предпосылками; современная любовная практика определяется социальной идентичностью вообще и профессиональной идентичностью в частности. Это означает, что богатые люди имеют свободный доступ к утопическим устремлениям, хотя и не имеют устойчивых ценностных и отождествляющих чувств в романтической любви» (127).

Недостаток ценностных и отождествляющих чувств у нынешнего среднего класса не есть следствие чрезмерного эгоизма или разнузданной половой морали. В обществе спроса и предложения, несущем с собой, помимо возможности, еще и принуждение к индивидуализации, ценности прямо-таки взрываются. Не отсутствие ценностей, а их избыток привел сегодня к повсеместной утрате ориентиров. Очень легко заблудиться в густых зарослях между «истинным» чувством и продажным товаром, между романтикой богатства и романтикой сердечной склонности. Путешествие на Карибское море может быть романтичным и без партнера, но партнер без такого путешествия теперь уже не романтичен.

Ценностей у нас сегодня не меньше, чем прежде. Мало того, их стало больше. Мы томимся по счастью в любовных отношениях. Счастье без любовных отношений — точка схода. Отношения без любви — не решение проблемы. На фоне наших сегодняшних притязаний меркнут все самые смелые притязания прошлого. На токовище индивидов их особость значит больше, чем надежность. Каждый подчеркивающий индивидуальность жест повышает ценность желаемого партнера. Кто захочет готового, как из-под штампа, партнера, который ничем не выделяется из толпы? Как короли и голливудские звезды, более молодые из нас создают себе преимущества при выборе партнера, для нас, и еще раз для нас, красуясь перед другими.

Парадокс этой ситуации заключается в следующем: то, что мы ждем от любви, не сочетается с тем, чего мы хотим в любви. От любви мы хотим точки опоры и привязанности, а в любви — свободы и возбуждения. В наших мозгах мельтешат фантазии и беспрестанно сменяют друг друга реальность и вымысел.

Если смотреть на нас негативно, то можно сказать, что мы стали ненадежными, мы не можем рассчитывать ни на себя, ни на других. Ни один сценарий Штернберга не может однозначно определить, к чему мы привязаны, а тем более — привязаны надолго. С новым партнером мы подчас меняем свой собственный характер. Мы знаем клише — как свои, так и чужие. Индустрия товарной любви обыскала все закоулки нашей психики, оставив там массу романтических изделий — с помощью кино, телевидения и романтичных плиток шоколада. То, что мы считаем своими фантазиями, на деле не являются таковыми.

При позитивном взгляде можно сказать, что зато нас теперь трудно чем-либо шокировать. В сексуальности — по меньшей мере теоретически — для нас теперь не существует запретных тем. В конфликты полов мы теперь вступаем во всеоружии. Наши дети знакомятся с такими конфликтами по вечерним сериалам задолго до того, как сталкиваются с ними в реальной жизни. То, что раньше шокировало, удивляло, травмировало, сегодня стало привычной банальностью. Юный Гёте, разрыдавшийся от избытка чувств при виде Страсбургского кафедрального собора, показался бы просто ненормальным современным школьникам, лениво жующим жвачку. Психологическая мера вещей растет с привычкой. Философ Вальтер Беньямин, севший в начале 1920-х годов в новый берлинский трамвай, передвигавшийся со скоростью сорок километров в час, испытал такое головокружение, что едва не лишился рассудка (по его собственному признанию). Интересно было бы посмотреть на Беньямина, если бы он сел на какой-нибудь из современных ярмарочных аттракционов.

Романтическая любовь сегодня — это хорошо известная вещь в отличие от прошлых времен. Она уже не поражает и не ошеломляет нас, ибо мы знаем о ней задолго до того, как сами почувствуем ее приближение. Знаем мы и о коварных ловушках, в мгновение ока убивающих всякую романтику. Сопротивление чувству и осторожное отношение к повседневности часто с самого начала сопутствуют любви. Личные игры с истинами могут каждый раз быть новыми, но мы давно знаем их общие правила. Правда, ожидания и ожидания ожиданий разочаровывают нас так же, как и прежде, и боль, вызываемая этими разочарованиями, не становится меньше. Но само это разочарование уже не вызывает у нас никакого удивления. Достигая определенного возраста, мы хотим создать нуклеарную семью, но при этом никто всерьез не удивляется тому, что до сих пор ее не имеет.

Понятно, что чем более расплывчатым становится распределение ролей в семейных и любовных отношениях, тем больше возможность конфликта. Но так же понятно и то, что никогда еще потребности сторон в отношениях или в браке не были так четко очерчены и выяснены. Мы — и мужчины, и женщины — требуем сегодня того, о чем даже не помышляли мои бабушка и дедушка. Если раньше о любви только пели и писали, то теперь супруги обсуждают ее собственными словами, несмотря на то что этими разговорами они подчас сильно осложняют свою жизнь.

Каковы же перспективы? Сегодня мы хорошо осведомлены об обстоятельствах возникновения и последствиях любви. Но мы пока ничего не знаем об условиях и следствиях этой осведомленности. Что выйдет из любви, которая так много о себе знает? Можем ли мы наслаждаться ею в ее чистой форме, или нам следует подмешивать к ней чуть-чуть иронии? Современный мир почти полностью освободился от религиозного чувства. Блаженство, потусторонность в действительном существовании, рай на земле — все это мы должны теперь творить своими руками и рассматривать именно так — как наше собственное творение. Такое положение вещей создается почти райскими условиями нашего благополучия и избытка досуга. Такой уровень благосостояния и такой избыток свободного времени не являются естественным природным законом. Неотения с ее прогрессирующим самопознанием не может расширяться до бесконечности. Когда демократия в Афинах достигла наивысшей точки своего развития и философы изобрели сказку о самоусовершенствовании человека, никто не думал, что всего через несколько десятилетий эта демократия рухнет и навсегда исчезнет.

Четырехугольный крокодил

Эта книга началась с упоминаний о многих животных, животными я ее и закончу. Как говорит обо мне мой приемный сын Давид: «Когда он не знает, что еще сказать о людях, он принимается рассказывать о каких-нибудь редких животных». Он, видимо, прав, потому что и в этой книге я прибегнул к рассказам о животных, чтобы по мере сил развеять чары эволюционной психологии. В фильме Александра Клюге «Артисты под куполом цирка беспомощны», вышедшем на экраны в 1967 году, рассказана одна занятная история. Некий человек покупает крокодила и аквариум для него. Продавец честно предупреждает нового владельца, что крокодилы быстро растут. Уже скоро аквариум становится мал для животного. Однако новый владелец предпочитает не замечать этого. Крокодил растет, а аквариум остается прежним и очень его стесняет. Мало-помалу крокодил занимает все пространство аквариума. Животное приспосабливается и становится четырехугольным.

Не знаю, как вам, но мне эта история живо напомнила о любовных отношениях. Человек задает рамки, в которых эти отношения должны развиваться. Любовь растет и развивается, становится все более многослойной и сложной. Но рамки при этом не расширяются, оставаясь прежними. Очень многое перестает соответствовать прежним представлениям, и люди начинают по пусту себя упрекать. Однако кто здесь кого обманул — аквариум крокодила или наоборот?

Ясное дело, многие скажут, что крокодил — неподходящее животное для содержания в аквариуме. Или что аквариум — не лучшее жилище для крокодила. Правда, и «психотопы», как именуют руководители зоопарков построенные из естественных материалов сооружения для содержания животных, отнюдь не гарантируют крокодилам счастья. Точно так же никакие рамки не гарантируют нам, людям, длительного и стабильного ощущения комфорта и интимности — ни гуманный психотоп современной души, который люди считают приличным нашему виду: пространство между шкафом из «Икеи» и оригинальным диваном, журнальным столиком и освежителем воздуха, рядами таунхаусов и небоскребами, коридорами супермаркетов и забегаловками быстрого питания, ярмарочными аттракционами и городскими лесопарками, витринами диснейлендов и храмами развлечений.

Знаем ли мы вообще, чего хотим, что для нас полезно и хорошо? И ищем ли мы самих себя, когда спрыскиваем себя духами и дезодорантами, стильно одеваемся и толкаемся в коралловых рифах современной ночной жизни среди рыб-клоунов, цихлид, мурен и акул, или, как хотелось бы Умберто Галимберти, мы ищем «другого человека, который был бы в состоянии нарушить нашу автономность, изменить нашу идентичность и потрясти защитные механизмы нашей личности» (128)?

Ответ на этот вопрос будет обоюдоострым и противоречивым. Животное со странной сексуальностью и удивительной психической жизнью, о котором шла речь в этой книге, ищет всего сразу, а больше всего — противоположности. Он ищет защищенности и отчужденности, близости и дистанции, волнения и спокойствия, силы и слабости, потрясений и поддержки. Преимущество потрясений перед поддержкой есть философский вымысел. Обратное все же представляется более вероятным. Мою волю к изменениям можно легко переоценить, так же, как и мою способность к долговременным изменениям. Согласно данным некоторых исследователей мозга, в такой ситуации требовать вслед за Галимберти «безусловной самоотдачи и самоотверженности» (129) так же завышено, как и сущностный психический терроризм некоторых психотерапевтов, пытающихся воспитать в пациенте склонность к самоотречению.

Зажатое между бескомпромиссным «принципом собственной выгоды», придуманным радикальными биологами, и полицейскими требованиями альтруизма, выдвигаемых психотерапевтами и философами жизни, самое странное животное уже не нуждается в сравнении с сорокопутами, лягушками-гладиаторами и степными полевками. Любовь действительно, как говорят эволюционные психологи, есть погоня за ресурсами, но эти ресурсы суть не только гены, деньги и власть. Любовь — это наше сугубо личное психическое чувство возможности, воодушевляемое в нас другим человеком. Кто принимает участие в другом человеке, кто «предается» ему душевно, тот расширяет свой горизонт и меняет чувство реальности на чувство возможного. Это ощущение множества альтернативных возможностей, какие можно прочувствовать, увидеть, помыслить и пережить. Это чувство выходит далеко за рамки понятия о биологических «ресурсах». Что такое набитая припасами кладовая в сравнении с колдовским духом, чарующей музыкальностью, неотразимым шармом и искрометным остроумием?

Когда мы влюбляемся, мы открываем наш разум, наши чувства перед нашими возможностями: наши мотивы становятся сильнее, наши желания — более страстными. Когда мы находимся вместе долгое время, и влюбленность переходит в любовь, чувство возможного перемещается с широких просторов на более узкое поле. Мы уже не хотим сдвигать горы, но стремимся к доверительности, нас устраивают малые радости, а не глобальные потрясения чувств.

Чувство реальности и чувство возможности неразделимы. Динамика их взаимодействия определяет всю нашу жизнь, она разрывает ее на части, примиряет и снова рвет. Грезы Спенсера о том, что природа мира и природа человека подталкивают его к гармонии, к долговременному примирению отдельных частей, есть иллюзия. Человек не создан для длительного счастья, но лишь для мечты о таком счастье. Ничто не говорит в пользу того, что мозг наших далеких предков с его сложнейшим обменом веществ стал когда-то оптимально приспособленным для способности к счастью — против такого предположения свидетельствует весь опыт человечества. Состояние перманентного счастья не способствует лучшей адаптации к окружающему миру. Никакие побочные «подпорки» для счастья не возникли по случайности. Напротив, жизнь не строит того, для чего она не может взять строительный материал в каком-то другом месте. Это в полной мере относится и к нашему мозгу. Каждое сильное настроение провоцирует настроение, ему противоположное. Вся ценность нашей жизни и заключается в этих контрастах. Не бывает чувства слияния без чувства отчуждения, не бывает романтики без приземленности и трезвого знания жизни, не бывает радости жизни без печали и чувства утраты, не бывает блаженства без чувства обреченности смерти.

Если какое-то дело не может пойти вкривь и вкось, то из него не может выйти и ничего хорошего. Любовь как величайшее из наших устремлений тоже подчиняется этому правилу: она невероятна, уникальна, хрупка и уязвима. Если у любви отнять все эти качества, она становится невероятно скучной. Само собой разумеется, что чувство любви возвышает — только потому, что оно само собой не разумеется.

Улыбнуться, плывя на пароходе

Потому что оно само собой не разумеется…

Жена неслышно положила руку на дверной косяк. За окном — воскресный вечер. Вечер в обрамлении золотого заката. По зимнему небу на юг плывут облака. Осколки Антарктиды возвращаются домой. Жена улыбается: пора ужинать. Моя книга подходит к концу. Что еще могу я сказать?

Для одних любовь так и остается недостижимой, несмотря на все расходы, невзирая на самые умные стратегии поведения, несмотря на все попытки ее спасти и сохранить. Любовь трагична до мозга костей, она — вечный парадокс, никогда не кончающееся томление: «Сладость печали и любви. Остается только улыбнуться, плывя на пароходе. Это было самое прекрасное время. Только желание умереть и одновременно стремление удержаться — все это любовь». Это записал в своем дневнике тридцатилетний Франц Кафка 22 октября 1913 года по пути на юг после встречи с одной юной швейцаркой (130).

Для других, наоборот, все обстоит очень просто. Из многочисленных справочников вам уже известно, что любовь — это очень просто. Уделяйте партнеру больше внимания, чаще уверяйте его в своей любви, во время ссор не наносите ударов ниже пояса, время от времени меняйте позу, не выдвигайте огульных обвинений, избегайте слов «всегда» и «каждый раз», пускайтесь иногда в маленькие приключения и — ах, да, приносите жене время от времени пару цветков… И о чем нельзя сказать в любви — о том лучше промолчать.